Вадим Шефнер

Лачуга должника и другие сказки для умных

Вода живая

Начну с детской литературы.

Почему с детской? А потому. Потому, потому, потому что.

Дора Борисовна Колпакова (увы, покойная), мать и ангел-хранительница того, что называлось сперва «Детиздатом», потом «Детгизом», потом «Детской литературой», потом, уже много позже, «Лицеем», превратившимся вновь в «Детгиз» после самовозгорания в особняке на ул. Воинова и переехавшим на Фонтанку в объятия Аллы Юрьевны Насоновой, – так вот, Дора Борисовна Колпакова пришла в мир детской литературы в конце угрюмых пятидесятых, когда в «Детгизе» правил Чевычелов. Для тех, кто ленив и нелюбопытен, поясняю, сославшись на авторитет сказочника Евгения Шварца (см.: Е. Шварц. «Телефонная книжка»): «Оживление детиздатовское и госиздатовское, с авторами и художниками в коридорах, словно в клубе, – улеглось века назад. Директор Чевычелов, довоенный, несменяемый, маленький, с беспокойным взглядом, один глаз с прямоугольным зрачком. На голове тюбетейка. Без тюбетейки никто его не видел… Придя к власти, он постепенно завел у себя тишину и порядок. Войдя к нему в кабинет, видишь ты его тюбетейку над большим столом».

Еще свидетельство о Чевычелове – свидетельство периода его цензорства – оставил С. Я. Маршак:

Чево, чево, Чевычелов,

Чево, чево ты вычитал,

Чево, чево ты вычеркнул,

Чевычелов, Чевычелов…

Проработала Дора Борисовна под Чевычеловым с середины 50-х по 1960 год. Я познакомился с Дорой Борисовной уже в 1990-е, она лично выхватила меня из пьяной толпы писателей и заставила сесть за детскую повесть, о чем я нисколечко не жалею.

Помаленьку перехожу к Шефнеру, потому что, чувствую, градус читательского внимания нервно пошел на спад.

Так вот, попросила меня однажды Дора Борисовна Колпакова добавить в «Историю ленинградского „Детгиза“», которую она составляла последнюю четверть жизни (к сожалению, не успела), главу «„Детгиз“ фантастический». Добавить, в смысле что написать. И в число авторов, о которых я должен был сказать обязательно, – входил Вадим Шефнер.

Ну а я, дурак привередливый, как-то прошел стороной мимо Вадима Шефнера, то есть знал, что существует такой писатель и он многим моим знакомым нравится. Но… не сложилось, читал что-то другое, Льва Шейнина, Льва Овалова, Рубинштейна, опять же Льва…

А однажды на вечере Александра Житинского, куда я попал случайно, кто-то в зале поставил прозу писателя рядом с прозой Вадима Шефнера. Мол, и тот и другой одинаково ироничны в манере творчества. Житинский, присутствовавший тогда вживую, принял это сравнение холодно. «Я не понимаю Шефнера, – сказал он. – Не понимаю, о чем он пишет». Фраза была, мягко говоря, странная. Был в ней элемент ревности. Или – как там у Мандельштама? – «Не сравнивай, живущий несравним…». Любой писатель пишет о чем-то, даже если, на рассеянный взгляд читающего, пишет вроде бы ни о чем. Уж Житинскому-то это известно было наверняка. Почему он так сказал, я не знаю.

У Вадима Шефнера в ленинградском «Детгизе» (под эгидой Доры Борисовны Колпаковой) напечатали единственный сборник – «Круглая тайна» (1977). В него вошли рассказ «Скромный гений» и две повести – «Девушка у обрыва» и, давшая название книге, «Круглая тайна». Плюс та же повесть «Круглая тайна» включалась в сборник фантастики «Талисман» (1973). Такое необилие Шефнера, думаю, имеет причину. Но о причине позже.

Сначала о перемене ветра. Почему я полюбил Шефнера. Вдруг. Влез в его волшебную прозу и так до сих пор не вылезти. Мы с ним были даже знакомы. Знакомы косвенно. То есть он-то меня не знал. Как это было. Год, дай бог памяти (спасибо всемогущему Интернету!), – 1999-й. Вручение фантастической премии «Странник», ул. Большая Морская, бывший особняк княгини Гагариной, ныне Дом композиторов. Я гляжу на него, на Шефнера, на щуплую маленькую фигурку, поднимающуюся на сцену. Шефнеру вручают цветы. Ютанов Николай Юрьевич, отец-основатель премии, жмет руку лауреату, благодарит. Овации. Я его, Шефнера, тогда еще не прочел.

Я понял, что этот писатель мой, позже, лет, может быть, через пять. Чем позже понимаешь писателя, тем вернее он сохраняется в твоей жизни, тем надежней застревает в твоей судьбе.

Как такое происходит с читателем, когда точно можешь сказать: «Это писатель мой», – неизвестно. Иной автор вроде бы всем хорош – и сюжет строит не скучно, и слова расставляет правильно, и даже шутить умеет, но – нет, не мое. Шефнер же, хоть и прост, хоть и пишет, как пишут многие, – не особо работая над словами, не расставляя их по нотной линейке, чтобы слышались и музыка и размер, – но читаешь его и радуешься, перечитываешь и радуешься опять, будто прочитал в первый раз.

Шефнер действует точечными ударами. Вот он рассказывает историю. Человек пошел туда-то, туда-то, сделал то-то и то-то. Вроде бы ничего особенного. Только это «то-то и то-то», не представляющее «ничего особенного», вдруг оказывается чудо-коньками, на которых ты скользишь по воде, не рискуя утонуть или вымокнуть. Или: «Еще изобрел Сергей плоскостную оптику. Обработав соответствующим образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы с гигантским увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он мог наблюдать марсианские каналы, лунные кратеры, венерианские бури. Когда Тамара слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался».

Этот принцип обыкновенного чуда – основа шефнеровского письма (не зря Шефнер и Шварц начинаются на одну букву). И – простота его скромных гениев, не очень-то задумывающихся над тем, какое чудо они придумали (для них ведь это дело житейское); главное, чтобы это чудо хоть кому-то принесло радость. И – «сложность» других его персонажей, тех, что делают чудеса практические: четырехгранные велосипедные спицы, мыло под названием «Не воруй», заполненное изнутри черной жидкостью, метящей похитителя.

Почему же, при всех достоинствах, литературная фантастика Шефнера мало вхожа в двери детских редакций? Для меня причина ясна. Дело в том, что количество алкоголя, потребляемое героями Шефнера на страницах большинства его сочинений, зашкаливает за допустимый предел. И, естественно, ни у кого из редакторов ни одного из детских (да и не детских тоже) издательств восторга это не вызывает (так, Дора Борисовна?). Лично я вообще удивляюсь, как издали в ленинградском «Детлите» Шефнера. Да там («Девушка у обрыва») один смотритель заповедника Чепьювин (Человек, Пьющий Вино), герой абсолютно положительный, начинающий рабочий день с самогонки (рецепт изготовления прилагается) и пропагандирующий ее лечебные свойства, чего стоит! И доживает, между прочим, благодаря своему эликсиру молодости до черт-те какого возраста.

Куда смотрела цензура – не понимаю. Даже в XIX, почти что пещерном, веке за одно упоминание в отечественной печати – нет, не вина, а, например, грибов, вернее, их вредности при чрезмерном употреблении – на издание накладывали арест и тираж уходил под нож. Потому что не вино, а грибы есть «постная пища православных, и писать о вредности их – значит подрывать веру и распространять неверие». И все. И точка. Цензор сказал «нельзя» – значит быть по сему.

А в «Детлите» про вино разрешили. Правда, это было попозже, в XX, не в XIX веке, в конце застойных 70-х. Брежнев был еще почти жив. Сейчас бы точно не прокатило – сейчас ведь как: в литературе даже матом не выругаешься. Пришьют 18+. Запакуют тираж в термогроб из пластика, и – аминь! аллилуйя! – на выход вперед ногами.

А вот случай буквально позавчерашний.

Спешу я на приемную комиссию Союза писателей Санкт-Петербурга, спускаюсь из квартиры на лифте и внизу на выходе, где почтовые ящики, вижу старый сборничек стихотворений Вадима Шефнера. Кто-то, не знаю кто, из жителей нашего дома выкладывает на верх почтового ящика ненужные книги. Я его, кого-то этого, понимаю. Выбросить книги на помойку может только нечеловек. А вот так, не в мусор, не в разлагающиеся останки пищи, не в блевотину, не в пропасть, не в ад, – а положить на сухую полочку человеческого почтового ящика – такое этому доброму человеку на Страшном суде зачтется. Моя сумка забита доверху, в ней книги авторов, претендующих на прием в Союз. Шефнер в нес явно не помещается. Я загадываю: если до вечера, когда я вернусь домой, Шефнера никто не возьмет, значит он точно мой. И Шефнер меня дождался. «Лениздат», 1965 год. Вадим Шефнер. «Стихотворения».

Но это еще не все. Открываю дня через два сборник на случайной странице, и глаз мой схватывает: «Стихи о Васильевском острове». Ну-ка, ну-ка, читаю я:

Мы старые островитяне –

В печальный и радостный час

Незримыми тянет сетями

Любимый Васильевский нас…

Так ведь это же я написал в свои двадцать два, в юности. Чуть другими словами, и слог не тот, и стопа не та, и прочее не совсем, но ведь я же… И Шефнера я тогда не читал. Странно. Вот, сравнивайте:

Ты знаешь, мы островитяне,

а с ленинградских островков

стирает краску очертаний

сырая тряпка облаков.

Ты знаешь, мы островитяне,

и невдомек материку

мужская твердость обещаний

на зыбком невском берегу.

Ты знаешь, мы островитяне,

и, значит, под дождями в нас,

как в Блоке или Мандельштаме,

огонь фалерна не угас.

Ты знаешь, мы островитяне,

и с нашей маленькой земли

мы тянем полными сетями

одни заботы, не рубли… –

и так далее.

Чем не Шефнер? И сети те же, и островитяне само собой.

Вот такие стяжки-стежкй во времени. А вы говорите, что Бога нету.

Постскриптум: Вадим Сергеевич Шефнер – это вода живая. А если вода живая, то в ней и головастики плавают, и щука, и окунек с плотвичкой, и чудо-юдо рыба-хек водится. И русалки, конечно, куда ж без русалок-то.

Ну и нам, грешным, ковшиком ее зачерпнуть, выпить, чтобы с усов не капало, – одно удовольствие.

Александр Етоев

Скромный гений

1

Сергей Кладезев родился на Васильевском острове. То был странный ребёнок. Когда другие дети возились в песке, делая пирожки и домики, он чертил на песке детали каких-то непонятных машин. Во втором классе школы он сконструировал портативный прибор с питанием от батарейки ручного фонаря. Этот прибор мог предсказывать любому ученику, сколько двоек он получит на неделе. Прибор был признан непедагогичным, и взрослые отобрали его у ребёнка.

Окончив школу, Сергей поступил учиться в электрохимический техникум. В техникуме этом было немало хорошеньких девушек, однако на них Сергей как-то не обращал внимания – быть может, потому, что видел их каждый день.

Но вот однажды в июне он взял лодку на прокатной станции и спустился по Малой Неве в залив. У Вольного острова он увидел лодку с двумя незнакомыми девушками; они посадили её на мель и вдобавок сломали весло, пытаясь сняться с этой мели. Он помог им добраться до лодочной станции, и познакомился с ними, и стал ходить к ним в гости. Обе подруги тоже жили на Васильевском – Светлана на Шестой линии, а Люся на Одиннадцатой.

Люся в то время училась на курсах машинописи, а Света уже нигде не училась: она считала, что десяти классов ей достаточно. К тому же у неё были состоятельные родители, и они ей часто говорили, что пора бы ей и замуж, и она в глубине души соглашалась с ними. Но она была очень разборчива и не собиралась выходить за первого встречного.

Поначалу Сергею больше нравилась Люся, но он не знал, как к ней подойти. Она была такая красивая и скромная, и так смущалась, так старалась держаться в стороне, что и Сергей стал смущаться, встречая её. А вот Света, та была девушка весёлая, бойкая, та была, как говорится, девочка-вырвиглаз, и Сергей чувствовал себя с ней легко и просто, хоть от природы он был застенчив.

И вот когда на следующий год в июле Сергей поехал погостить к своему приятелю в Рождественку, то оказалось, что и Света тоже приехала туда к каким-то родственникам. Это было случайное совпадение, но Сергею показалось, что это – сама судьба. Он со Светой теперь каждый день ходил в лес и на озеро. И вскоре ему стало казаться, что он жить без Светы не может.

Но он-то Светлане не слишком нравился. Света считала его очень уж обыкновенным. А она мечтала о муже необыкновенном. И с Сергеем она ходила в лес и на озеро просто так, просто потому, что надо же было с кем-то проводить время. Однако для Сергея это были счастливые дни, так как ему казалось, что и он немножко нравится этой девушке.

Однажды вечером они стояли на берегу озера, и лунная полоса, как половичок, вытканный русалками, лежала на гладкой воде. Кругом было тихо, только соловьи пели на другом берегу в кустах дикой сирени.

– Как красиво и тихо! – сказал Сергей.

– Да, ничего, – ответила Света. – Вид мировой. Вот бы нарвать сирени, да очень она далеко, если берегом до неё тащиться. А лодки нет. И через озеро не перебежишь.

Они вернулись в посёлок и разошлись по своим домам. Но Сергей всю ночь не спал, выводил на бумаге какие-то формулы и чертежи. Утром он уехал в город и провёл там два дня. Из города привёз какой-то свёрток.

Когда они поздно вечером пошли на берег озера, он захватил с собой этот свёрток. У самой воды он развернул его и вынул две пары особых коньков, на которых можно было скользить по воде.

– На, надень эти водяные коньки, – сказал он Светлане. – Это я изобрёл для тебя.

Они надели на ноги эти коньки и легко побежали на них по озеру к другому берегу. Коньки скользили по воде очень хорошо. Добежав до дальнего берега, они наломали сирени и с двумя букетами в руках долго катались по озеру в лунном свете.

После этого они каждый вечер стали ходить на озеро. Они бегали по озёрной глади на легко скользящих водяных коньках, и от коньков оставался на воде лёгкий узкий след, который быстро сглаживался.

Однажды на самой середине озера Сергей задержал свой бег. Светлана тоже затормозила и подъехала к нему.

– Света, знаешь что? – сказал Сергей.

– Не знаю, – ответила Светлана. – В чем дело?

– Понимаешь, Света, я люблю тебя.

– Ну вот, только этого и не хватало! – сказала Светлана.

– Значит, я тебе ничуть не нравлюсь? – спросил Сергей.

– Нет, ты парень ничего, но у меня другой идеал. Я полюблю только необыкновенного человека. А ты обыкновенный – это я тебе честно говорю.

– Я понимаю, что ты говоришь честно, – грустно ответил Сергей.

Они молча вернулись на берег, и на следующий день Сергей уехал в город. Некоторое время он был совсем не в себе, похудел и много ходил по улицам, а иногда выезжал за город и бродил там. А по вечерам он возился дома в своей маленькой мастерской-лаборатории.

Однажды на набережной у сфинксов он встретил Люсю. Она обрадовалась ему, он сразу это заметил.

– Что ты тут, Серёжа, делаешь? – спросила она.

– Так просто, гуляю. Как-никак – каникулы.

– Я тоже просто гуляю, – сказала Люся. – Хочешь, пойдём вместе в ЦПКО, – добавила она и покраснела.

Они поехали на Елагин остров и там долго гуляли по аллеям. Потом они ещё несколько раз встречались и ходили по городу. Им хорошо было вдвоём.

Однажды Люся зашла к Сергею – они собирались в этот день поехать в Павловск.

– Какой у тебя беспорядок! – сказала Люся. – Все какие-то приборы, колбы… Для чего это все?

– Так. Занимаюсь на досуге разным мелким изобретательством, – ответил Сергей.

– А я и не знала, – удивилась Люся. – Ты, может быть, можешь починить мою пишущую машинку? Я её купила в комиссионном, она старенькая. Там ленту заедает иногда.

– Хорошо, я зайду поглядеть.

– А это что? – спросила Люся. – Какой-то странный фотоаппарат. Я таких не видела.

– Это обыкновенный фотоаппарат ФЭД, только с приставкой. Эту приставку я недавно сконструировал. Благодаря этому приспособлению можно фотографировать будущее. Ты наводишь объектив на тот квадрат местности, о котором ты хочешь знать, каким он будет в будущем, – и снимаешь. Но моя приставка очень несовершенна – ею можно снимать только на три года вперёд, дальше она не берет.

– Но и на три года вперёд – это очень много! Ты сделал великое открытие!

– Ну уж, великое… – отмахнулся Сергей. – Очень несовершенная вещь.

– А у тебя снимки есть? – спросила Люся.

– Есть. Я недавно ездил за город, там снимал.

Сергей вынул из письменного стола несколько снимков девять на двенадцать.

– Смотри, вот тут я снял берёзку на лугу такой, какая она сейчас, без приставки. А вот на этом снимке та же берёзка, какой она будет через два года.

– Выросла немножко, – сказала Люся. – И веточек больше стало.

– А тут она через три, – молвил Сергей.

– Но тут её нет! – удивилась Люся. – Только какой-то пенёк, да яма рядом вроде воронки. А там, вдали, смотри: какие-то военные, пригнувшись, бегут. И форма у них какая-то странная… Ничего не понимаю!

– Да я и сам удивился, когда отпечатал этот снимок, – сказал Сергей, – наверное, там будут маневры, вот что я думаю.

– Знаешь что, Сергей, сожги ты этот снимок. Тут какая-то военная тайна. Вдруг этот снимок попадёт в руки заграничного шпиона!

– Ты права, Люся, – сказал Сергей. – Я об этом как-то не подумал.

Он разорвал снимок и бросил в печку, где уже лежало много хлама, и поджёг.

– Вот так я буду спокойна, – сказала Люся. – А теперь сфотографируй меня, какой я стану через год. Вот в этом кресле у окна.

– Фотоприставка берет только квадрат местности и то, что там будет. Если тебя не будет через год в этом кресле, то и на снимке ты не получишься.

– А ты все-таки сфотографируй меня. Вдруг я и через год, ровно в этот день и час, буду сидеть в этом кресле.

– Хорошо, – ответил Сергей. – У меня в кассете как раз остался кадр.

И он сфотографировал Люсю в кресле с упреждением на один год.

– Давай я сразу и проявлю и отпечатаю, – сказал он. – Сегодня ванна в нашей квартире свободна, никто не стирает белья.

И он пошёл в ванную, перемотал плёнку, заложил её в эбонитовый бачок и проявил, и зафиксировал, и промыл, и принёс плёнку сушиться в комнату, где прищепкой прикрепил её к верёвочке в окне.

Люся взяла плёнку за край и посмотрела на последний кадр. По негативу судить трудно, но ей показалось, что на снимке в кресле сидит не она. А ей хотелось, чтобы в кресле через год сидела именно она. «Нет, наверно, это все-таки я, – решила она, – только я плохо получилась».

Когда плёнка высохла, они пошли в ванную комнату, где уже горела красная лампочка. Сергей вложил плёнку в увеличитель, включил свет в закрытом фонаре фотоувеличителя, изображение спроектировалось на фотобумагу. Он быстро положил снимок в проявитель. Снимок стал проявляться. На нем выступили черты незнакомой женщины, сидящей в кресле. Она сидела в кресле и вышивала гладью на куске материи большую кошку. Кошка была почти готова, не хватало только хвоста.

– Это не я здесь сижу, – разочарованно сказала Люся. – Совсем другая какая-то!..

– Да, это не ты, – подтвердил Сергей. – Но я не знаю, кто это. Этой женщины я никогда не встречал.

– Знаешь что, Сергей, мне пора домой, – сказала Люся. – И ты можешь не заходить ко мне. Пишущую машинку я отдам починить в мастерскую.

– Ну дай я тебя хоть до дома провожу.

– Нет, Сергей, не надо. Знаешь, я не хочу вмешиваться в твою судьбу.

И она ушла.

«Нет, не приносят мне счастья мои изобретения», – подумал Сергей. Он взял молоток и разбил эту приставку.

2

Месяца через два Сергей Кладезев, шагая по Большому проспекту, увидел сидящую на скамье молодую женщину и узнал в ней ту незнакомку, которая получилась у него на снимке.

– Вы не скажете, который час? – обратилась к нему незнакомка.

Сергей точно ответил на этот вопрос и присел на эту же скамью. У них завязался разговор о ленинградской погоде, и они познакомились. Сергей узнал, что зовут её Тамарой. Они стали встречаться, и вскоре получилось гак, что они поженились. Затем родился сын, которого Тамара назвала Альфредом.

Тамара оказалась женщиной довольно скучной. Она ничем особенно не интересовалась – только все время сидела в кресле у окна и вышивала на ковриках кошек, лебедей и оленей и потом с гордостью вешала их на стенку. Сергея она не любила. Она вышла за него замуж потому, что у него была отдельная комната. И ещё потому, что она окончила институт коннозаводства и не хотела ехать на периферию, а как замужнюю её не имели права послать.

Так как Тамара была женщиной скучной, то и Сергея она считала человеком скучным, неинтересным и невыдающимся. Ей не нравилось, что на досуге он занимается изобретательством, – она считала это пустой тратой времени. Она все время ругала его за то, что он загромождает комнату своими приборами и инструментами.

Из-за тесноты в комнате Сергей сконструировал АПМЕД – небольшой Антигравитационный Прибор Местного Действия. Теперь благодаря АПМЕДу он мог работать на потолке. Он настлал на потолок паркет, поставил там свой рабочий стол, перетащил туда все инструменты. Чтобы не пачкать стену, по которой он всходил на потолок, Сергей сделал на стене узкую линолеумовую дорожку. Теперь низ комнаты принадлежал жене, а верх стал рабочим кабинетом и лабораторией Сергея.

Но Тамара все равно была недовольна. Она теперь стала бояться, что в жакте узнают об этом увеличении Площади и станут брать двойную квартплату. Кроме того, ей не нравилось, что Сергей запросто ходит по потолку. Она считала это неприличным.

– Хотя бы из уважения к моему высшему образованию, не ходи ты вниз головой, – говорила она ему снизу, сидя в кресле. – У всех жён мужья – люди как люди, а мне такой неудачный достался!

Приходя с работы (он теперь работал техником-контролёром в Трансэнергоучете), Сергей наскоро обедал и шёл по стене к себе наверх, в кабинет-лабораторию. А иногда отправлялся бродить по городу и окрестностям, только чтобы не слышать вечных упрёков Тамары. Он так натренировался в пешей ходьбе, что ему ничего не стоило дойти до Павловска или до Лисьего Носа.

Однажды на углу Восьмой линии и Среднего он встретил Светлану.

– А я вышла замуж за необыкновенного человека, – первым делом сообщила ему Светлана. – Мой Петя – настоящий изобретатель. Он пока работает на должности младшего изобретателя научно-исследовательского комбината «Все для быта», но скоро его переведут на должность среднего изобретателя. У Пети есть уже самостоятельное изобретение – мыло «Не воруй!».

– А что это за мыло? – спросил Сергей.

– Мыло это простое по идее, ведь все гениальное просто. «Не воруй!» – нормальное туалетное мыло, а внутри там – брикет несмывающейся чёрной туши. Если кто-нибудь – ну, скажем, сосед по коммунальной квартире – украдёт у вас это мыло и станет им мыться, то он весь измажется и физически и морально.

– Ну а если этого мыла никто не украдёт? – спросил Сергей.

– Не задавай нелепых вопросов! – рассердилась Светлана. – Ты, наверное, просто завидуешь Пете.

– А Люсю ты видишь? – спросил Сергей. – Как она поживает?

– А у Люси все по-прежнему. Я ей советую найти какого-нибудь подходящего необыкновенного человека и выйти за него замуж, а она отмалчивается. Видно, в старых девах хочет остаться.

Вскоре началась война.

Тамара с сыном уехала в эвакуацию, а Сергей Кладезев ушёл на фронт. Сначала он был младшим лейтенантом в пехоте, а войну окончил в звании старшего лейтенанта. Он дважды был ранен, но оба раза, к счастью, легко. Он и на фронте продолжал размышлять над разными изобретениями, но у него не было ни материалов, ни лаборатории для их осуществления. Когда кончилась война, он вернулся в Ленинград, сменил военную форму на штатскую одежду и поступил работать на прежнее место – в Трансэнергоучет. Вскоре вернулась из эвакуации Тамара с сыном Альфредом, и жизнь потекла по-прежнему.

А годы шли.

3

Да, годы шли.

Сын Альфред стал взрослым, окончил школу и поступил на срочные-краткосрочные курсы по подготовке гостиничных администраторов. Вскоре он уехал на юг и устроился работать в гостиницу.

Тамара по-прежнему вышивала на ковриках кошек, лебедей и оленей. Она стала ещё скучнее и сварливее. Кроме того, она познакомилась с одним холостым отставным директором и теперь грозилась Сергею, что уйдёт от него к этому директору, если Сергей не возьмётся за ум и не бросит своего изобретательства.

Светлана по-прежнему была очень довольна своим Петей. Петя шёл в гору – теперь он был уже в чине среднего изобретателя. Он сконструировал даже четырёхугольные спицы для велосипеда взамен круглых. Светлана очень им гордилась.

Люся, как и до войны, жила на Васильевском острове. Она работала машинисткой в конторе «Рояльзапчасть» – там планировались и конструировались запасные части к роялям. Люся до сих пор не вышла замуж. Она часто вспоминала Сергея. Однажды она увидела его издали, но не подошла – он шагал по Седьмой линии в кино «Балтика» со своей женой. Люся сразу узнала эту женщину с фотографии.

А Сергей тоже очень часто вспоминал Люсю. Чтобы поменьше о ней думать, он старался направлять свои мысли на новые изобретения. Но так как у него не было никакой учёной степени, то никто особенного значения не придавал его открытиям. А проталкивать свои изобретения он не умел, да и не слишком к этому стремился. Ему все казалось, что приборы его Ещё очень несовершенны и нечего ему соваться с кувшинным рылом в калашный ряд. Так, например, он изобрёл прибор «Склокомер-прерыватель» и установил в своей коммунальной квартире на кухне. Прибор этот имел шкалу с двадцатью делениями и учитывал настроение жильцов, а также интенсивность склоки, едва она возникала. При первом недобром слове стрелка начинала дрожать и отсчитывать деления, постепенно приближаясь к красной черте. Дойдя до красной черты, стрелка включала в действие склокопрерыватель. Раздавалась тихая, умиротворяющая музыка, автоматический пульверизатор выбрасывал облако распылённой валерьянки и духов «Белая ночь», и на экране прибора появлялся смешной вертящийся человечек, кланялся публике и говорил: «Живите, граждане, в мире!» Таким образом, склока прерывалась в самом начале, и в квартире все были благодарны Сергею за его скромное изобретение.

Ещё изобрёл Сергей плоскостную оптику. Обработав соответствующим образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы с гигантским увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он мог наблюдать марсианские каналы, лунные кратеры, венерианские бури. Когда Тамара слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался.

Но практической выгоды от всех этих изобретений не было. Вот только на спичках получалась экономия. Дело в том, что Сергей открыл способ превращать воду в бензин. А так как он много курил, то, приобретя зажигалку, стал заправлять её своим бензином. В общем-то, жизнь его текла не очень радостно. И от Тамары радости было мало, да и от сына Альфреда тоже.

Когда Альфред приезжал в Ленинград, он беседовал главным образом с Тамарой.

– Ну как живёшь? – спрашивал он её.

– Уж какая у меня жизнь… – отвечала Тамара. – Единственная радость у меня – искусство. Вот погляди, какого оленя вышиваю.

– Олень что надо! – восклицал Альфред. – Как живой! И рога здоровенные. Мне бы такие рога – далеко пошёл бы.

– А вот отец твой не понимает искусства. Ему бы лишь изобретать. Мало от него толку.

– Зато непьющий, это ценить надо, – бодро утешал её сын. – В жизни он, конечно, плохо продвигается, да, может, ещё за ум возьмётся.

Как посмотришь на других, что в гостинице останавливаются, – обида за отца берет. Тот – главснабженец, тот – иностранец, тот – научный работник. Недавно доцент один в «люксе» жил – этот автобиографию Пушкина написал. Дачу имеет, машину.

– Где уж мне с таким мужем о дачах мечтать, – уныло тянула Тамара. – Надоело мне с ним! Разводиться хочу.

– А на прицепе есть кто?

– Есть тут один отставной директор. Холостой. И искусство ценит. Я ему лебедя вышитого подарила – как ребёнок обрадовался. С таким не пропадёшь.

– А он директором чего был? Не гостиницы?

– Он был директором кладбища. Человек серьёзный, чуткий.

– Должность обязывает, – соглашался сын.

4

Однажды в июне Сергей Кладезев весь вечер проработал на своём потолке над одним новым изобретением. Он не замечал, как шло время, и когда глянул на часы, то увидел, что уже очень поздно. Тогда он лёг спать, но перед сном забыл завести будильник и на следующее утро проспал на работу. И он решил не идти в этот день в Трансэнергоучет. Это был его первый и последний прогул.

– Доведёт тебя до ручки твоё изобретательство! – сказала ему Тамара. – Хоть бы для дела прогулял, а то так просто! Умные люди деньги прирабатывают, клубнику разводят, а от тебя пользы – что от козла молока. – Не огорчайся, Тамара, все будет хорошо, – мягко сказал Сергей. – Вот отпуск скоро, по Волге поедем путешествовать.

– Нужны мне твои грошовые путешествия! – крикнула Тамара. – Ты бы лучше за спину свою попутешествовал, послушал бы, что люди о тебе за твоей спиной говорят! Ведь все, наверно, дураком набитым тебя считают, смеются над тобой.

И она сердито сняла со стены коврик с изображением кошки и ушла куда-то.

А Сергей остался в комнате и призадумался.

Он долго думал, а потом решил отправиться в путешествие за свою спину, как посоветовала ему жена.

У него давно уже был изобретён Агрегат Незримого Присутствия – АНЕЗП. Радиус действия АНЕЗПа был всего тридцать пять километров, дальше он не брал. Сергей не пользовался этим АНЕЗПом для наблюдения жизни города, считая неэтичным заглядывать в чужие квартиры, в чужую жизнь. Но иногда он настраивался на ближайшие пригородные леса и смотрел, как птицы вьют гнезда, и слушал их пение.

А теперь он решил использовать действие АНЕЗПа в зоне города. Он включил питание, затем легонько, на одно деление, повернул ручку настройки близости, а антенну-искатель направил в сторону кухни той коммунальной квартиры, в которой жил. Две женщины-соседки стояли возле газовой плиты и вели беседу о разных посторонних вещах. Затем одна из них сказала:

– А Тамара-то опять к директору пошла. Стыдобушки нет!

– Жаль мне Сергея Владимировича! – сказала вторая. – Такой хороший человек, и из-за жены пропадает. Он-то ведь умница.

– Согласна с вами, – сказала вторая. – Он человек очень, видать, умный и хороший. Только не везёт ему в жизни.

Сергей отключился от кухни и направил антенну на Трансэнергоучет. Он долго попадал в чужие квартиры, в конторы, в магазины, но наконец нашёл-таки своё учреждение. На экране возникла комната, где он обычно работал. Товарищи по работе пили в это время чай и ели бутерброды – шёл обеденный перерыв.

– Не стряслось ли чего с нашим Сергеем Владимировичем? – сказал один из сослуживцев. – Такой порядочный и аккуратный человек – и вдруг прогулял! Наверно, он заболел. И телефона у него на квартире нет, нельзя узнать, что случилось.

– Без него пусто как-то у нас, – сказал второй. – Хороший он человек, ничего не скажешь.

– Очень хороший человек, – согласился третий. – Вот только жена ему плохая досталась. Типичная мещанка. Из-за неё он света не видит.

Сергей выключил АНЕЗП и призадумался. Он снова вспомнил Люсю, и ему очень захотелось увидеть её хоть на миг.

И тогда он снова включил агрегат и стал искать Люсину комнату на шестом этаже дома на Одиннадцатой линии Васильевского острова. «Но, может быть, она там и не живёт теперь? – размышлял он. – Может быть, она давно вышла замуж и переехала? Или, может быть, просто обменялась?»

На экране возникали чужие комнаты, незнакомые люди, вырванные из пространства куски чужой жизни… Но вот он отыскал жилище Люси. Её в комнате не было, но это была именно её комната. Вещи были прежние, и та же картина висела на стене. А на столике стояла пишущая машинка. Сергей успокоился. Просто Люся сейчас на работе, догадался он.

Тогда он стал настраивать АНЕЗП на дом Светланы: интересно, как она живёт? Её он отыскал довольно быстро. В квартире было много новых вещей, а сама Светлана постарела, и лёгкое её имя теперь не шло к ней. Но вид у неё был бодрый, довольный.

Вдруг раздался звонок, и Светлана пошла открывать дверь.

– Здравствуй, Люсенька! Давно ты не заходила! – воскликнула Светлана.

– На минутку забежала проведать – у меня сейчас обеденный перерыв, – сказала Люся, и Сергей увидел её. Она тоже не помолодела за эти годы, но была по-прежнему мила и хороша собой.

Подруги прошли в комнату и стали говорить о том, о сём.

– А замуж ты так и не собираешься? – спросила вдруг Светлана. – Ведь ты ещё можешь найти неплохого, пожилого мужа.

– Нет, я никого не ищу, – грустно ответила Люся. – Ведь тот, кто мне нравится, давно женат.

– Это ты все об этом Сергее? – молвила Светлана. – И чего ты в нем нашла! Ведь в нем нет ничего необыкновенного. Такой пороху не выдумает… Правда, парень он был не вредный. Коньки водяные, помню, мне подарил. Мы на этих коньках с ним по озеру гоняли. На берегу соловьи свищут, на дачах люди все дрыхнут, а мы прямо по воде мчимся, класс показываем.

– Я и не знала, что он такие коньки придумал, – задумчиво сказала Люся. – А сейчас они у тебя?

– Нет, что ты! Мой Петя давно их в утиль сдал. Он сказал, что ерунда все это. Петя ведь настоящий изобретатель, он в таких делах разбирается.

– А у Пети дела хорошо идут? – спросила Люся.

– Дела что надо. Он недавно сконструировал МУКУ-1. Это светлое дерзание технической мысли.

– А что это за МУКА?

– Это Механический Универсальный Консервооткрывающий Агрегат – вот это что! Теперь домашние хозяйки и холостяки будут избавлены от возни с открыванием консервов.

– У тебя нет этого агрегата? – спросила Люся. – Интересно бы посмотреть.

– У меня его нет и не будет. Он ведь должен весить пять тонн, под него нужен бетонный фундамент. И стоить он будет четыреста тысяч новыми.

– Какая же хозяйка сможет купить эту МУКУ? – удивилась Люся.

– Господи, какая же ты непонятливая! – воскликнула Светлана. – Каждой хозяйке и не надо покупать этот агрегат. Его одного на весь город хватит. Он будет установлен где-нибудь в центре города, скажем на Невском. И там будет оборудован ЕГКОЦ – Единый Городской Консервооткрывательный Центр. Это очень удобно. Вот, скажем, пришли к тебе гости, надо для них шпроты открыть. Не надо ни консервного ножа, ни физических усилий. Ты просто берёшь свою консервную банку, быстренько выходишь на улицу, едешь в ЕГКОЦ. Там сдаёшь банку приёмщице, платишь пять копеек новыми и получаешь квитанцию. Приёмщица наклеивает на банку ярлычок и ставит её на конвейер. А ты идёшь себе в зал ожидания, садишься в кресло и смотришь короткометражный фильм на консервную тему. Вскоре тебя вызывают к окошечку, ты предъявляешь квитанцию, получаешь открытую банку и спокойно едешь домой на Васильевский. Удобно, правда?

– Неужели в самом деле этот проект будет осуществлён? – спросила Люся.

– Петя надеется, – ответила Светлана. – Но у него за последнее время появилось много врагов и злопыхателен. Они мешают осуществлению его изобретений. Завидуют, как видно. А Петя никому не завидует, он знает, что он необыкновенный человек. И он справедливый человек. Одного изобретателя он очень уважает, это того, который изобрёл и внедрил в производство укупорку «Пей до дна».

– А что это за «Пей до дна»?

– Разве ты не знаешь, как укупоривается сейчас водка?! Там такая шляпочка из мягкого металла с хвостиком. Потянешь за хвостик – металл рвётся, и бутылка открыта. И её уже этой укупоркой не закроешь, хочешь не хочешь – надо пить до дна. Это тоже светлый взлёт технической мысли.

– А водяные коньки мне больше нравятся, – задумчиво сказала Люся. – Хотела бы я белой ночью промчаться по заливу на таких коньках!

– Дались тебе эти коньки, – усмехнулась Светлана. – Нам с Петей их и даром не надо.

Сергей выключил свой АНЕЗП и снова призадумался. И он пришёл к одному решению.

5

В тот же вечер Сергей Кладезев на дне старого чемодана отыскал свою пару водяных коньков. Затем он заполнил водой ванну и опробовал в ней эти коньки. Они не утратили своей держащей на воде силы и могли скользить так же хорошо, как много лет назад.

После этого он до глубокой ночи проработал в своём кабинете-лаборатории и сделал вторую пару водяных коньков для Люси.

На следующий день, в воскресенье, Сергей пошёл на утреннюю прогулку, а когда вернулся домой, то Тамары дома уже не было. А на стене недоставало ещё одного коврика – с оленем. Тамара пошла дарить и этот коврик отставному директору.

Сергей надел свой серый костюм и завернул в газету Обе пары водяных коньков. Затем он положил в карман пульверизатор и бутылочку с жидкостью МУПОН (Многократный Усилитель Поверхностного Натяжения). Одежда, обрызганная этим составом, приобретала свойство держать человека на воде.

Потом Сергей Кладезев открыл большой шкаф, где хранил свои лучшие изобретения, и вынул оттуда ОСЭПСОН (Оптический Солнечно-Энергетический Прибор Совершенно Особого Назначения). Над этим прибором он в своё время очень много думал и считал его своим наиболее важным изобретением. Он закончил его два года назад, но до сих пор не применял в действии. Дело в том, что ОСЭПСОН мог возвращать человеку молодость, а все эти годы Сергей вовсе не желал возвращения своей молодости: ведь тогда ему пришлось бы возвратить молодость и Тамаре и начать с ней жизнь сначала. А с него вполне было достаточно и одного срока жизни с ней. Кроме того, его смущала чрезвычайная энергоёмкость этого прибора. Вследствие этой энергоёмкости действие ОСЭПСОНа должно было сопровождаться некоторыми явлениями космического порядка, а Сергей не считал себя настолько важной персоной, чтобы быть причиной этих явлений.

Однако теперь, все продумав и взвесив, он решил применить этот прибор. И он взял ОСЭПСОН, так же как и водяные коньки, и покинул свой дом.

Он пошёл по своей улице и вскоре вышел на Средний проспект Васильевского острова. На углу Пятой линии он купил в «Гастрономе» бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет и пошёл дальше. Дойдя до Одиннадцатой линии, он свернул со Среднего и через некоторое время очутился возле дома, где жила Люся. Поднявшись по знакомой лестнице, он дал два длинных и один короткий звонок.

Дверь ему открыла Люся.

– Здравствуй, Люся! – сказал он. – Как давно мы не виделись!..

– Очень давно!.. – ответила Люся. – Но я почему-то всегда ждала, что ты придёшь. И вот ты пришёл.

Они вошли в Люсину комнату и стали пить шампанское и вспоминать о том, что было много лет тому назад.

– Ах, хотела бы я вернуть молодость и начать жизнь сначала! – воскликнула вдруг Люся.

– Это в наших силах, – сказал Сергей и поставил на стол ОСЭПСОН. Прибор этот был размером с портативный радиоприёмник. От него отходил довольно толстый шнур.

– Питание у него от сети? Он не перегорит? – спросила Люся. – Наш дом недавно перевели на двести двадцать вольт.

– Нет, ОСЭПСОН питается не от сети, – ответил Сергей. – Тут тысячи Днепрогэсов бы не хватило. Он питается прямо от солнца.

Открой, пожалуйста, окно.

Люся распахнула рамы, и Сергей протянул шнур к окну. Шнур оканчивался небольшим вогнутым зеркалом, и Сергей положил это зеркало на подоконник так, что оно было направлено прямо на солнце.

Потом он подошёл к ОСЭПСОНу и нажал на кнопку.

В приборе начало что-то потрескивать – и сразу солнце стало светить слабее, – как лампочка, когда падает напряжение в сети. В комнате настали сумерки.

Люся подошла к окну и взглянула на город.

– Сергей, что это?! – удивилась она. – Мне кажется, будто начинается затмение. Весь Васильевский остров в сумерках. И дальше всюду тоже сумерки.

– Сейчас сумерки на всей Земле, и на Марсе, и на Венере, – ответил Сергей. – Прибор берет много энергии.

– Такой прибор нельзя, наверно, пускать в массовое производство, – сказала Люся. – А то все бы стали возвращать себе молодость, и все время было бы темно.

– Да, – ответил Сергей. – Этот прибор индивидуального разового пользования. Я его сконструировал только для тебя и ради тебя. А теперь сядем и будем сидеть смирно.

Они сели на старенький плюшевый диванчик, взялись за руки и стали ждать.

За окном и в комнате становилось все темнее. Машины на улице шли теперь с включенными фарами.

– Даже не верится, что сейчас – час дня, – задумчиво проговорила Люся. – Как странно…

– Да, это, наверно, кажется странным, – ответил Сергей. – Мне-то нет, но всем другим это должно казаться странным. Чтобы вернуть молодость, нужна очень большая затрата энергии.

Между тем вокруг стемнело, будто настала ночь. В городе зажглись квадраты окон, засветились уличные фонари. В комнате стало теперь совсем темно. Только шнур, идущий от зеркальца на подоконнике к ОСЭПСОНу, светился голубоватым светом. Он вздрагивал и извивался как шланг, по которому с бешеной скоростью движется какая-то жидкость.

Внезапно в приборе что-то резко щёлкнуло, и в торцовой его стенке открылось квадратное окошечко. Оттуда вылез брусок зеленоватого света. Он был словно обрублен и упирался в пустоту. Он походил на вещество, по это был свет. Этот брусок света начал расти и упёрся в стену, где висела картина, на которой была изображена свинья под дубом – иллюстрация к басне Крылова. Свинья на картине сразу же превратилась в поросёнка, а развесистый дуб – в молодой дубок.

Луч стал тихо и неуверенно двигаться по комнате, словно в слепую отыскивал Люсю и Сергея. Там, где он касался обоев, старые выгоревшие обои приобретали свой прежний цвет и становились как новые. Пожилой серый кот, дремавший на комоде, превратился в котёнка и начал играть со своим хвостом. Муха, попавшая в луч, превратилась в личинку мухи и упала на пол.

Наконец луч приблизился к Сергею и Люсе. Он заскользил по их головам, по их лицам, по их ногам и туловищам. Над головами у них выросли два светящихся полукруга, вроде нимбов у святых.

– Ой, голове щекотно! – засмеялась Люся.

– Ничего, потерпи, – сказал Сергей. – Это седые волосы преобразуются в нормальные. Моей голове тоже щекотно.

– Ах! – воскликнула Люся. – У меня во рту что-то горячее!

– У тебя, наверно, есть золотые коронки на зубах? – спросил Сергей.

– Только две, – ответила Люся.

– Коронки молодым зубам не нужны, и вот они распадаются в пыль, – пояснил Сергей. – Ты выдохни эту пыль.

Люся сложила губы трубочкой, как это делают неопытные курильщики, и выдохнула изо рта золотую пыль.

– Мне кажется, будто диван под нами поднимается, – сказала она вдруг.

– Это распрямляются пружины. Ведь мы становимся легче. Мы малость отяжелели за эти годы.

– Ты прав, Серёжа, – согласилась Люся. – А вот сейчас я чувствую себя лёгкой-лёгкой. Как в дни, когда мне было двадцать лет.

– Тебе и есть сейчас двадцать лет, – сказал Сергей. – Мы вернулись в молодость.

В это мгновение ОСЭПСОН вдруг задрожал, загудел и вспыхнул. Он исчез, и от него остался только голубой пепел. Вокруг сразу начало светлеть. Водители выключили фары, уличные фонари погасли, электрический свет в окнах тоже погас – он был теперь не нужен. Солнце снова сияло во всю свою июньскую силу.

Люся встала, посмотрела на себя в зеркало – и улыбнулась.

– Пойдём, Серёжа, куда-нибудь гулять, – сказала она. – Например, на Елагин остров.

Сергей захватил свёрток с водяными коньками, взял Люсю под руку, и они вышли из квартиры и легко сбежали по лестнице вниз, на улицу. На Среднем проспекте они догнали трамвай, уже отошедший от остановки, и поехали в ЦПКО. Там они бродили по аллеям, катались на каруселях и качались на качелях и дважды обедали в буфете-ресторане.

Когда настала тихая белая ночь и парк опустел, они пришли на берег залива. На море стоял штиль, и паруса яхт неподвижно маячили вдали, у Вольного острова. Вода была без единой морщинки.

– Самая подходящая погода, – сказал Сергей и, развернув свёрток, вынул водяные коньки. Он помог Люсе надеть их на её туфельки, а затем надел свою пару коньков.

Она встала на воду залива и легко побежала по ней. Они миновали яхты, где яхтсмены ждали ветра, помахали им рукой и выбежали за Вольный остров, в открытый простор. Они долго мчались в этом просторе, а потом Сергей вдруг замедлил свой бег, Люся тоже затормозила и подъехала к нему.

– Знаешь, Люся, что я хочу тебе сказать… – несмело начал Сергей.

– Знаю, – ответила Люся. – Я тебя тоже люблю. Теперь мы будем всегда вместе.

И они обнялись, и поцеловались, и повернули к берегу.

Меж тем поднялся ветер и погнал волны. Бежать на коньках стало трудно.

– А что, если я споткнусь и упаду в воду? – спросила Люся.

– Сейчас я приму меры, чтобы мы не утонули, – засмеялся Сергей.

И он вынул из кармана пульверизатор и бутылочку с жидкостью МУПОН (Многократный Усилитель Поверхностного Натяжения). Затем он обрызгал Люсину и свою одежду этим составом.

– Теперь мы можем даже сидеть на волнах, – сказал он Люсе.

И они сели на волну, как на хрустальную скамеечку, и обнялись, и волна понесла их к берегу.

ГРАЖДАНЕ! ЖДИТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ!

Девушка у обрыва

Предисловие к 338-му юбилейному изданию

Семьдесят пять лет назад, в 2231 году, впервые вышла из печати эта небольшая книжка. С тех пор она выдержала 337 изданий только на русском языке. По выходе в свет она была переведена на все языки мира, а ныне известна всем жителям нашей Объединённой Планеты, а также и нашим землякам, живущим на Марсе и Венере. За 75 лет о «Девушке у обрыва» написано столько статей, исследований и диссертаций, что одно их перечисление занимает девять больших томов.

Выпуская в свет юбилейное издание, мы хотим вкратце напомнить читателям историю возникновения «Записок Ковригина» и пояснить, почему каждое новое поколение читает эту книжку с неослабевающим интересом.

Надо сказать, что причина нестареющей популярности «Девушки у обрыва» кроется отнюдь не в художественных достоинствах этой книги. Не ищите здесь и обобщающих мыслей, широких картин эпохи. Всё, что выходит за ограниченный круг его темы, автора просто не интересует. Да он и не справился бы с таким самозаданием, – ведь по профессии он не был Писателем. Автор «Девушки у обрыва» Матвей Ковригин (2102–2231), работая над книгой, отнюдь не претендовал на литературную славу. Будучи по образованию Историком литературы и изучая XX век, он ждал славы или хотя бы известности от своих историко-литературных компилятивных трудов, которых он издал довольно много и которые не пользовались популярностью уже при жизни Автора, а ныне совершенно забыты. А эта небольшая книжка, вышедшая после смерти Автора, принесла ему посмертную славу, и слава эта не меркнет с годами. Ибо в ней Ковригин рассказывает об Андрее Светочеве, а каждое слово об этом величайшем Учёном дорого Человечеству.

Ещё раз напоминаем: «Записки Ковригина» – повествование узконаправленное. Автора очень мало занимает бытовой и научный фон. О технике своего времени он упоминает только в тех случаях, когда сталкивается с нею лично или когда от неё зависит судьба его друзей. Порой по ходу действия он довольно подробно описывает некоторые агрегаты, существовавшие в его время, но в этих описаниях чувствуется не только глубокое равнодушие к технике, но и непонимание, граничащее порой с обывательщиной и технической малограмотностью. О Космосе, о полётах Человека в пространство он даже и не упоминает, словно живёт в эпоху геоцентризма. И даже великий научный смысл открытия своего друга Андрея Светочева он понял только к концу своей жизни, да и то чисто утилитарно.

Узкая направленность автора сказывается и в том, что Андрея Светочева он изображает вне его творческого окружения, только со своих узко личных позиций. Нигде почти не упоминает он ни о Сотрудниках Светочева, ни о его Учителях и предшественниках. По Ковригину получается, что Светочев всё делал один, а ведь на самом-то деле он был окружён талантливыми единомышленниками, многие из которых (Иванников, Лемер, Караджаран, Келау) были крупнейшими Учёными своего века. Сам Андрей Светочев никогда не ощущал себя одиночкой в науке и отлично понимал, что век Учёных-одиночек давно канул в прошлое. Не только в XXII веке, когда жил и творил Светочев, но уже задолго до этого, в XX веке, наука стала столь сложной и многогранной, что все крупные и великие научные открытия могли возникать и осуществляться только в результате напряжённого коллективного труда Учёных. Быть гениальным в науке – не значит быть одиноким в науке. Это было ясно и для Светочева, и для его современников. И только Ковригин, придерживаясь некоторых литературных штампов XX века, пытается сделать из Светочева некоего алхимика-одиночку.

Стиль книги архаичен, несовременен. Будучи специалистом по литературе XX века, автор, не найдя своей творческой манеры, подражает писателям XX века, причём писателям отнюдь не перворазрядным. К этому недостатку надо добавить и ещё один. Даже повествуя о своих юных годах, Ковригин говорит о себе, как о пожившем, солидном, многоопытном Человеке. Но не надо забывать, что книгу свою Ковригин создал на закате жизни.

К автору «Девушки у обрыва» Матвею Ковригину разные Исследователи относятся по-разному. Ковригин – фигура противоречивая. Наряду с искренностью, добротой, безусловной личной смелостью и готовностью всегда прийти на помощь, в нём уживаются мелкий педантизм, брюзжание, отсутствие самокритики, граничащее с самовлюблённостью. Но не будем забывать, что именно Ковригину мы обязаны наиболее полным описанием жизни Андрея Светочева.

Так как многие понятия, наименования, агрегаты, приборы и механизмы, о которых упоминает автор, давно устарели, забыты, заменены другими и молодое поколение уже не знает о них, мы взяли на себя смелость снабдить текст сносками, поясняющими историческое значение этих понятий и предметов.

С искренним уважением – издательство «Земля».

Русская редакция, 2306 год

Вступление

«…Девушка стояла у обрыва на берегу реки. Это было осенью, когда идут затяжные дожди, когда размокает береговая глина и на ней так чётко отпечатываются следы. Девушка стояла у обрыва и задумчиво смотрела на осеннюю реку, по которой плыли жёлтые листья.

Мимо проходил юноша, и увидел он девушку, стоящую у обрыва, и полюбил её с первого взгляда. И она тоже полюбила его с первого взгляда – так полагается в сказках.

Этот юноша жил у реки, и когда девушка вызвала аэролет и улетела в большой город, пообещав вернуться весной, юноша остался один в избушке на берегу реки и стал ждать её возвращения. Зачем он жил один на берегу реки и кто он был – не спрашивайте, ибо это сказка.

Каждый день приходил юноша на обрыв, где когда-то стояла девушка. Он протоптал в глине узкую тропинку рядом с её следами. Он не наступал на её следы, и каждый раз ему казалось, что девушка невидимо идёт рядом с ним к обрыву и рядом с ним смотрит на осеннюю реку, по которой плывут жёлтые листья.

Потом пошли большие дожди, и следы от туфелек девушки наполнились водой, и в них отражалось небо поздней осени. Потом ударил мороз, и следы стали льдом.

И однажды юноша вынул один след и принёс его в свою избушку. Он положил его на стол, а когда проснулся утром, то увидел, что след растаял. И юноша очень удивился и огорчился. Не удивляйтесь – в сказках люди дивятся самым обычным вещам.

Огорчился юноша и подумал: „Следы моей возлюбленной достойны вечности. Но лёд не вечен. Не вечен и металл, ибо он ржавеет; не вечно и стекло, ибо оно бьётся; не вечен и камень, ибо он выветривается и трескается от жары и холода. Я должен создать такой материал, который отливался бы в любую форму и не боялся бы ни огня, ни холода, ни времени“.

И пришёл день, когда он создал вещество, которое заменило нам камень и металл, стекло и пластмассу, дерево и бетон, бумагу и лён. Он создал Единый Материал, который называется аквалидом. Из этого материала люди стали строить города на земле и под водой, делать все машины и все вещи. И это уже не сказка, ибо мы живём в этом мире.

Вот куда привели следы девушки, которая однажды стояла у обрыва в осенний день, когда по реке плыли жёлтые листья.

Но однажды девушка, которую ждал юноша…» И т. д., и т. д.

Вы и сами, дорогой мой Читатель, с детских лет знаете эту сентиментальную историю – ведь её даже в школе проходят. Сочинённая досужим Поэтом и посвящённая Андрею Светочеву и Нине Астаховой, эта полулегенда-полусказка почему-то считается весьма поэтичной и трогательной, и, быть может, некоторые не в меру наивные Люди склонны думать, что именно таким путём и пришли мы к современной аквалидной цивилизации.

Действительно: девушка на берегу стояла. А всё остальное было не так, не так. Всё придумал от себя досужий сочинитель.

– А как же всё было? – спросите вы, почтённый мой Читатель.

Сейчас я начну своё повествование, и вы узнаете, с чего всё началось, что привело Андрея Светочева к его открытию, где и как он встретил Нину Астахову. И ещё вы узнаете многое другое.

Я прожил свой МИДЖ[1] с избытком, жизнь моя клонится к закату, и недалёк тот день, когда мой пепел лёгким облаком упадёт с Белой Башни на цветы, растущие у её подножия. Но я ещё успею поведать вам правдивую историю о Нине Астаховой, об Андрее Светочеве, другом которого я был, и о себе, ибо когда-то моя жизнь была тесно связана с жизнью этих двух Людей.

Случай на ленинградском почтамте

Я начну с давних-давних времён. Рассказ мой начинается в тот день, когда отменили деньги. В книгах вы все читали об этом дне, а я помню его сам и знаю, что в книгах он сильно приукрашен. В сущности, ничего особенного в тот день не произошло. Дело в том, что процесс отмирания денег шёл уже давно. Деньги не погибли внезапно – они тихо скончались, как Человек, проживший свой МИДЖ с избытком. Последнее время они имели скорее значение статистическое, нежели ценностное. Если вам не хватало денежных знаков на покупку какой-либо нужной вам вещи, вы просто вырывали из своей записной книжки листок и писали на нём «15 копеек», или «3 рубля», или «20 рублей» и платили им Продавщице или ПАВЛИНу[2]. Или вы могли попросить деньги у любого прохожего, и он давал вам требуемую сумму и, не спрашивая вашего имени, шёл своей дорогой.

В день отмены денег у нас в Университете состоялось небольшое собрание в актовом зале, а затем все разошлись по своим делам. Помню, я шёл с Ниной Астаховой к зданию филологического факультета, и разговор у нас был вовсе не об отменённых деньгах, а об «Антологии Забытых Поэтов XX века», над которой я тогда работал. Нина (она училась на втором курсе) была прикреплена ко мне, Аспиранту, в качестве Технического Помощника и помогала мне в составлении этой «Антологии». Она была добросовестна, много времени проводила в библиотеках и архивах, выискивая стихи и данные о забытых ныне Поэтах XX века, но мне не слишком нравилась в ней некоторая строптивость и чрезмерная самостоятельность. Так, например, Нина настаивала, чтобы в «Антологию» я обязательно включил стихи некоего Вадима Шефнера (1915–1984?), я же противился этому. Мне не нравились нотки грусти и меланхолические размышления в его стихах. Я предпочитал Поэтов с бодрыми, звонкими стихами, где всё было просто и ясно. Я считал, что именно такие Поэты должны войти в мою «Антологию», чтобы Читатель имел верное представление о поэзии XX века. Нина же продолжала упорствовать, желая включить этого Шефнера – дался он ей! При этом она горячилась, даже сердилась. Она никак не могла понять, что я составляю научный труд, а наука требует бесстрастия.

Вообще же Нина мне нравилась. Часто мы вместе ходили с ней под парусами на яхте – она очень любила море.

А иногда мы брали такси-легколет и летели куда-нибудь за город. Там мы гуляли по аллеям. Мне нравилось быть с ней вместе, но меня несколько отпугивал её странный характер. Иногда она была смешлива и даже насмешлива, а то вдруг становилась молчаливой и задумчивой. Подчас её лицо принимало такое выражение, будто она ждёт, что вот-вот произойдёт что-то необыкновенное, какое-то чудо.

– Нина, о чём ты думаешь сейчас? – спросил я её однажды в такую минуту, когда мы шли по загородной аллее.

– Так… Сама не знаю о чём… Знаешь, мне иногда кажется, что в моей жизни случится что-то очень-очень хорошее. Будет какая-то радость.

– Ты, очевидно, имеешь в виду тот факт, что скоро я закончу «Антологию», и, когда она выйдет из печати, твоё имя будет упомянуто в предисловии как имя моей Помощницы? – сказал я. – Это действительно большая радость. И заслуженная.

– Ах, ты совсем не о том говоришь, – досадливо возразила она. – Я и сама-то не знаю, какого счастья я жду.

Меня несколько удивили эти её слова, и даже огорчили.

Как можно ждать счастья, не зная, какого именно счастья ждёшь? Где тут логика?

– Тебе нужно развивать в себе научное мышление, – посоветовал я ей. – Ты не прожила ещё и четверти МИДЖа, впереди тебя ждёт большая жизнь – научная и личная. Когда-нибудь ты выйдешь замуж, муж твой, может быть, будет Учёным, и твой уровень мышления должен быть не ниже его уровня. Ты об этом думала?

Но Нина сделала вид, будто не поняла моих слов. Ничего она мне не ответила, а подпрыгнула и сорвала со свешивающейся ветки листок и стала сквозь него смотреть на солнце.

– Сегодня зелёное солнце! – объявила она мне. – Вот забавно!

Я не стал убеждать её, что солнце сегодня, как и всегда, самое обыкновенное, а вовсе не зелёное. Я просто терялся, когда она говорила такие странные вещи.

Тем не менее Нина мне нравилась. Но только не думайте, что она была такой красавицей, какой её изображают теперь Художники и Скульпторы. Нет, красавицей я бы её не назвал. Это была стройная, подвижная девушка, с очень лёгкой походкой, с лицом выразительным и даже привлекательным, но вовсе не было в ней той красоты, которую приписывают ей сейчас.

Но вернусь ко дню отмены денег.

Как я уже говорил, после собрания в актовом зале мы с Ниной отправились на филфак. Нина пошла на лекцию, я же засел в библиотеке и долго работал над своей «Антологией», а затем направился в университетскую столовую. Когда ко мне подошёл САТИР[3], я, как обычно, заказал себе щи, синтет-печёнку и компот. Отобедав, я по привычке подозвал САТИРа, чтобы расплатиться, и хотел было уже сунуть монеты в отверстие на его пластмассовой груди, но вдруг увидел, что это отверстие заклеено бумажкой.

– Обед бесплатен. Обед бесплатен, – равнодушно сказал САТИР.

– Не «обед бесплатен» надо говорить, а «обед отпускается бесплатно», – поправил я САТИРа. – Идите и вызовите ко мне САВАОФа[4].

Вскоре к моему столику подошёл громоздкий САВАОФ. Я сказал ему, чтобы он исправил фонозапись в подчинённых ему САТИРах – они выражаются не вполне грамотно. Стыдно, ведь здесь Университет, центр культуры.

– Встревожен. Взволнован. Приму меры, – ответил САВАОФ. – Есть ещё замечания?

– К сожалению, есть. Мне подали пережаренную синтет-печёнку. Неужели вы предполагаете, что если всё теперь бесплатно, то можно кормить людей пережаренной печёнкой?

– Встревожен. Взволнован. Приму меры, – ответил САВАОФ. – Есть ещё замечания?

– Нет. Можете идти.

Пообедав, я вышел на набережную и пошёл к Первой линии. На набережной всё было почти так, как в обычные дни, только на судах виднелись флаги расцвечивания да у гранитного спуска толпилось множество мальчишек и девчонок. Они останавливали всех прохожих и просили у них денег. Получив просимое, дети бежали по ступенькам к воде и бросали монетки в воду. А из бумажных купюр они делали маленькие лодочки и пускали их по волнам. В школах по случаю отмены денег занятий в этот день не было, что, на мой взгляд, едва ли способствовало укреплению дисциплины.

Когда я свернул на Первую линию, то увидел Чепьювина[5]. Приплясывая и что-то невнятно напевая, он шёл по пластмассовым плиткам мостовой, мешая движению элмобилей, которые почтительно его объезжали. Люди с интересом и удивлением, а некоторые и с явным испугом глядели на него. Я и сам остановился поглядеть на редчайшее зрелище, – в последний раз я видел одного Чепьювина в детстве, когда мне было лет девять.

Я постоял немного, надеясь, что Чепьювин выругается и мне удастся записать какое-либо новое для меня бранное выражение. Но Чепьювин только напевал – и всё. Я пошёл дальше, несколько огорчённый тем, что мне не удалось пополнить составляемый мной СОСУД. Дело в том, что я с двенадцати лет начал составлять словарь, который назвал СОСУДом (Словарь Отмерших Слов, Употреблявшихся Древними). Мой СОСУД состоял из четырёх разделов: 1) Ругательства, 2) Воровские термины, 3) Охотничьи термины, 4) Военные термины. Если второй, третий и четвёртый разделы СОСУДа я мог пополнять за счёт старинных книг и архивов, то первый раздел пополнялся очень скудно, так как ругань на Земле давно вышла из обихода, а письменных источников не было. Приходилось собирать этот раздел по крупицам, и составление его подвигалось весьма медленно.

На Большом проспекте было людно. Здесь чувствовался праздник. Из открытых окон и с балконов летели бумажные деньги и, планируя, падали под ноги прохожим. Проходя мимо сберкассы, я заглянул туда. Там толпились дети. Они смеялись, прыгали и бросали друг в друга распакованными пачками денег. Весь пол покрыт бумажками. Время от времени ребята подбегали к столу, и сидящая за столом ФЭМИДА[6] выдавала им новые пачки.

На углу Большого проспекта и Шестой линии я встретил своего друга Андрея Светочева. Да-да, того самого Светочева, имя которого ныне известно каждому Человеку на Земле. Но тогда он был ещё ничем не знаменит. Впрочем, среди Учёных он и тогда уже был известен.

Андрея я знал с детских лет – мы жили с ним в одном доме и учились в одной школе. Потом учебные пути наши разошлись – Андрей всегда интересовался техникой и после школы был принят в Академию Высших Научных Знаний, я же поступил на филологический факультет Университета. И хоть мы могли жить дома, потому что родители наши находились в Ленинграде, но мы разъехались по общежитиям – так удобнее было учиться. Однако мы остались друзьями и часто встречались. Со школьных лет в нас сохранилась страсть к коллекционированию марок, и это тоже сближало нас. Встречаясь, мы хвастались своими коллекциями и толковали о жизни вообще, о своих планах и надеждах. А планы и надежды были у нас очень разные.

Последние месяцы Андрей был мрачен, молчалив. Однажды, когда я заглянул к нему в общежитие, он признался мне, что задумал одно очень важное открытие, но дело не клеится. Он мечется от одного опыта к другому – и всё без толку.

Я тогда посочувствовал ему и дружески посоветовал взять какую-нибудь менее сложную работу и не стремиться к недостижимым целям. Ведь недостижимое – недостижимо и невозможное – невозможно. Надо намечать ближние цели и шагать от вехи к вехе.

Но Андрей остался недоволен моим дружеским советом и указал на картину, которая висела над его рабочим столом. Там был изображён Геракл, догоняющий Кирнейскую лань. Геракл бежал за ланью по снежным горным вершинам.

– Видишь, как он бежит? – сказал Андрей. – Он бежит по самым высоким вершинам, а тех вершин и скал, что пониже, он не касается ногой, он перепрыгивает через них. Поэтому он и догнал лань.

– Он мог и не нагнать её, – резонно возразил я. – Он мог упасть и разбиться. И потом Геракл – это Геракл, а ты – простой смертный.

– Ну, это уж другое дело, – сухо ответил Андрей и перевёл разговор на марки.

В тот день я ушёл от него с ощущением, что он избрал какой-то ложный путь в науке и не хочет сойти с него из упрямства. Мне даже жалко его стало. Мне давно казалось, что он топчется на месте, в то время как я шаг за шагом неуклонно иду вперёд. Моя «Антология» и комментарии к ней были не так далеки от завершения, и я уже подумывал о следующей работе: «Писатели-фантасты XX века в свете современных этических воззрений». Кроме того, я неустанно работал над своим СОСУДом. Как я уже упоминал, это был весьма кропотливый труд. За каждым бранным словом для первого раздела СОСУДа мне приходилось буквально гоняться с пеной у рта, как говорилось в старину. Дело осложнялось и тем, что свою Помощницу, Нину Астахову, щадя её девическую стыдливость, к этой работе привлечь я не мог.

В целом же я медленно и верно продвигался вперёд, в то время как Андрей топтался на месте, поставив перед собой невыполнимую, как мне тогда казалось, задачу.

Но вернусь к описываемому мною дню. Итак, я встретил Андрея на углу Большого проспекта и Шестой линии. Андрей опять был мрачен.

– Куда ты спешишь, Андрей? – спросил я его.

– На Почтамт, – хмуро ответил он. – Ты ведь знаешь, что марки отменены. Прежде мне хоть в марках везло, а теперь и марки отменили.

– Отменили? – удивился я. – Как же так? А наши коллекции?

– Ты плохо слушал сообщение об отмене денег. Там сказано: отменяются деньги, а также всякие знаки оплаты. А марки – это и есть знаки оплаты.

– Действительно, – догадался я. – Раз нет денег, то и марки отпадают… А как же быть филателистам?

– Никак! – буркнул Андрей. – Едем к Почтамту.

Движением руки он подозвал проходящий мимо такси-элмобиль, и мы сели в него.

– Везите нас скорее к Почтамту, – сказал я АВТОРу[7].

– Понял. Везу к Почтамту. Оплата отменена, – произнёс АВТОР, склонив над приборами металлическую голову с тремя глазами. Четвёртый глаз – большая затылочная линза – смотрел на нас.

– Поедем с перепрыгом, – сказал Андрей. – Мы спешим.

– Предупреждаю об опасности, – сказал АВТОР. – К Почтамту сегодня большое движение. Перепрыгивание опасно. Вести с разговором? За разговор надбавка отменена.

– Везите с разговором, – сказал я.

– До вас вёз к Почтамту седого старика, возраст приблизительно МИДЖ и сорок лет. Старик имел огорчённый вид. На куртке у него Гуманитарный знак. Старик был очень сердит.

– Он не ругался? – с надеждой спросил я.

– Нет, он не делал того, о чём вы упомянули. Но у него был огорчённый вид.

– И не надоела вам эта болтовня! – сердито сказал Андрей. – Не пойму, что за удовольствие разговаривать с механизмами.

Мы замолчали.

До Почтамта было довольно далеко, он находился в новом центре города, который сместился по направлению к Пушкину. Элмобилей было в этот час много. Когда впереди, за несколькими машинами, намечался просвет, наш элмобиль выпускал подкрылки и перелетал через идущие впереди машины, занимая свободное место. Наконец мы подъехали к Почтамту – небольшому двадцатиэтажному зданию, стоящему среди площади.

На площади толпилось довольно много народу. Здесь были и школьники, и люди среднего возраста, и совсем пожилые люди. Некоторые пришли с альбомами для марок и «Справочником филателиста». У всех был очень недовольный вид. Все смотрели на гигантский телеэкран, который был вделан в стену Почтамта.

Мы с Андреем тоже стали смотреть на экран и вскоре увидели Москву. Площадь перед Московским Почтамтом тоже была полна филателистов. Потом на экране появился Почтамт в Буэнос-Айресе. Там была уже ночь, и толпа филателистов стояла с факелами. Некоторые держали в руках какие-то дудки и дудели в них. Потом возник Почтамт в Риме. Здесь тысячи филателистов сидели на пластмассовой мостовой, не давая двигаться транспорту. Затем Рим померк, и на экран наплыл небольшой городок – где-то в Чернозёмной полосе. Здесь перед зданием Почты стояли школьники и взрослые, держа в руках плакаты с надписью: «Почтовики! Людям нужны марки!».

Затем экран погас, и Диктор сказал:

– В Женеве непрерывно заседает Всемирный Почтовый Совет. Вопрос о марках будет решён в ближайший час. Включаем Женеву.

– Идём в зал, – сказал мне Андрей и стал пробираться к подъезду Почтамта.

Я пошёл за ним, вслушиваясь в разговоры Людей и надеясь услышать какое-нибудь ругательство, дабы пополнить свой СОСУД. Но, к сожалению, никто не ругался, хоть все и были возбуждены.

В зале Почтамта народу было много, однако меньше, чем я ожидал. Мы подошли к окнам, где ещё вчера продавались марки. Теперь здесь висел аншлаг: «В связи с отменой денег марки отменены. Письма пересылаются бесплатно».

Девушка-почтовичка терпеливо объясняла какому-то старичку, МИДЖей двух, что раз деньги отменены, то и марки не нужны и его письмо дойдёт по адресу безо всякой марки. В ушах девушки покачивались серьги. Они были очень простые – два металлических шарика на тонких цепочках, но всё-таки сразу бросались в глаза: в наше время эти ушные украшения давно вышли из моды. Впрочем, девушка была хороша собой, и серьги ей шли.

– Собирание марок – это историческая традиция, – сказал Андрей, подойдя к окошечку. – И не вам, Почтовикам, её отменять.

– Марки отменены не Почтовиками, а временем, – скромно возразила девушка с серьгами. – Собирание марок – ненужный, отживший предрассудок.

– Раз есть люди, интересующиеся марками, значит, марки должны существовать, – громко и сердито сказал Андрей.

– Как вы смешны со своими марками! – вспыхнув, ответила девушка.

– А вы глупы со своими рассуждениями о марках и со своими допотопными серьгами! – воскликнул Андрей. – Вы просто сущая кикимора!

Девушка с испугом и обидой посмотрела на Андрея.

– Андрей! До чего ты дошёл! – сказал я. – Ты произнёс ругательство! Мне стыдно за тебя!

– Простите меня, – обратился Андрей к девушке с серьгами. – Никогда ещё со мной не бывало такого. Простите, что я вас обидел.

– Я прощаю вам, – сказала девушка. – Вы просто очень чем-то взволнованы… А что это такое – кикимора?

– Не знаю, – ответил Андрей. – Так говорил мой прадедушка моей прабабушке, когда был сердит.

– Под «кикиморами» в глубокой древности подразумевались некие лесные мифические существа, – сказал я. – В дальнейшем же слово «кикимора», утеряв своё первоначальное значение, стало употребляться в фольклоре как бранное слово, применяемое по отношению к сварливым и не обладающим внешней привлекательностью женщинам. Могу вас заверить, что на кикимору вы не похожи, и с этой точки зрения мой друг ошибся.

– Очень интересно! – сказала девушка. – И откуда вы всё это знаете?

– Я знаю не только это, но и много больше этого, – скромно ответил я. И далее я пояснил, что Словарь Отмерших Слов, Употреблявшихся Древними, сокращённо именуемый СОСУДОМ, вмещает в себя очень много слов, понятий и идиоматических выражений. Далее я сказал, как меня зовут и кто я такой. Девушка слушала меня с интересом, а затем сказала несколько слов о себе. Её звали Надей. Впоследствии Надя стала моей женой, но сейчас речь не о том.

Когда мы с Андреем вышли из зала Почтамта, то на гигантском телеэкране увидели Диктора, который сообщил следующее:

1. Всемирный Почтовый Совет считает коллекционирование марок пережитком, не приносящим Человечеству никакой пользы.

2. Всемирный Почтовый Совет считает коллекционирование марок пережитком, не приносящим Человечеству никакого вреда.

3. Поскольку коллекционеры хотят, чтобы марки существовали, пусть они существуют, но не как знаки оплаты.

4. Впредь каждый Человек получает право выпускать свои марки, для чего выделяются типографии и прочая техника.

5. Каждый Человек за свою жизнь имеет право выпустить три марки общим тиражом не более 1. 000. 000 экземпляров.

– Вот видишь, – сказал я Андрею, – всё кончилось очень хорошо. И не следовало тебе обижать девушку и присваивать совсем не идущее к ней определение «сущая кикимора». Ты оскорбил Человека. Тебе придётся искупить свою вину.

– Я и сам это знаю, – ответил Андрей. – Я вёл себя недостойно. И дело тут не в марках, а в том, что мне очень не везёт. Одно время мне казалось, что я близок к великому открытию, а теперь начинаю думать, что шёл по ложному пути…

– В наш век не может быть великих открытий, – возразил я. – В наш век возможны только усовершенствования.

Андрей промолчал в ответ, и мне показалось тогда, что внутренне он со мной согласен, но из ложной гордости не высказывает этого.

Но я ошибался. В Андрее было много непонятного для меня. А ведь я его знал с детства.

Детство

В самом раннем детстве я жил с родителями в доме на Одиннадцатой линии Васильевского острова. Отец преподавал литературу в школе, мать же работала Модельером на фабрике женских украшений. Там отливали кольца и всевозможные украшения из химически чистого железа (золото давно вышло из моды). Там же изготовлялись перстни и диадемы с марсианскими камешками. На этой фабрике мать моя подружилась с Анной Светочевой, матерью Андрея. Потом подружились и наши отцы, и мы съехались в одну квартиру в Гавани, в дом на самом взморье. В то время начался процесс так называемой вторичной коммунализации жилья. Дело в том, что когда-то многие Люди вынуждены были жить в больших коммунальных квартирах. Так как в этих больших квартирах жили Люди разных характеров, профессий и привычек, то между ними порой возникали ссоры, недовольство друг другом. Тем временем темпы жилищного строительства всё нарастали, и вот все, кто хотел жить в отдельных квартирах, стали жить в них. Но прошло ещё некоторое время – и отдельные Люди и семьи, дружившие меж собой, начали съезжаться в общие квартиры уже на новой основе – на основе дружбы и расположения друг к другу. Это было учтено, и снова часть новых зданий стали строить с большими квартирами. Люди в таких квартирах жили как бы одной семьёй, внося деньги в общий котёл, независимо от величины заработка. Сейчас этот естественный процесс продолжается, всё ускоряясь, – тем более что деньги отменены и всё стало гораздо проще.

Дом, куда мы въехали со Светочевыми, обменявшись с какой-то большой семьёй, был старый, кирпичный. По сравнению с новыми домами из цельнобетона, которые стояли рядом с ним, он казался старинным. В нашем доме, в дверях, выходивших из квартир на лестницу, были даже замки, и мне очень нравилась эта старина. Двери закрывались, конечно, просто так – ключи давно были потеряны или сданы в утиль, – но само наличие этих странных приспособлений придавало квартире какую-то таинственность.

Жили наши семьи очень дружно. Отец Андрея, Сергей Екатеринович Светочев, был добродушный, весёлый Человек. Он работал на бумажной фабрике и очень гордился своей профессией. «Всё течёт, всё меняется, а бумажное производство остаётся, – говаривал он. – Без нас Людям не прожить». Мог ли он предполагать, что сын его сделает такое великое открытие, что даже и бумага будет не нужна!

Нас с Андреем поместили в одну большую комнату – детскую, и наши кровати стояли рядом. Квартира была невелика, но уютна, – да кто из вас, уважаемые Читатели, не побывал в ней! Ведь дом сохранён в неприкосновенности в память об Андрее Светочеве, и всё в квартире такое, как в старину. Только настил пола там меняют теперь дважды в год – его протирают ноги бесчисленных экскурсантов со всех материков нашей Земли. Посетителям дома-музея квартира эта кажется скромной, но мне в детстве она казалась очень большой. В ту пору ещё не было такого изобилия жилой площади, как сейчас, и норма – комната на человека – ещё была в силе. Это теперь, когда за одни сутки воздвигаются гигантские дома из аквалида, вы можете, если вам в голову придёт такая нелепая идея, заказать для себя личный дворец. В Жилстрое удивятся вашей причуде, но заявку удовлетворят – и через день вы въедете в свой дворец, а ещё через неделю сбежите из него от скуки.

Но возвращаюсь к Андрею. Итак, мы с ним жили в одном доме и ходили в один детский сад, а затем вместе поступили в школу. Жили мы с ним дружно и всегда поверяли друг другу свои тайны и планы на будущее. В учёбе мы помогали друг другу: я неплохо шёл по родному языку, Андрей же был силён в математике. Однако никаких признаков гениальности у него в ту пору не было. Это был мальчишка как мальчишка. В начальных классах он учился, в общем-то, средне, а тетради вёл хуже, чем я, и меня нередко ставили ему в пример. Должен заметить, что хоть мы и очень дружили, но были в характере Андрея черты, которые мне не очень нравились. Мне казалось, что как мы ни дружны, но Андрей всегда чего-то не договаривает до конца, точно боясь, что я не смогу его понять. Обижало меня и его стремление к уединению и молчанию, овладевавшее им порой. Он мог просидеть час-другой не шевелясь, уставясь в одну точку и о чём-то думая. На мои вопросы он отвечал в таких случаях невпопад, и это, естественно, сердило меня. Ещё любил он бродить один по берегу залива, там, где пляж. Осенью пляж был безлюден, и, когда мы возвращались из школы, я прямиком шагал домой, а Андрей иногда зачем-то сворачивал на этот пустынный пляж, где нет ничего интересного.

Однажды я, как часто бывало, вернулся домой без Андрея, а тут его мать послала меня за ним. «Ведь сегодня день рождения Андрюши, – сказала она, – неужели он забыл об этом?» Я пришёл на берег. Было в тот день пасмурно, сыро. Шёл мелкий дождик. Вода была неподвижна, только иголочки дождя тихо втыкались в неё и исчезали. Андрей в дождевике стоял у самой кромки залива. Смотрел он не вдаль, а прямо под ноги, на воду.

– И охота тебе торчать на этом пляже! – сказал я. – Ведь сейчас не лето. Иди домой, тебя мама зовёт. Или ты забыл, что тебе сегодня исполняется десять лет? И о чём ты думаешь?

– Я думаю о воде, – ответил Андрей. – Вода – очень странная, правда? Она ни на что на свете не похожа.

– Чего странного нашёл ты в воде? – удивился я. – Вода – это и есть вода.

– Нет, вода – странная и непонятная, – упрямо повторял Андрей. – Она жидкая, но если по ней плашмя ударить палкой, то руке больно, такая она упругая. Вот если сделать воду совсем твёрдой…

– Настанет зима – вода превратится в лёд и станет твёрдой, – прервал я Андрея.

– Да я не о льде, – с какой-то обидой сказал он.

Мы молча пошли домой.

Дома мать Андрея обняла его и подарила пакетик с марками, а моя мама подарила ему «Справочник филателиста».

– Ура! Никарагуа! Никарагуа! – закричал мой товарищ, рассмотрев марки. Он запрыгал от радости и стал бегать по всем комнатам, выкрикивая: «Никарагуа! Никарагуа!»

Когда он пробежал мимо дивана, я сделал ему подножку, и он упал на диван. Я тоже плюхнулся на диван, и мы стали бороться, а потом схватили по диванному валику и начали бить друг друга. Конечно, всё это делалось в шутку.

– Бей зверинщиков! – кричал я, замахиваясь нитролонным валиком на Андрея.

– Бей портретников! – кричал он, опуская мне на голову валик.

«Портретниками» в нашем школьном филателистическом кружке называли тех, кто собирал марки с портретами. Я, например, подбирал марки с изображением знаменитых Людей. Андрей же принадлежал к «зверинщикам» – он собирал так называемые красивые марки; особенно он любил изображения разных экзотических зверей. Вкус у него был странный: ему нравились самые яркие, аляповатые марки, нравились пёстрые птицы и звери, изображённые на них. Коллекцией своей он очень дорожил, но если кто-нибудь из ребят просил у него даже самую яркую марку, он отдавал её. Сам же он редко обращался к кому-нибудь с просьбами, и из-за этого некоторые считали его гордецом. Но гордецом он не был, просто он был сдержанным, и с годами эта сдержанность росла.

С годами росла в нём и некоторая тяга к отвлечённым рассуждениям. Рассуждения эти, признаться, нагоняли на меня скуку.

Так однажды, когда мы учились в четвёртом классе, у нас состоялась экскурсия в старинный Исаакиевский собор – вернее, на его колоннаду. В тот день на плоскую крышу нашей школы сел средний аэролет, мы быстро прошли в его салон и вскоре подлетели к Исаакию. Остановившись в воздухе у верхней колоннады собора, аэролет выдвинул наклонный трап, и весь наш класс во главе с Учителем сошёл под колонны. С вершины собора нам виден был весь город и Нева с её четырнадцатью мостами, и «Аврора», стоящая на вечном причале, и залив, и корабли на нём.

– Как красиво! – сказал я Андрею. – Правда?

– Очень красиво, – согласился он. – Только всё кругом из разного сделано. Из камня, из железа, из кирпича, из бетона, из пластмассы, из стекла… Всё из разного.

– Чего же ты хочешь? – удивился я. – Так и должно быть. Одно делают из одного, другое – из другого. Так всегда было, так всегда и будет.

– Надо делать всё не из разного, а всё из одного, – задумчиво сказал Андрей. – И дома, и корабли, и машины, и ракеты, и ботинки, и мебель, и всё-всё.

– Ну, это ты ерунду говоришь, – возразил я. – И потом вот из пластмасс очень многое делают.

– Но не всё, – сказал Андрей. – А нужно такую пластмассу, что ли, изобрести, чтобы из неё всё делать.

– Не строй из себя умника! – рассердился я. – Мы с тобой в школе учимся, и незачем нам думать о том, чего не может быть.

После этой моей отповеди Андрей обиделся и долго не разговаривал со мной на отвлечённые темы. Зато он начал таскать домой всевозможные научные книги, в которых речь шла главным образом о воде. Когда мы перешли в следующий класс, Андрей стал почти все вечера проводить в Вольной лаборатории – такие лаборатории и сейчас имеются при каждой школе. Там было много всяких машин и приборов, и он возился около них, забывая даже о еде. Как это ни странно, но ни мои, ни его родители не принимали никаких мер против этого увлечения. Когда я намекал им, что Андрею это ни к чему и только идёт во вред здоровью и общей успеваемости, они мягко отвечали мне, что я чего-то недопонимаю. Однако для своего возраста я был совсем не глуп, и успеваемость моя была совсем неплохая. Что касается Андрея, то, чем дальше, тем всё выше были его успехи в области точных наук, в то время как по остальным предметам он шёл весьма посредственно. А некоторые уроки он вообще пропускал ради своих опытов, и, как ни странно, Педагоги ему это почему-то прощали. Так, на физкультуру он ходил очень редко, а на уроки плавания в школьный бассейн – ещё реже. Только подумать – он так и не научился плавать!

Несмотря на некоторые странности своего характера, Андрей был хорошим товарищем. Иногда мы с ним спорили, но почти никогда не ссорились. Раз только он вспылил из-за пустяка и даже обидел меня. Когда мы в седьмом классе проходили Теорию Эйнштейна, мне не всё было в ней понятно, и дома я прибег к помощи ЭРАЗМа[8]. Я знаю, что сейчас этот агрегат не применяется, он признан непедагогичным и давно снят с производства, но в мои юные годы некоторые ученики прибегали к его помощи. Андрей же к ЭРАЗМу относился неуважительно и даже дал ему грубую кличку «Зубрильник».

Я вложил книгу в отверстие агрегата, включил контакт, и механические пальцы начали листать страницы. ЭРАЗМ стал читать книгу вслух, пояснять её зрительно на экране и давать свои, упрощённые и доходчивые пояснения.

И вдруг Андрей, который до этого тихо сидел за своим столом, ничего не делая и уставясь в одну точку, сказал сердитым голосом:

– Да выключи ты этот несчастный зубрильник! Неужели ты не понимаешь таких простых вещей!

– Андрей, ты груб! – сказал я. – Этот прибор называется ЭРАЗМ, а никакой он не зубрильник.

– И кто придумывает названия всем этим агрегатам! – буркнул Андрей. – Тоже мне – «ЭРАЗМ»!

– Названия всем агрегатам придумывает Специальная Добровольная Наименовательная Комиссия, состоящая из Поэтов, – ответил я. – Поэтому, оскорбляя агрегат, ты тем самым оскорбляешь Поэтов, которые добровольно и безвозмездно дают названия механизмам. А поскольку я пользуюсь услугами ЭРАЗМа, то оскорбляешь и меня.

– Прости, я вовсе не хотел обидеть тебя, – проговорил Андрей. – Дай мне книгу, я поясню тебе эту главу.

Он стал втолковывать мне смысл Теории, но пояснения его были какие-то странные, парадоксальные и совсем непонятные мне. Я сказал об этом Андрею, и он искренне удивился.

– Но ведь всё это так просто. Эта книга случайно попалась мне, когда мы учились ещё во втором классе, и я ничего непонятного в ней не нашёл.

– Ты не нашёл, а я вот нахожу! – ответил я и вновь включил ЭРАЗМ.

Но эта размолвка не нарушила нашей дружбы. И когда нам исполнилось по шестнадцати лет и мы получили право пользоваться Усилительной Станцией Мыслепередач, мы с Андреем взяли общую волну и стали «двойниками»[9] по мыслепередачам. Вскоре это пришлось очень кстати – моя помощь понадобилась Андрею.

Случилось это так. Ранней весной родители наши взяли отпуск и улетели на Мадагаскар, предварительно дав нам соответствующие наставления. Андрей, пользуясь отсутствием родителей, стал до глубокой ночи пропадать в Вольной лаборатории. Он приходил туда один и проделывал опыты с водой, на которой он, как в старину говорилось, совсем помешался. Как потом выяснилось, некоторые из этих опытов были отнюдь не безопасны, и ДРАКОН[10] не раз делал Андрею замечания и даже выключал электропитание в лаборатории, дабы прервать эти опыты. За это Андрей невзлюбил ни в чём не повинного ДРАКОНа и даже дал ему нелепую кличку «Дылдон».

Однажды Андрей задержался в лаборатории что-то очень уж надолго, но я не слишком беспокоился о нём, так как был уверен, что, поскольку он производит свои опыты в присутствии дежурного ДРАКОНа, ему ничто не угрожает. И я спокойно лёг спать.

Я начал уже засыпать, как вдруг услышал мыслесигнал Андрея.

– Что случилось? – спросил я.

– Состояние опасности, – сообщил Андрей. – Иди в лабораторию. Всё. Мыслепередача окончена.

Я тотчас оделся и выбежал на улицу. У ворот меня окликнул дежурный ВАКХ[11]:

– Вы встревожены? Поручений нет?

– Благодарю вас, поручений нет, – ответил я и побежал по самосветящейся пластмассовой мостовой к школе. Улица была пустынна, только на скамейках бульвара кое-где сидели парочки. Навстречу мне попался ГОНОРАРУС[12]. Он нёс в своей пластмассовой руке букет розовых цветов, а во лбу его горела розовая лампочка. Розовый цвет означал, что родилась девочка, – ГОНОРАРУС шёл извещать об этом отца. Я едва не сшиб с ног этот агрегат, так я торопился.

Но вот и школа. На площадке перед ней днём всегда висела статуя Ники Самофракийской, причём голова её была восстановлена с помощью точнейших кибернетических расчётов. Она была отлита из нержавеющего металла и с помощью электромагнитов висела в воздухе над невысоким постаментом, как бы летя вперёд. На ночь электромагниты выключались, и статуя плавно опускалась на постамент. А утром, когда луч солнца касался включающего устройства, Ника плавно подымалась в воздух, продолжая свой полёт. В дни моей молодости было немало таких висящих в воздухе статуй. Теперь, к сожалению, от электромагнитов отказались, считая это дурным вкусом, и вновь вернулись к обычным пьедесталам. А жаль. Не слишком ли усердно нынешняя молодёжь зачёркивает творческие достижения прошлого?

В окнах большого здания Вольной лаборатории горел свет. Я вошёл в технический зал. Здесь, среди множества приборов и машин, я увидел Андрея. Он сидел на пластмассовой табуретке, и с руки его стекала кровь. Над ним, неуклюже наклонясь, стоял ДРАКОН и давал ему какие-то медицинские советы. Андрей был очень бледен. Я кинулся к аптечному шкафу, достал необходимые медикаменты и занялся оказанием помощи. Андрей был ранен в плечо и потерял много крови. Рана была небольшая, но довольно глубокая. Я залил её Универсальным бальзамом и сделал перевязку, а затем вызвал по телефону Врача.

– Что здесь произошло? – спросил я Андрея.

– Небольшой просчёт, – ответил он. – Я думал, что будет совсем другой эффект. Понимаешь, мне нужно было узнать поведение воды при некоторых особых условиях. Я переохладил её под давлением и вбрызнул в раскалённую золотую трубу. Я думал, что перепад температур…

– А вы что смотрели? – строго обратился я к ДРАКОНу. – Ведь вы должны прерывать опасные опыты!

– Опыт безопасен, – бесстрастно ответил ДРАКОН. – Опыт целесообразен, нужен, необходим, обязателен, полезен, безопасен.

– Как же он безопасен, если человека ранило! – рассердился я. – И посмотрите, что здесь делается!

Действительно, на полу лежали какие-то разбитые циферблаты, осколки плексигласа, обломки металла, лопнувшая искорёженная золотая труба с довольно толстыми стенками…

– Дылдон не виноват, – сказал вдруг Андрей. – Если кто виноват – так это я. Я доказал Дылдону, что опыт безопасен.

– Значит, ты обманул его! Пусть это не Человек, а механизм, но всё равно ты совершил обман. Обманывая механизм, ты обманываешь Общество!

– Я не обманул его, я убедил. Я внёс поправки в его электронную схему. Он даже помогал делать опыт.

– Опыты не напрасны, безопасны, оправданы, обоснованы, объективны, перспективны, – глухо забормотал ДРАКОН.

– Ну, с вами толковать – что воду в ступе толочь! – сердито сказал я.

– Воду в ступе? Толочь? Новый опыт? – заинтересовался ДРАКОН.

– Никаких опытов мы делать не будем, – ответил я. – Лучше наведите здесь порядок.

ДРАКОН поспешно нагнулся над люком мусоропровода, выдвинул из своей ноги пластмассовую лопаточку и, пританцовывая, стал сбрасывать туда осколки и обломки. Столкнув остатки искалеченной золотой трубы, он захлопнул люк.

– Всё. Могу выключаться?

– Да, – ответил я. – И скажите Людям, чтобы вас заменили. Вы неисправны.

В это время подоспел Врач.

Рана Андрея скоро зажила, остался только шрам. Самое странное, что за свою проделку Андрей, в сущности, не понёс никакого наказания. Его только на короткий срок отстранили от опытов, а потом он опять принялся за своё. Уж чего-чего, а упрямства у него хватало.

Из юности

Однажды ранней осенью мы шли с Андреем по берегу залива. Поравнявшись с лодочной станцией, Андрей сказал:

– Возьмём лодку. Давно мы с тобой не катались на лодке.

Мы взяли шлюпку и стали выгребать в залив. Мимо нас проходили яхты, прогулочные электроходы, а мористее видны были не спеша идущие морские пассажирские корабли, грузовые суда и большие парусники. Эти парусники были очень красивы – совсем как на старинных гравюрах. Только на них не было команды: паруса поднимались и убирались специальными механизмами, которыми управлял КАПИТАН[13]. Парусники эти перевозили несрочные грузы и вполне себя оправдывали. Правда, иногда из-за чрезвычайной сложности управляющего устройства с некоторыми из этих парусников происходили странные вещи. Они вдруг начинали блуждать по морям, не заходя ни в какие порты. Такие блуждающие корабли были опасны для мореплавания, и их старались выследить и обезвредить, что было не так-то просто. У КАПИТАНов вырабатывался эффект сопротивления, и они норовили уйти от преследования.

Мы с Андреем гребли всё дальше в залив. Двухпалубный атомоход прошёл недалеко от нас, подняв большую волну. Андрей замешкался с вёслами – грёб он плохо, но я успел поставить шлюпку носом к волне. Нас тряхнуло, немного воды перелилось через борт, но всё обошлось благополучно.

– Могло кончиться и хуже, – сказал я Андрею. – Мы могли очутиться в воде, а ты ведь до сих пор не умеешь плавать. Как это странно: изучаешь воду, делаешь с ней опыты, а плавать не умеешь. Может быть, ты хочешь усмирить бури и штормы?

– Нет, бури и штормы останутся. Но вода, по моему убеждению, со временем станет слугой Человека. И время это, быть может, не так уж далеко.

Я промолчал. Я давно знал, что вода – пунктик Андрея, и не хотел с ним спорить.

– К такому выводу можно прийти не только исследовательским, научно-техническим путём, но сама логика жизни говорит об этом, – продолжал Андрей. – У Человека есть друзья: металл, камень, дерево, стекло, пластмассы – друзья верные и испытанные. Но Человечество растёт, ему нужен новый сильный Друг и союзник. Такого друга у него пока нет. Зато у него есть враг – вода. Вода – враждебная стихия, вода антистабильна.

– Вода – это и есть вода, и ничего с ней не сделаешь, – вставил я словечко.

– Но когда Человек подчиняет себе сильного и опасного врага, то именно этот сильный и опасный враг становится самым верным и надёжным союзником. А Человеку нужен сейчас великий новый союзник. Только подчинив себе воду, Человек станет полным властелином планеты.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – сказал я Андрею, – выслушав его слова.

– Какой Емеля? – удивился Андрей.

– Просто есть такая старинная поговорка. Не буду тебе её расшифровывать.

В то время я уже серьёзно интересовался историей литературы и фольклором XX века и имел на этом пути несомненные успехи. В старинных книгах я выискивал древние поговорки, пословицы, прибаутки и выписывал их в отдельную тетрадь. Кроме того, я изучал Поэтов XX века, надеясь со временем написать о них историческое исследование. Одновременно я работал над моим любимым детищем – СОСУДом.

Одиннадцатые и двенадцатые классы в нашей школе были специализированные, и после окончания десятого класса я пошёл на гуманитарное отделение. Андрей же – на техническое. Мы по-прежнему отправлялись в школу вместе, но, придя в неё, расставались до конца учебного дня. Мы, как и прежде, были с Андреем дружны, вместе ходили в театр и кино, а во время летних каникул вместе путешествовали то по Америке, то по Австралии, то по Швеции. Но лучше всего сохранились в моей памяти наши совместные прогулки по родному городу. Мы бродили и по старинным улицам, сохранившим свой вид в неприкосновенности с XX века, и по Новому городу, где высились новые здания, казавшиеся мне тогда очень высокими, – ведь аквалидного строительства ещё не было.

Раз, проходя мимо одного здания, я заметил у входа надпись:

«ОРФЕУС (Определитель Реальных Фактических Естественных Умственных Способностей)».

Я давненько уже хотел проверить свои умственные возможности, в широте которых я, при всей своей скромности, не сомневался. Поэтому я шутливо предложил Андрею:

– Давай зайдём сюда, узнаем, на сколько баллов тянут наши умы.

– Зайдём, если тебе хочется, – согласился Андрей. – Только я не очень верю в точность этого агрегата.

– Может быть, ты боишься, что кто-то из нас окажется потенциальным идиотом? – поддразнил я его.

– Всё возможно, – ответил Андрей. – Иногда я чувствую себя таким глупцом…

Мы вошли в помещение, и вскоре нас повели каждого в отдельную комнату, обставленную какими-то приборами. Ассистент подвинул мне кресло, надел мне на голову какой-то пластмассовый шлем с проводами.

– Думайте о том, что вас больше всего интересует и о чём вы чаще всего размышляете, – сказал Ассистент.

Я стал думать о своём любимом детище – СОСУДе, и вскоре на приборах задвигались стрелки, вспыхнули лампочки. Затем Ассистент подошёл к какому-то экрану, поглядел на него – и выключил всю механику.

– Готово, – сказал он. – У вас уклон к систематике.

– А сколько у меня баллов?

– Четыре балла. Совсем неплохо.

– Как, всего четыре балла?! – возмутился я. – Это при десятибалльной-то системе! Это ошибка. Очевидно, ваш ОРФЕУС нуждается в ремонте.

– Четыре балла – совсем не плохая оценка, – возразил мне Ассистент. – Есть много людей, которым ОРФЕУС даёт гораздо меньшую оценку, и они работают в области науки, искусства и литературы и считаются умными людьми. А Режиссёры и Сценаристы зачастую имеют по ОРФЕУСу оценку «единица», однако вы смотрите их фильмы, да ещё похваливаете.

– Это ваше утверждение лишний раз убеждает меня в неточности вашего агрегата. Если Кинорежиссёр ставит картины, а Критик пишет о них статьи, то это одно уже доказывает, что ОРФЕУС ошибся, поставив им единицу.

– Это ничего не доказывает, – возразил Ассистент. – Можно быть глупым Учёным и можно быть мудрым работником ассенизационной системы.

– А даёт ваш ОРФЕУС кому-нибудь высокие баллы? – поинтересовался я. – Ставит он восьмёрки, девятки, десятки?

– Десяти баллов со дня его изобретения ОРФЕУС никому не присуждал. Десять баллов – это состояние гениальности. Гении не так часто рождаются. Уже девять баллов – преддверие гениальности… Вы знаете историю жизни Нилса Индестрома?

– Я знаю Теорию Недоступности. Мы её проходили в восьмом классе. Неужели вы думаете, что если ваш ОРФЕУС поставил мне четвёрку, то я настолько туп, что не знаю ТН Индестрома!

– Никто не сомневается, что вы знаете ТН, – успокоил меня Ассистент. – Я просто хочу напомнить вам историю его жизни. Тридцать лет назад в маленьком шведском городке Ультафиорде на сетевязальном заводе работал наладчиком станков молодой Рабочий. У него было минимальное земное образование – двенадцатилетка с техническим уклоном. В свободное от работы время юный Ниле посещал теоретические курсы общей физики, а также читал книги по квантовой теории, космографии и сопромату. Кроме того, в уме он мог делать столь сложные и быстрые подсчёты, что обгонял кибернетическую машину среднего класса. Он готовился в вуз, но, отличаясь крайней скромностью, не спешил подавать туда заявление. Однажды товарищи, зная его чрезмерную скромность и необычайные способности, чуть ли не силком затащили Нилса к ОРФЕУСу, который присудил ему девять баллов. Вскоре Индестром был принят на второй курс Академии Высших Научных Знаний. Через два года он создал Теорию Недоступности. Памятники, воздвигнутые ему, стоят во всех крупных городах мира.

– Я всё это знаю, – сказал я. – Но мне всегда казалось странным, что ставят памятники творцу негативного закона.

– Мудрость может быть и негативной, – возразил Ассистент. – Тем более что ТН, при всей своей негативности, играет положительную роль. Она предостерегает Человечество от напрасных попыток прорваться к Дальним Звёздам. Индестром спас много человеческих жизней. Так что памятники свои он заслужил.

Я вышел в приёмный зал и стал ждать Андрея. Он почему-то задержался в своей испытательной комнате. Мне пришлось ждать его чуть ли не час. Наконец он вышел в сопровождении своего Ассистента и ещё каких-то двух пожилых Людей профессорского вида.

– Идём, – сказал он мне. – Кончилась эта пытка.

Мы попрощались с работниками испытательной станции, и мне показалось, что все они прощаются с Андреем чересчур уж почтительно, не по его возрасту. Один из Профессоров даже проводил его до подъезда.

– Что это тебя так долго испытывали? – спросил я Андрея.

– Давали разные дополнительные задания и анкеты. Совсем замучили. И вели зачем-то переговоры с нашей школой. И ещё звонили во Всемирную Академию Наук.

– Видно, их ОРФЕУС очень несовершенен, вот они и берут дополнительную информацию, – сказал я, чтобы утешить Андрея. – Мне этот ОРФЕУС дал всего четыре балла, это явная ошибка.

– Да, это очень несовершенный агрегат, – согласился Андрей. – Мне он дал десять баллов. Я этого, конечно, не заслуживаю. Иногда я чувствую себя безмозглым щенком.

Окончив школу, я поступил в Университет на филологический факультет, Андрей же был принят в Академию Высших Знаний, сразу на третий курс. Жили мы теперь в разных общежитиях, но встречались довольно часто.

Заслуженное наказание

Но возвращаюсь к тому, с чего я начал своё повествование.

Через несколько дней после «марочного бунта» Андрей пришёл ко мне в гости. Вид у него был грустный.

– Говори, что такое случилось? – спросил я его. – Опять очередной неудачный опыт? Пора бы тебе привыкнуть к неудачам. Ты в них как рыба в воде.

– Нет, неприятность другого рода, – ответил Андрей, пропустив мою шпильку мимо ушей и не оценив скрытого в ней каламбура. – Ты понимаешь, на общем собрании я рассказал о своём поступке, о том, что обругал девушку…

– Ну ещё бы ты умолчал об этом! Скрывающий плохое – лжёт… Что же решило общее собрание?

– Решили наказать меня охотой. Я должен отправиться в Лужский заповедник и убить одного зайца. Их там развелось очень много, и они портят плодовые сады в окрестностях заповедника.

– Неприятное дело, – поморщился я. – Но это заслуженное наказание. Только подумать – объявить девушке, что она – кикимора!

– Ты не полетел бы со мной туда, в заповедник? – спросил Андрей. – Как-то тоскливо идти на это дело одному. Задание я, разумеется, сам выполню.

Я вспомнил, что один Студент рассказывал мне, будто Смотритель этого заповедника – глубокий старик, знает старинный фольклор, древние заклинания, прибаутки и бранные слова. «Может быть, мне удастся пополнить мой СОСУД», – подумал я и согласился сопровождать Андрея. Андрей ушёл обрадованный моим решением.

В тот же час я сообщил Нине, что завтра улетаю на один – два дня, и попросил её не прерывать работы над сбором материала для «Антологии». Но, узнав, что я отправляюсь в заповедник, Нина тоже захотела лететь со мной.

– Как, ты хочешь видеть, как убивают зверей? – удивился я. – Вот уж не ожидал!

– Да нет, что ты! – возразила Нина. – Просто я хочу побыть среди природы. И лишний раз посмотреть на живых зверей.

– Ну это другое дело, – сказал я. – Тогда завтра утром я зайду за тобой.

В глубине души я был очень рад, что Нина решила отправиться со мной в заповедник. Я решил, что дело тут не в природе, а во мне. Быть может, она ждёт от меня объяснения… И ради этого она даже согласилась отправиться на охоту. Для Людей охота давно перестала быть удовольствием и превратилась в неприятную обязанность, которая возникала время от времени, когда зверей в заповедниках становилось слишком много. С тех пор как на Земле навсегда прекратились войны и исчезли нищета и социальное неравенство, нравы Человечества смягчились и преступность сошла на нет. Перестав быть жестокими друг к другу, Люди изменили и своё отношение к животным. Ещё задолго до моего рождения вышел всемирный закон, запрещающий производить опыты над животными, – их теперь вполне заменяют электронно-бионические модели. Держать зверей в неволе, в так называемых зоологических садах, было признано жестоким, и зоосады были раскассированы. Это никого не огорчало, так как совершенство и быстрота путей сообщения позволяли каждому увидеть зверей в местах их естественных обиталищ – в заповедниках. Человек уже не нуждался в охоте – ни ради мяса, ни ради шкур, ни даже ради мехов. Звериные меха давно заменила синтетика, и синтемы (синтетические меха) были теперь гораздо красивее и теплее естественного меха. Таким образом, экономическая нужда в охоте давно отпала, а морально она теперь Человеку претила, как всякое насилие и убийство. Помню, когда мы в школе проходили старинных классиков, мы всегда с удивлением читали превосходно написанные сцены охоты. Нам казалось странным это любование жестокостью.

На следующее утро я направился к Нине. Она жила не в общежитии, а дома, вместе с матерью. Отец Нины погиб во время подводной экспедиции, и хоть произошло это давно, но у Нининой матери порой бывал такой вид, будто это произошло только вчера. Однако в доме у них было уютно, мне нравилось бывать там. В то утро и Нина и её мать встретили меня, как всегда, приветливо. Это утро запомнилось мне хорошо, потому что именно с этого дня в моей и Нининой судьбах начались большие изменения.

– Вам надо поесть как следует перед дорогой, – сказала мне Нинина мать. – Там, в университетской столовой, вы едите то, что предлагает вам САВАОФ, а у него фантазия небогатая. Я же сама программирую наш ДИВЭР[14], и он накопил уже большой опыт.

– Я с удовольствием поем домашней еды, – согласился я. – Закажите, пожалуйста, ДИВЭРу две синте-бараньих отбивных.

– Заработайте своим трудом эти отбивные, – засмеялась Нинина мать. – Спрограммируйте агрегат сами. Идёмте, я вас научу. Ведь когда-нибудь на ком-нибудь вы женитесь, и это вам пригодится.

Она повела меня в кухню. При нашем приближении ДИВЭР вышел из ниши и протянул нам подобие металлической ладони, на которой была видна клавиатура с изображением цифр, букв и значков.

– Вот баранина для вас, – сказала Нинина мать, нажимая на какие-то значки и буквы, – а вот телячья отбивная для Нины. Всё это так просто.

ДИВЭР опустил руку и застыл в позе готовности.

– А это не опасно – лететь на охоту? – спросила Нинина мать. – Я так боюсь за Нину, она такая неосторожная, вся в отца.

– Не беспокойтесь, я не взял бы её с собой, если бы это было опасно, – ответил я.

– Да-да, вы правы. Когда она с вами, я за неё спокойна. Вы Человек выдержанный и рассудительный…

– К этому меня обязывает моя профессия, – скромно ответил я.

– Я хотела бы, – призналась Нинина мать, – чтобы у Нины был муж безопасной профессии, вроде вашей… Однако покинем кухню, а то мы не даём ДИВЭРу работать.

Мы вышли из кухни, и ДИВЭР принялся за работу. При людях работать он не мог, ибо был снабжён эффектом стыдливости. За все минувшие века женщинам настолько надоело возиться в кухне, приготовляя обеды и моя посуду, что теперь это дело считалось неэстетичным, и при Людях ДИВЭР не действовал, дабы не портить им настроения. Если вы входили в кухню, он прерывал работу в ожидании ваших указаний. Получив же их, он почтительно ждал, когда вы уйдёте, чтобы приняться за дело.

Мы вернулись в комнату, и Нина завела разговор об «Антологии забытых Поэтов» и о том, что надо включить стихи Вадима Шефнера.

– А что он за Человек был? – спросила Нинина мать. – Он не был Чепьювином?

– Этого я сказать точно не могу, – ответил я. – Вот Чекуртабом[15] он был определённо: у него в стихах где-то упоминаются папиросы. Но вполне возможно, что он был и Чепьювином. От этих забытых Поэтов Двадцатого века всего ожидать можно.

– О Людях нужно судить по их достоинствам, – а не по их недостаткам, – заявила вдруг Нина.

– Это ненаучный подход, – возразил я. – Для меня и моей науки важно не только то, что Писатель написал, но и то, как он вёл себя в быту.

– Как вы правы! – воскликнула Нинина мать. – А скажите, этот Светочев, с которым вы отправляетесь на охоту, – уравновешенный Человек? Ведь от Человека, которого так строго наказали, можно ожидать самых неожиданных поступков.

– Андрей – хороший товарищ, – успокоил я её. – Он никого никогда ещё не подводил. Кроме самого себя.

– Ты, мама, не беспокойся, – вмешалась Нина. – Я хоть никогда не видала этого Андрея, но вполне представляю его по рассказам Матвея. Это, по-моему, неплохой Человек, только он из породы неудачников. Всё ищет чего-то и всё ошибается. Мне его почему-то жалко.

– Да, он хороший Человек, – добавил я. – Звёзд с неба он не достанет и пороху не выдумает, но это не мешает ему быть хорошим Человеком и моим другом.

По пути в заповедник

Вскоре мы с Ниной вышли из дому и направились к авиастоянке, расположенной на крыше высотного дома. Поднявшись лифтом на крышу, мы встретили здесь Андрея. Я познакомил его с Ниной, и мы сели в четырехместный легколет. Я занял место рядом с ЭОЛом[16], а Нина и Андрей расположились на задних сиденьях.

– Полёты бесплатные, – сказал ЭОЛ. – Дайте курс и закажите нужную вам скорость: прогулочную, деловую, ускоренную или экстренную.

Мы задали курс и выбрали прогулочную скорость. Погода стояла хорошая, и лететь было одно удовольствие. Город медленно плыл под нами, затем показались огромные белые кубы заводов синтетических продуктов, башни зерновых элеваторов. Вскоре потянулись зеленеющие поля; через равные промежутки среди полей возвышались башни дистанционного управления электротракторами. Через поля, уходя вдаль, тянулись прямые дороги дальнего следования, крытые желтоватыми и серыми пластмассовыми плитами; видны были лаковые спины многоместных элмобилей. То параллельно этим дорогам, то отбегая от них в сторону, то совсем уходя в лес, петляя вдоль берегов речек, вились неширокие грунтовые дороги для всадников. Возле этих дорог кое-где стояли небольшие гостиницы, где каждый всадник мог отдохнуть сам, накормить и напоить своего коня и показать его дежурному ФАВНу[17], если конь заболел. Хоть население Земли росло и множилось, но с переходом на синтетическое мясо высвободилось столь много земли, что Человечество могло позволить себе роскошь ездить на верховых конях. Впрочем, Учёные доказали, что это, в сущности, даже не роскошь, а выгода. При мне начали создаваться конные клубы, начались массовые состязания всадников. Многие теперь предпочитали ездить на недальние расстояния верхом. Молодые Люди бросали свои элциклы и в свободное время овладевали конным делом. Некоторые всадники ходили в суконных шлемах с красными звёздами и длиннополых кавалерийских шинелях с поперечными нашивками, воскрешая форму Будёновцев. Старики предпочитали механические средства передвижения и были недовольны этим, как они говорили, парадоксом развития транспорта. Однако число коней и всадников росло и сейчас продолжает увеличиваться.

Сидя рядом с ЭОЛом, я толком не слышал, о чём разговаривают Нина с Андреем. Но разговаривали они весьма оживлённо, и до меня порой доносились обрывки их фраз и иногда даже смех. Смеялась не только Нина, но и Андрей.

«Странно, как может Андрей смеяться, – думал я. – Ведь он наказан, направляется на такое неприятное дело – и вдруг этот смех!»

– Что смешного рассказала тебе Нина, что ты так смеёшься? – спросил я его, перегнувшись через спинку сиденья.

– Ничего особенного, – ответила за него Нина. – Просто я вспомнила, как однажды ради шутки вставила в рукопись «Антологии» пять четверостиший из Омара Хайяма, а ты прочёл их и совершенно серьёзно сказал, что эти упадочные стихи не отражают Двадцатого века.

– Я в этот момент думал о чём-то другом и ошибся, – ответил я. – Я отлично знаю, когда жил Хайям. Но разве Андрей знает его стихи?

– Представь себе, знает, – ответила Нина.

– Сейчас ему нужно думать не об Омаре Хайяме, а о том наказании, которое он заслужил. И тебе, Нина, совсем незачем настраивать его на весёлый лад. Ведь всякий наказуемый должен не только понести наказание, но и внутренне осознать свою вину.

После этого моего совершенно справедливого, кстати, замечания смех на задних сиденьях прекратился. Однако разговаривать они продолжали, только стали говорить тише.

Вскоре мы приземлились у границы заповедника. ЭОЛ, получив задание вернуться в город на стоянку, поднял машину в воздух и лёг на обратный курс.

Здесь, в районе заповедника, запрещалось строить современные сооружения, и мы перешли через речку по бревенчатому мостику и пошли по лесной дороге. Нам нужно было найти жилище Лесного Смотрителя, у которого Андрей должен был взять орудие убийства, чтобы выполнить задание.

Андрей шагал впереди, а я с Ниной шёл несколько поодаль за ним. Порой через дорогу перебегали зайцы; в одном месте лисица воровато глянула на нас из подлеска и побежала дальше своим путём. На ветвях пели лесные птицы, и наше приближение их ничуть не пугало.

– Знаешь, я представляла твоего друга совсем другим, – сказала вдруг Нина. – Он лучше, чем ты рассказывал о нём.

– Я никогда не говорил тебе о нём ничего плохого, – возразил я. – Не понимаю, чего тебе ещё надо!

– Ты говорил о нём слишком мало хорошего, – ответила Нина. – По-моему, он не совсем обыкновенный Человек. Ты плохо знаешь его.

– Как ты можешь так говорить, Нина, – спокойно сказал я. – Я его знаю всю жизнь, а ты знакома с ним полтора часа.

– И всё-таки он не похож на других.

– Каждый Человек чем-то не похож на других.

– В нём чувствуется устремлённость к какой-то высокой цели.

– Можно ставить себе большие цели и оставаться неудачником, – резонно возразил я.

– Что ж, может быть, он и неудачник, – задумчиво сказала Нина. – Но ведь большая неудача лучше маленьких удач.

– Не понимаю тебя, Нина. Удача – это всегда удача, а неудача – это всегда неудача.

– А по-моему, не так. Один Человек, скажем, решил подняться на вершину горы, а другой – стать на болотную кочку. Человек, не дошедший до вершины горы, поднимется всё-таки выше того, кто стоит на болотной кочке.

Я не стал продолжать этого бесцельного спора, тем более что мы уже подошли к дому Лесного Смотрителя. Здесь жил тот самый старик, о котором мне сказали, что он знает старинный фольклор. Поэтому я включил свой карманный микромагнитофон, надеясь потом использовать запись разговора со Смотрителем для пополнения своего СОСУДа.

Старый чепьювин

Жилище Лесного Смотрителя стояло на зелёной поляне у ручья. Это была настоящая деревянно-пластмассовая изба конца XX века – со старинной телевизионной антенной на крыше, с крылечком и завалинкой. Возле избы стоял древний мотоцикл. В стороне, под деревьями, видны были зимние кормушки для лосей и оленей и маленькие ящики на столбах – кормушки для птиц. Всё здесь так не походило на город!

Из избы, приветливо улыбаясь, вышел навстречу нам статный старик, учтиво поздоровался и повёл нас в своё жилище. Комната, куда он ввёл нас, была весьма уютна. Всё в ней дышало стариной – и дряхлый телевизор в потрескавшемся футляре, и древний диван невиданной конструкции, и высокий деревянный стол, и кресла с плетёными спинками. Довершая это впечатление, на отдельном столике с мраморной крышкой стоял блестящий электросамовар, а на стене висело два ружья.

– Как у вас тут интересно! – сказала Нина. – Хотела бы я пожить здесь.

– А кто вам мешает! – ответил Смотритель. – Приезжайте и живите, мы со старухой потеснимся. Мы всегда рады гостям.

– Видите ли, – вмешался Андрей, – мы по делу сюда прилетели. – Нам, то есть мне, надо убить одного зайца.

– Да, я давал заявку на убийство, – подтвердил старик. – Зайцев много развелось. Тут садоферма есть в десяти километрах, так они стволы грызть начали… А за что же вам такое наказание?

Андрей объяснил, за что он наказан, и старик сказал с добродушной насмешкой:

– Строго у вас в городах! Мы с женой тут в глуши нет-нет да и поспорим. Если б мне за каждую «дуру» зверя убивать, тут в заповеднике живности бы не осталось… Ну, бери, что ли, ружьё. Идём к сараю, стрельбе тебя обучу, – закончил он свою речь.

Старик и Андрей вышли из избы и направились за одну из пристроек. Вскоре оттуда послышался выстрел, потом другой. Затем старик вернулся, за ним Шёл Андрей с ружьём.

– Понятливый парень, – похвалил Андрея Смотритель. – Ружьё в первый раз в руки взял – и всё понял. Сразу в яблочко попал.

– Ну, я пойду зайца убивать, – сказал нам Андрей. – Надо скорей покончить с этим неприятным делом… А что потом с ним делать? – спросил он у старика.

– Сюда принесёшь, не пропадать же добру. Съедим – и вся недолга.

– Можно, и я с вами пойду? – обратилась вдруг Нина к Андрею.

– Нет, Нина, что вы! Зачем вам-то видеть всё это? Я уж один.

Он ушёл в лес, а Нина вышла из дому и села на скамейку. К ней подошёл оленёнок и начал тереться мордой о её колени, а она стала гладить ему спину. Я смотрел на неё в окно, и в эти минуты она показалась мне даже привлекательнее, чем обычно.

– А славная девчонка, – сказал вдруг Смотритель, словно угадав мои мысли. – Девчонка что надо.

– Она не девчонка. Она уже на втором курсе, – поправил я старика.

– А по мне хоть на двадцать втором. Передо мной она девчонка. Мне сто восемьдесят семь через неделю стукнет.

– Стукнет, – значит, исполнится, – понимающе сказал я. – На вид вы моложе. Только подумать – МИДЖ плюс семьдесят семь! Вы, наверное, обращались в Комиссию продления жизни?

– Никуда я не обращался. Я сам себе жизнь продлеваю. Мы, Лесники, долго живём.

– А как вы себе продлеваете жизнь? – заинтересовался я. – Может, вы знаете какие-нибудь старинные лекарства, травы?

– И лекарство одно знаю, и о смерти и всякой ерунде не думаю, вот и продлеваюсь. А как тебя величать-то?

– Величать – значит звать, – сказал я. – Меня зовут Матвей Людмилович.

– А меня – Степан Степанович. Я этих материнских отчеств не признаю, – добавил он с доброй стариковской усмешкой. – Завели новые моды – женские отчества, корабли с парусами, на конях по дорогам скачут… Нет, мне, старику, к этим новинкам уже не привыкнуть.

Окончив свою речь, Смотритель выдвинул ящик стола и вынул оттуда кожаный мешочек и пачечку бумаги.

– Что это такое? – заинтересовался я.

– Это кисет, а в кисете – махорка. Самосад.

– Как, неужели вы Чекуртаб? – изумился я. – И ещё в такие годы!

– Никакой я не Чекуртаб, а просто курящий. Напридумывали словечек!

Он ловко загнул край одной бумажки, положил туда табаку, затем свернул бумажку в трубочку – и закурил. Тяжёлый синий дым пополз ко мне, и я расчихался. В это время в лесу послышался выстрел.

– Был заяц – нету зайца, – затягиваясь сказал старик. – Твой приятель не промахнётся. А ты – цирлих-манирлих.

– Что это такое – цирлих-манирлих? – спросил я. – Что означает эта фольклорная идиома?

– Так, ничего, – ответил старик. – Это я просто так. Дядя шутит.

– Может быть, это ругательство? – обрадовался я. – Не стесняйтесь, пожалуйста, обругайте меня ещё как-нибудь.

– С чего же мне тебя ругать, ты плохого мне не сделал. Да и не под градусом я. Вот лекарства своего приму – тогда, может, поругаюсь. Идём, я тебе аптеку свою покажу, где лекарство моё варится.

Он повёл меня на кухню, а из кухни – в небольшую пристройку. Там сильно пахло чем-то. Запах был какой-то странный – и неприятный, и в то же время чем-то приятный. На старинной электрической плите стояли объёмистые баки, тянулись трубки. Из одной трубочки в пластмассовую миску капала пахучая жидкость.

– Что это? – спросил я. – Химическая лаборатория?

– Она самая, – бодро ответил старик, отливая из миски в стакан жидкость и протягивая мне.

Я медлил, начиная подозревать самое худшее.

– Да ты бери, пей. Как слеза! К своему будущему дню рождения гоню. Выпей ты, а потом и я хватану!

– Вы – Чепьювин! – воскликнул я. – Как несовместимо это с вашим почтённым возрастом!

– Пей, – ласково повторил старик. – А то обидишь меня.

– А вы скажете мне бранные выражения?

– Скажу, скажу. Только пей. Всё скажу.

Решив пожертвовать своим здоровьем для науки и не желая обижать старика, я сделал несколько глотков. Сперва мне было противно, но затем это чувство начало проходить.

– Пей да закусывай! – отечески сказал Смотритель, сунув мне в руку кусок сыра.

Я закусил и, чтобы не обижать старика, выпил стакан до дна. Мне стало совсем хорошо и весело. Это было новое состояние души и тела. Затем выпил и старик, и мы вернулись в комнату.

– Нейдёт что-то охотничек-то наш, – сказал Смотритель. – И девчонка куда-то делась, верно, в лес побежала… А парень он, видать, с головой. Отобьёт он её у тебя. Я-то заметил, как она на него поглядывает. Даст она тебе отскоч.

– Что это такое «отскоч»? – спросил я.

В ответ старый Чепьювин запел нетвёрдым голосом:

Эх, сама садочек я садила,

Сама, как вишенка, цвела,

Сама я милого любила,

Сама отскоч ему дала.

И закончил так:

– Отошьёт она тебя – вот что. Забудет – и вся недолга.

– Вы мне обещали обругать меня некоторыми фольклорными словами, – напомнил я старику.

– Это пожалуйста, это мы за милую душу, – ответил Чепьювин. – Этого добра я много помню. Бывало, дед мой как начнёт загибать, а я запоминаю.

И Смотритель действительно стал произносить бранные слова, а я их повторял, – и мой карманный микромагнитофон записывал. СОСУД пополнялся.

Но в это время в комнату вошёл Андрей, а за ним Нина, и наша беседа со старым Чепьювином прервалась. Андрей поставил ружьё в угол, отдал убитого зайца Смотрителю, и тот понёс его на кухню.

– Неприятно было его убивать, – сказал Андрей. – Они совсем ручные… А что это с тобой? – спросил он, пристально поглядев на меня.

– Со мной ничего, – ответил я и неожиданно для себя самого запел:

Эх, сама садочек я садила,

Сама, как вишенка, цвела…

– Что с тобой творится? – засмеялась Нина. – Никогда я тебя таким не знала.

– Э, да он выпил! Он стал Чепьювином! – догадался Андрей. – Вот тебе и будущий Профессор.

– Только для пользы науки! – заплетающимся языком сказал я. – Только ради пополнения СОСУДа!

В этот миг появился старый Чепьювин, неся полный стакан своего «лекарства». Он преподнёс его Андрею.

– Выпей половину, а потом девчонке передай, – сказал он. – Не выпьете за мой будущий день рождения – обижусь. Вот только обеда хорошего нет, старуха моя в Австралию улетела кенгуровые заповедники осматривать. А ДИВЭР наш испортился – я его хотел научить самогон гнать, а он возьми да и сломайся. Несознательный агрегат! – С этими словами Смотритель поставил на стол несколько банок консервов и начал их открывать старинным охотничьим ножом.

Андрей отпил половину стакана и протянул его Нине.

– Нина, Нина, что ты делаешь! Опомнись, Нина! – воскликнул я, ибо хоть я и был в состоянии опьянения, но всё-таки сознание ещё не покинуло меня.

– Э, чего там! – засмеялась Нина и, к моему ужасу, выпила стакан до дна.

– Правильно! – вскричал старый Чепьювин. – Молодцы ребята! Знаете, какая примета в старину была? Если парень с девушкой из одного стакана выпили – быть свадьбе.

Мне почему-то стало очень грустно, и я заплакал. Но старик принёс мне ещё стакан напитка, и, выпив его, я вновь развеселился. Тем временем старый Чепьювин вытащил откуда-то старинный дедовский магнитофон, включил его – и стал плясать под какую-то странную музыку. Андрей и Нина присоединились к нему. Я же сидел и улыбался. Всё вокруг казалось мне очень милым и приятным, но с места встать я не мог. Потом голова у меня закружилась, и больше я ничего не помню.

Мост без перил

Утром я проснулся оттого, что белка прямо из открытого окна прыгнула на старинный диван, на котором я спал.

Все давно уже встали. Смотритель накормил нас завтраком, дал еды на дорогу, и мы втроём отправились к лесному озеру. Дорогу туда нам объяснил он же, сказав, что там очень красиво.

Мы не спеша – Андрей и я с рюкзаками, а Нина налегке – зашагали по лесной дороге, потом свернули на тропку и шли по ней километра три – сперва лесом, потом через моховое болото. Затем начались невысокие холмы, поросшие вереском и можжевельником. Солнце поднималось всё выше, было уже тепло, даже жарко. Вскоре с одного из холмов нам открылись озеро и небольшая река, впадающая в него.

– Пойдёмте на тот берег, – сказала Нина. – Смотрите, как там хорошо!

Тот берег действительно был очень красив. На пологом берегу виднелись серые валуны, немного подальше начинался лес. На берегу стояла маленькая бревенчатая избушка. Однако всё это было довольно далеко.

– Стоит ли идти туда? – сказал я. – Разве плох этот берег?

– А тот лучше! – возразил Андрей.

Я примкнул к большинству, и мы пошли под изволок к реке.

Мост через неё никак не походил на то, что мы обычно подразумеваем под этим словом. Просто в двух местах были вбиты сваи, и с берега на берег были перекинуты три связи из брёвен, по два бревна в каждой. Никаких перил не было.

Андрей первый ступил на этот мост, за ним Нина, я же замыкал шествие. Мы шли осторожно. Вода внизу была темна от глубины, она бурлила у свай, здесь чувствовалась сила течения. Слева от моста река сразу расширялась – там был омут. Маленькие водовороты тихо двигались по его поверхности.

– Как хорошо! – сказала Нина, остановясь и заглядывая вниз в глубину. И вдруг, потеряв равновесие, испуганно вскрикнув, она упала вниз, в эту тёмную от глубины воду.

И в то же мгновение Андрей кинулся за ней с моста. Он забыл снять рюкзак, и я понял, что он может утонуть – ведь плавать-то он так и не научился. Тогда, скинув с плеч свой рюкзак, я положил его на брёвна, затем быстро снял ботинки и швырнул их на берег. После этого я нырнул в воду. Когда я вынырнул, то увидел, что Нину уже далеко отнесло течением, и она плывёт к берегу. Я за неё не боялся, так как знал, что она хороший пловец. Андрея же нигде не было видно. Я стал нырять и наконец нашёл его под водой. Сорвав с него рюкзак, я вытащил своего друга на поверхность и поплыл с ним к берегу. Вскоре ноги мои коснулись дна. Я вынес Андрея на берег – на тот самый, куда мы направлялись, – и тут ко мне подбежала Нина.

– Что с ним? Что с ним? – крикнула она. – Это я во всём виновата!

– Ни в чём ты не виновата, – успокоил я её. – Просто ему не следовало кидаться за тобой. Не зная броду – не суйся в воду, – так говорит старинная пословица. Ведь он плавать не умеет! А ты, чем попусту плакать, лучше окажи ему помощь.

Мы сняли с Андрея куртку и рубашку. Он не шевелился и не дышал, тело его было совсем бледное, и только у плеча синел небольшой шрам – след взорвавшейся золотой трубы, когда он производил опыты в Вольной лаборатории.

Мы стали делать ему искусственное дыхание, но он оставался недвижим. Поняв, что дело серьёзное, я решил вызвать Врача. Я никогда не снимал с запястья Личного Прибора, и теперь он пригодился. Я нажал кнопочку автокоординатора и кнопочку с красным крестом и восклицательным знаком – срочный вызов Врача.

– Нина, я буду делать ему искусственное дыхание, а ты беги вон на ту полянку и маши руками. Или, ещё лучше, сними свою блузку и размахивай ею. Тогда Врач из экстролета скорее обнаружит нас.

Я взглянул на Личный Прибор. Рядом с кнопкой вызова уже засветилась зелёная точка – знак, что вызов принят. Но я продолжал делать Андрею искусственное дыхание, хоть от этого и было мало толку.

Вдруг из лесу послышался хруст валежника, шум раздвигаемых веток – и на берег выбежал Человек. Вид у него был такой, будто он спрыгнул с ленты старинного фильма. Рукава его рубашки были засучены по локоть, в правой руке он держал опущенный дулом вниз старинный дуэльный пистолет. На запястье одной руки его блестел Личный Прибор, – что было вполне современно, – но на запястье другой виднелось нечто напоминающее ручные часы. «Болен потерей чувства времени, бедняга», – успел подумать я.

Человек бросил пистолет на песок и, подбежав к лежащему без движения Андрею, положил руку с приборчиком, который я принял за часы, ему на лоб. Тогда я догадался, что никакие это не часы, а просто ЭСКУЛАППП[18]. Значит, Человек этот был Врач.

Едва Врач приложил ЭСКУЛАППП ко лбу Андрея, как на приборе засветилась тонкая зелёная чёрточка. Затем ЭСКУЛАППП негромко, но внятно заговорил:

– Семьдесят восемь болевых единиц по восходящей. Летальный исход предотвратим. Внутренних повреждений нет. Состояние, по Мюллеру и Борщенко, – альфа семь дробь восемь. Делать искусственное дыхание типа А три. Делать искусственное дыхание. Летальный исход предотвратим.

– Ну, это уж я сам знаю, – сказал Врач, обращаясь не то к прибору, не то к нам, не то к самому себе, – и стал делать Андрею искусственное дыхание по всем медицинским правилам.

Вскоре Андрей начал подавать признаки жизни. Врач снова приложил ЭСКУЛАППП к его лбу. Зелёная чёрточка на приборе теперь не дрожала, она стала шире. Прибор снова заговорил:

– Летальный исход предотвращён. Одиннадцать болевых единиц по нисходящей. Данные, по Степанову и Брозиусу, – бета один плюс зет семь. Больному нужен полный отдых четверо суток. Питание обычное. Летальный исход предотвращён.

Андрей тем временем совсем ожил. Он только был очень бледен после пережитого.

– Пусть он полежит ещё немного, – сказал Врач. – Потом отведите его в ту избушку, и пусть он отоспится. А затем его надо как следует накормить. Моя помощь больше не нужна. Сейчас мне предстоит куда более неприятное дело, пойду убивать зайца. Понимаете, я только прицелился – и вдруг ваш вызов…

– А вас-то за что наказали охотой? – спросил я Врача.

– Меня? А разве вы не слыхали об этом ужасном случае в районе Невского? Там умер Человек девяноста шести лет от роду. Не дожил до МИДЖа целых четырнадцать лет! А я – Врач-Профилактор, я отвечаю за длительность жизни Людей в этом районе. Я сам на собрании Врачей потребовал себе наказания.

– А почему вы избрали такое неудобное орудие убийства? – спросил я. – Ведь из ружья легче попасть.

– У меня есть друг – Смотритель Музея Старинных Предметов, он дал мне этот пистолет и научил из него стрелять. Пистолет легче носить.

Врач поднял своё оружие и направился в лес, а мы с Ниной остались возле Андрея. Вскоре он почувствовал себя настолько хорошо, что смог передвигаться. Я навьючил на себя рюкзак, затем мы с Ниной взяли моего друга под руки и речным берегом повели его к озеру, где среди валунов виднелась старинная деревянная избушка в одно окно.

– Постойте! – спохватился я и, быстро вернувшись к месту происшествия, разделся и нырнул в омут, где довольно быстро отыскал рюкзак Андрея.

Вскоре мы добрели до избушки. Она была очень старая. Внутри там были печь, стол, стул, а на полу толстым слоем лежало сено – оно здесь хранилось для зимней подкормки лосей. На чердак вела лестница. Там тоже лежало сено.

– Чур, я на чердаке ночую! – крикнула Нина. – Здесь так уютно.

– О ночлеге думать ещё рано, – резонно возразил я. – Прежде всего нам надо обсохнуть и поесть. Ты, Нина, иди на ту сторону избушки и раздевайся там, а мы расположимся по эту сторону.

Вскоре мы с Андреем уже лежали голышом на песке, а наша одежда была расстелена рядом. Я лежал на спине и смотрел на небо. Оно было светло-голубое, даже белесоватое, как всегда в жаркие безоблачные летние дни. Я думал о том, что это лёгкое, невесомое небо, как бы состоящее из ничего, всегда остаётся самим собой, а вот на прочной вещественной Земле всё меняется.

– Пока ты бегал вытаскивать мой рюкзак, Нина мне рассказала, как всё произошло, – прервал мои размышления Андрей. – Мне обязательно надо выучиться плавать…

Я знал, что Андрей благодарен мне, но в наше время выражать благодарность было уже не принято. Ведь если А благодарит Б за то, что тот поступил как должно, то этим самым А как бы предполагает, что Б мог поступить и иначе.

Из-за избушки послышался смех Нины. Потом она закричала:

– Он бежит к вам, он мой платочек утащил!

– Кто бежит? – крикнул я. – Никого тут нет.

– Ёжик! Подошёл и платочек унёс! Такой хитрый.

Действительно, из-за угла избушки показался ёж. На его иглы был наколот платочек. Я взял этот платочек, ёж сердито зафыркал.

Вскоре у всех у нас одежда просохла, и мы втроём принялись за еду. Рюкзак Андрея промок, но в нём, к счастью, лежали консервы, а им ничего не сделалось. Хлеб же и дорожная посуда находились в моём рюкзаке. Лесные птицы летали и прыгали возле нас, собирая крошки, которые мы им бросали.

Девушка у обрыва

Утром я проснулся поздно, очень хорошо было спать на сене. Когда я открыл глаза, то увидел, что Андрей сидит у окна за столом и что-то пишет. Он почувствовал мой взгляд и обернулся ко мне.

– Ничего, что я взял из твоего рюкзака тетрадь и разнял её на листы? – спросил он. – В моём рюкзаке была бумага, да она вся промокла.

– Работай, работай, – ответил я. – Только там у меня записаны кое-какие мысли по поводу «Антологии», ты не вздумай делать поверх них свои записи.

– Нет, что ты! – сказал Андрей. – Я пишу на другой стороне.

Я встал и подошёл к нему. Весь стол был покрыт исписанными листками[19].

– Только цифры, формулы, знаки и значки и ни одного человеческого слова, – сказал я. – И давно ты встал?

– С рассветом, – ответил Андрей. – Я спал очень крепко, но потом меня словно что-то толкнуло. Я проснулся и сел сюда.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь?

– Физически – не очень. Есть ещё какая-то слабость, усталость. Но голова работает хорошо. Знаешь, я, кажется, прихожу к важному решению.

– Ты уже много раз приходил к разным важным решениям, а потом оказывалось, что это – ошибки.

– Нет, теперь – нет. Кажется, на этот раз я поймал чёрта за хвост. Совсем неожиданный вывод. Я даже сам не понимаю, как я мог до этого додуматься.

– По-моему, тебе надо как следует выспаться, отлежаться. А потом, на свежую голову, ты опять можешь заняться этим делом, – осторожно посоветовал я.

– Ты, кажется, думаешь, что я свихнулся? – засмеялся Андрей. – Если я и свихнулся, то со знаком плюс. Ты знаешь, если взять сто электронных машин и перед заданием расшатать их схемы, то девяносто девять машин впадут в технический идиотизм, а сотая может впасть в состояние гениальности и дать какое-то парадоксальное, но верное решение…

– Не буду спорить с тобой, – мягко ответил я. – А Нина всё ещё спит?

– Нет. Она на озере. Вот она стоит.

Я выглянул из окна. Нина стояла на невысоком песчаном обрыве и смотрела куда-то через озеро, вдаль. Ветер чуть шевелил её платье. Солнце освещало её сбоку, и она была очень хорошо видна.

– Девушка у обрыва, – сказал вдруг Андрей. – Как в одном стихотворении.

– Что за стихотворение? – поинтересовался я.

– Просто там девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Перед ней озеро, кувшинки в воде; за ней – лес и утреннее солнце. А она стоит и смотрит вдаль. И кто-то смотрит на неё и думает: «Вот девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Теперь я её буду помнить всегда. Она уйдёт в лес, а мне всё будет казаться, что она стоит у обрыва. И когда я состарюсь, я приду к этому берегу и увижу: девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль…»

– Не понимаю, чего хорошего нашёл ты в этом стихотворении? Не люблю этих сантиментов… В Двадцатом веке и то лучше писали.

Андрей что-то пробормотал в ответ и уткнулся в свои записи, а я пошёл на озеро. У самого берега росли в воде водяные лилии и купавы. Я прошёл по шатким деревянным мосткам к открытой воде и долго умывался. Затем я пошёл к Нине. Она всё ещё стояла на невысоком песчаном обрыве и бесцельно смотрела куда-то через озеро.

– Нина, ты хорошо спала? – спросил я.

– Очень хорошо. Вначале мне мешали летучие мыши. Они всё влетали в окошечко и вылетали. Но они совсем бесшумные. Сейчас они там спят вниз головой – такие забавные. А ведь когда-то Люди боялись их.

– Нина, а ты не забыла об «Антологии»? – напомнил я. – Нам надо возвращаться в город.

– Нет, я останусь здесь на четыре дня, – спокойно ответила она. – Андрею нужно четыре дня покоя. Я буду готовить ему еду.

– Ну, не так уж он слаб, чтобы ему нужно было готовить еду, – возразил я. – Больной Человек не встанет с рассветом и не сядет за стол, чтобы выводить какие-то бесконечные формулы. Если Человек болен, он лежит и не рыпается.

– Что-что? – переспросила Нина. – Лежит и что?..

– Не рыпается, – повторил я. – Это такое идиоматическое выражение Двадцатого века.

– Но я всё-таки останусь, – сказала Нина.

– Что ж, поступай так, как считаешь нужным, – ответил я. – Как-никак, мы живём в Двадцать Втором веке и знаем, что разубеждать решившегося – недостойное дело. Если зрячий идёт к пропасти – останавливающий его подобен слепцу.

– Ах, не читай мне школьных прописей, – досадливо ответила Нина. – И к пропасти я пока что не иду. – Она спрыгнула с невысокого обрыва на береговой песок и, сбросив туфли, вошла в воду и стала рвать кувшинки.

– На тебе! – крикнула она, бросая мне цветок. – И не делай строгого лица.

Я вернулся в избушку. Андрей всё корпел над своими формулами.

– Вот смотри, – сказал он, когда я подошёл к нему. – Вот она.

Он показал мне одну из страниц, всю исписанную и исчирканную. Внизу, обведённая жирной чертой, видна была какая-то формула, очень длинная.

– Ну и что? – спросил я.

– Я нашёл то, что искал. Теперь надо только проверять, проверять и проверять себя.

– Ладно, проверяй себя, а мне нужно возвращаться в город. Нина останется тут.

– Нина приносит мне счастье, – задумчиво сказал Андрей. – Никогда я не верил в такие вещи, но она приносит мне счастье.

Вскоре я отправился в город. Дойдя пешком до границы заповедника, я вызвал легколет и вскоре был в Ленинграде.

Сапиенс сказал «Да»

Вернувшись в Ленинград, я так погрузился в работу над «Антологией Забытых Поэтов XX века», что на время позабыл всё и вся. Правда, мне не хватало Нины – её помощь была бы весьма ощутимой, но тем не менее работа моя двигалась. Целые дни я проводил в трудах и лишь изредка покидал свой рабочий стол, чтобы подышать свежим воздухом.

Однажды я поехал на Острова. Я шёл по аллее и вышел на площадку, где стоят памятники Победителям рака Иванову и Смиту, Экипажу «Марс-1» и Антону Степанову – одному из крупнейших Поэтов XXI века. Здесь же возвышается памятник Нилсу Индестрому, автору Закона Недоступности. Вы все знаете этот памятник: на чёрном цоколе стоит гигант из чёрного металла; простёртая его рука как бы застыла в повелительном жесте, пригвождающем всё земное к Земле, вернее – к Солнечной Системе. В те годы на цоколе памятника виднелась бронзовая доска со словами Индестрома: «Путь к Дальним Мирам закрыт навсегда. Тело слабее крыльев». Под этими словами была начертана формула Недоступности – итог жизни Нилса Индестрома. Формулу эту мы все знали со школьной скамьи. Она доказывала, что, если даже человек создаст энергию, достаточную для проникновения за пределы Солнечной Системы, ему никогда не создать такого материала, который не деформировался бы во время полёта. Мне никогда не нравился этот памятник. Мне вообще казалось странным, что люди поставили его Учёному, который доказал нечто отрицательное.

Я присел на скамью и поделился своими мыслями с Человеком, сидящим рядом. Судя по значку на отвороте куртки, это был Студент технического направления. Он не согласился со мной и сказал, что своим отрицательным законом Ниле Индестром спас много жизней. Далее он добавил, что памятник этот должен стоять вечно, если даже Закон Недоступности будет опровергнут.

– Закон потому и закон, что он неопровержим, – возразил я.

– Сейчас он неопровержим, но под него уже подкапываются, – сказал Студент. – Вся специальная техническая пресса пестрит статьями о том, что мы накануне технической революции. Человечеству нужен единый сверхпрочный универсальный материал. Человечеству тесна его металло-каменно-деревянно-пластмассово-керамическая рубашка. Она трещит по швам.

– Не знаю, меня эта рубашка вполне удовлетворяет, – возразил я. – Да и где в наш век найдётся такой Человек, который сможет создать материал, о котором вы говорите?

– В этой области работает много учёных, – ответил Студент. – В частности – Андрей Светочев и его группа. Правда, они идут очень трудным путём, но Светочев утверждает…

– Разве у него есть какие-нибудь реальные достижения? – перебил я своего собеседника.

– В обычном понимании – нет. Но если…

– Если бы да кабы, да во рту росли грибы, – ответил я старинной пословицей, после чего мой собеседник замолчал, ибо ему, как в старину говорилось, крыть было нечем.

Я ведь тогда ещё не знал, что формула Светочева в скором времени обратится в техническую реальность.

На следующий день, когда я работал над своей «Антологией», ко мне явилась Нина. Я сразу же заметил, что у неё какой-то праздничный вид и что она очень похорошела за эти дни.

– Тебе пошёл на пользу воздух заповедника, – сказал я, и она почему-то смутилась.

– Я пробыла там вместо четырёх дней целую декаду, потому что Андрей был так занят… – каким-то извиняющимся тоном произнесла она. – Я готовила ему еду. Если его не накормить, он сам не догадается поесть. Но он очень продвинулся в своей работе. Он проверил свою формулу, и она…

– А еды вам хватило? – спросил я. – Ведь в заповедник нельзя вызывать транспорт.

– Я два раза ходила к Смотрителю. Это такой славный Человек. А его жена вернулась из Австралии, и…

– Нина, меня интересует не Австралия, а «Антология», – мягко сказал я. – И хоть твоя помощь сводится только к чисто технической работе, но всё же твоё участие весьма желательно. Но договаривай об Андрее. Итак, он проверил свою формулу, и она, как и всё у него, оказалась ошибочной? Ведь так?

– Пока что ничего не известно. Он сдал материалы в Академию, а там их отдали на проверку САПИЕНСу[20]. Но расчёты, представленные Андреем, настолько сложны и парадоксальны, что САПИЕНС бьётся над ними уже сутки и не может ни опровергнуть их, ни подтвердить их правильность. А ведь обычно САПИЕНС уже через несколько минут решает, прав или не прав Исследователь.

– Я хоть не электронный САПИЕНС, а простой гомо сапиенс, но и я могу предвидеть результат, – пошутил я. – Опять будет неудача.

Нина промолчала, сделав вид, что погружена в чтение материала для «Антологии».

– Мне не очень нравится твой подбор авторов, – сказала вдруг она. – Ты обедняешь Двадцатый век. Он был сложнее, чем ты думаешь. Так мне кажется.

– Меня удивляет твоё замечание! – сказал я. – Не забудь, что «Антологию» составляю я, а ты только моя Техническая Помощница.

Этот выпад Нины против моей работы так расстроил меня, что в тот вечер я долго не мог уснуть. Уснул я только в два часа ночи, а в три часа был разбужен мыслесигналом Андрея.

– Что случилось? – спросил я. – Нужна помощь? Сейчас выхожу.

– Помощи не нужно, – гласила мыслеграмма Андрея. – Поздравь меня. Три минуты тому назад САПИЕНС подтвердил правильность моей формулы.

– Поздравляю, рад за тебя, – ответил я. – Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Я был очень рад, что Андрею наконец-то повезло. Правда, меня несколько удивило, что он не сообщил мне это известие каким-либо другим способом. Ведь в наше время к мыслеграмме прибегали только в случае крайней необходимости. Только много позднее я понял, какие огромные перемены в наш мир внесло открытие Андрея.

На следующее утро, когда я работал над своей «Антологией», ко мне опять пришла Нина. Прямо с порога она мне сообщила новости:

– Ты не представляешь, что у Андрея в Академии творится! Туда спешно прилетел Глава Всемирной Академии Наук, прибыла целая делегация от Института Космонавтики! Андрею и андреевцам выделяют специальный институт, лаборатории, им дают право набирать любое количество помощников. Андрей…

– Ты уже успела побывать у него? – спросил я.

– Да, – ответила она. – А что?

– Так, ничего. Я спросил просто так.

– Можно подумать, что ты не рад успеху своего друга! – сказала Нина.

– Я очень рад его успеху, – ответил я. – Но меня несколько беспокоит эта обстановка сенсации, которая создаётся вокруг Андрея. Можно подумать, что мы вернулись в Двадцатый век.

– В нашем веке тоже возможны великие открытия, – возразила Нина.

Я не стал с ней спорить, зная, что это бесполезно. Вместо этого я напомнил ей, что начинаются каникулы, и предложил отправиться вместе на Гавайские острова.

– Нет, это лето я хочу провести в Ленинграде, – ответила Нина.

– Что ж, вольному воля, спасённому рай, – отпарировал я старинной поговоркой. – Сейчас я пойду в Бюро Отпускных Маршрутов.

– Иди, – сказала Нина. – И не сердись на меня. – Она положила ладони мне на плечи и поцеловала меня в лоб. – Желаю тебе счастья.

События развиваются

В раздумье шёл я по людному проспекту. Мне было грустно. Прав был старый Чепьювин – он сразу понял, что Нина меня не любит и никогда не полюбит. В чём-то тут была и моя ошибка, но в чём – я не знал. И вот я шагал по светлой улице, среди весёлых и счастливых Людей, а сам был невесел и не слишком-то счастлив.

В дальние края лететь мне уже не хотелось, и я решил провести свои каникулы в работе и только переменить на время своё местопребывание. Зная, что в Новосибирске есть большая библиотека, где много старинных книг, я решил отправиться на лето туда. А по пути я заеду в Москву, там мне нужно навести кое-какие библиографические справки в Центральной библиотеке имени Ленина. Придя к этому решению, я вернулся домой, взял портфель и поехал на подземный вокзал, чтобы сесть в пневмоснаряд. В то время этот вид скоростного транспорта был в новинку, и я часто пользовался им.

– Есть свободные места? – спросил я у Дежурного.

– Есть одно, – ответил тот. – Отправка через четыре минуты. Садитесь в коллективный скафандр.

Он открыл герметическую дверь, и я вошёл в длинный круглый баллон из очень толстой самосветящейся резины. Внутри были сиденья из того же материала, на них уже сидели пассажиры, я был последним, пятидесятым.

– Скафандр-амортизатор подземно-баллистического вагона-снаряда пассажирами укомплектован полностью! – сказал Сопровождающий в микрофон. – Двери загерметизированы, ждём отправки. Заряжайте!

Наш скафандр начал слегка покачиваться. Это означало, что его вставляют в полый металлический снаряд. Потом покачивание усилилось – это заливали амортизационной жидкостью пространство между наружными стенками скафандра и внутренними стенками металлического снаряда. Скафандр как бы плавал внутри снаряда.

– Всё готово! – послышался голос из репродуктора.

– Стреляйте нами! – скомандовал в микрофон Сопровождающий.

Я, как обычно, почувствовал лёгкий толчок, затем у меня захватило дыхание от нарастающей скорости. Чувство было такое, будто я нахожусь в сверхскоростном лифте, который движется не вертикально, а по горизонтали. Затем в тело вошла приятная лёгкость, а вскоре я уже плавал в воздухе, держась за поручень, как и остальные пассажиры. Баллистический подземный вагон-снаряд летел по идеально гладкой трубе-тоннелю. Вскоре скорость замедлилась, состояние невесомости прекратилось. Затем вагон-снаряд остановился, двери открылись, и я поднялся лифтом на улицу Москвы и направился в библиотеку. Там я просидел до вечера, делая нужные мне выписки. Я сидел в тихом зале и работал, а в памяти моей нет-нет да и всплывал недавний разговор с Ниной. Но я отгонял грустные мысли и с новым упорством принимался за работу, зная, что труд мой нужен Человечеству.

Когда я вышел из библиотеки, уже стемнело, и от самосветящихся мостовых исходил ровный, спокойный свет. Пора думать о ночлеге. К счастью, в моё время это уже не было трудной проблемой для всех, приезжающих в знакомые и незнакомые места. Гостиницы ещё существовали, но пользовались ими главным образом в курортных городах, в остальных же крупных и мелких населённых пунктах они уже были непопулярны. Любой Человек мог войти в любой дом, и всюду ему были рады и встречали как друга. Спрашивать гостя, откуда он, кто он и зачем приехал в этот город, считалось невежливым. Гость, если хотел, рассказывал о себе, а если не хотел – не рассказывал.

Мне понравился один небольшой дом на берегу Москвы-реки, и я вошёл в его подъезд и поднялся лифтом на двадцатый этаж – я люблю верхние этажи, в них светлее. На лестничную площадку выходили двери четырёх квартир, и я на минуту задумался – в какую именно войти. Я любил эти мгновения, когда не знаешь, какие именно Люди тебя встретят, кто они по специальности, но знаешь: кто бы тебя ни встретил – ты будешь желанным гостем. В старину такая ситуация называлась беспроигрышной лотереей. Впрочем, одна из четырёх дверей отпадала: на ней висел знак одиночества. Я открыл дверь противоположной квартиры и прошёл по коридору в комнату, откуда слышались голоса. Войдя в эту комнату, я увидел, что группа Людей сидит перед объёмным телевизором.

– Здравствуйте! – сказал я. – Хочу быть вашим гостем.

– Мы вам рады! – откликнулось несколько голосов. От сидящих отделилась молодая женщина и подошла ко мне.

– Я сегодня за хозяйку, – сказала она. – Идёмте, я вам покажу свободную комнату и квартиру вообще. И потом вы, наверное, проголодались?

– А завтра мы вас поводим по Москве, – сказал кто-то из сидящих.

– Нет, по Москве меня водить не надо. Я её хорошо знаю, я ведь ленинградец, – ответил я и затем поведал о себе. Присутствующие тоже сообщили мне свои имена и профессии.

В моё время люди уже не торчали часами перед телевизорами, смотря всё подряд, как это делали многие Люди Двадцатого века, судя по старинным книгам и журналам. Поэтому меня удивило, что вся квартира смотрит какой-то довольно посредственный фильм, – увы, их хватает и в наше время. Я спросил у присутствующих, чем объясняется их странный интерес к этому фильму.

– Как, разве вы не знаете? – удивились все. – Ведь вам-то в первую очередь надо знать новость – вы же только что из Ленинграда. Мы ждём чрезвычайного сообщения.

– Это касается научной группы, в которой работает Андрей Светочев. Сделано какое-то важное открытие, – пояснили мне.

На экране телевизора тем временем ничего особенного не происходило. Шёл обычный фильм, который можно смотреть, но можно и не смотреть. Какой-то молодой человек и девушка то ссорились, то мирились, то собирались вместе лететь на Марс, то раздумывали.

– А что случилось у ваших соседей? – спросил я присутствующих. – Почему у них на двери висит знак одиночества?

– У них большое несчастье. В их квартире жил молодой инженер-строитель. Месяц назад он полетел в командировку на Венеру и там погиб. Обрушилось какое-то сооружение. Вы же знаете, наши земные материалы плохо переносят инопланетные условия.

Внезапно фильм прервался, и на экране телевизора возник Старший Диктор, окружённый переводящими машинами. Диктор был взволнован.

– Внимание! Внимание! – сказал он. – Слушайте чрезвычайное сообщение. Работают все земные и внеземные передающие системы.

Всемирный Учёный Совет обсудил теоретические выкладки, представленные научной группой Андрея Светочева, а также проверил правильность формулы Светочева. Возможность создания принципиально нового единого универсального материала признана правильной и технически осуществимой.

Предоставляю слово Андрею Светочеву.

На экране появился Андрей. Вид у него был скорее встревоженный, чем радостный. Глухим, невыразительным голосом начал излагать он сущность своего открытия. Он часто запинался, не находил нужных слов, некоторые повторял без всякой надобности – вообще, культура речи у него хромала. Я вспомнил, что в школе отметки по устному разделу русского языка были всегда ниже моих. Но сейчас он говорил совсем плохо – на тройку, если даже не на двойку. Только когда он подходил к стоящей поодаль световой доске и начинал чертить какие-то формулы и таблицы, голос его звучал увереннее, выразительнее. (Сейчас эту речь Андрея знает наизусть каждый школьник, но знает её в подчищенном виде, без всяких пауз, запинок и повторений. На меня же тогда, признаться, она не произвела сильного впечатления.) Андрей употреблял слишком много научных и технических терминов, понять которые я не мог. Сущность же его открытия, как вы все знаете, сводилась к тому, что он теоретически доказал возможность создания единого универсального материала из единого исходного сырья – воды.

Но вот Андрей умолк, экран погас, и в комнате на миг воцарилось молчание. Затем все мои новые знакомые, не сговариваясь, встали в знак высшего уважения. Пришлось встать и мне, хоть в глубине души я счёл излишним такое преувеличенное выражение чувств.

– Начинается новая техническая эра, – тихо сказал кто-то.

Мы вышли на балкон. С высоты двадцатого этажа видны были уходящие за горизонт огни Москвы. Справа от нас виднелись башни Кремля, озарённые особыми прожекторами солнечного свечения. Казалось – над Кремлём вечное солнце, вечный полдень.

Когда я проснулся на следующий день в отведённой мне комнате, то сразу почувствовал, что уже девять часов одиннадцать минут. Квартира была пуста, все её жители ушли на работу. Я умылся, съел приготовленный мне завтрак и посмотрел утреннюю газету, которая почти целиком была посвящена Андрею и его открытию. Затем я вышел на балкон.

Внизу, на набережной Москвы-реки, тёк людской поток, и всё в одном направлении – к Красной площади. Этот поток не вмещался на тротуаре, он захлёстывал мостовую, и из-за этого не могли двигаться элмобили и элтобусы.

«Странно, – подумал я. – Сегодня не Первое мая, и не Седьмое ноября, и не День космонавтики. Неужели вся эта суматоха из-за Андрея?»

Я включил телевизор. Показывали Ленинград. «Стихийный митинг на Дворцовой площади», – сказал Диктор, и я увидел на площади множество людей. У всех были счастливые лица, будто невесть какое чудо случилось. Группы Студентов несли довольно аляповатые, наспех сделанные плакаты. «Давно пора!», «Даёшь единый универсальный!», «Химики рады, физики – тоже!» «Ура – Андрею!» – вот что было написано на этих плакатах. Толпа вела себя совершенно недисциплинированно – она громко пела, гудела, шумела на все лады. Я выключил Ленинград и включил Иркутск, но и там было то же самое. На площади толпился народ, пестрели самодельные плакаты. На одном было написано: «Металлы, камень, дерево, стекло» – все эти слова были жирно зачёркнуты, а поверх начертано: «Единый универсальный». Затем я включил Лондон, Париж, Берлин – там происходило то же самое, только надписи на плакатах были на других языках.

«Эта всемирная суматоха не должна мешать моей работе, – подумал я. – Каждый должен делать своё дело».

Вскоре я вышел из квартиры и через двадцать минут был на воздушном вокзале.

Самодельный Атилла

В те времена до Новосибирска можно было лететь экстролетом, скоростным ракетопланом, рейсовым дирижаблем и дирижаблем-санаторием. Так как спешить мне было незачем, то я выбрал дирижабль-санаторий и вскоре был на его борту. Дежурный Врач провёл меня в двухместную каюту и показал мою постель. Затем он приложил к моему лбу ЭСКУЛАППП, который показал всего три болевых единицы по восходящей.

– Ну, вы, товарищ, два МИДЖа проживёте, – улыбнулся Врач. – Но у вас лёгкое переутомление, поэтому я назначу вам кое-какие процедуры. Есть ли у вас какие особые пожелания?

– Если можно, то пусть моим однокаютником будет Человек гуманитарного направления, – попросил я. – Голова уже гудит от всех этих технических разговоров.

Врач ушёл, а в каюту вскоре вошёл Человек средних лет. При нём был довольно большой чемодан, что меня несколько удивило: как правило, Люди давно уже путешествовали без ручной клади. Мой спутник сообщил мне, что зовут его Валентин Екатеринович Красотухин и что у него две специальности: он Ихтиолог и Писатель. Признаться, имя это мне ничего не говорило, хоть я знал не только литературу XX века, но и современную. Назвав себя и свою профессию, я поинтересовался, какие произведения созданы моим однокаютником.

– Видите ли, – ответил Валентин Екатеринович. – Ихтиолог я по образованию и по роду работы. А Писатель я по внутреннему призванию. Правда, я смотрю истине в лицо и сознаю, что таланта у меня нет, но я сконструировал кибернетическую машину и с её помощью надеюсь со временем создать поэзо-прозо-драматическую эпопею, которая прославит меня и…

– Но послушайте, – перебил я своего нового знакомого, – всем известно, ведь уже в конце Двадцатого века было доказано, что никакая, даже самая совершенная, машина не может заменить творческий процесс. Это так же ясно, как то, что невозможно создать вечный двигатель.

– Но я сам сконструировал свой творческий агрегат, – возразил Красотухин. – Я верю, что мой АТИЛЛА не подведёт меня. Вот полюбуйтесь на него!

С этими словами Писатель-Ихтиолог раскрыл чемодан и извлёк из него довольно большой прибор со множеством кнопок и клавиш и поставил его на стол каюты.

– Вот он, мой АТИЛЛА!

Мне стало немного грустно: и здесь я не избег техники. Но мне не хотелось огорчать своего спутника.

– Почему именно АТИЛЛА? – проявил я интерес.

– АТИЛЛА – это Автоматически Творящий Импульсный Логический Литературный Агрегат, – пояснил Красотухин. – Правда, он ещё не вполне вошёл в творческую силу, он ещё учится. Ежедневно я читаю ему художественные произведения классиков и современных авторов, учу его грамматике, читаю ему словари. Кроме того, я беру его на лекции по ихтиологии, которые он внимательно слушает. Ещё я читаю ему главы из Курса Поэтики, из Истории Искусств. Года через три он будет знать всё и сможет работать с полной творческой отдачей. Но уже и сейчас мы с ним творим на уровне начинающего среднего Литератора.

– А вы не можете продемонстрировать АТИЛЛу в действии? – спросил я.

– С удовольствием! – воскликнул Красотухин. – Дайте творческую программу.

– Ну пусть он сочинит что-нибудь для детей, что-нибудь там про кошечку, например, – предложил я, выбирая тему полегче.

Красотухин нажал на АТИЛЛе кнопку с надписью «Внимание». Вспыхнул зелёный глазок, агрегат глухо заурчал. Тогда Красотухин нажал клавишу с надписью «стихи д/детей». Прибор заурчал громче. Из него выдвинулся чёрный рупор.

– АТИЛЛушка, творческое задание прими. Про кота что-нибудь сочини, – просительно произнёс Писатель-Ихтиолог в рупор.

– Творзадание принято! – глухо произнёс голос из прибора, и сразу же вспыхнуло табло с надписью «творческая отдача». Затем из продолговатого узкого отверстия вылез лист бумаги. На нём было напечатано:

Кот и малютки

Здравствуй, здравствуй, кот Василий,

Как идут у вас дела?

Дети козлика спросили…

Зарыдала камбала.

И малюткам кот ответил,

Потрясая бородой:

– Отправляйтесь в школу, дети!..

Окунь плачет под водой.

Сотворил АТИЛЛА

– Не так уж плохо, – утешающе сказал я. – В некоторых детских журналах XX века я читал нечто подобное. Только тут нужна правка. Ваш АТИЛЛА путает кота с козлом. И потом, откуда-то, ни к селу ни к городу, камбала с окунем появились.

– У АТИЛЛы ещё смещены некоторые понятия, – несколько смущённо ответил Писатель-Ихтиолог. – А рыдающая камбала – это, очевидно, творческая неувязка. Но в строке «окунь плачет под водой» есть нечто высокотрагедийное, здесь чувствуется некая натурфилософская концепция. Впрочем, стихи АТИЛЛе даются труднее, чем проза. Сейчас вы в этом убедитесь. И Красотухин заказал АТИЛЛе сотворить сказку с лирической концовкой. В сказке должны упоминаться человек, лес и звери. Вскоре агрегат дал нам возможность ознакомиться со своим произведением.

Лес, полный чудес

Лес шумел угрюмо (мрачно? огорчённо?). Лесные звери имелись в лесу том повселесно. Тем временем человек и человечица (человейка? человечка?) шли по речью (речейку?) к речке. В лесу встретились им лес и лесица, волк и волчица, лось и лосица, медведь и медведица (медвежка?). «Съем-ка я вас, человеки!» – произнёс медведь. «Не питайся нами, Михаил (Виктор? Григорий?), мы хотим живать-поживать!» – «Хорошо, – ответил медведь, – я вами столоваться не буду…» Радостно, дружно, синхронно запели гимн восходящему светилу (луне? солнцу?), сидящие на ветвях снегири, фазаны, сазаны, миноги, снетки и караси. Лес шумел весело (удовлетворённо? упитанно?).

Сотворил АТИЛЛА

– Сказка несколько примитивна, – сказал я. – И потом, опять тут всякие рыбы.

– Да, мой АТИЛЛА любит упоминать рыб, – огорчённо признался Красотухин. – Боюсь, что я несколько перегрузил его ихтиологическими знаниями. Но не хотите ли дать АТИЛЛе творческое задание в области драматургии?

– Смотрите, какой прекрасный вид под нами, – сказал я Красотухину, чтобы отвлечь его от АТИЛЛы. – И видимость тоже прекрасная.

Наш дирижабль-санаторий давно уже отчалил и теперь плыл в воздухе на высоте восьмисот метров. Из большого иллюминатора в стене каюты можно было наблюдать, как не спеша движется под нами какой-то небольшой город-сад. Его прямые улицы с домами, крытыми голубой пластмассой, казались каналами, прорытыми среди зелени. И только чёрные шары на тонких мачтах – усилители мыслепередач – говорили о том, что это всё-таки город, где живёт несколько тысяч Людей. Потом снова внизу потянулись поля, среди которых кое-где возвышались башни дистанционного управления электротракторами.

Вскоре нас позвали на купанье. Плавательный бассейн был накрыт огромным прозрачным пластмассовым колпаком; чуть выше, почти задевая его, проплывали порой редкие летние облака. Дно бассейна тоже было из прозрачной, чуть голубоватой пластмассы. Купаясь, мы видели под собой луга, леса, реки, дороги с пробегающими по ним элтобусами. Казалось, мы плавали не в бассейне, не в воде, а в самом небе, в бескрайнем, подёрнутом голубоватой дымкой пространстве. Мы словно парили в нём, как птицы, вольно и легко, и эта лёгкость подчёркивалась тишиной, ибо дирижабль летел беззвучно, как во сне. К одному борту бассейна была пристроена вышка для прыжков в воду, и каждый раз, ныряя с неё в бассейн, я испытывал жутковатое ощущение, будто я лечу в пропасть, в бездну, на дне которой растут деревья, зеленеют поля, тянутся нити дорог. И вдруг меня упруго подхватывала вода, не давая падать дальше.

Вечером, после ужина, я разговорился с Ихтиологом-Писателем. Это был совсем неглупый Человек. Пока не заходила речь об АТИЛЛе, он рассуждал вполне здраво и логично. Так, например, он рассказывал мне о своём проекте использования старинных военных кораблей – тех, которые ещё не пошли на переплавку, – под живорыбные садки. Все эти древние линкоры, авианосцы, без пользы стоящие в портах, вполне подойдут для этой цели. Нужны только некоторые переделки, весьма незначительные. Когда я, в свою очередь, завёл речь об «Антологии Забытых Поэтов XX века», Писатель-Ихтиолог согласился со мной, что дело это очень важное и нужное, и сделал несколько полезных замечаний, свидетельствующих о его начитанности и живости ума. Узнав же, что я работаю над пополнением СОСУДа, мой новый знакомый горячо одобрил это начинание и присовокупил, что я делаю для потомства дело нужное и важное, так как Людей, употребляющих ругательства, на Земле почти не осталось, и этот вид фольклорного творчества надо закрепить письменно для потомства.

Но затем мой собеседник снова сел на своего конька, завёл речь об АТИЛЛе и попросил меня научить АТИЛЛу ругательствам.

– Для меня это не составит большого труда, – ответил я. – Но целесообразно ли это?

– Для будущей прозо-драмо-лирической эпопеи, которую я создам в соавторстве с АТИЛЛой, потребуются и бранные выражения. Ведь эпопея будет охватывать все века, а, как вам известно, в минувшие столетия брань употреблялась весьма нередко. И потом, как вы сами убедились, я несколько перегрузил АТИЛЛу ихтиологическими знаниями, и поэтому некоторое количество ругательств как бы уравновесит его словарь.

– Хорошо, я согласен дать вашему АТИЛЛе урок неизящной словесности, но вас прошу выйти на это время из каюты. Мне неудобно произносить при Человеке грубые слова.

Ночью мы миновали Урал и теперь летели над Сибирью. К вечеру начались леса промышленного значения – с просеками и лесоперерабатывающими пунктами. Но затем всё чаще стали проплывать под нами участки настоящей тайги – это были заповедники, где она сохранялась в своём естественном виде. Мы летели малой высотой, и к нам доносился запах зелени и хвои. Настроение у меня было превосходное, о чём я и сообщил своему соседу.

– Я думаю, что не испорчу вашего настроения, если попрошу вас дать моему АТИЛЛе новое задание, – сказал Писатель-Ихтиолог. – Завтра мы с вами расстанемся, а мне хочется, чтобы у вас осталось приятное воспоминание о моём детище. Вчера АТИЛЛА работал почему-то не в полную творческую силу, и мне хочется реабилитировать его в вашем мнении.

Я подумал, что иметь дело с АТИЛЛой – это как раз самый верный способ испортить себе настроение. Но затем я вспомнил, что ещё в четвёртом классе школы на уроке морали нас учили: «Никогда не огорчай Человека, если этого не требуют особые обстоятельства. Слабости хороших Людей не делают их плохими Людьми». Поэтому я скрепя сердце согласился ещё на одно творческое испытание АТИЛЛы.

– Я иногда даю ему узкоспециализированные задания, – сказал Писатель-Ихтиолог, обрадованный моим согласием. – Например, подобрать рифмы к слову «окунь» или сочинить рассказ, в котором все слова начинаются на одну букву. Так легче следить за ростом словарного фонда АТИЛЛы… Не хотите ли дать ему специализированную задачу?

– Пусть он напишет рассказ о солнце с лирико-меланхолическим уклоном, и пусть все слова в этом рассказе начинаются с «с», – сказал я.

Тотчас же мой спутник дал АТИЛЛе творческую программу, и тот заурчал и замигал своими зенками.

– Ну, друг АТИЛЛА, на этот раз не подведи, – ласково сказал Писатель-Ихтиолог в рупор. – Подушевнее, полиричнее сотвори.

Вскоре АТИЛЛА выполнил задание. Листок этот, ровно как и два предыдущих, и поныне хранится в моём архиве.

Солнечный сабантуй

Светозарное солнышко справляло свой сабантуй, светило сказочно светло, сияло самозабвенно. Самоцветно синела садовая сирень, старались сладкогласные соловьи, стрекотали стрекозы, струилось ситро, сахарился сладкий сливовый сироп. Серебристым симпатичным смехом синхронно смеялись совершенно счастливые супруги. Седовласая стерлядь скандировала стройные строфы сонета.

Солнце стало склоняться севернее, сгущались сизые сумерки. Смеркалось.

– Сукин сын! Слюнтяй! Солдафон! Стервец! – сказала сому строгая солёная святейшая селёдка, сиротливо скучавшая среди салаки, скумбрии, сёмги.

– Сама скотина, склочница, симулянтка! Свинские слова слышу! – смачно сплюнув, свирепо сказала сумасбродной соседке седоусая сметливая свежепросоленная сардинка, спокойно спавшая среди сетей.

– Собаки! Стрекулисты! Спекулянты! Сплетники! Сычи сонные! Сидни сидячие! Самодуры сиволапые! Скандалисты! Святотатцы! Скобари! Скопидомы! Скряги! Саботажники! Сутяги! – степенно сказала совершеннолетняя самостоятельная севрюга, слушавшая спор.

Солнышко село, скапутилось, смылось, съёжилось. Стало совсем сумрачно.

Скоропостижно скончался сиг.

Сотворил АТИЛЛА

– Опять рыбы всякие! – огорчённо сказал Писатель-Ихтиолог. – И потом много каких-то непонятных слов.

– Но это же отжившие слова! Это слова из моего СОСУДа, – пояснил я. – Ваш АТИЛЛА почему-то очень хорошо их усвоил и вводит в текст в непропорционально большом количестве.

– Неужели в старину Люди употребляли столько ненужных слов? – спросил мой новый знакомый.

– Не все ругательства были словами-пустышками, – ответил я. – Под некоторыми из них подразумевались вполне определённые отрицательные явления.

– А что такое сплетник, скандалист, спекулянт? – стал расспрашивать меня Ихтиолог.

– Это долго объяснять, – ответил я. – Когда выйдет из печати мой СОСУД, вы сможете узнать смысловое значение всех этих выражений.

– Не хотите ли ещё раз испытать моего АТИЛЛу? – с робкой надеждой в голосе спросил меня Писатель-Ихтиолог.

К счастью, в этот миг в каюту постучал дежурный Врач и пригласил нас в салон к телевизору смотреть и слушать новое выступление Андрея Светочева. Выбрав из двух зол меньшее, я поспешил откликнуться на этот зов.

В салоне перед большим телевизором собрались все пассажиры-пациенты дирижабля-санатория. Вскоре на экране появился Андрей. Его сообщение показалось мне каким-то бесцветным. Он сообщил, что выступает только потому, что в его адрес поступает очень много вопросов. Но ничего нового он пока сказать не может. Он сделал только одно конкретное сообщение: для строительства Главной Лаборатории по созданию Единого Материала выделен пустынный островок в Балтийском море, в пятидесяти километрах от Ленинграда. Островок будет расширен за счёт намыва донного песка. Работа начинается завтра.

Незначительное это сообщение, вдобавок произнесённое каким-то усталым, невыразительным голосом, показалось мне, не предвещает удачи моему другу. Но слушатели, как я успел заметить, остались довольны и этой скудной информацией.

Пресс-конференция. Встреча с Надей

Шла третья неделя моего пребывания в Новосибирске. Целые дни просиживал я в библиотеке, подбирая материал для своей «Антологии», и дело уже близилось к концу. Однажды утром в читальный зал вошёл старший Библиотекарь и пригласил всех желающих в телевизионный блок, сказав, что будет выступать Андрей Светочев.

Я вместе со всеми направился к телевизору.

На экране возник Андрей. Он сидел в небольшом зале за круглым столом, вместе со своими Сотрудниками. На столе стояло множество переводящих машин. Все кресла и все проходы в зале были заполнены Людьми – это были главным образом Корреспонденты. Происходило нечто вроде пресс-конференции. Вопросы задавались бессистемно, и я привожу их в таком виде и порядке, как их записал мой карманный микромагнитофон.

Андрей. Готов отвечать на ваши вопросы.

1-й корреспондент. Когда идея о создании единого материала будет осуществлена вашей научной группой практически?

Андрей. На это, возможно, уйдёт один год.

2-й корреспондент. Можно ли вкратце охарактеризовать ваш единый материал как некую пластмассу с универсальными свойствами?

Андрей. Можно, если вам это нравится. Но вообще-то это принципиально новый материал.

3-й корреспондент. В некоторых газетах высказана мысль, что всемирное применение единого материала может лишить многих людей радости труда. Ведь множество профессий станут просто ненужными.

Андрей (роясь в каких-то бумагах). Я не компетентен в этих вопросах. Но вот Экономисты Сергеев, Тропиниус и Маорти утверждают, что работы хватит всем, однако многим Людям придётся переквалифицироваться.

4-й корреспондент. Как всё это отразится на продолжительности рабочего дня?

Андрей (опять роясь в бумагах). Вот тут произведены подсчёты. Не мной, а Экономистами. Через три года после полного перехода на аквалид средний рабочий день на Планете сократится до двух часов восемнадцати минут.

5-й корреспондент. Что это такое – аквалид?

Андрей. Так мы решили назвать единый универсальный материал.

6-й корреспондент. Как вы относитесь к Нилсу Индестрому?

Андрей. С величайшим уважением.

6-й корреспондент. Однако ваше открытие, если оно будет осуществлено практически, опровергнет Закон Недоступности Нилса Индестрома?

Андрей. Да.

7-й корреспондент. Следовательно, будет создан материал, который позволит строить космические корабли, могущие проникнуть за пределы Солнечной Системы?

Андрей. Да. Но это уж дело Строителей и Космонавтов. Нас больше интересуют земные и подводные дела.

8-й корреспондент. Как это понимать – подводные?

Андрей. Аквалид даст возможность строить сооружения из воды под водой.

9-й корреспондент. Следовательно, Человечество получит большую новую «жилую площадь» под океаном и сможет спокойно расти? Так это надо понимать?

Андрей. Да, на дне океанов будут прокладывать тоннели, строить предприятия и возводить жилые города.

Длительная пауза. Затем все встают. Аплодисменты и возгласы восхищения.

После паузы.

10-й корреспондент. Почему ваша Опытная Лаборатория строится на острове? Почему не на материке, не в Ленинграде?

Андрей. Я сам просил об этом. Так безопаснее.

10-й корреспондент. Для кого безопаснее?

Андрей. Для города. Дело в том, что при практическом осуществлении нашего проекта на одной из фаз производства аквалида существует опасность взрыва. Теоретически расчёты верны, но технологически мы идём на некоторый риск.

10-й корреспондент. Если произойдёт взрыв, значит, вы шли по ложному пути и создание единого универсального материала останется недостижимой мечтой Человечества. Так надо понимать?

Андрей. Нет. Не так. Повторяю: теоретически наши расчёты верны. Если произойдёт взрыв, то кто-то, идущий за нами, найдёт более верную технологическую схему.

11-й корреспондент. А как называется ваш остров?

Андрей. Пока это безымянный островок. Но я предложил назвать его Матвеевским островом, в честь моего друга.

12-й корреспондент. Ваш друг – Физик, Химик, Математик?

Андрей. Нет. Он Литературовед.

13-й корреспондент. Что натолкнуло вас на мысль о едином материале?

Андрей. Мне всегда казалось странным, что машины, корабли, дома, предметы обихода делаются из разных материалов. Уже в детстве это казалось мне нелепым, нерациональным.

14-й корреспондент. Что можно будет производить из аквалида?

Андрей. Из него нельзя будет производить продуктов питания, горючего и удобрений. Всё остальное – можно.

15-й корреспондент. Следовательно, из аквалида можно производить все нужные Человечеству машины, сооружения и предметы?

Андрей. Да. Всё – кроме гробов и спичек.

16-й корреспондент (со значком юмористического журнала). Но ведь спичек давно не производят.

Андрей. Я пошутил.

17-й корреспондент. Как идут работы на острове… на Матвеевском острове?

Андрей. Сейчас вы это увидите.

Андрей исчез с экрана. На экране появилось море. Мы как бы летим над ним. Вот показался островок. Вот он приблизился. Видны деревянные временные причалы, около них множество небольших судёнышек. Мы облетаем остров. Он невелик и пустынен. Вдали видны землесосы, намывающие песок. На островке ещё нет капитальных зданий – только длинные пластмассовые бараки. Островок кишит Людьми. Одни простыми лопатами копают котлованы, другие выравнивают линию берега, третьи, четвёртые, десятые тоже заняты земляными и прочими работами. Слышен гул, шум, звучат песни на разных языках. Работающие – главным образом молодёжь всех национальностей и цветов кожи. Но встречаются и пожилые Люди.

Затем остров исчез, и на экране снова появился Андрей. Корреспонденты опять стали задавать вопросы.

18-й корреспондент. Меня удивило, что на острове применяются столь примитивные орудия труда. Можно подумать, что мы вернулись в первую половину XX века. Из какого музея извлекли вы эти лопаты, кирки, ломы?

Андрей. Я их ниоткуда не извлекал. Это они сами заказывали их по старинным чертежам какому-то ленинградскому заводу, сами привезли их на остров.

18-й корреспондент. Кто «они»?

Андрей. Добровольцы. Они съехались со всех концов света.

19-й корреспондент. Но есть же на вашем острове современная техника для земляных работ. Ведь есть?

Андрей. Есть. Но они не дают ей работать. Они её оттеснили. Хотят работать сами, своими руками.

20-й корреспондент. Но ведь на острове есть Врачи охраны труда. Слово Врача – закон.

Андрей. Врачей они не слушаются. И потом добровольцев так много, что они работают не более часа. Так что здоровью это не вредит.

21-й корреспондент. Есть ли на острове травмы в результате применения несовершенных орудий труда?

Андрей. Крупных травм нет. Но есть ушибы, мозоли. Вчера один чилиец повредил лопатой палец на ноге.

21-й корреспондент. Надеюсь, его немедленно эвакуировали в больницу на материк?

Андрей. Не сразу. За почётное ранение друзья разрешили ему поработать ещё час вне очереди.

21-й корреспондент. Разрешая Людям работать примитивными орудиями труда, вы сокращаете их МИДЖ. Как вы на это смотрите?

Андрей. Земляные работы скоро кончатся – и тогда за дело примутся специалисты.

22-й корреспондент. Попробуйте в краткой популярной форме изложить сущность открытия, к которому пришла ваша научная группа.

Здесь Андрей начал объяснять суть открытия, но говорил он столь невнятно и отвлечённо, что я ничего не понял и отошёл от экрана, не дослушав своего друга до конца. Но, не скрою, я был тронут вниманием Андрея. Мне было приятно, что он назвал остров моим именем.

В этот же день я решил съездить на местный Почтамт. Меня интересовали марки. На улице я остановил элтакси и вскоре вошёл в зал Почтамта. Первое, что мне бросилось в глаза – это бесконечное количество стендов, на которых были выставлены марки. Решение Всемирного Почтового Совета о том, что каждый Человек может выпускать свои марки, уже действовало, многие филателисты успели выпустить личные почтовые знаки и предлагали их на выбор всем желающим. Марки были самые разные по расцветке и по тематике. Очень много было женских портретов – это филателисты увековечивали своих возлюбленных. Хоть почта стала бесплатной, но по традиции на каждой марке была обозначена цена. Цену ставили кто во что горазд – от копейки до ста миллионов рублей. Я выбрал несколько марок для себя и несколько для Андрея и немедленно послал их ему, сопроводив коротким дружеским посланием. Затем я направился в Бюро Выполнения Желаний, организованное при Почтамте, с целью заказать свою марку. Я уже решил, какая она должна быть. На марке я решил изобразить самого себя, держащего в руках рукопись СОСУДа.

Направляясь через зал к двери Бюро, я вдруг услышал своё имя, произнесённое приятным женским голосом. Я оглянулся и увидел – кого бы вы подумали, мой Читатель? – я увидел Надю, ту девушку, с которой познакомился на Ленинградском Почтамте при весьма странных обстоятельствах.

– Что вы здесь делаете? – удивился я. – Вы перевелись на Новосибирский Почтамт? Неужели на вас так подействовал тяжёлый случай, имевший место на Ленинградском Почтамте?

– Я здесь ничего не делаю. Просто зашла посмотреть, как здесь работают, – с улыбкой ответила Надя.

И далее она пояснила, что приехала сюда в отпуск, ибо в Новосибирске живёт её брат.

Я, в свою очередь, поведал Наде, что приехал в Новосибирск поработать в здешней библиотеке.

– А как пополняется ваш СОСУД? – спросила Надя.

Признаться, мне весьма польстило, что она помнит о моей работе и интересуется ею, и я поведал девушке, что СОСУД пока что не пополняется, ибо в Сибири совсем вывелись Люди, умеющие ругаться, и что я в данное время занят «Антологией».

– А сюда вы, видно, зашли как филателист? – поинтересовалась Надя.

– И как отправитель письма. Только что я отослал письмо Андрею Светочеву – Человеку, благодаря которому мы с вами познакомились.

– Неужели это был Светочев? – воскликнула Надя. – Вот бы уж не подумала на него! Я ведь и не разглядела тогда, кто был моим обидчиком. Когда будете писать ему в следующий раз, пожелайте ему удачи и передайте от меня, что я нисколько на него не сержусь.

– Он уже наказан за свой поступок, – сказал я. – Ему пришлось убить зайца.

– Как? Его наказали охотой? – огорчилась Надя. – Это так неприятно.

– Не волнуйтесь за него, – мягко сказал я. – Он обидел вас, он был послан в наказание на охоту, но благодаря сцеплению этих обстоятельств он встретил девушку, которую полюбил и которая полюбила его.

– Но почему вы не радуетесь этому? – спросила Надя. – В вашем голосе мне послышалась грусть.

– Я рад за него и рад за неё, – ответил я. – Но за себя я не рад.

Надя ничего не сказала, не стала меня утешать, и мне это очень понравилось. Мы молча вышли из Почтамта и тихо пошли по улице.

– Вам далеко? – спросил я. – Давайте я вас провожу пешком.

– Буду рада, – ответила Надя. – Я очень люблю ходить пешком. Я хотела бы быть девушкой-Почтальоном из одного исторического романа, который я как-то прочла. Эта девушка-Почтальон не любила ездить на мотоцикле, а ходила от деревни до деревни пешком. Я хотела бы, как она, ходить в лаптях от деревни до деревни по старинному асфальту, стучать клюкой в заборы и отдавать людям письма и радиограммы.

– Только не в заборы, а в ворота, – поправил я.

– Вы, наверно, очень хорошо знаете историю, – почтительно сказала Надя. – Как приятно вести беседу с высокообразованным Гуманитарием.

Не скрою, мне было приятно слышать такой отзыв от этой симпатичной девушки, которая, хоть была знакома со мной совсем недавно, уже сумела оценить меня по достоинству. «Разве хоть раз отозвалась Нина обо мне столь справедливо?» – шевельнулась у меня мысль. Тем не менее я скромно возразил Наде, что хоть я и съел, как говорится, собаку на истории XX века, но я ещё познал не всё, что надо познать. Так, например, лингвистический мой багаж заставляет желать лучшего. Правда, я знаю кроме родного языка английский, немецкий и французский, а также группу славянских языков и латынь, однако древнегреческого я ещё, к сожалению, не знаю.

– Нет, вы очень много всего знаете, – мягко возразила Надя. – Я вот, кроме английского и французского, никаких языков не знаю… Правда, я ещё понимаю международный код.

– Ну, это не язык, – возразил я. – Много ещё воды утечёт, прежде чем международный код станет языком. Пока что он состоит почти сплошь из техницизмов.

– А где вы остановились? – поинтересовалась вдруг Надя.

– Так как я прилетел сюда на сравнительно долгий срок, то я остановился в гостинице.

– Переселяйтесь к нам, – предложила Надя. – Никто вас не будет беспокоить, и я в том числе. Квартира у нас сейчас почти пустая, все разъехались на лето. Брат мой тоже мешать вам не будет, он тихий.

– А кто он, ваш брат?

– Памятник, – ответила Надя.

– То есть как это памятник? – изумился я. – Очевидно, вашу речь надо понимать иносказательно: ваш брат был каким-либо известным Учёным, а затем скончался и ему воздвигли памятник? Так? Но почему я не слышу в вашем голосе скорби по усопшему? При вашей привлекательной внешности такая бесчувственность не делает вам чести.

– Да живёхонек мой брат, – засмеялась Надя. – Он по специальности Памятник, он разрабатывает вопросы усиления памяти.

– Век живи, век учись, – сказал я. – И преуспевает ваш брат-Памятник на своём учёном поприще?

– Да. Несколько лет назад он сконструировал прибор, усиливающий память. Однако этот прибор нуждается в длительной проверке, и только после этого его можно будет пустить в массовое производство.

– Интересно было бы взглянуть на этот аппарат, – сказал я.

– Вы его видите на мне, – ответила Надя и коснулась пальцами своих серёг.

– Как, эти маленькие серёжки и есть упомянутый вами прибор?

– Да. В них вмонтированы два микроагрегата, которые создают вокруг головы усилительное поле.

– А как называется этот аппарат? – поинтересовался я.

– Полное его название – Опытный Прибор Усиления Памяти. Сокращённо – ОПУП.

– ОПУП! – воскликнул я. – Какое неблагозвучное название. Такие нелепо звучащие сокращения нередко употреблялись в Двадцатом веке, но ныне, когда существует Наименовательная Комиссия, состоящая из Поэтов-Добровольцев…

– Я понимаю вас, – перебила меня Надя. – Но брат ещё не зарегистрировал свой прибор в Наименовательной Комиссии. А сам он не мог придумать ничего лучшего. Но, в конце концов, дело ведь не в названии. Прибор действует хорошо.

«Едва ли может быть удачным аппарат с таким неудачным названием, очевидно, по Сеньке и шапка», – подумал я, но ничего не сказал Наде, дабы не огорчать её[21].

Мы простились с Надей у подъезда, а на следующий день я переехал в её квартиру и поселился в тихой угловой комнате. Брат её – Памятник – оказался человеком весьма молчаливым. Если я из вежливости за обедом заводил с ним разговор о его работе, то он отвечал мне весьма охотно, но речь его настолько была насыщена научными терминами, что я ничего в ней понять не мог. В Надином изложении всё это выглядело гораздо проще и понятнее.

Теперь я работал на дому. Набрав в библиотеке книг, я читал их и выбирал из них те стихи, которые, на мой взгляд, подходили для «Антологии». Затем я читал их вслух, а МУЗА[22] их записывала. Однажды я засиделся за этой работой до поздней ночи, но не успел выполнить своей программы. Утром мне надо было сдать книги в библиотеку, как я обещал Библиотекарю, но у меня осталось одиннадцать стихотворений одного автора, которые я не успел задиктовать. За завтраком я обратился к Наде с просьбой – не продиктует ли она МУЗе эти стихи в моё отсутствие, пока я пойду в библиотеку, чтобы отнести те книги, которые мне уже не нужны. А эту книгу я отнесу после обеда.

Надя охотно согласилась, но добавила, что я могу отнести и ту книгу, где помещены эти одиннадцать стихотворений. Она прочтёт их сейчас, запомнит и продиктует МУЗе.

– Ну что вы говорите, Надя! – возразил я. – Разве может Человек сразу, с бухты-барахты, запомнить одиннадцать длинных стихотворений!

– А вот увидите, – спокойно ответила девушка. Затем она быстро и, как мне показалось, даже не очень внимательно прочла намеченные мной стихи и вручила мне книгу. – Несите спокойно в библиотеку.

Я понёс книги в библиотеку, но ту книгу я всё-таки не сдал, отсрочив её возвращение на день. Но каково же было моё удивление, когда, вернувшись, я нашёл на своём столе одиннадцать стихотворений, которые МУЗА перепечатала в трёх экземплярах! Вынув из портфеля несданную книгу, я сверил текст. И что же? Я не обнаружил ни единой ошибки! Надя за несколько минут запомнила трудный старинный текст и безошибочно продиктовала.

– Надя! Надя! – стал я её звать и, не дозвавшись, выбежал из комнаты. Я застал её в кухне, где она программировала ДИВЭРа к обеду.

– Надя! Я поражён вашей феноменальной памятью! – воскликнул я.

– Да, благодаря прибору брата память у меня хорошая, – с улыбкой ответила девушка. – У меня градация девяносто девять при стобалльной системе. Но мой брат говорит, что хвастать этим нечего: можно быть глупым Человеком и иметь отличную память. Когда я была у ОРФЕУСа, он дал мне только четыре балла.

– Надя, у вас память не просто отличная, а сверхфеноменальная, – сказал я. – Я завидую вашей памяти.

– Это, пожалуй, единственное моё достоинство, – скромно ответила она. – И если я могу быть иногда полезной вам в работе над «Антологией», смело прибегайте к моей помощи.

И действительно, Надя с этого дня стала помогать мне в моей работе, и помощь её (конечно, чисто техническая) была весьма ощутимой.

Пряничный домик

Однажды Надя предложила мне отправиться вместе с ней в таёжный заповедник.

– С экскурсией? – спросил я.

– Нет, вдвоём. Массовые экскурсии туда не допускаются, это заповедник группы «А». Я собиралась лететь туда на десять дней с подругой, но та почему-то раздумала. Путёвка пропадает.

– А что мы там будем делать целых десять дней? – поинтересовался я.

– Бездельничать, – ответила Надя. – Вам это полезно, у вас усталый вид.

– Согласен, – сказал я. – А где мы там будем жить?

– В домике-контейнере. Нас в нём и сбросят в тайгу. Ведь дорог там нет.

На следующее утро мы отправились на специальный аэродром. Дежурный нам объяснил, что Заповедник № 7 – один из самых больших в мире. Так как это заповедник группы «А», то в нём не только нельзя возводить какие-либо сооружения, но даже радио пользоваться нельзя. Затем Дежурный дал нам мазь от комаров и два пистолета.

– Но зачем пистолеты? – удивился я. – Мы не совершили никаких проступков, а вы хотите послать нас на охоту!

– Не беспокойтесь, – ответил Дежурный, – убить из этого нельзя. Но если на вас нападёт медведь, вы выстрелите в него, и он уснёт на сорок семь минут. За это время вы успеете далеко уйти.

Вскоре нас подвели к домику-контейнеру, и мы с Надей вошли в него. Домик состоял из двух комнат-отсеков, разделённых переборкой, и из тамбура. В каждом отсеке был выдвижной диван, кресло и шкафчик с одеждой. В тамбуре имелся стол-ящик с тарелками, кастрюлями и прочей утварью.

В крышу домика было вмонтировано металлическое кольцо. Вскоре подлетел вертоплан, из его брюха выдвинулась алюминиевая лапа, ухватилась за кольцо – и мы полетели. Тихоходный вертоплан летел невысоко. Домик-контейнер слегка покачивало, но это, пожалуй, было даже приятно. Я глядел в окно, и всё мне казалось розовым – и небо, и земля. Я догадался, что это зависит от стекла, и спросил у Нади, почему здесь вставлено розовое стекло.

– Оно из леденцовой массы, – объяснила мне Надя. И далее она поведала мне, что такие домики-контейнеры предполагается транспортировать на Венеру. Там их будут сбрасывать на парашютах в венерианские джунгли. В этих джунглях Исследователи часто теряют ориентировку, и в домиках-контейнерах они смогут найти себе временный кров, отдых и пищу.

– Но при чём же здесь леденцовые стёкла? – спросил я.

– Но ведь это съедобный домик, – сказала Надя. – Если у нашедшего приют в этом домике выйдут все запасы еды, то он сможет питаться самим домиком. Весь домик-контейнер состоит из сильно спрессованных пищевых концентратов. А снаружи он обтянут тончайшей влагонепроницаемой плёнкой.

Я вынул из кармана техническое описание, данное нам Дежурным, и прочёл, что стены сделаны из хлебного концентрата, потолок – из прессованного шоколада, кресло – из яичного порошка, и даже одеяла были съедобными: стоило отрезать квадратный дециметр и бросить его в кипяток – и получался стакан клюквенного киселя.

– Конечно, голод не тётка, как в старину говорилось, а нужда научит калачи есть, – но нам, надеюсь, не придётся питаться своим жилищем? – пошутил я, обращаясь к Наде, и она улыбнулась в ответ.

Наконец вертоплан снизился, бережно опустил наш домик на лесную полянку возле ручья – и улетел. Я открыл дверь, мы вышли, и нас обступила высокая, по пояс, трава.

Весь день мы бродили по тайге, а когда свечерело, разожгли костёр на берегу ручья и поужинали консервами. Потом мы пошли в свои отсеки, и я мгновенно уснул. Проснулся я оттого, что Надя постучала в окно.

– Вставайте, лентяй лентяевич, завтрак готов!

После завтрака мы опять пошли ходить по тайге. Когда мы вернулись к своему пряничному домику, из которого ушли, не закрыв дверей, то обнаружили, что в нём кто-то побывал: ножка у одного из кресел была обгрызена, угол стола-ящика в тамбуре тоже кто-то прогрыз. А карамельные стёкла в некоторых местах были проклёваны. Это маленькое происшествие не отразилось на нашем отличном настроении, а скорее развеселило нас.

Вечером, за ужином, я высказал Наде мысль, что зря, пожалуй, мы не взяли с собой никаких книг.

– А что бы вы хотели прочесть? – спросила Надя.

– В Ленинграде я начал читать новый роман Меридини, перевод с итальянского, – сказал я. И далее я пояснил Наде, что роман этот интересен для меня тем, что переводчик его обратился ко мне за консультацией. В романе, вернее в одной из его глав, автор употребляет слова, бытовавшие в старину среди уголовного мира, – и переводчик не мог их перевести на русский язык. Узнав, что я работаю над СОСУДом, он обратился ко мне за помощью, и я любезно дал ему возможность ознакомиться с тем разделом СОСУДа, где собран уголовный фольклор. Но я ещё не успел прочесть эту главу.

– Вы, очевидно, имеете в виду роман, который называется «Второй пришелец»? – спросила Надя. – До какого места вы дошли? Я недавно прочла эту вещь.

– Я дочитал до того места, где Сантиано пересекает Тихий океан и прибывает в Ламст… Только не рассказывайте мне, Надя, чем всё кончилось, а то читать потом будет неинтересно.

– Но я же могу прочесть вам весь роман дословно, по памяти, – сказала Надя. – Вы остановились на четвёртой главе.

– Я знаю, Надя, что память у вас феноменальная, но неужели до такой степени? – изумился я.

Вместо ответа Надя уселась поудобнее у костра и начала:

«…Поговорим для начала о множественности миров, – рассуждал Сантиано сам с собой, сидя на веранде. – Множественность миров предполагает и существование миров, подобных нашей Земле. Будучи сама безграничной, Вселенная не ограничивает их количества. Следовательно, есть миры, тождественные нашей Земле. В силу своей множественности, какие-то из них являются её копиями. Впрочем, вряд ли копиями абсолютными. Так, на Земле-2 в этот момент на веранде сидит такой же Сантиано, как я, но на голове у него, скажем, не 998. 761 волос, а только 997. 760. А на Земле-347 мой двойник абсолютен, но у какой-то девочки из Мелитополя на щеке – капелька варенья, в то время как у девочки из Мелитополя на нашей Земле варенья на щеке нет. А на Земле-6798654267 – всё как у нас, но одной лягушкой больше.

Мы, кажется, продираемся к истине, – сказал себе Сантиано. – Но продолжим наш монолог. Помимо близкотождественных есть и миры, схожие с нашим, но более отдалённо. Одни из них обогнали нас в своём развитии, другие отставали от нас. На первых, вероятно, преодолён Закон Недоступности, и пришельцы могут явиться к нам. Но это – добрые гости. Из миров второго типа пришельцы явиться не могут в силу технической отсталости. Следовательно, эти двое не явились с планеты, подобной нашей. Они из другой системы миров, и их человеческий облик – только маска. А добрый гость маски не наденет.

Сантиано склонился над столом и стал читать старинный „Спутник следователя“. Эта профессия давно исчезла на Земле, и нашему герою приходилось учиться заново. Он долго читал, повторяя незнакомые древние слова. Иногда он прерывал чтение и бросался к полке со словарями. Наконец он сказал УЛИССу[23], стоящему возле стола:

– Приведите арестованного.

– Кого? – переспросил агрегат, не двигаясь с места.

– Приведите обвиняемого, – сказал Сантиано.

– Кого? – переспросил УЛИСС.

– Приведите подсудимого.

– Кого? – переспросил УЛИСС.

– Приведите злоумышленника.

– Кого? – переспросил УЛИСС.

– Приведите преступника.

– Кого?

– Приведите существо, запертое в подвале. Понятно?

– Теперь понятно, – ответил УЛИСС.

Вскоре он привёл Пришельца. Тот испуганно косился на УЛИССа.

– Чего ты, кореш, на меня зверюгу такую напустил? – обратился он к Сантиано. – Этак из любого цикорий посыплется!

– Садитесь! – сказал Сантиано Пришельцу.

– Знаем мы вас! „Садитесь, садитесь“, а потом лет пять отсидки припаяешь! Мы уж постоим.

– Сколько вам лет? – спросил Сантиано. – В каком году по земному летоисчислению вы родились?

Пришелец замялся.

– Вот тут в паспорте всё есть, – сказал он, вынимая из кармана книжечку. – Тут всё без фальши прописано. Читай сам. Чистый документ. Никакой липы.

Сантиано взял книжечку, раскрыл её, посмотрел и положил на край стола.

– Послушайте, – обратился он к Пришельцу, – вы даёте мне документ, а на Земле давно отменена документация. Она отменена за много лет до вашего года рождения, указанного в этой книжечке.

– Брось мне вкручивать, браток, – сказал Пришелец. – Чистый документ. И под судом я не был, и приводов не имел, и в тюрьме не сидел. За что вы меня, мальчишечку, замели?

– Вы не могли бы пребывать в тюрьме, даже если бы захотели этого, – возразил Сантиано. – Когда вы родились, на Земле давно уже не было тюрем. Если только вы родились на Земле…

– А где мне ещё было родиться! – воскликнул Пришелец. – Что я, с Луны, что ли, свалился! Давай, корешок, замнём это дело для ясности. Я тебе барашка в бумажке, а ты меня – на волю. – Пришелец вынул из кармана пачку денег и положил её на край стола. – Замётано, а?

– Где сейчас ваш сотрапезник? – спросил Сантиано. Затем, взглянув в словарь, поправился: – Где ваш сообщник, соучастник?

– А, вот до чего дело дошло! – крикнул Пришелец и выхватил из кармана пистолет. Но УЛИСС мгновенно кинулся к нему и обезоружил.

– Теперь для меня всё ясно, – сказал Сантиано. – Вы не Человек. Родились вы не на Земле и не на аналогичной Планете. Вы явились сюда из мира какой-то иной системы. Вы обладаете сильными средствами маскировки и проникновения, но беда ваша в том, что информация ваша о Земле очень устарела. Вы явились не туда, куда направлялись. Ведь так?

Пришелец ничего не ответил. Там, где он стоял, возникла вспышка, подобная беззвучному разряду шаровой молнии, – и его не стало. Только на керамических плитках пола остались два оплавленных следа от его подошв. Пистолет в кобальтовой руке УЛИССа тоже вспыхнул и испарился. И от документа и пачки денег остались только прямоугольные подпалины на поверхности стола…

…Тем временем второй Пришелец не дремал. В Анкабусе был замечен Человек, державший в руке нечто вроде старинного электрического фонарика. Луч фонарика он направлял на дома. Через четыре дня после облучения дома распадались без взрыва. Они становились пылью. Был Пришелец замечен и в порту. Ни один из восьми кораблей, вышедших в тот день в море, не вернулся. Они исчезли в океане, не успев даже подать сигналов опасности…»

– Вам не надоело слушать? – спросила вдруг Надя. – Может быть, я слишком быстро читаю?

– Нет, нет, продолжайте, Надя! – воскликнул я. – Я слушаю вас с удовольствием.

Действительно, мне было приятно слушать Надю. В её голос вплеталось тихое журчанье таёжного ручейка, и я думал о том, что совсем недавно я тоже сидел у костра, но в другом заповеднике. И вот круг замкнулся. Снова костёр, снова заповедник, но там я был третьим лишним. А здесь – нет. Что-то говорило мне, что здесь я – не лишний.

Буря в тайге

Ночью меня разбудил гром. За розоватым леденцовым стеклом вспыхивали молнии. Ливень хлестал в стекло. Ветер нарастал. Домик вздрагивал от его порывов. Я торопливо оделся, постучал в перегородку.

– Вставайте, Надя, и идите в тамбур. Состояние опасности.

– Я давно оделась. Мне не спалось, – ответила Надя.

Мы вышли в тамбур и стали по очереди пить горячий чай из термоса. Было холодно. Домик всё тревожнее вздрагивал от ударов ветра. Вдруг при свете молнии через маленькое окошко тамбура я увидел, что одна сосна, стоящая у края поляны, как-то странно наклонилась. Тогда я мгновенно схватил Надю в охапку, ударом ноги распахнул дверь и побежал со своей ношей на середину поляны. За спиной я услышал нарастающий шум, глухой удар, скрежет ломающихся ветвей.

Я поставил Надю на землю, и мы оба взглянули на домик. Сосна упала вершиной на него, но домик уцелел.

– Простите, Надя, что я вас так грубо вытащил прямо под ливень, – сказал я. – Я думал, что домик развалится.

– Зачем вы просите прощения, – укоризненно ответила Надя. – Ведь вы хотели мне добра.

Вымокшие, мы вернулись к нашему жилищу, но подход к двери был закрыт кроной рухнувшей сосны. Я пробрался сквозь ветви к двери, но открыть её было невозможно – сосна, упав, не только захлопнула, но и заклинила её. К окну моего отсека тоже нельзя было подступиться из-за ветвей. Надино же окно было свободно. К счастью, оно открывалось и снаружи, и я влез в домик и помог влезть в него Наде.

– Ложитесь и спите, – сказал я. – Вы совсем продрогли, и всё из-за меня. А я пойду управлюсь с этой сосной.

– Хорошо, – ответила Надя. – Я действительно очень замёрзла.

Я вышел в тамбур и увидел, что окно его пробито большой веткой сосны. И как раз против того места, где стояла Надя, когда мы пили чай.

«Значит, не зря я вытащил эту девушку отсюда. Её бы в живых уже не было», – подумал я и, отыскав в ящике топор, расклинил им дверь и вышел наружу.

И первым делом я отрубил от ствола ту ветвь, что пробила окно, – чтобы Надя не увидела, какая опасность ей угрожала. Ведь некоторые люди задним числом переживают миновавшие события, и поэтому лучше им не знать о том, что могло бы быть. Затем я постепенно отрубил все ветки, перерубил ствол и таким образом очистил вход в наш домик. Я работал, не обращая внимания на дождь и ветер. Топорище было из спрессованного кофейно-молочного концентрата, сам же топор был, к счастью, обыкновенный, не съедобный, иначе он не выдержал бы той нагрузки, которую я задал ему.

Окончив работу, я пошёл в свой отсек, разделся и лёг. Но вскоре почувствовал озноб. Меня бросало то в жар, то в холод, и я еле-еле уснул. А когда проснулся – меня снова стало трясти.

– Что вы не встаёте? – крикнула Надя, постучав в стенку. – Уже день давно.

– Надя, я заболел, кажется, – сказал я.

Надя вошла в отсек и положила ладонь мне на лоб. Ладонь её показалась мне очень холодной.

– У вас сильный жар, – сказала Надя. – Вы больны. Но не огорчайтесь, всё обойдётся. – Она принесла мне горячего чаю и дала каких-то таблеток, после чего я уснул.

Проснулся я оттого, что лбу моему стало холодно. На меня лилась струйка с потолка. Я взглянул вверх – потолок разбух, покоробился. Стена тоже имела необычайный вид: она дала трещины и стала влажной. Я догадался, что сосна, рухнув на домик, своими ветвями и иглами содрала с него влагонепроницаемый слой, и наше съедобное жилище начало впитывать в себя воду, тем более, что дождь всё шёл и шёл. Как известно, домик-контейнер предназначался для венерианских джунглей, а на Венере деревья хоть и высокие, но масса у них неплотная, травянистая. Падай такие деревья на домик хоть ежедневно – ему не будет вреда. Но наши земные деревья с их плотной древесиной – дело другое.

– Надя! – тихо произнёс я, и девушка, задремавшая в кресле, мгновенно проснулась.

– Я только на минутку уснула, – сказала она. – Всё время сидела возле вас. Вы бредили. Вот уж не думала, что всё так получится с этим отдыхом в тайге. Это я виновата.

– Ни в чём вы не виноваты. Но о чём я бредил?

– Всё время упоминали Нину и СОСУД… Но я могу процитировать ваш бред текстуально.

– Нет, Надя, бред есть бред. Постарайтесь забыть.

– Я обещаю никогда не напоминать вам о том, что вы говорили в бреду. А теперь надо вызвать Врача – вы серьёзно больны.

– Врача сюда можно вызвать только по личному наручному прибору, – ответил я. – Но этот прибор – радиоприбор. А пользоваться радио в заповедниках группы «А» запрещено.

– Но ведь это – особый случай, – возразила Надя. – Здесь можно сделать исключение.

– Надя, разве вы не помните, что мы проходили на уроках морали в пятом классе? «Одно допущенное исключение может породить тысячу, тысяча исключений может породить хаос».

– Но что же делать? – чуть не плача, спросила Надя.

– Можно прибегнуть к мыслепередаче, – сказал я. – Мыслепередача не имеет к радио никакого отношения. Кому-нибудь из нас надо послать мыслеграмму своему двойнику, и тот сообщит по радио в экскурсионный пункт, что я захворал. Но мне неудобно беспокоить моего двойника – Андрея. Он сейчас и так по горло занят… Может быть, вы свяжетесь со своим двойником?

– У меня нет двойника, – смутясь, ответила Надя. – Когда-то я была влюблена в одного юношу, мы были двойниками, а потом мы поссорились навсегда…

– Простите, что я задал неуместный вопрос, – сказал я. – Сейчас пошлю мыслесигнал Андрею.

– Сигнал принят, – ответил Андрей. – Что с тобой?

– Состояние опасности, – сообщил я. – Ты очень занят?

– Очень, – ответил Андрей. – Не спал две ночи. Неполадки на строительстве Главного корпуса. Но это не имеет значения. Объясни, что я должен сделать.

Я поведал ему, что заболел. Он должен связаться с Новосибирским экскурсионным центром. Пусть оттуда пришлют санитарный вертоплан.

– Всё будет сделано, – ответил Андрей. – Крепись. Приму меры. Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Надя с волнением следила за мной, стараясь по выражению моего лица догадаться о результатах мыслеобмена.

– Всё будет хорошо, Надя, – сказал я ей. – Скоро прибудет помощь. И потом, знаете, нет худа без добра – так говорит старинная пословица.

– Какое же добро в том плохом, что мы сейчас переживаем? – спросила Надя.

– Это я объясню вам когда-нибудь потом, – ответил я и поспешил укрыться с головой, потому что с потолка текло всё сильнее. Меня снова начал бить озноб, и я уснул тяжёлым и беспокойным сном.

– Вставайте! – разбудила меня Надя. – За нами прилетели!

Она вышла из отсека, я кое-как оделся и покинул домик. Дождь перестал, светало. Было пять часов тридцать две минуты.

Нас поразило огромное количество птиц, слетевшихся к домику. Они расклевывали его размокшие стены и крышу. Над поляной висел санитарный вертоплан с красным крестом на брюхе. Вот из этого брюха выдвинулось нечто вроде люльки и спустилось на тросе вниз. Мы сели в люльку, нас подняли, и мы очутились в вертоплане, который сразу лёг на обратный курс.

Первым делом Врач повёл меня в душевую кабину, и я долго стоял под горячим душем, смывая с себя липкую шоколадно-сахарную массу, которая ещё недавно лилась на меня с потолка пряничного домика. Затем я облачился в чистое бельё, и меня уложили на койку. Врач приложил к моему лбу ЭСКУЛАППП, и тот сообщил следующее:

– Пятьдесят одна болевая единица по нисходящей. Состояние – Д два, по Гринвальдусу и Вороткевичу. Лечение по схеме Лямбда-прим, семь дробь пять. Дополнительно рекомендуется микстура Каракулина. На продолжительности МИДЖа болезнь не скажется.

– Вот увидите, всё будет хорошо, – улыбнулся Врач. – Тем более у вас такая милая Сиделка, – добавил он, указав взглядом на Надю.

Затем он ушёл, предварительно дав мне какого-то горьковатого снадобья, от которого мне сразу стало легче. Я взглянул на Надю, сидевшую рядом с моей койкой на пластмассовой табуретке, и сказал ей:

– Надя, идите отдыхать. Ведь вы устали!

Вскоре мы приземлились в Новосибирске, и меня, в сопровождении Нади и Врача, отвезли в больницу. Надя осталась в больнице и ухаживала за мной, буквально не смыкая глаз. Неоднократно АСТАРТА[24] пыталась сменить её, но Надя каждый раз приказывала ей не вмешиваться, и та покорно удалялась. По утрам, когда температура моя понижалась, Надя читала мне по памяти книги современных писателей и исторические романы, пропуская в последних описание охоты. Однажды, прервав чтение, она спросила меня:

– Вы там, в тайге, как-то сказали, что нет худа без добра. Как это понимать?

– Это, Надя, надо так понимать, что если бы не произошло всего того, что произошло, то я бы не встретился с вами.

– Я тоже рада, что всё случилось так, как случилось, – просто ответила Надя. – И за что нам надо благодарить вашего друга – Андрея Светочева.

Я снова вспомнил случай на Ленинградском Почтамте, мой первый разговор с Надей, затем полёт с Ниной и Андреем в заповедник, затем мой последний разговор с Ниной и новую встречу с Надей. Да, круг замкнулся, и замкнулся, кажется, счастливо – для меня и для Нади…

Вскоре я выздоровел и вместе с Надей вернулся в Ленинград. Осенью Надя стала моей женой. Наш брак был и остаётся счастливым. И если мои благосклонные Читатели одобрят эти «Записки» и найдут в них пищу для ума, то пусть они знают, что появлением этих «Записок» они обязаны не только мне, но и Наде, которая немало помогла мне в работе над рукописью.

В издательстве

Кроме женитьбы эта осень ознаменовалась одним важным событием в моей жизни. Я закончил составление своей «Антологии Забытых Поэтов XX века» и отнёс рукопись в Издательство, в Исторический отдел. Редактор отдела встретил меня весьма сочувственно и попросил зайти через неделю. Мой благосклонный Читатель, даже не будучи Автором, легко может себе представить, что я пережил за эти семь дней, ожидая решения своей судьбы. Меня утешало только то, что, как известно из истории, в старину Авторы гораздо дольше ждали оценки своим трудам и порой месяцами пребывали в состоянии неизвестности, пока их рукописи читались в редакциях.

И вот ровно через неделю, явившись в Издательство, я узнал, что рукопись моя прочтена Сотрудниками исторического отдела и самим Редактором и получила положительную оценку. Правда, некоторые замечания были явно односторонни и необъективны и тираж был назначен всего в пять тысяч экземпляров, но всё это меркло перед основным фактом: моя «Антология» будет издана, и литература Планеты обогатится ещё одной ценной и нужной книгой. Когда же был подписан договор (что теперь стало чисто символическим актом, ибо деньги были уже отменены и гонорара не полагалось) и схлынула первая волна моей радости, я обратился к Редактору с просьбой дать прочесть мою рукопись какому-либо агрегату, – быть может, тот будет более справедлив и объективен, нежели Сотрудники отдела, и наметит мне больший тираж.

На эту скромную просьбу Редактор ответил даже с некоторой обидой, что в его отделе, так же как и в прочих отделах Издательства (за исключением Поэтического), все рукописи читают Люди, и никаких агрегатов нет.

– Почему же Поэты исключаются из этого правила? – спросил я. – Почему им такое предпочтение? Ведь моя «Антология» тоже состоит из стихов, – правда, авторов их нет в живых, ибо они жили давно, в Двадцатом веке.

– Поэтов слишком много, работники Поэтического отдела не справляются с нагрузкой, – ответил мне Редактор. – И приходится применять агрегаты.

Далее он высказал мысль, что непрерывный рост культурного уровня и всеобщее образование имеют, по его мнению, 999 достоинств – и один недостаток. А недостаток этот заключается в том, что очень многие Люди теперь пишут стихи и несут их в издательства, считая себя Поэтами, на самом деле не будучи ими. Правда, количество истинных Поэтов тоже растёт, но в процентном и абсолютном отношении их, как и всегда, было гораздо меньше, чем Людей, мнящих себя Поэтами. И так как издательство силами Людей не может справиться с наплывом рукописей, то оно вынуждено прибегать к помощи БАРСов[25], ВОЛКов[26], ТАНКов[27] и прочих вспомогательных агрегатов. Трудно приходится этим агрегатам – ведь обидеть Человека ни один агрегат не имеет права, а правду говорить Авторам он обязан, и эта правда порой горька. А тут ещё Специальная Наименовательная Комиссия, которая, как известно, состоит из Поэтов-Добровольцев, дала этим агрегатам такие устрашающие прозвища…

Я попросил Редактора сводить меня в Отдел поэзии, и он охотно провёл меня через эти тихие редакционные коридоры в большой и довольно шумный зал, у входа в который висело объявление:

Палки, зонты и иные опасные предметы

просьба оставлять в прихожей

– Какое зловещее предуведомление! – сказал я Редактору. – Неужели в наш век возможно рукоприкладство, палкоприкладство и зонтикоприкладство?

– Увы, от Поэтов всего можно ожидать, – ответил Редактор. – Правда, на Людей они не покушаются, но агрегаты от них всегда страдают. Так, в минувшем году один молодой Поэт ударил палкой БАРСа, когда тот сказал ему, что рифмы «любовь – кровь – вновь – бровь» существуют уже четыреста лет и не являются открытием этого Автора. А в позапрошлом году одна начинающая Поэтесса побила зонтиком МОПСа, когда тот отверг её стихи.

– Никогда не думал, что в наше время могут процветать столь жестокие нравы, – сказал я. – Какое счастье, что, составляя свою «Антологию», я имел дело не с живыми, а с давно почившими Поэтами!

Тем временем перед нами растворились стеклянные двери, и мы вошли в зал. Тотчас же к нам подошла СЛАВА[28] и ласковым голосом спросила, чем же мы намерены порадовать Отдел поэзии: стихами или поэмой. Узнав, что мы ещё не написали стихов, она скромно отошла в сторону.

Я стал разглядывать зал. Посреди этого зала стояли диваны и кресла, на которых сидели Поэты. Они мирно беседовали меж собой, и жестокости в выражении их лиц я не заметил. По краям зала стояли столы, за которыми сидели БАРСы, ВОЛКи и МОПСы; все эти агрегаты не походили на зверей, имена которых присвоила им Наименовательная Комиссия. Это были обыкновенные специализированные механизмы, довольно хрупкие и безобидные на вид. ТАНКи тоже отнюдь не напоминали собой эти древние орудия убийства. Тем грустнее было мне увидеть над столами некоторых из этих агрегатов воззвания, свидетельствующие о том, что эти беззащитные механизмы порой подвергаются грубому обращению и даже побоям. Так, над МОПСом висел стишок, сочинённый, возможно, им самим:

Я – всего лишь агрегат,

Не причина бед.

Бедный МОПС не виноват,

Если плох поэт.

Над БАРСом висело четверостишие, написанное классическим ямбом:

Поэт! Ты юноша, иль дева,

Иль старый деятель стиха, –

Не бей меня в порыве гнева,

Да будет скорбь твоя тиха!

– А что означает эта надпись на стене: «Просьба подавать агрегатам чтение рукописи без металлических скрепок»? – спросил я провожатого.

– Эта надпись появилась после одного прискорбного недоразумения, – поведал мне Редактор. – Однажды некий Поэт дал на чтение ВОЛКу лирическую поэму, листы которой были соединены скрепками из намагниченного железа. ВОЛК, прочтя произведение, нашёл его гениальным и немедленно побежал с ним к Редактору-Человеку. Тот же не обнаружил в поэме никаких достоинств. Оказалось, что намагниченное железо внесло путаницу в электронную схему ВОЛКа. После этого ВОЛК-27 стал считать всех Поэтов гениями, и его пришлось демонтировать.

– Надеюсь, что Поэт не намеренно совершил свой ужасный проступок? – спросил я.

– Поэт тут не виноват, – успокоил меня мой провожатый. – Он работает в лаборатории, где имеют дело с магнитами.

Не решаясь злоупотреблять далее любезностью моего спутника, я сказал ему, что в дальнейшем осмотр зала я продолжу один, – и он ушёл. Я же вмешался в толпу Поэтов, и, когда один из них подошёл с рукописью к МОПСу, я последовал за ним.

МОПС очень быстро прочёл рукопись и начал её комментировать. Очевидно, от многократного общения с Поэтами и плохими стихами он давно разучился говорить прозой. Произносил он свою речь-рецензию нараспев, мягким баритоном, стараясь не обидеть Автора:

Стихи – сплошная вата, рифмовка слабовата,

Читать их трудновато, жалею вас, как брата.

Стихи рациональны, не эмоциональны,

Отнюдь не гениальны, а выводы печальны.

Шепну вам осторожно: печатать их не можно,

Читатель нынче строгий, а стих у вас убогий.

Творить вы не бросайте, но классиков читайте…

Я не стал слушать продолжения и подошёл к БАРСу, возле которого сидел другой Поэт. БАРС тоже вёл литконсультацию стихами:

…Поэма «Водопой» суха, и нет в ней музыки стиха;

Она уныла и длинна, отсутствует в ней глубина;

Я очень уважаю вас, но мал в поэме слов запас,

В ней образов удачных нет, хоть вы талантливый Поэт.

С печалью МАВРА вам вернёт раздумий ваших мудрый плод,

В печать поэма не пойдёт, но вас в грядущем слава ждёт…[[29]

Я отошёл от БАРСа и направился к Агрегату по прозвищу ПУМА[30]. Одновременно со мной к этому механизму подошёл Человек средних лет и подал довольно толстую рукопись.

– Не посмотрите ли мою книгу «Вздохи и выдохи»? Сто сорок стихотворений.

ПУМА взяла рукопись и моментально прочла её.

– У ВОЛКа были?

– У всех был. И у Людей, и у агрегатов. Недопонимают, – уныло ответил Поэт.

– «Вздохи и выдохи» можно издать тиражом в один экземпляр, – ласково сказала ПУМА. – Вас это устроит?

– А нельзя ли хоть два экземпляра? – робко молвил малоталантливый Поэт. – И чтобы тираж на последней странице был указан в миллион экземпляров. Или даже больше.

«Какое безобразие! – подумал я. – В старину это называлось „очковтирательством“ и „липой“. Конечно, ПУМА откажет ему в этой дикой просьбе и сделает соответствующее внушение».

Но каково же было моё удивление, когда ПУМА ответила согласием на просьбу Поэта!

– Ладно, – сказала она. – Издадим «Вздохи и выдохи» условным тиражом в два миллиона и фактически в два экземпляра. Укажите, какую обложку вы предпочитаете, какой формат, какой шрифт и какой сорт бумаги. – С этими словами она подала малоталантливому Поэту папку с образцами: – Выбирайте.

Возмущённый действиями Поэта и агрегата, я поспешил к Редактору-Человеку Отдела поэзии. Не желая делать неприятность данному Поэту, я задал вопрос в общей форме: бывают ли случаи, когда ПУМА ошибается и выполняет заведомо аморальные требования Авторов? Так, например, может ли она, запланировав тираж в два экземпляра, указать в тексте книги, точнее – в издательских данных, что книга вышла тиражом в два миллиона экземпляров?

К моему удивлению, Редактор ответил, что ПУМА так и программирована.

– Агрегат программирован на ложь! – воскликнул я. – Первый раз слышу такое!

– «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», – процитировал Редактор слова классика. И затем добавил: – Этот обман никому не причинит зла. Поэт обманывает только себя, утешаясь своим обманом. И не надо его огорчать.

– Мне вообще непонятно, зачем издавать книгу, которую никто не будет читать, – сказал я.

– Надо быть терпимым, – проговорил Редактор. – Общество настолько богато, что может издать Поэту книгу, хоть Обществу эта книга и не нужна. Почему бы не доставить радость Человеку!

Признаться, такая логика показалась мне странной, и я ушёл от Редактора, нисколько не убеждённый им. «Хорошо всё-таки, что я не Поэт, – подумал я. – И книга моя выйдет не условным миллионным тиражом, а самым реальным пятитысячным».

Остров моего имени

Зима в том достопамятном году была суровая. Нева стала рано, залив уже в ноябре покрылся прочным льдом, и из моего окна видны были лыжники и аэробуеры, скользящие по его поверхности. Мы с Надей жили теперь в том же доме, где и мои и Андрея родители, только в другой квартире. Моя «Антология» была сдана в набор, и я ждал корректуру, а тем временем принялся за новый труд – «Писатели-фантасты XX века в свете этических воззрений XXII века». Надя помогала мне в этой работе – разумеется, чисто технически. Её идеальная память нашла наконец себе должное применение.

Андрея я давно не видел – я знал, что он очень занят, и мне не хотелось ему мешать. Все кругом только и трубили об открытии, совершённом его научной группой и им лично. Поэты сочиняли скороспелые вирши об Андрее и его единомышленниках. Некоторые из них, наиболее безудержные, сравнивали его то с Прометеем, то ещё бог весть с кем, – видно, у них был, как говорилось в старину, язык без костей. Газеты посвящали новому техническому открытию целые подвалы с громкими шапками вроде: «Аквалидная цивилизация», «Техническая революция» и т. д. В толстых журналах печатались длинные статьи под заголовками: «Аквалид и Дальние Звёзды», «Эра моносырья», «Пересмотр земной экономики». Меня удивляла эта шумиха, она казалась мне несерьёзной и преждевременной, поскольку самого-то аквалида ещё не было. Но, как говорилось в Двадцатом веке, «на чужой роток не накинешь платок».

Надя уже не раз говорила мне, чтобы я съездил навестить Андрея на Матвеевский остров – остров моего имени. Однако, поглощённый своей новой работой, я всё время откладывал эту поездку. Но, как в старину говорилось, если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Однажды вечером Андрей навестил меня.

– Я к тебе с просьбой, – начал он с места в карьер. – Не поможешь ли ты мне пригладить одну статью? Я написал её для детского научно-популярного журнала, очень просили. Но я не умею излагать свои мысли в общепонятной форме, это у меня коряво получается. Ты прочти, почиркай. Ничего, что я от руки написал? У меня почерк неразборчивый.

– Почерк-то у тебя разборчивый, – ответил я, – но ведь вся эта техническая премудрость мне непонятна.

– Да нет, я тут всё без формул изложил, ведь это для детей. Тебе надо только причесать статью стилистически. Ведь у тебя хороший слог.

– Хорошо, я сделаю, что могу, – ответил я. – Но, кстати, почему Нина не взялась за это дело?

– Нина во многом мне помогает, но тут она побоялась быть необъективной. Ей почему-то нравится всё, что я делаю. Она сама посоветовала мне обратиться к тебе.

Когда Андрей ушёл, я прочёл статью – и ничего, признаться, не понял. В ней действительно не было формул, но она изобиловала техническими терминами, таблицами и ссылками на труды всевозможных исследователей. Когда Надя пришла с работы, я дал ей прочесть произведение Андрея, и она сказала, что всё понятно, но кое-что надо упростить. С помощью Нади и словарей я заменил наиболее непонятные выражения, пригладил статью стилистически, но смысл её остался для меня тёмен.

– Ничего, – улыбнулась Надя. – Дети поймут. Ты просто закоренелый Гуманитарий. Тут всё просто до гениальности.

Оригинал этой статьи, написанный рукой Андрея, и поныне находится у меня, а после моей смерти будет храниться в мемориальном музее Светочева.

Когда статья получила мою литературную обработку и я продиктовал её исправленный вариант МУЗе, Надя сказала мне:

– Почему бы тебе самому не отвезти её Андрею на остров твоего имени? Твой друг в твою честь назвал остров, а ты на нём не бывал.

– Нет, я завтра отошлю статью почтой, – ответил я. – На острове я хоть и не бывал, но отлично знаю его по телепередачам и фотографиям в газетах.

Надя как будто согласилась с моими доводами.

На следующий день – это был Надин выходной – мы с утра вышли на залив побегать на лыжах. Перед этим мы едва не поссорились, выбирая лыжи.

– Возьми, самодвижки, – сказала Надя. – На обыкновенных мне надоело кататься.

– Зачем же брать самодвижки, ведь на заливе нет гор, – резонно возразил я.

– А мне вот хочется на самодвижках!

– Бог с тобой, как в старину говорилось, – согласился я.

Лыжи-самодвижки тогда только входили в моду. Внешне они напоминали обыкновенные пластмассовые лыжи, но в них были вмонтированы микродвигатели. Стоило сильнее надавить каблуком на упор, и они включались. На них удобно было въезжать в гору.

Мы вышли на залив и вскоре очутились у ледяной дороги, ведущей на остров моего имени. По ней двигались элмобили, элциклы – и все в сторону Ленинграда. Мы остановили один из элмобилей и спросили, почему это все едут с острова и никто не едет на остров.

– Разве вы не слышали спецсообщения? – удивился один из пассажиров. – Оно передавалось полчаса тому назад.

– Изгнанье из аквалидного рая, – пошутил второй пассажир. – Рай становится опасным.

– Вот как! – засмеялась Надя. – А мы как раз туда.

Она включила лыжи на самоход и помчалась по лыжне, шедшей параллельно ледяной дороге. Пришлось и мне включить самодвижки и догонять её.

– Надя, ведь это далеко! – воскликнул я, догнав её. – И ведь все покидают остров.

– Но остров назван твоим именем. Тебя должны пустить на него, – сказала Надя.

– Странная логика, – подивился я. – И потом, уж если ехать на остров, то со статьёй, а я её с собой не взял.

Надя сняла рукавичку и приложила ладонь к своему лбу:

– Статья здесь, не беспокойся.

– Мы рискуем отморозить себе лица, – сказал я. – Смотри, какой сильный встречный ветер.

– И это предусмотрено, – ответила Надя и вынула из кармана куртки две обогревательные маски.

– Надя, значит, ты сознательно пошла на обман! – удивился я. – Ты обдумала эту поездку заранее!

– Милый, да как же иначе можно тебя выманить, – засмеялась Надя. – То ты над своими «фантастами» сидишь, то над СОСУДом, а к другу ни ногой. Вот я и подстроила эту поездку.

– И всё-таки нехорошо обманывать. Помнишь, что мы учили во втором классе: «Малый обман – это тоже обман. И капля и океан едины в своей сути».

– Ну, мой обман – это очень маленькая капля, – улыбнулась Надя.

Вскоре показался Матвеевский остров, и мы увидели, что на льду возле берега через равные интервалы стоят УЛИССы[31]. В своих металлических руках они держали плакаты: «На остров – нельзя, состояние опасности». Это же самое они выкрикивали.

– Вот видишь, мы напрасно явились сюда, – сказал я Наде. – УЛИССы нас не пустят.

– Мы просто пройдём мимо них, – возразила Надя. – Ни один механизм не может применять силу против Людей.

– Нельзя злоупотреблять этим свойством агрегатов, – строго сказал я. – Механизмы – слуги Общества.

– Эвакуация закончена. На остров нельзя, – сказал мне один из УЛИССов, когда я подошёл к нему. Но я попросил его найти Андрея Светочева и сообщить о нашем с Надей прибытии. УЛИСС пошёл в глубь острова и вскоре вернулся. Рядом с ним шагал Андрей. Он обрадовался нам, но удивлённо осведомился: разве мы не слышали чрезвычайного сообщения? Мы ответили, что были в пути. Тогда Андрей сообщил, что завтра начнёт действовать Главная Опытная Лабораторная установка по производству аквалида. Как известно, одна из стадий преобразования до сих пор технологически неясна. Только в результате практического опыта будет выяснено, верен ли этот узел технологического процесса. Короче говоря, может произойти взрыв.

– Если произойдёт взрыв, значит, аквалид – фикция, мираж? – спросил я.

– Нет. Это будет означать только то, что технологический процесс несовершенен. Другие потом найдут верный путь, учтя эту ошибку.

– Дорогостоящая это будет ошибка, – сказал я.

– А что Человечеству далось даром? – возразил Андрей.

Остров был совсем безлюден. Лишь иногда дорогу нам пересекали УЛИССы, идущие по каким-то заданиям. Корпуса, башни, какие-то непонятные строения, уступами идущие ввысь, окружали нас со всех сторон.

Толстые трубопроводы, окрашенные яркой светящейся краской, шли от здания к зданию, то стелясь по земле, то взбираясь на высокие фермы.

– Каким большим стал остров! – сказал я. – И сколько на нём настроили!

– Тут весь земной шарик потрудился, – не спеша ответил Андрей. – А завтра от всего этого, быть может, ничего не останется.

– А когда начнётся опыт? – спросила Надя.

– Не бойтесь, я не прогоню вас с острова на ночь глядя, – улыбнулся Андрей. – Опыт начнётся завтра в десять утра. Вообще-то намечалось начать в два ночи, но пришлось отложить – Нина захворала.

– При чём здесь Нина? – удивился я. – И разве она не эвакуирована на материк?

– Нет. Она захотела быть со мной во время опыта. Поскольку её решение твёрдо, она будет сидеть у дубль-пульта. Всё равно мне нужен Помощник. А так, в случае аварии, мы сбережём чью-то жизнь.

– А много было добровольцев, желающих провести с тобой этот опыт?

– Отбою не было. Замучили меня просьбами.

– Но ведь стоять у этого, как ты говоришь, дубль-пульта, наверно, не так уж просто. Тут, наверно, нужны специальные знания?

– Никаких знаний. Только здоровье, внимание и элементарная грамотность. Не техническая, а просто грамотность. Даже ты, со своей нежной любовью к технике и глубочайшим её пониманием, справился бы с этим делом, – тяжеловесно пошутил Андрей.

– А что с Ниной? – спросил я.

– Вчера она каталась на буере и не рассчитала, налетела на торос. Ушибла плечо. Сидит теперь дома и глотает порошки, а Врача вызывать не хочет. Боится, что тот эвакуирует её с острова. Ну вот мы и пришли.

Мы стояли перед одноэтажным пластмассовым домом, в котором жил Андрей. Не стану описывать вам этот дом – вы все его отлично знаете: там теперь филиал мемориального музея А. Светочева.

Мы вошли. Нас встретила Нина. Она очень похорошела с той поры, когда я расстался с нею. Правда, она была бледна, но и это ей шло. Плечо у неё, видно, болело сильно, но она крепилась. Я познакомил её с Надей. С огорчением я заметил, что они друг другу не понравились. Не то чтоб между ними возникла неприязнь – нет, они просто не нашли общего языка. И даже когда Надя на память продиктовала исправленную мною статью Андрея, Нина нисколько не восхитилась её феноменальной памятью. Сама же статья понравилась и Нине и Андрею.

После ужина Надя сразу же ушла спать в отведённую нам комнату. Нина осталась в столовой-гостиной, а мы с Андреем пошли в его рабочую комнату. Он засел за какие-то чертежи и таблицы, я же принялся рассматривать его альбом с марками. Это длилось довольно долго.

– Иди-ка лучше спать, – сказал я Андрею, – утро вечера мудрёней. И потом есть такая старинная пословица: перед смертью не надышишься. Только не пойми её буквально.

– Ты завтра увези этот альбом с собой, – проговорил Андрей. – Если что-нибудь со мной случится – бери себе. А если всё будет в порядке – верни. Чур, не зажиливать!

– Ладно, возьму, так и быть, – ответил я. – И честно верну. Очень нужны мне твои аляповатые зверюшки!

– От портретника слышу! Бей портретников! – Он вскочил со стула, схватил с дивана подушку и ударил меня по голове. Я схватил другую подушку – и началась катавасия, как в старину говорилось.

– Развозились, как маленькие! – с притворной строгостью сказала Нина, войдя в комнату. – Весь дом трясётся.

– Не мешай, Нина, идёт бой между добром и злом! – крикнул Андрей, принимая мой очередной удар подушкой и пытаясь нанести мне ответный.

В это время кто-то постучал в наружную дверь. Я сразу догадался, что это какой-нибудь механизм: Люди имели право входить без стука.

– Можно, – сказал Андрей, выходя в прихожую.

Дверь открылась, и в клубах морозного пара появился УЛИСС.

– Срочное сообщение, – изрёк он. – В суперреакторе номер три обнаружил неполадку типа альфа триста двадцать один.

– С этим надо обращаться к ЭЗОПу[32], – строго сказал Андрей. – Сколько раз говорил, что вопросы, степень важности которых ниже градации В, меня не интересуют.

– Выслушал. Иду к ЭЗОПу, – бесстрастно ответил УЛИСС и вышел, аккуратно закрыв за собою дверь.

– Удивительно бестолковы эти УЛИССы, – посетовал Андрей. – Горе мне с ними. И когда наконец мы избавимся от этой допотопной техники!

Не прошло и минуты, как наружная дверь снова открылась и в прихожую без стука вошёл другой агрегат. Он был невелик – ростом с десятилетнего ребёнка; за плечами его поблёскивали сложенные крылья.

– Почему вы вошли без стука? – строго спросил я его. – Много воли вашему брату-агрегату дают!

– Мне разрешено без стука, – с некоторой обидой ответил механизм и затем, обратясь к Андрею, сообщил: – Накопление субстрата идёт нормально. Но в главном корпусе, в узле дельта сто семнадцать обнаружил неполадку типа А двадцать один.

– Сейчас иду, – ответил Андрей. – Затем, обратясь ко мне, сказал: – Это ЭРОТ[33] – новинка нашей техники. Ему разрешено входить без стука. А ты не хочешь посмотреть Главный корпус?

– Почему же нет, охотно посмотрю, – с готовностью ответил я, чтобы не огорчать Андрея.

– Я тоже, пожалуй, пройдусь с вами, – сказала Нина. – Похожу – может, и плечо пройдёт.

– Ничего себе способ лечения, – молвил я, набрасывая Нине на плечи синтемовую шубку. – Медицина на уровне шаманов. Тебе надо просто вызвать Врача.

Но она пропустила мои слова мимо ушей – это было в её духе.

Мы вышли из дому на мороз. Красный вращающийся прожектор горел на мачте, и весь остров был залит красноватым тревожным светом. Впереди нас молча шагал странный агрегат со сложенными крыльями. В нём чувствовалась какая-то неприятная самостоятельность, даже самоуверенность.

– Мы отлично знаем дорогу, – сказал ему Андрей, – а вот в Главном корпусе надо включить свет.

ЭРОТ легко оттолкнулся от земли, расправил крылья и полетел. Вскоре в Главном корпусе зажглись окна.

Когда мы вошли в это здание, меня поразила его величина; снаружи Лаборатория не казалась такой большой. Огромный, ярко освещённый зал уходил вдаль. По обеим сторонам прохода стояли какие-то чудовищные машины и сооружения. У приборов, следя за циферблатами, молча стояли дежурные УЛИССы. Вверху, под прозрачной крышей, где переплетались тысячи кабелей и трубопроводов, беззвучно летали два ЭРОТа.

Андрей пошёл в дальний конец зала, и вскоре его не стало видно, он совсем затерялся в этом механизированном пространстве.

Нина подвела меня к столу-пульту, на котором было множество цветных кнопок, и села в кресло.

– Вот здесь я завтра буду работать, – беспечно сказала она. – Буду нажимать кнопки.

– А ты не запутаешься? – спросил я.

– Нет, ведь есть схема. – Она вынула из выдвижного ящика большую, наклеенную на картон таблицу. – Вот здесь всё показано. Ребёнок – и тот не спутает.

Действительно, на таблице были изображены те же самые кнопки, что и на пульте, и указано время, когда надо нажимать на каждую из них.

– А это что за большая красная кнопка?

– Это кнопка критического перепада. Та самая.

– И ты нажмёшь её?

– Нажму, – улыбнулась Нина.

– У тебя совсем больной вид, – сказал я. – Очень болит плечо?

– Побаливает, – неохотно призналась она. – Но завтра всё пройдёт.

– А если не пройдёт?

– Тогда придётся вызывать Добровольца. Но я всё равно останусь на острове.

Красная кнопка

Утром меня разбудила Надя.

– Вставай, иди завтракать. Я уже позавтракала. Скоро нам надо отправляться домой.

Я встал, глянул в окно. За ночь потеплело, шёл снег. На фоне ярко-жёлтой башни отстойника он был хорошо виден. Уже рассветало, но тревожный красный свет вращающегося прожектора по-прежнему падал на остров моего имени. Было очень тихо.

За завтраком я внимательно смотрел на Нину. У неё был совсем больной вид. Я так прямо и сказал ей об этом, но она промолчала.

– Да, придётся вызывать Добровольцев и выбирать из них наиболее подходящего, – молвил Андрей. – Выбрать такого не особенно трудно – был бы Человек с крепкими нервами.

– А я? – обратился я к Андрею.

– Что ты? – удивился Андрей.

– Я и есть такой Человек. Правда, не слишком технически грамотный, но с крепкими нервами.

– А ты представляешь, как это рискованно? – тихо спросил Андрей.

– Ну представляю… Но почему кто-то другой должен рисковать, а не я? Ведь естественнее пойти на это именно мне. Как-никак – мы с тобой друзья.

Андрей задумался. Потом сказал:

– Ты меня устраиваешь даже больше, чем кто-либо другой. Ведь пульты отстоят далеко один от другого, а с тобой мы можем вести мыслепередачи. Это удобнее радио– и телесвязи и удобнее, чем телефонная связь.

– Вот всё и устроилось, – сказал я Нине. – Ты спокойно можешь лететь в Ленинград вместе с Надей.

В это мгновение без стука открылась дверь. Вошёл ЭРОТ. На его сложенных крыльях блестел снег. Снег таял и стекал на пол.

– Явился по распоряжению ЭЗОПа, – сказал агрегат. – Ёмкости заполнены субстратом. Через двадцать три минуты необходимо вводить в действие систему «А».

– Принял и понял, – ответил Андрей.

ЭРОТ вышел, оставив на полу влажные следы.

«Не потрудился даже отряхнуть с себя снег перед тем как войти к Людям, – подумал я. – До чего специализирован, до чего избалован!»

Я пошёл в отведённую нам с Надей комнату и объяснил Наде, в чём дело. Узнав о моём решении, она заплакала. Затем спросила:

– Но ты веришь, что всё обойдётся благополучно?

– Сказать по правде – не очень, – ответил я. – Андрей – неудачник. До этого у него были неудачи маленькие, средние и большие. Теперь, вероятно, его ждёт полное крушение. Но когда у друга беда, надо быть с ним рядом.

– Да, ты прав, – сказала Надя сквозь слёзы. – Но я верю, что всё кончится хорошо.

– Будем надеяться, – ответил я. – Если же со мной что-либо случится, то постарайся, чтобы работу над СОСУДом продолжил достойный преемник. Что касается корректуры «Антологии», то все надежды я возлагаю на тебя и на твою память.

Вскоре прибыл легколет. Надя улетела на нём одна. Нина лететь отказалась, несмотря на то, что присутствие её на острове моего имени было теперь не только не обязательно, но и просто бессмысленно.

Когда Надя села в кабину рядом с ЭОЛом, я шепнул ей:

– Пожелай нам удачи.

– Ни пуха ни пера, – громко сказала Надя.

– Убирайся к чёрту! – ответил я.

Нина с Андреем удивлённо посмотрели на меня.

– Это так полагается, – пояснил я им. – В данном случае это не ругательство, а нечто вроде заклинания.

Вскоре мы с Андреем отправились в Главную Лабораторию, а Нина пошла домой. Она решила прилечь. Выглядела она совсем неважно.

Без десяти минут десять я сел за дубль-пульт. Андрей пошёл в другой конец огромного зала, чтобы занять место у главного пульта.

В 10:00 я включил первую кнопку. Она была зелёного цвета. Весь зал наполнился глухим вибрирующим гуденьем. УЛИССы, стоящие у приборов, на минуту подняли вверх металлические руки – в знак того, что системы действуют нормально. ЭРОТ легко спланировал откуда-то из-под стеклянной крыши, где извивались бесчисленные трубопроводы и кабели, и, встав на мгновенье перед пультом, расправил крылья, которые светились зеленоватым светом.

– Неполадок в узлах нет, – доложил он и опять взвился вверх.

Затем из круглого люка в полу выполз механизм, какого я никогда и не видывал. Он был облицован пластмассовой чешуёй и полз, как змея. На хвосте у него был крючок. Плавно извиваясь, подполз он к подножию пульта и поднял голову; за металлической обрешёткой головы светился круглый зелёный глаз.

– Подземное хозяйство в порядке, – отрапортовал агрегат-змея. – Вводы силовых кабелей в порядке, контакты группы бета в порядке. Распоряжений нет?

– Раз всё в порядке, то какие могут быть распоряжения, – резонно ответил я. – Можете ползти обратно.

Через восемь минут после включения первой кнопки я, согласно лежащей передо мной схеме, нажал вторую – белую. Гуденье в зале перешло в другую тональность. За хрустальным щитком какого-то огромного агрегата, вмонтированного в пол неподалёку от пульта, заметались синие молнии.

В эту минуту я услыхал мыслесигнал Андрея.

– Ну как? – поинтересовался Андрей.

– Всё в порядке, – ответил я. – В этой работе действительно нет ничего сложного. Я не против неё, но удивляюсь, почему ты не поручил это дело какому-нибудь там ЭРОТу или УЛИССу.

– Дело слишком ответственное, – ответил Андрей. – Человек – это Человек, а агрегат – только агрегат.

– Мне вообще не совсем понятен этот принцип дубляжа, – сказал я. – Ведь у тебя точно такой же пульт и те же самые кнопки, что и у меня. Только не подумай, что я хочу уйти на попятный двор, как в старину говорилось. Просто мне это странно. Или это перестраховка? Было в древности такое понятие.

– Не перестраховка, а страховка, – ответил Андрей. – Процесс преобразования, как я тебе говорил, длится сорок пять часов тридцать девять минут. За это время кто-то из нас может устать, сделать ошибку из-за невнимания. Но так как нас двое, то ошибка почти исключена.

– Что ж, один ум хорошо, а два лучше, – согласился я. – А скажи, как называется агрегат-змея, который ко мне приползал?

– ПИТОН[34], – ответил Андрей. – Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

В 10:27 я нажал третью – синюю – кнопку. В 10:49 – жёлтую. В 11:04 какую-то полосатую. Всё шло как по маслу – по старинному выражению. Между нажатием некоторых кнопок интервалы были всего шесть – восемь минут, но были в сорок минут и в час десять. В один из таких перерывов я успел сходить в душ, в другой – успел пообедать с Андреем. Время от времени прямо к пульту подходил САТИР[35] и приносил еду и горячий чай. Изредка мы вели мыслепередачи с Андреем, подбадривая друг друга. Так прошёл день, и так прошла ночь.

– Сутки отдежурили, поздравляю! – сообщил мне Андрей в десять утра.

– День да ночь – сутки прочь, – ответил я старинной поговоркой. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Андрей. – А ты?

– Тоже хорошо. А как Нина?

– Сейчас говорил с ней и видел её по видеофону. Лежит. По-видимому, у неё не только сильный ушиб, но и простуда.

– Отправь её, пока не поздно, на материк, – дружески посоветовал я.

– Да разве она послушается! – ответил Андрей. – Ты же знаешь её… Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Прошёл и этот день, наступила вторая ночь нашего бдения. Было нажато уже много кнопок самых различных цветов и оттенков. В 2 часа 5 минут ночи я нажал чёрную кнопку. Следующая была красная – та, от которой зависело многое. Её надо было нажать через двадцать пять минут после чёрной.

– Ну как? – спросил меня по мыслепередаче Андрей. – Как ты себя чувствуешь? Не страшно?

– Страшновато, – ответил я. – Но что ж поделаешь.

– Мне тоже страшновато, – сказал Андрей. – Желаю счастья. Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Я не слышал, как к пульту подошла Нина. Она была бледна, но даже бледность ей шла. Удивительное дело – ей всё шло.

– Хочу посмотреть, как вы тут, – сказала она, лёгким движением сбросив на барьер пульта шубку.

– Ты выбрала самое подходящее время, – не без иронии заметил я. – И какое на тебе нарядное платье! Точно на бал.

– Еле напялила его, так плечо болит, – улыбнулась Нина. – Но как-никак – торжественный случай. А у тебя тут всё в порядке?

– Всё в норме.

– И змей-горыныч приползал?

– Ты имеешь в виду ПИТОНа? Приползал.

– Он очень смешной. Раз я нацепила ему на хвост бумажку, он так с нею и уполз в своё подземелье.

– Нехорошо издеваться над механизмами, – сделал я замечание Нине. – Механизмы служат Обществу.

– А ты всё такой же.

– Уж какой есть, – ответил я.

– Ну, до свиданья, – Нина перегнулась через барьер и торопливо поцеловала меня. – Вот так. Будь счастлив.

Она пошла по голубоватым плиткам пола в другой конец зала к Андрею. Лёгкой походкой, в ярком оранжевом платье проходила она мимо УЛИССов, насторожённо стоящих у непонятных мне приборов, мимо этого дьявольского нагромождения техники, – мимо всего того, что через несколько минут могло нас убить.

Но пришло время нажать красную кнопку. Я положил на неё палец и подумал: что я сейчас почувствую? Наверно, ничего не почувствую. Всё произойдёт мгновенно. В таких случаях напоследок люди всегда вспоминают что-то очень важное – так я читал в книгах. Что мне надо вспомнить – Надю, «Антологию»?

Я нажал красную кнопку и вспомнил в этот миг Нину. Вот она стоит у невысокого песчаного обрыва, отражаясь в тихой воде озера…

Аквалид – есть!

Кнопка была утоплена мною в гнезде до конца. Но ничего не произошло. Только гул в зале стал громче. Он шёл волнами, то замирая, то нарастая. Казалось, все эти бесчисленные агрегаты с трудом, задыхаясь, лезут куда-то в гору. УЛИССы, стоящие у приборов, подняли на минуту свои металлические руки в знак того, что всё в порядке. Из стеклянного поднебесья слетел ЭРОТ и, расправив крылья, отрапортовал:

– Узлы системы омикрон-два вступили в действие. Неполадок нет.

Затем ЭРОТ улетел, а из люка выполз змей-горыныч и сообщил, что подземное хозяйство в порядке.

Я связался с Андреем по мыслепередаче и поздравил его с тем, что опасность миновала.

– Да, теперь всё ясно, – ответил он. – Аквалид будет. Ты очень устал?

– Потерплю, – сказал я. – Ведь осталось всего четыре часа.

Через некоторое время я, согласно графику, нажал синюю кнопку, затем голубую. И вот в 7:39 утра была нажата последняя – белая с зелёным восклицательным знаком. После этого я откинулся на спинку кресла и задремал под негромкий гул агрегатов – этот гул был теперь ровным, убаюкивающим. Потом, сквозь дрёму, я различил какие-то новые звуки. Где-то далеко, в середине зала, что-то падало через равномерные промежутки времени – падало с каким-то не то металлическим, не то стеклянным звоном. И вдруг я почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Я открыл глаза. Передо мной стояла Нина.

– Вставай, соня, – сказала она. – Аквалид пошёл!

– Кто пошёл? Куда пошёл? – не понял я спросонок.

– Ах, да идём же! Какой ты чудак!

Я окончательно проснулся, поглядел на Нину и увидел слёзы в её глазах.

– Что-нибудь опять неладно? – спросил я. – Ты плачешь.

– Да нет же, всё чудесно. Я так рада за Андрея! Уж и поплакать нельзя…

– Ну, плакать надо было раньше, – резонно заметил я. – Часа так четыре назад. – И, встав с кресла, пошёл следом за Ниной.

Мы долго шли по залу, затем свернули в какой-то закоулок. Здесь у стены стояли сменившиеся УЛИССы, – они будто спали стоя. Смежив крылья и прислонившись к могучим УЛИССам, словно малые дети, спали ЭРОТы. У их ног с потухшими линзами, без движения лежали ПИТОНы.

– Сонная семейка, – сказала Нина и походя дала щелчок ЭРОТу – прямо по лбу. Я хотел было сделать ей замечание и напомнить, что механизмы – слуги Общества и их надо уважать, но промолчал. Я знал, что она просто засмеётся в ответ. Такой уж был у неё характер.

Мы шли по направлению к тем ритмичным звукам, к звонким ударам падения, которые я слышал сквозь сон ещё у пульта. Звуки эти всё приближались. Вот мы свернули в коридор между какими-то машинами, и я увидел Андрея. Он осунулся, глаза ввалились. У него был вид безумного. Он стоял перед большим агрегатом, а из квадратной пасти этого агрегата в металлический ящик, стоящий на полу, со звоном падали какие-то кирпичики, похожие на лёд. Один такой брусок был у Андрея, и он его перебрасывал с руки на руку, словно боясь отморозить пальцы. У меня мелькнула мысль, что всё это сплошная ошибка, что вместо своего пресловутого аквалида Андрей получил самый обыкновенный лёд. Боясь высказать эту мысль, я нагнулся и схватил брусок. Но, схватив, я тотчас же выронил его. Брусок обжёг мне пальцы. Он тяжело, с глухим звоном упал на пол – и не разбился.

– На, возьми мой, он уже остывает, – глухо сказал Андрей и сунул мне в руку свой кирпичик. Я взвесил его на руке – он был весьма тяжёл. Потом оглядел его со всех сторон. Это было похоже и на лёд, и на полупрозрачный металл, и на стекло, а вообще-то говоря, – ни на что не похоже.

– Значит, это и есть аквалид? – спросил я.

– Да. Это аквалид градации «А». Можно получить всякие другие разновидности, с другими свойствами. Но пока будем испытывать этот. Сейчас пойдём к КАИНу[36]. За ним будет последнее слово.

По крытому переходу мы направились в соседнее здание. Стены перехода были прозрачные. За ними лежали сугробы. На них ложился зелёный свет вращающегося прожектора. Состояние опасности кончилось.

Мы вошли в зал, посредине которого возвышался огромный агрегат. Он уходил далеко в глубь зала, нам видна была только его лицевая сторона с двумя круглыми большими циферблатами. Над ними белел телеэкран, а внизу чернело квадратное отверстие. Всё это напоминало лицо какого-то сердитого великана.

– Сейчас КАИН не пожалеет силы, – сказал Андрей и швырнул брусок аквалида в квадратную пасть агрегата. Тот глухо заурчал, потом взревел, я ощутил, как пол дрожит у меня под ногами. Два циферблата зажглись красным огнём. На телеэкране стало видно, что происходит с бруском в чреве КАИНа.

На брусок спускались стальные молоты, в него пытались вонзиться алмазные свёрла, его схватывали клещи из сверхтвёрдых сплавов. КАИН то раскалял брусок, то бросал его в жидкие газы, охлаждённые почти до абсолютного нуля. Он погружал его в кислоты и щёлочи, вталкивал его во взрывную камеру, подвергал губительным излучениям. Стрелка правого циферблата, показывающая силу испытания, всё время дрожала на красной черте. Но стрелка циферблата, показывающего степень разрушения материала, по-прежнему стояла на белой черте, не подвигаясь ни на микрон.

Испытание длилось долго. Наконец КАИН взревел, словно в злобе на своё бессилие, и умолк. Из его пасти на пол упал брусок. Андрей поднял его. Аквалид был точно такой же, как до испытания. На нём не было ни единой царапины.

– Вот теперь можно сообщить на материк, что аквалид есть, – сказал Андрей.

После этого мы пошли в столовую, расположенную в центре острова моего имени. Втроём сели мы за столик в огромном пустом зале. Здесь было очень тихо, и от усталости, от необычности всего происходящего мне вдруг показалось, что я просто сплю и вижу сон. Мне захотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться и очутиться в своём кабинете, где на столе лежат рукописи и записи для СОСУДа, где на полках стоят привычные ряды книг…

Но вот к столику подошёл САТИР и остановился ожидая распоряжений, и я убедился, что всё это явь.

– А не выпить ли нам шампанского? – сказал Андрей. – Что-что, а бутылку шампанского мы заслужили.

– Сейчас доложу САВАОФу, – произнёс САТИР.

Он ушёл, а я намекнул Андрею, что этак и Чепьювином стать недолго – один раз шампанское, другой раз шампанское, а там и кое-что покрепче.

– Другого такого раза не будет, – ответил Андрей. – Аквалид есть, больше мне открывать нечего… – В его голосе мне послышалась тайная грусть, будто ему стало жаль, что всё уже сделано.

К столику вернулся САТИР, неся бокалы и фрукты. Следом за ним грузно шёл сам САВАОФ, торжественно неся бутылку. Он лично раскупорил её и налил вино в наши бокалы. Мы сдвинули бокалы и слегка ударили их друг о друга («чокнулись», как в старину говорилось) и только потом выпили.

Когда мы покинули столовую, я попрощался с Ниной и Андреем и вызвал легколет. Я знал, что здесь мне больше делать нечего, сейчас нахлынут Журналисты, Корреспонденты, Учёные. Объясняться с ними – дело Андрея.

Было уже совсем светло, и, когда я летел к Ленинграду, я видел, что вся дорога на остров теперь забита элмобилями. Масса людей, неся приветственные плакаты, шла к Матвеевскому острову, увязая в глубоком снегу, но упорно продвигаясь вперёд. Такого множества людей я никогда не видел.

Вернувшись домой, я завалился спать и проспал четырнадцать часов.

Корабль приспускает флаг

Все последующие месяцы, вплоть до июля, я усиленно работал над новым своим литературно-исследовательским трудом «Фантасты XX века». Мои Читатели, впоследствии ознакомившиеся с этой значительной (смею думать – не только по объёму) книгой, едва ли поверили бы, что это монументальное исследование я создал за столь короткий срок.

Всецело поглощённый работой, я за все эти месяцы не разу не смог побывать у Андрея на острове моего имени. Впрочем, я отлично знал, что друг мой жив и здоров. Стоило включить телевизор или развернуть газету – и сразу можно было наткнуться на его имя. Эпоха аквалида уже началась. Во всём мире строились заводы по производству единого материала, и Андрей работал над упрощением и усовершенствованием технологического процесса.

Однажды, совершая прогулку, мы с Надей остановились у памятника творцу Закона Недоступности – Нилсу Индестрому. Памятник высился всё такой же мрачный, но медная доска с формулой Закона была с пьедестала снята, ибо Закон этот был опровергнут Светочевым. В таком виде памятник стоит и поныне.

В школах и институтах вводился курс аквалидоведения. Свёртывалась металлургическая промышленность. Открывались массовые курсы по переквалификации Металлистов, Керамиков, Химиков, Строителей, Деревообделочников и многих других специалистов. К счастью, мне не надо было менять своей профессии.

В конце июня вышла из печати моя «Антология». С прискорбием должен сказать, что она не встретила достойного отклика. Многие журналы сделали вид, что не заметили её, в других же появились небольшие статейки, которые никак нельзя было назвать объективными и доброжелательными. Их авторы с энергией, достойной лучшего применения, обвиняли меня в узости взглядов, в одностороннем подборе материалов, в том, что якобы я обедняю поэзию XX века. Но так или иначе «Антология» вышла в свет, и я был весьма доволен этим крупным событием, оставив на совести Критиков их недостойные нападки на мой капитальный труд.

Накануне того достопамятного и печального дня, о котором пойдёт речь в этой главе, Андрей связался со мной по мыслепередаче и пригласил меня на следующий день к себе, на остров моего имени. Он сообщил, что будут производиться испытания подводного тоннелепрокладчика. Не желая огорчать друга своим отсутствием, я согласился, хоть мне был дорог каждый час.

Встав на следующее утро, я не пожалел, что принял приглашение Андрея. Погода была прекрасная, на небе – ни облачка. Простившись с Надей (она в этот день не могла сопровождать меня) и взяв портфель, где лежал экземпляр «Антологии» с дарственной надписью Нине и Андрею, я вышел из дому и направился к берегу, до которого от моего жилища рукой подать. Здесь, спустившись на бон лодочной станции, я выбрал себе голубую электромоторку и стал отвязывать её от причала.

В этот миг ко мне подошёл дежурный САМСОН[37]. Предостерегающе прогудев, он поднял правую руку, и на металлической её ладони зажёгся красный огонёк. Это был знак запрета. Другой рукой САМСОН указал мне на берег, точнее – на кабинку, где находилась электронная метеокарта. Я поглядел на небо, на горизонт. Нигде не было ни единого облачка. Приходя к выводу, что САМСОН ошибся, я отвязал конец и сел в лодку.

Уважаемый Читатель! Никто никогда не мог обвинить меня в невыполнении каких-либо правил, и ко всем механизмам я всегда относился с должным уважением, памятуя, что они слуги Общества. Но с этим САМСОНом № 871 у меня были личные счёты. Ещё в дни моего безмятежного детства этот САМСОН № 871 не раз портил мне настроение, запрещая садиться в лодку при малейшем волнении на море. Уже и тогда этот агрегат был стар и бестолков, а даром речи он вообще снабжён не был. Теперь же он стал ещё и подслеповат и часто принимал взрослых за детей. Поэтому я решил пренебречь его сигналами и, включив двигатель, отчалил от берега.

Увидев, что я его не послушался, САМСОН забегал по бону, тревожно гудя и всё время поднимая руку с красным огоньком, а другой тыча в сторону будки с метеокартой. Но я вовсе не желал, чтобы мой свободный день, единственный за несколько месяцев, был испорчен из-за старческой строптивости, а возможно, и личной неприязни ко мне этого САМСОНа № 871. Всё дальше и дальше уходил я от него в залив, задав курс электромоторке на остров моего имени.

Море лежало передо мной гладкое, словно лакированное, без единой морщинки и очень пустынное. Ни одного корабля не заметил я ни вблизи, ни у черты горизонта. Я не придал этому значения, целиком занятый своими мыслями. А следовало бы обратить на это внимание!

Когда я подходил к острову, подул лёгкий ветерок с юго-юго-запада. Мне показалось это даже приятным – слишком жарко было до этого. Привязав лодку, я вступил на остров моего имени. Меня удивило, что он безлюден. Остановив проходящего мимо УЛИССа, я спросил, где же все люди.

– Все на испытаниях. Все на испытаниях, – ответил УЛИСС.

Я начал расспрашивать его, где проводятся испытания, но этот малосообразительный детина всё время сыпал какими-то терминами, а толком объяснить ничего не мог. Я отпустил его и поманил к себе пролетавшего мимо ЭРОТа – я знал, что эти потолковее. Действительно, ЭРОТ снизился, сложил крылья и встал передо мной как лист перед травой, как говорили наши прадеды, и довольно толково объяснил, что все люди сейчас находятся на Опытном поле, где скоро начнутся испытания НЕПТУНа[38].

Боясь заплутаться среди всех этих корпусов, башен и иных непонятных сооружений, я попросил ЭРОТа указать мне дорогу, что тот и исполнил. Он полетел впереди меня, и через некоторое время я очутился на большой немощёной площади, которая находилась на отнятом у моря пространстве за зданием Главной Лаборатории. На площади толпилось много народу, а посреди неё возвышалось зеленоватое чудовище метров пятнадцати в длину и метра четыре высотой.

– Это и есть пресловутый НЕПТУН? – спросил я какого-то Человека.

– Да, это НЕПТУН.

Тогда я поблагодарил ЭРОТа за внимание и отпустил его лететь по своим делам, а сам, лавируя среди зрителей, подошёл к НЕПТУНу поближе.

Агрегат напоминал гигантскую ящерицу, только без ног. Сделан он был из аквалида. Всё тело чудища было усеяно маленькими круглыми отверстиями, а внизу, у самого брюха, виднелось нечто, напоминавшее жабры. Туловище оканчивалось гибким плоским хвостом на валиках. Здесь, на хвосте, был расположен небольшой пульт с кнопками, циферблатами приборов и прочей премудростью, а дальше шло несколько рядов сидений – нечто вроде скамеечек, на трёх человек каждая. В целом НЕПТУН произвёл на меня большое впечатление. Конечно, нынешние подводные агрегаты куда больше, но ведь это был первый агрегат такого типа.

Вскоре я увидел Андрея. В сопровождении Учёных и Журналистов он вышел из-за противоположной стороны НЕПТУНа и подошёл к пульту, что-то объясняя своим спутникам. Лица многих из этих Людей были мне хорошо знакомы по книгам, газетам, журналам и телепередачам. Здесь находились все научные светила нашей Планеты, а также несколько знаменитых Космонавтов; причина их интереса к этому подводному чудищу, признаться, была мне тогда не вполне ясна.

При появлении Андрея послышались приветственные возгласы, толпа зрителей зашевелилась, и получилось как-то так, что я очутился в первом ряду. В эту минуту Андрей, оторвав взгляд от пульта, выпрямился и поглядел на зрителей. Тут наши взоры встретились. Выйдя из окружения Учёных светил, Андрей подбежал ко мне, схватил за руку и подвёл к НЕПТУНу. Здесь он представил мне своих коллег и затем отвёл меня к пульту.

– Ты как раз вовремя, – сказал он. – Сейчас побываешь под водой – и не промокнешь. Будем испытывать агрегат. А что у тебя в портфеле?

Я пояснил ему, что в портфеле лежит экземпляр моей «Антологии» с дарственной надписью. Но я хотел вручить книгу сразу им обоим – и Нине и ему. А где Нина?

– Полчаса тому назад уехала на островок номер семь проверить записи приборов.

– А скоро она вернётся?

– Часа через полтора. Я нарочно послал её на этот островок. Она хотела покататься на лодке вокруг нашего острова, а я ей сказал: «Уж если хочешь покататься, то поезжай на островок номер семь, сними показания».

– Там что, важные какие-нибудь приборы?

– Вовсе нет. Просто она очень устала от гостей. Пусть отдохнёт от них, побудет подольше в море. Одолевают нас гости.

– Но разве ей не интересно присутствовать на испытании НЕПТУНа? Или это, быть может, небезопасно?

– Абсолютно безопасно. На испытаниях она уже была. Третьего дня наша научная группа провела негласное испытание. А сейчас будет показательное – для всех.

Меж тем лёгкий ветерок, который я едва ощущал по прибытии на остров моего имени, стал сильнее. С юго-юго-запада надвигалась туча. Какая-то смутная тревога закралась в мою душу. Я вспомнил, как противился САМСОН № 871 моей поездке. Он предвидел бурю! Как же я мог не поверить ему!

– Андрей! Бежим к спасательному катеру! Срочно отмени испытания! – крикнул я своему другу.

Андрей побледнел – видимо, моё волнение передалось ему, и он почувствовал, что с Ниной что-то неладно.

– Объявите всем, что испытания НЕПТУНа откладываются, – тихо сказал он Лаборанту.

Мы побежали к пристани. Здесь дежурный САМСОН № 223 поднял руку с красным огоньком на ладони и не хотел пустить нас на спасательный катер. Но нам было не до САМСОНа. Мы отчалили, включив двигатель на полную мощность и дав приборам курс на островок номер семь.

– Вот тут обычно стоит наша лодка, вот у этой пристаньки, – сказал Андрей, показывая на маленький причал возле дома. Здесь нет САМСОНа, а то он бы не пустил Нину в залив.

Меж тем ветер крепчал. По заливу шли волны. Стало темно.

– Я сам послал Нину навстречу этой погоде, – сказал вдруг Андрей. – Когда я посоветовал ей поехать на островок номер семь, я сидел за рабочим столом, а за моей спиной была электронная метеокарта. Я даже не обернулся, не посмотрел, какая ожидается погода на ближайшие часы. Небо с утра было такое ясное…

Увы, небо перестало быть ясным. Ветер всё нарастал. По морю шли уже не волны, а валы. Наш катер бросало, он зарывался носом в воду, вода перехлёстывала через фальшборт на палубу. Капли дождя и брызги, летя почти по горизонтали, кололи лицо.

– Я вызову АИСТов[39], – сказал Андрей. – Пусть они летят к островку.

Он вызвал по личному наручному прибору диспетчерскую ВСС[40] и дал координаты. Диспетчер немедленно ответил, что АИСТы вылетают на поиски. Далее он добавил, что немедленно свяжется с береговыми шведскими и финскими ВСС.

– Но почему Нина сама не вызвала АИСТов по личному наручному прибору? – спросил я. – Может быть, она сейчас сидит на этом островке в безопасности и ждёт, когда буря утихомирится?

– Этот прибор у неё вечно валяется на столе, – ответил Андрей. – И на этот раз, очевидно, она его не взяла.

«Час от часу не легче», – подумал я и вдруг заметил, что всё ещё держу в руке портфель с «Антологией». Затем, открыв люк в кокпит, я бросил туда этот мокрый портфель. «Придётся ли вручить Нине эту книгу?» – с тревогой подумал я.

– А где «двойник» Нины по мыслепередаче? – спросил я. – Помнится, эта её подруга жила в Ленинграде.

– Она давно вышла замуж за моряка и сейчас живёт во Владивостоке, – ответил Андрей.

– Одно к одному, одно к одному, – тихо сказал я.

Вскоре мы услышали рокот, шедший с неба, – он был слышен даже сквозь вой штормового ветра. Потом мы увидали пять АИСТов. Они летели со стороны Ленинграда, это были машины знаменитой Второй Балтийской Эскадрильи ВСС. Они летели, то взмывая в тучи, то снижаясь и почти касаясь крыльями валов. АИСТы напоминали своими очертаниями «ястребков» из исторических фильмов. Сходство, конечно, чисто внешнее: это были очень современные и манёвренные воздушные машины. Управление на них было сдвоенное – рядом с ЭОЛом сидел Пилот-Человек. Если Пилот выбывал из строя, ЭОЛ принимал управление. АИСТы иногда гибли, процент опасности у Пилотов ВСС был много выше, чем у Космонавтов. На на место каждого погибшего Пилота сразу же просились тысячи молодых людей. В Пилоты ВСС охотно брали молодых Космонавтов, списанных за чрезмерное пренебрежение опасностью. На АИСТах излишняя смелость никому не грозила гибелью, за исключением самого Пилота, но зато он, идя на риск, мог спасти чью-то жизнь. Личный состав ВСС имел своё знамя и носил одежду, напоминавшую форму военных Лётчиков XX века.

Когда над нами пролетели и скрылись вдали АИСТы, на душе у меня стало спокойнее. Однако теперь нам самим пришлось туго. Шторм всё усиливался, нас швыряло и мотало, вперёд мы продвигались медленно – мы даже ещё не вышли из фарватера. Неожиданно огромный вал подхватил наш катер и ударил его бортом о фарватерный бакен. Ход замедлился. Вскоре мы почувствовали, что судёнышко дало крен на правый борт. Открыв люк, я полез в трюм. Там было много воды.

– Через полчаса мы пойдём ко дну, – сказал я Андрею. – Может быть, вызовем сюда АИСТов?

– Там они нужнее, – ответил Андрей. – Двигатель ведь работает нормально. Как-нибудь продержимся.

Я пошёл в кокпит. Там было по колено воды, и в воде плавал мой портфель. «Пропала моя „Антология“», – подумал я, но, как ни странно, даже не испытал при этой мысли большого огорчения. Открыв стенной шкафчик, я вынул оттуда два спасательных пояса и вынес их на палубу. Один пояс я дал Андрею, а другой положил возле себя.

– Зачем это? – спросил Андрей.

– Случись что, ты пойдёшь ко дну, как утюг, как в старину говорилось, – пошутил я, чтобы поднять настроение своего друга.

Но моя несколько грубоватая шутка не оказала никакого действия. Андрей будто и не слышал её.

– Я вижу что-то впереди, – неожиданно сказал он. – Кажется, это корабль.

Я стал вглядываться сквозь дождь и брызги пены. Затем я разглядел очертания парусного корабля.

– Как будто парусник, – сказал я. – Но что он делает в море в шторм? Все корабли сейчас отстаиваются в гаванях, а парусные тем более.

Мы уже вышли из фарватера и шли открытым морем. Парусник двигался наперерез нам. Чёрный корпус его влажно блестел, острый форштевень мощно рассекал волны. Это был большой трехмачтовый клипер. На гафеле его развевался голландский флаг. Клипер шёл при неполной парусности – да и какой сумасшедший поднял бы все паруса в такой шторм!

Вскоре судно убрало почти все паруса и, замедлив ход, встало с наветренной стороны. Палуба его была безлюдна. Затем на ней показался МАРС[41]. Перегнувшись через фальшборт, он спустил штормтрап и крикнул нам:

– Терпящие бедствие, держите сюда!

Заслонённые от ветра громадой парусника, мы подвели катер к его борту и по штормтрапу вскарабкались на палубу. Я успел захватить свой портфель. Карабкаясь по трапу, я держал его в зубах, чтобы руки были свободны.

– Где КАПИТАН? – обратился к МАРСу Андрей. – Я должен видеть КАПИТАНа![42]

– КАПИТАН стационарен, – ответил МАРС. – Могу свести к нему. Идёмте.

Шатаясь от качки, мы пошли за механизмом. Он же шагал ровно, будто никакого шторма не было; его тяжёлые ноги с резиновыми присосками на металлических ступнях спокойно ступали по мокрым доскам палубы.

– КАПИТАН здесь, – сказал МАРС, подойдя к рубке и нажав дверную кнопку. – КАПИТАН ждёт вас. Входите.

Мы вошли в помещение, где мерцали приборы, где какие-то чёрные и синие стрелы двигались по жёлтым квадратам, вделанным в стену.

– Встаньте лицом ко мне! – сказал КАПИТАН.

Мы повернулись к большому чёрному щиту с круглым глазом-линзой. Голос шёл от него.

– Вижу вас. Вы – Люди. Докладываю обстановку. Везу груз из Амстердама в Выборг. Попал в шторм. Хочу переждать шторм в море. Боюсь приблизиться к берегу, разбить судно. Увидел вас локационно. Отклонился от курса, чтобы помочь. Есть желания?

– Помогите нам! – сказал Андрей и стал объяснять КАПИТАНу, чего он от него хочет.

Впервые я слышал, что мой друг так почтительно разговаривает с агрегатом. Правда, электронный КАПИТАН был не простой механизм, а агрегат агрегатов.

– Выслушал. Понял всё. Сложные условия, – сказал КАПИТАН. – Ждите решения одну минуту семнадцать секунд.

Наступило молчание. Я вдруг услышал биение моего сердца; до этого я думал, что удары своего сердца слышат только вымышленные герои в плохих романах. А кругом шла таинственная жизнь. Вспыхивали и перемигивались огоньки на приборах, жужжали какие-то аппараты. Металлическая тонкая рука высунулась из стены, завертела чёрный барабан, и из него выпала белая картонная карточка. Карточку сразу же всосало отверстие в той же стене, и над этим отверстием зажглись какие-то цифры и значки… Всё кругом двигалось, но двигалось почти беззвучно, как во сне.

– Принял решение, – послышался голос КАПИТАНа. – Меняю курс, иду по указанному вами. Процент опасности – пятьдесят семь три десятых. Избавьте меня от страха. Отключите реле осторожности.

Внезапно все приборы в капитанской рубке погасли, и только на стене справа от нас засветилось стекло с надписью «Реле опасности. Стекло разбить и повернуть верньер до красной черты».

Андрей подбежал к стеклу, разбил его и выключил у КАПИТАНа эффект страха. Все приборы в рубке снова засветились.

– Идите на бак для визуального наблюдения, – сказал КАПИТАН. – Крепче держитесь за леера.

– А вы найдёте, вы заметите этот островок? – спросил Андрей.

– Я вижу дальше вас, – ответил КАПИТАН. – Всё вижу, всё слышу, всё понимаю.

Сопровождаемые МАРСом, мы с Андреем пошли на бак. Тем временем из отверстий в палубе выдвинулись трубчатые телескопические конструкции, от них ответвились витые змеевидные отростки и потянулись к реям. Клипер оделся парусами, изменил курс и пошёл бейдевинд. Нос его глубоко зарывался в волны, нас обдавало брызгами. Корпус и такелаж вибрировали от напряжения. Андрей смотрел вперёд, не отрывая глаз от моря. С правой руки его на мокрые доски палубы падали капли крови; руку он поранил, разбивая охранительное стекло в рубке.

«Надо бы чем-то продезинфицировать рану», – подумал я и обратился к МАРСу, стоящему возле нас:

– Где у вас тут аптечка? Есть лекарства?

– Груза, о котором вы говорите, на судне нет, – ответил МАРС, и я понял, что вопрос мой был нелеп: на корабле, где нет Людей, не может быть и лекарств. Тогда я вынул из кармана своей промокшей куртки платок и перевязал руку Андрею. Но он, кажется, даже не заметил моей скромной медицинской помощи.

Прошло немного времени, и вдали показались очертания островка номер семь. Он всё приближался. В сущности, это был просто кусок скалы, торчащей из моря. Над ним вились АИСТы – тут были и машины Второй Балтийской Эскадрильи ВСС, и финские АИСТы с голубыми крыльями, и шведские – белые с золотыми геральдическими львами на плоскостях. Но когда мы ближе подошли к островку, над ним уже никого не было – машины улетели на свои базы. Только два АИСТа Второй Балтийской качались на волнах возле берега.

Поперёк островка лежало какое-то сооружение, очевидно, поваленное ветром. Нечто вроде башенки или вышки. Возле этой упавшей вышки кто-то лежал и кто-то другой, стоял на коленях, наклонившись над лежащим. Поодаль, у самой воды, понуро стоял Человек в форме Пилота.

Клипер убрал паруса и бросил якорь. МАРС спустил шлюпку, и мы с Андреем сели в неё и, преодолевая волны, приблизились к островку. Пилот помог нам выбраться на берег.

– Что с ней? – спросил Андрей.

Пилот ничего не ответил, только повёл глазами в ту сторону, где Человек в форме Воздушного Врача стоял на коленях, склонившись над кем-то. Мы побежали туда.

– Она жива? – задыхающимся голосом спросил Андрей. – Почему вы не делаете ей искусственное дыхание?

– Она не утонула. Её задело вот тем выступом вышки. Смотрите. – Врач откинул волосы с виска Нины. Ранка была совсем небольшая, крови почти не было.

– Это произошло мгновенно. Это лёгкая смерть, – утешающе сказал Врач, и, чтобы внести окончательную печальную ясность в то, что случилось, он приложил ЭСКУЛАППП ко лбу лежащей.

– Ноль болевых единиц, – сказал прибор. – Ноль болевых единиц. Причина смертельного исхода, по Харитонову и Бармею, градация пять-бета прим-два дробь три при полной необратимости. Смерть наступила двадцать восемь минут две секунды назад. Смерть наступила двадцать восемь минут три секунды назад. Смерть наступила двадцать восемь минут четыре секунды назад…

– Довольно, – тронул я Врача за плечо. – Всё ясно и так…

Мы с Врачом отошли в сторону, туда, где стоял Пилот, к самой воде. Шторм шёл на убыль, ветер стихал. Корабль терпеливо ждал нас. И вдруг на нём тревожно и жалобно завыла сирена. Потом я увидел, что флаг на грот-мачте тихо пополз вниз – и так остался приспущенным в знак траура.

«Всё вижу, всё слышу, всё понимаю…» – вспомнил я слова КАПИТАНа.

Через два дня я пришёл в Дом Расставаний, в большой зал, стены которого были облицованы мрамором. Похоронный обряд был прост, длинные надгробные речи давно отошли в прошлое. После краткого прощального слова гроб по стеклянному переходу понесли к Белой Башне на подъёмник – и он вознёсся ввысь.

Ближайшие родственники и друзья, в том числе и я, поднялись на открытую вершину Башни, поставили печальный груз в плоскую чашу из тёмного металла и возложили цветы. Затем мы спустились вниз, во двор, мощённый светлым камнем. Откуда-то послышалась тихая грустная музыка, и над Белой Башней взвилось лёгкое облако пепла и спустилось к её подножию, где растут красные и белые ирисы. Всё было кончено.

К родственникам и друзьям подошли было несколько АВГУРов[43], но им велели отойти в сторону. При большом горе эти агрегаты только раздражали Людей.

Когда Андрей молча, с опущенной головой вышел из Дома Расставаний, я нагнал его и спросил, не нужна ли ему в чём-либо моя помощь.

– Нет, – ответил он. – Мне уже ничем не поможешь… Я сам послал её на смерть.

– Не говори так, Андрей! – воскликнул я. – Ты ни в чём не виноват.

– Я сам послал её на смерть, – повторил он. – Это моя вина.

Он ускорил шаг, и я подошёл к Нининой матери, чтобы сказать ей сочувственные слова.

– Этого не случилось бы, если бы она стала вашей женой, – сквозь слёзы сказала Нинина мать. – С вами она прожила бы свой МИДЖ спокойно.

В глубине души я не мог не согласиться с этим утверждением.

Последняя победа

Через день я связался с Андреем по мыслепередаче и был несколько удивлён, что он опять находится на островке моего имени, в своей Главной Лаборатории. Мне казалось, что горе, переживаемое им, заставит его прервать работу хоть на короткое время.

– Чем ты занят? – спросил я его.

– Сегодня состоится испытание НЕПТУНа, которое было отложено… Приезжай, если хочешь. Начало в два часа дня.

– Хорошо. Я приеду, – ответил я. – Мыслепередача окончена.

Прибыв на остров своего имени, я направился на Опытное поле, уже знакомое и мне и вам, мой Читатель, и застал здесь большую толпу, любующуюся НЕПТУНом. Но на этот раз она была молчалива: все знали о несчастье, постигшем Андрея.

Перед началом испытаний Андрей усадил меня между собой и Лаборантом на сиденье у пульта и нажал какую-то кнопку. Чудище тихо двинулось вперёд, таща нас на своём хвосте.

Вскоре я понял, что НЕПТУН входит в землю. Он входил в неё под очень малым углом, и вначале уклон был почти незаметен. Сперва мы очутились как бы в овраге, а затем агрегат втащил нас в прорытый им же подземный тоннель. На агрегате зажглись лампы, и я увидел круглые стены этого тоннеля, они были как бы облицованы спёкшейся массой, похожей на керамику. От них веяло теплом.

Внезапно ровный гул, издаваемый НЕПТУНом, перешёл в натужливый рёв. Агрегат начал содрогаться, словно встретив какое-то труднопреодолимое препятствие.

– НЕПТУН входит в воду, – сказал Лаборант.

Вскоре забрезжил неяркий свет – стены тоннеля стали прозрачными. За ними виднелись водоросли. Над головами у нас проплывали стайки рыб. Мы медленно, но неуклонно двигались по дну залива, отделённые от воды тонким слоем прозрачного аквалида, который НЕПТУН выработал из той же самой воды. Ощущение, надо сказать, было странное и даже жутковатое.

– А этот тоннель выдержит давление воды? – спросил я Лаборанта.

– Он выдержит любое давление. Его можно проложить хоть по дну Марианской впадины, ничего ему не сделается, – ответил Лаборант.

В тоннеле становилось всё темнее: мы шли в глубину. Затем Андрей нажал какую-то кнопку – и НЕПТУН начал медленно поворачивать вправо, описывая широкий полукруг. Снова посветлело, стали видны водоросли. Вскоре мы очутились на том же самом Опытном поле, только на другом его конце. Вслед за НЕПТУНом, вытащившим нас на своём хвосте к дневному свету, из тоннеля начали выходить Люди; оказывается, целая толпа шла за нами, совершая подземно-подводную экскурсию.

– Ну вот и всё, – сказал Андрей, – отходя от пульта НЕПТУНа.

– Что всё? – спросил я.

– Вообще всё.

Я не стал расспрашивать его, что он подразумевает под этим «вообще всё». Его окружили Учёные, Космонавты, Журналисты, и я отошёл в сторону, чтобы не мешать техническим разговорам. Однако слова Андрея показались мне многозначительными, и я решил не выпускать его из виду. Когда толпа научных светил, окружавших Андрея, несколько схлынула, я подошёл к нему и сказал, что провожу его до дома, на что он охотно согласился.

– Хочешь, я тебе подарю свой альбом марок? – сказал он. – Я сегодня разбирал вещи…

– Мне не нужен твой альбом, – ответил я. – Но, если хочешь, я возьму его на хранение. Когда-нибудь ты снова заинтересуешься марками, и я тебе верну его.

Мы вошли в дом. Как неуютно и пусто было в нём теперь!

– Тебе надо куда-нибудь переехать отсюда, – сказал я своему другу.

В это время мы услыхали, что кто-то без стука отворил наружную дверь и вошёл в прихожую. Андрей встрепенулся. Мне показалось, что отражение какой-то безумной надежды блеснуло в его глазах.

Но это явился агрегат, это был ЭРОТ – он прилетел за указаниями. Сложив крылья, он стоял в прихожей и ждал.

– С сегодняшнего дня по всем вопросам надо обращаться к Старшему Лаборанту или к ЭЗОПу, – сказал Андрей. – Я больше здесь не работаю.

– Всё понял, – ответил ЭРОТ и вышел из прихожей, тихо затворив за собой дверь.

– Вполне одобряю твоё решение уехать отсюда, – молвил я. – Но неужели ты хочешь совсем бросить свою работу?

– Это не только моя работа, но и работа моих товарищей и друзей по науке, – ответил Андрей. – Мой уход не повредит делу.

– А куда ты намерен переехать? – поинтересовался я.

– Я буду жить в той избушке. Помнишь избушку в лесу, у озера?..

– Конечно помню. Но едва ли ты там долго вытерпишь, ведь там нет никаких удобств…

Андрей на это ничего не ответил, а разубеждать его я не стал – я знал его упрямство. «Ничего, – подумал я, – пусть поживёт в лесу, в тишине, пусть там выплачется и успокоится». Правда, меня тревожило то, что он не только тоскует по Нине, а и считает себя виноватым в её гибели. Но всё излечит время, – думал я.

Вернувшись домой и положив на стол альбом с марками, я рассказал Наде про своё посещение Матвеевского острова и о беседе с Андреем. Надя восприняла это трагичнее, чем я. Взяв альбом в руки и перелистав его, она вдруг заплакала.

– Это всё не к добру, не к добру. Ты скоро потеряешь своего друга…

К сожалению, она оказалась права.

Вскоре Андрей покинул город и поселился у озера. Об этом кратко сообщила печать, тактично не приводя излишних подробностей. Газеты по-прежнему были полны восхвалениями создателя аквалида Андрея Светочева. В особенности хвалы эти усилились после испытания НЕПТУНа. Сообщалось, в частности, что Комиссия Продления Жизни предложила Андрею три дополнительных МИДЖа (только подумать – триста тридцать лет!), а Комиссия Наименований хочет назвать его именем один из новых городов. Писали о проектах памятника Светочеву, о медалях в его честь… И вдруг в печати появилось знаменитое Письмо Светочева. Хоть я уверен, что Читатели мои знают это письмо наизусть, но для полноты впечатления и дабы не нарушить стройности повествования, приведу здесь его текст:

«В силу известной мне причины, не считаю себя вправе жить больше своего МИДЖа, и от продления жизни отказываюсь. Кроме того, прошу не ставить мне памятников ни при жизни, ни после смерти. Прошу не давать моего имени городам, улицам, промышленным предприятиям, кораблям и космическим средствам транспорта. Прошу не упоминать моего имени в печати, если в том нет крайней необходимости.

С полнейшим уважением – Андрей Светочев».

Это письмо Андрея поразило меня. Я знал, что он способен на самые странные и неожиданные поступки, но такого я от него всё-таки не ожидал. Отказаться от трёх МИДЖей! Отказаться от трехсот тридцати лет добавочной жизни на Земле!..

Не мог я взять в толк, да и сейчас не могу понять и его столь категорического отказа от памятников, от всего того, чем вполне заслуженно хотело наградить его Общество. И до сих пор не могу я уразуметь, зачем он ушёл в это добровольное изгнание, зачем поселился в старой избушке на берегу Озера. Знаю, он был в большом горе. Но ведь всякое горе проходит…

Радость и горе

А в моей жизни тем временем произошло радостное событие: я стал отцом. Накануне я отвёз Надю в роддом на углу Четырнадцатой линии и Большого проспекта и всю ночь не смог сомкнуть глаз. На рассвете послышался стук в наружную дверь. Я сразу догадался, что это какой-нибудь механизм: ведь Люди в квартиры обычно входят без стука.

– Войдите! – крикнул я из комнаты и с трепетом стал вслушиваться в приближающиеся по коридору шаги механизма. Недавние печальные события так подействовали на меня, что теперь я ожидал любой напасти. «Вдруг это идёт АСПИД?»[44] – возникла в моём уме страшная мысль.

Но в комнату вошёл ГОНОРАРУС[45], и у меня отлегло от сердца. В руке агрегат держал букет голубых садовых колокольчиков – это означало, что родился мальчик.

– Если не ошибаюсь, вы известный Историк Литературы Матвей Ковригин? – громким бодрым голосом спросил ГОНОРАРУС.

– Да, я тот, кого вы ищете, – ответил я. – Присаживайтесь.

– Ничего, я постою, – с мажорными нотами в голосе произнёс мой добрый гость, кладя на стол букет. – Рад поздравить вас с рождением мальчика.

Далее он поведал мне, что Надя находится в хорошем состоянии, сообщил параметры младенца, час его рождения и откланялся. Я же поспешил в роддом, чтобы написать Наде поздравительную записку.

Мне очень хотелось в этот день связаться с Андреем по мыслепередаче и сообщить ему о том, что я стал отцом.

Но затем мне показалось, что сейчас не время для такого сообщения, ибо моё счастье только подчеркнёт глубину несчастья, постигшего моего друга. Поэтому я решил отложить мыслепереговоры на некоторое время.

В сентябре я послал Андрею мыслесигнал. Андрей немедленно откликнулся.

– Хочу навестить тебя, – сказал я.

– Прилетай в любое время, – ответил Андрей. – Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

В тот же день я полетел в заповедник. Я высадился из аэролета на том же самом месте, где мы втроём сошли год с лишним назад. Сказав ЭОЛу, чтобы он летел обратно, я вступил на знакомую мне территорию. Меня охватила грусть. Только подумать, как всё изменилось за это время! Тогда мы шагали здесь втроём…

И погода была не та, что в прошлый приезд. Теперь моросил дождик, лес был затянут туманом. Путь мой был устлан опавшими листьями.

Но вот и жилище Лесничего. Увидев меня в окно, старый Чепьювин вышел на крыльцо и приветливо пригласил в дом. Старик по-прежнему выглядел бодро – смотрел орлом, а не мокрой курицей, как говаривали наши предки. Но, увы, опять от него пахло самогоном.

– Ну, выкладывай, какая нелёгкая тебя сюда занесла? – спросил он, усадив меня на старинный диван возле столика с древним электросамоваром. – Верно, приятеля навестить решил? Плох твой приятель, плох… Жалко мне его. Не жилец он.

– Он болен? – спросил я.

– Болен бы был – это полбеды. Здоров он. Только тоскует сильно. Не проживёт он долго.

– Печаль при потере близкого свойственна каждому Человеку, – резонно возразил я. – Но от этого не умирают.

– Кто не помирает, а кто и помирает. Ты, цирлих-манирлих, по себе всех не равняй.

Эти его слова показались мне не вполне тактичными, но я не сделал ему замечания, ибо он был гораздо старше меня и к тому же «под градусом», как говорилось в древности.

– Ну что, я пойду к Андрею, – сказал я.

– Ишь, какой прыткий, – улыбнулся Лесничий. – А посошок-то на дорожку? Гляди, мокреть какая, в такую погоду хороший хозяин собаки на улицу не выгонит. Как же я тебя без посошка отпущу?.. Эй, старуха, тащи-ка нам сюда три напёрстка.

Появилась жена старого Чепьювина и поставила на стол три больших стакана и блюдце с закуской. Я поздоровался с ней, отрекомендовался и стал ждать дальнейших действий.

– Ну, хватанём, что ли! – сказал Лесничий, подавая мне стакан. – Выпьем за мою дважды бриллиантовую свадьбу. Через четыре месяца сто пятьдесят лет исполнится, как мы со старухой вместе.

Я подумал, что хоть юбилей – дело почётное, но не рановато ли начинать праздновать это событие за четыре месяца до его календарной даты. Однако к просьбе старого Чепьювина присоединилась и его жена, и из уважения к женщине я вынужден был испить до дна чашу сию, как говорилось в древности. Закусив солёным огурцом, я распростился с почтёнными супругами и направился к Андрею.

В ушах у меня шумело, голова слегка кружилась, но не было во мне той беспричинной лёгкой весёлости, которая овладела мной при прошлогодней выпивке. Теперь мне было тоскливо, неуютно. Пробуждались воспоминания о недавнем прошлом. Вот здесь, возле дома Чепьювина, сидела тогда на скамейке Нина, и оленёнок тёрся мордочкой о её колени, и она гладила его по спине… А вот по этой лесной дороге шли мы тогда втроём, и нам светило солнце.

Вскоре мне открылось с холма знакомое озеро и речка, впадающая в него, и памятный мост без перил. Я осторожно перешёл на другой берег по осклизлым от осенней сырости брёвнам и пошёл к избушке. Шагах в пятидесяти от неё я наткнулся на знак одиночества. Он был прибит к ветке сухой ольхи. Но ко мне это не относилось – ведь Андрей сказал, что он будет рад моему посещению.

Войдя в избушку, я увидел, что Андрея в ней нет. Я огляделся. Комната имела жилой вид. У печки лежали дрова[46], кровать была застлана, на полке стояли книги. Меня поразила намеренная бедность всей обстановки – ни одного агрегата, ни одного вспомогательного механизма! Только напротив простого деревянного стола на стене висела электронная метеокарта – такая же, как та, а быть может, и та самая, которую я видел на острове моего имени в рабочей комнате Андрея. Я стал смотреть на эту непрерывно меняющуюся карту. С северо-запада наплыло сероватое пятно, это означало, что дождь будет идти ещё минимум часа два. «Зачем Андрей повесил здесь эту карту? – подумал я. – Ведь она ему ежедневно и ежечасно напоминает о том печальном дне…»

Внезапно я вздрогнул от какого-то странного пофыркивания. Оказывается, откуда-то вылез ёж и направился к печке, возле которой на полу стояло блюдце с едой. Ёжик ел, нисколько не боясь меня, – видно, это Андрей приручил его.

Мне стало ещё грустнее. Этот лесной зверёк только подчёркивал то одиночество, в котором жил теперь мой друг.

От печальных мыслей меня отвлёк приход Андрея. Он явился в болотных сапогах, в непромокаемом плаще – после блуждания по лесу. Он искренне обрадовался моему приходу, а когда я сказал, что у меня теперь сын и что мы с Надей решили назвать его Андреем – Андреем Надеждовичем, лицо моего друга оживилось, и он стал похож на прежнего самого себя. Увы, недолго длилось это оживление. Беседа наша продолжалась, но я не мог не видеть, что моего друга она интересует всё меньше и меньше. Он снова вернулся к своим невесёлым мыслям, и я чувствовал, что разговаривает он только потому, что не хочет обидеть меня.

– Андрей, – спросил я его, – зачем у тебя на стене висит эта метеокарта? Хочешь, я отвезу её в город?

– Был день, когда я должен был на неё оглянуться – я не оглянулся. Так пусть теперь она всегда будет у меня перед глазами.

Я ничего не сказал ему на это: я понимал, что разубеждать его бесполезно. Вскоре я попрощался с Андреем, пожелав ему бодрости и скорого возвращения в Ленинград.

Шли дни и месяцы, а Андрей всё не возвращался в город. Иногда я слал ему мыслеграммы. Он отвечал, но ответы его были односложны. Меж тем настало лето. Приближалась годовщина гибели Нины. За несколько дней до этого печального дня я связался с Андреем по мыслепередаче. На мой вопрос, как он себя чувствует, он ответил: «Плохо». До этого он никогда ни на что не жаловался, и меня очень встревожил этот ответ.

– Ты болен? – спросил я.

– Нет, я здоров, – ответил он.

– Может быть, навестить тебя?

– Нет, не надо. На днях я слетаю в город и зайду к тебе. Всё?

– Всё. Мыслепередача окончена.

Я догадался, что Андрей хочет в день печальной годовщины, согласно обычаю, побывать у подножия Белой Башни.

Но вот настал этот день – а Андрей в Ленинград не явился. Вечером я решил узнать, в чём дело, почему он изменил своё решение, – это было так не похоже на него. Я послал ему мыслесигнал, но ответа не получил. А живые всегда отвечают на вызов…

Позже старый Лесник, который часто навещал моего друга в его уединении, поведал, что в этот июльский день, войдя в избушку, он увидел Андрея, лежащего без движения на полу. Лесничий немедленно вызвал Врача по личному наручному прибору. Прибывший Врач констатировал смерть от острого приступа сердечной болезни. Старик же нашёл своё медицинское определение случившемуся: «Любовь – не картошка. Тосковал он сильно – вот сердце и надорвал. Если б он с горя самогонку стал пить, может, и не помер бы, горе бы рассосалось». Эти слова старого Лесничего до сих пор почему-то любят цитировать биографы Светочева, находя какой-то скрытый глубокий смысл в высказывании добродушного, но малообразованного и к тому же часто нетрезвого Чепьювина.

Когда стало известно, что умер Андрей Светочев, на всей Планете был объявлен трехдневный траур. В миг, когда его пепел упал на цветы у подножия Белой Башни, на всей Земле раздался тревожный вой сирен Космической опасности. До сих пор помню этот тонкий, вибрирующий, леденящий душу вопль. Сирены эти никогда прежде в действие не приводили. В этот день их включили как бы в знак того, что потеря, понесённая Человечеством, огромна и имеет космическое значение.

Эпилог

Любезный Читатель!

Восемьдесят с лишним лет прошло после событий, изложенных в моём повествовании. Мир преобразовывался на моих глазах, он становился всё более непохожим на тот доаквалидный мир, который изображён в моей повести. Земля вступила в эпоху Единого Сырья, в эпоху аквалидной цивилизации, основоположником которой стал мой друг Андрей Светочев. Человечество полностью освоило просторы своей Планеты и смело продвигается в Космос. Но в мою задачу не входило сравнивать минувшее с настоящим – ведь о минувшем вы знаете из истории, а настоящее видите своими молодыми глазами, которые зорче моих. Ибо я уже стар, я прожил свой МИДЖ с избытком, и недалёк тот день, когда мой пепел упадёт с вершины Белой Башни на цветы, растущие у её подножия.

Прежде чем закончить свои «Записки» и поставить точку, хочу сказать несколько слов о себе.

Моя жизнь прошла не бесплодно. После «Антологии» я выпустил немало книг. Не буду перечислять их здесь, ибо каждый культурный Человек, а тем более Человек, интересующийся XX веком, должен знать эти книги.

Жена моя Надя состарилась, но, как и я, пребывает в добром здравии. Её феноменальная память сохранилась, что немало помогло мне в работе над этими «Записками». У нас с Надей есть сыновья, дочери, внуки и правнуки. Почти все они, продолжая семейную традицию, стали Гуманитариями, а один из моих внуков, Валентин, прямо пошёл по моим стопам и избрал поприще Литературоведа-Историка. Его перу принадлежит капитальный труд «Любовь в романах XXI века в свете современной морали». К сожалению, книга эта не встретила достойного отклика и вызвала нападки некоторых недоброжелательно настроенных Критиков. Они обвиняют моего внука в тенденциозном подборе цитат, в односторонности, в поверхностном взгляде на историю литературы, – и даже в «наследственной узколобости». Да, нынешняя молодёжь не стесняется в выражениях. Но я спокоен за судьбу Валентина, я верю в него и горжусь им.

Некоторые опасения вызывает у меня один из моих правнуков. Порвав с семейной традицией, он стал не Гуманитарием, а Физиком, да вдобавок ещё примкнул к группе Белосветова – молодого теоретика, о котором сейчас излишне много шумит пресса. Этот Белосветов со своими неофитами разрабатывает некую теорию «Великого Вакуума», поражающую всякого здравомыслящего Человека своей необычностью. Не буду излагать вам её подробно, так как, к сожалению, вы все её знаете – печать вам все уши прожужжала об этой теории. Скажу вкратце, как я понимаю, о чём тут идёт речь. Этот Белосветов утверждает, что если в каком-либо сосуде из абсолютно прочного материала (т. е. из аквалида) создать абсолютный («великий») вакуум, а затем чем-то там воздействовать на этот вакуум, то можно получить Нечто. Это Нечто по желанию экспериментатора можно будет превратить или в универсальное вещество, или в энергию. Вот до каких геркулесовых столпов нездравомыслия и зазнайства доходят некоторые горячие головы! Наш мир стоит на аквалиде, а им мало аквалида, им подавай Ничто, превращённое в Нечто!

Прости, любезный мой Читатель, за это научно-лирическое отступление. Но мне становится горько за моего друга Андрея, создателя аквалида, когда я слышу эти рассуждения о «Великом Вакууме». И от кого же? – от своего правнука! Уже не раз говорил я ему, что напрасно он верит в этого Белосветова, что в пустом сосуде, как ни крути, ничего не может возникнуть.

Но уж если речь зашла о сосудах, то, отбросив ложную скромность, напомню благосклонному Читателю о моём СОСУДе, который, в противоположность сосудам некоторых лжеучёных, не пуст и продолжает пополняться. Правда, пополняется он всё медленнее, ибо на Земле совсем не осталось людей, которые знают бранные слова. Старый Чепьювин, у которого я в своё время почерпнул немало крепких словечек и добротных ругательств для своего СОСУДа, ныне, увы, замолчал навеки. Несмотря на употребление крепких напитков, он прожил два МИДЖа с лишним и умер не от болезни, а в результате несчастного случая. Летя в город на совещание Лесничих и находясь в нетрезвом состоянии, он пытался споить ЭОЛа, забыв, что это не Человек, а агрегат. ЭОЛ потерял управление и врезался в землю. Теперь Лесничим в заповеднике работает его сын. Он Человек непьющий. Но зато он не обладает тем фольклорным богатством, которым по праву мог гордиться его отец.

Время от времени я посещаю заповедник и хожу к озеру, где стоит избушка Андрея. Она и снаружи и внутри имеет точно такой же вид, как и при жизни моего друга. Но всё это – и сама избушка и внутренняя её обстановка – сделано из аквалида. Ведь дерево, камень и металл разрушаются, а аквалид – вечен. На берегу озера, у обрыва, теперь стоит статуя Нины. Статуя очень красива, её выполнил лучший Скульптор Планеты. Вообще изображения Нины можно встретить всюду, они стоят в каждом городе, в каждом саду. Как известно, Андрей просил не ставить памятников ему, и это завещание свято выполняется. Но, воздвигая статуи Нины, Люди как бы косвенно чтят и память Андрея. Скульпторы и Художники, желающие изобразить Нину, часто консультируются у меня. Однако, несмотря на консультацию, они изображают её каждый по-своему и обычно красивее, чем она была в жизни.

Не так давно я был приглашён в один из новых подводных городов, который решено было назвать Ниниаполисом. Город мне понравился. Всё в нём из аквалида, а от океана его отделяет прозрачный аквалидный купол. И ехал я в этот город прозрачным тоннелем из аквалида, проложенным по дну океана.

Вообще аквалид настолько вошёл в жизнь, что многие не представляют, как это прежде Человечество существовало без него. Однажды один из моих правнуков, самый младший, подбежал ко мне и спросил:

– Дедушка, а правда, что ты жил ещё тогда, когда все вещи делали из разного? Дома – из одного, машины – из другого, корабли – из третьего, мебель – из четвёртого, книги – из пятого…

– Да, это правда, – ответил я. – И первая моя книга была напечатана не на аквалидных пластинах, а на бумаге.

– А что такое бумага? – спросил правнук.

Тогда я вынул из шкафа один из экземпляров «Антологии» и показал его правнуку. Мне попался тот экземпляр с дарственной надписью, который так и не был вручён тем, кому он предназначался. От пребывания в воде надпись на заглавном листе расплылась, но слова «Нине и Андрею…» видны были довольно чётко. Мне стало грустно.

– О чём это ты задумался, дедушка? – спросил меня правнук.

– Я вспомнил свою молодость, – ответил я.

– Тогда расскажи мне про то, как ты был молодым, – попросил правнук.

– Об этом долго рассказывать, – ответил я. – И потом ты многого не поймёшь и многому не поверишь.

– Тогда напиши об этом сказку, – предложил правнук.

– Я подумаю, – сказал я. – Может быть, я и напишу об этом. Только напишу не сказку, а правду. Но эта правда будет – как сказка.

2231 г.

Счастливый неудачник

Полувероятная история

Уважаемые читатели!

Я Виктор Шумейкин. Вам, конечно, знакомо это имя – ведь вы читаете мои стихи. Но сегодня я решил поведать вам в прозе о том, как я вступил на путь поэзии. Почему я захотел об этом рассказать? – спросите вы. А вот почему. Есть люди, которые жалуются, что им не везет в жизни. Каждую мелкую неудачу они воспринимают как жестокий приговор судьбы, который не подлежит обжалованию. Они начинают считать себя неудачниками, падают духом. Вот я и хочу придать им бодрости и по мере сил доказать, что неудачи часто ведут к удачам, ибо прав арабский мудрец, который сказал: «Из зерен печали вырастают колосья радости».

1. Падение равняется взлету

Часто меня спрашивают, что послужило первым толчком к пробуждению моего творческого дара, почему это я вдруг начал писать стихи. Сейчас я отвечу.

В детстве я любил слушать песни и читать стихи и сразу их запоминал, но сам их еще не писал. Очевидно, действительно тут нужен был толчок. И этот толчок я вскоре получил.

Случилось это в конце мая. Я только что пришел из школы (учился я во втором классе) и тихо сидел дома за столом и ел гречневую кашу. Вдруг неслышно открылась дверь, и вошел мальчишка из нашей квартиры. Этого мальчишку на дворе прозвали Шерлохомцем: он читал всякие книжки про сыщиков и сам собирался стать сыщиком, новым Шерлоком Холмсом.

Шерлохомец пронзительным взглядом оглядел комнату и таинственно прошептал:

– Мои наблюдения говорят за то, что твоя тетя Аня отсутствует. Прав я или не прав?

– Ты же сам знаешь, что она на работе, – ответил я.

– Значит, я прав! – торжествующе прошептал Шерлохомец. – Мы, работники сыска, редко ошибаемся.

– Ну, говори, зачем ты пришел.

– Дело есть, – строго сказал Шерлохомец. – Ты знаешь Митьку Косого с третьего двора? Так вот, этот Митька Косой сегодня прошел по карнизу второго этажа. Мимо трех окон. Туда и обратно. А с нашего двора еще никто по карнизам не ходил.

Надо сказать, что жили мы в большом домище на одной из линий Васильевского острова. Точного адреса вам не называю, потому что там до сих пор живут люди, которые помнят меня. Они могут уличить меня в неточностях – я всегда любил «добавлять от себя», и до сих пор у меня сохранилась эта черта. Так вот, короче говоря, в этом большущем доме было три двора. Второй двор был нейтральным, а первый и третий во всем соперничали между собой. Я жил в первом дворе. Поэтому известие, принесенное Шерлохомцем, было не из веселых.

– Что же нам теперь делать? – спросил я. – Придется кому-нибудь тащиться по карнизу. Кто живет у нас во втором этаже? Костя Пикин, Женька Петров, кто еще?

– Нет, это категорически отпадает, – сказал Шерлохомец. – Мы уже провели с ребятами совещание. Наш двор должен пройти по карнизу третьего этажа. Ну, ясно, не весь двор, а кто-то один. И не мимо трех окон, а мимо шести окон. Дошло до тебя?

– Доехало, – сказал я. – Кто же из ребят живет на третьем этаже? Коська Зимыкин, Димка Жгун…

– А мы с тобой на каком этаже живем? – укоризненно спросил Шерлохомец. – Может быть, на первом или, может быть, на шестом? Что подсказывают твои наблюдения?

– Мы живем на третьем, – ответил я.

– Ну так вот, это дело поручили нам, – торжественно сказал Шерлохомец. – Или тебе, или мне. Нам нужно бросить жребий. Но если ты захочешь проявить сознательность, то можешь идти по карнизу добровольно, без всякого жребия. Ведь твое участие в этом деле строго желательно: у тебя есть тапочки на лосевой подошве, в них ноги не скользят.

– Я тебе дам тапочки, – сказал я. – Уж чего-чего, а тапочек мне не жалко.

– Ну, у меня совсем другой размер ног, – ответил Шерлохомец. – К тому же в чужой обуви ходят те, кто хочет сбить со следа угрозыск или Скотланд-Ярд. А мне в твоих дурацких тапочках ходить незачем, моя совесть чиста перед законом. Давай уж тогда метать жребий, раз ты такой несознательный.

– Ну давай, – сказал я и вырвал лист из тетради.

– Нет, тут нужен свидетель, чтобы все по закону было, – возразил Шерлохомец. – Пойдем к Лизе, больше не к кому. Не к взрослым же идти.

– Ну, к Этой я в комнату не пойду, – решительно сказал я. – Ты же знаешь, я с Этой не разговариваю.

Мы пошли в комнату Шерлохомца, и тот вызвал туда Лизу. Эта девчонка тоже жила в нашей квартире. Ей было столько же лет, сколько и мне, но училась она в третьем, а не во втором классе. Лиза была девчонка как девчонка, пока молчала, но стоило ей заговорить – и она превращалась в ядовитую змею. Мне она постоянно говорила разные колкости: и что я будто бы не моюсь, и что я недоразвитый, и что я хомяк; ничего хорошего я от нее ни разу не слышал. А совсем недавно она обозвала меня на кухне олухом господа бога – и откуда только брала она такие выражения! Шерлохомца же она уважала и считала его культурным мальчиком; это за то, что он много читал. Действительно, в комнате Шерлохомца была огромная полка с книгами. Там были книги медицинские – отец его был ветеринаром – и Шерлохомцевы книги: выпуски «Ника Картера», «Ната Пинкертона», «Женщины-сыщика мадам Тюрбо» и много других книг по сыскному делу. Шерлохомец покупал их на барахолке на те деньги, что отец давал ему на завтраки.

Едва Лиза вошла в комнату, и едва Шерлохомец объяснил ей, в чем дело, она презрительно сказала:

– Ну, где уж Этому ходить по карнизам! Из него от страха цикорий посыплется!

Тем не менее она написала на одной бумажке «идти», а на другой «не идти». Потом она заложила руки за спину и долго их там держала с важным видом. Затем очень легким движением она выбросила руки вперед и сказала: «Выбирайте!» Мне показалось, что при этом слове она подмигнула Шерлохомцу правым глазом, и я подумал: «Нет, ты меня не проведешь, не на таковского нарвалась!»

– Мне в правой! – крикнул я.

Лиза разжала правую ладонь – и там оказалась записка с надписью «идти».

– Ну вот, бог правду видит, – облегченно сказал Шерлохомец. – Ведь не зря у тебя есть лосевые тапочки.

Я подошел к раскрытому окну. По двору ходил татарин-трапезон с большим мешком и привычно, задрав голову, кричал: «Бутыл-банок-костей-тряп укупаю! Ненужных вещь укупаю!» В другом конце двора кружком стояли девчонки и занудливо пели: «Вера-вера-старовера, много сахару поела, захотела табаку – переехала реку. Чур-чура, чур-чура, убирайся со двора!» Отраженные брандмауэром, голоса их звучали совсем близко.

«И не так уж высоко, и не так уж страшно, – сказал я себе. – Врешь ты, зловредная Лиза, никакой цикорий из меня не посыплется! Назло тебе не испугаюсь!» Вдруг я услыхал за спиной тихий разговор, и затем меня окликнул Шерлохомец:

– Слушай, у нас есть дополнительная идея. Лиза сейчас принесет маску.

– Какую маску? – удивился я.

– Такую маску, чтоб ты не глядел по сторонам и чтобы ты не глядел вниз. Тогда тебе не так страшно будет.

Лиза вернулась из своей комнаты и действительно принесла маскарадную маску. Она была из картона, с резинкой сзади. Изображала она свиную голову.

– Не обязан я идти в какой-то свиной маске, – сказал я. – Такого уговора не было. Это все Эта выдумывает.

– Она добра тебе хочет, – наставительно изрек Шерлохомец. – Из этой маски ты будешь глядеть только в одну сторону, и у тебя не закружится голова. И потом подумай сам: этот несчастный Митька Косой шел совсем нормально и неинтересно, без ничего. А ты пойдешь в маске! Я даже завидую. Прямо как в книге про сыщиков: «Таинственный незнакомец в маске, неся на руках прелестную девушку и отстреливаясь от бандитов, отважно шел по карнизу шестого этажа».

– Третьего этажа, – поправил я. – И никаких девушек я на себе таскать не обязан. Лучше уж кирпичи таскать.

– Что ты с Этим разговариваешь, – сказала Лиза Шерлохомцу. – Разве Этот понимает что-нибудь в девушках или в девочках! Он только в компоте понимает. Это компотный сыч.

– Да, он любит набивать живот, это в нем действует животный инстинкт, – согласился с нею Шерлохомец. – Но сейчас ты не должна его дразнить, а то он еще откажется от своего жребия. Я пойду созову ребят со всех дворов, чтобы все видели, что и мы можем ходить по карнизам.

Я пошел в свою комнату, снял ботинки и надел тапочки. Потом глянул вниз, в открытое окно. Там, во дворе, уже не было трапезона. Его сменили уличный певец и певица. Грустными голосами пели они песню на мотив модных тогда «Кирпичиков»: «В нашем городе была парочка, он был парень рабочий, простой, а она была пролетарочка, всех пленяла своей красотой».

Дальше сообщалось о том, как один нэпман отбил девушку у того парня и тот парень убил нэпмана и зазря попал в исправдом, а его возлюбленная «пошла на бульвар». О бульваре певцы пели особенно жалобно, находя что-то ужасное в том, что человеку после всех передряг захотелось пройтись на свежем воздухе.

Но вот певцы замолчали и начали глядеть вверх. Во двор упало несколько бумажек с завернутыми в них медяками. Наступал решительный момент. Сейчас они уйдут, и мне будет можно – вернее, нужно – идти по карнизу. Но певцы посовещались между собой и решили дать мне отсрочку. Певица с надрывом завела соло: «Эх, ты помнишь те ласки, эх, цыганские пляски, эх, и тройки лихие, эх, и пьяный угар, эх, все кануло в бездну, эх, как в призрачной сказке, эх, осталась одна я, эх, без ласки и чар!» Только один медяк упал во двор после этого романса, но для меня это был как бы звон набатного колокола. Со двора раздался условный свист Шерлохомца, я надел свиную маску и вылез на карниз.

А где-то в другом конце двора девчонки жалобными голосами пели: «На заборе сидит утка, у нее катар желудка, на заборе сидит кот, он до вечера помрет».

Хоть кот этот ко мне никакого отношения не имел, но мне вдруг показалось, что я живу очень высоко. Мне захотелось жить где-нибудь в первом этаже или даже в подвале. Но надо было действовать!

Я пошел по карнизу лицом к стене. Карниз был довольно широкий, шириной в ступню. А на уровне головы тянулся еще один карниз – за него я держался руками. Прорези для глаз в маске были узенькими, и я не мог смотреть вниз, во двор. Я видел перед собой только серую стену, и идти было не так уж и страшно. Я осторожно пробовал ногой прочность карниза, потом делал уже твердый шаг – и так подвигался вперед. Там, где были окна, я нагибался и держался за подоконник. Солнце светило за моей спиной и освещало комнаты, мимо которых я проходил.

Первое окно было закрыто. Здесь жила старушка пенсионерка Кудейникова. Ее сейчас не было дома, очевидно она на рынке – торгует своими шапочками. Она вязала детские шапочки из хлопчатобумажных ниток и сама продавала их на рынке. Сквозь чистые стекла виден был стоящий на подоконнике фарфоровый слон, а дальше – край комода с бахромчатой скатертью. В этом комоде старушка Кудейникова хранит свои похоронные принадлежности – на случай, если когда-нибудь вдруг умрет. Однажды мы с Шерлохомцем забрались в этот комод и примерили покойницкие туфли. «Липовая работа, – сказал Шерлохомец. – Гляди, подошвы картонные». За этим нас застукала тетя Нюта, Лизина мать, и нам крепко попало. А Лиза потом долго звала меня ослом-любопытчиком. Чего в этом остроумного!

Второе окно тоже закрыто. Стекла пыльные. На подоконнике лежит выгоревшая «Красная газета». В глубине комнаты виден стол без всякой скатерти. Здесь живет слесарь-инструментальщик Дальников. Он уже больше года безработный и состоит на учете Биржи труда. Зимой он иногда работал на уборке снега, а сейчас все где-то пропадает – верно, ищет какой-нибудь работы.

Третье окно закрыто и завешено тяжелой шторой. Здесь живет самый настоящий нэпман, Петр Яковлевич Зубровин. У него есть свой магазин – самый настоящий. Он называется так: «Бакалея и колониальные товары. Зубровин». Сам Зубровин совсем не похож на тех нэпманов, которых рисуют на плакатах. Это довольно добродушный и веселый человек, и одевается он как все люди, а не как-то особенно. Он живет здесь один – он ушел от семьи. Но и здесь он редко бывает дома. Жильцы им, в общем, довольны. «Только пусть не вздумает приводить сюда женщин», – сказала однажды моя тетя Аня тете Нюте. Она это так сказала, будто женщины – не люди, а тигры. Я спросил потом тетю Аню, почему она женщина, а сама против женщин. Но она просто выругала меня за подслушивание разговоров старших.

Между третьим и четвертым окном была водосточная труба. Я ее благополучно миновал.

Четвертое окно было Лизино. Оно было открыто. Лиза сидела в глубине комнаты за столом и читала книгу. Когда она увидела меня, она на минуту подняла глаза, и я успел заметить в них слезы. Должно быть, книга была грустная. Лиза сразу отвернулась от меня, а я поскорее прошел мимо. Пятое окно было уже не в нашей квартире. На его подоконнике сидела большая рыжая кошка. Кошка равнодушно поглядела на меня, будто она давно привыкла, что мимо ее окна ходят люди – это на уровне-то третьего этажа!

Шестое окно было открыто, и на его подоконнике стоял ящик с землей и желтыми цветами. Ящик закрывал собой подоконник, и мне пришлось здесь держаться за нижние закраины оконного выступа. Ногам моим стало скользко: при поливке цветов вода просочилась на карниз. Но теперь-то дело было на мази. «Скоро мне поворачивать обратно», – с радостью подумал я. Я очень-очень медленно шел мимо этого окна.

Комната за окном была пуста, но вдруг показалась женщина с кувшином. Она торопливо и задумчиво подошла к подоконнику и опять начала лить воду на цветы.

– Ай да цветочки! – сказал я.

Женщина взглянула на меня и вдруг закричала не своим голосом. Она отпрянула от окна, потом снова кинулась к нему и ткнула меня в лоб своим кувшином. Толчок был, в общем-то, слабый, но я все-таки сорвался с карниза и упал.

Мне повезло. Если б я упал у предыдущих окон, я разбился бы о булыжник, которым был вымощен двор. Но здесь начинался маленький газон с травой, и я упал на мягкую землю. Тем не менее на несколько секунд я потерял сознание.

Меня отнесли домой, в комнату, и вызвали врача. Врач сказал, что переломов нет, и назначил на несколько дней постельный режим. Кто-то позвонил по телефону тете Ане, и она приехала из конторы порта – там она работала. Она стала плакать и допытываться, с чего это я вздумал ходить по карнизам. Неужели я сам додумался до такой глупости!

Я отвечал, что сам додумался. Просто захотелось пройтись по карнизу. Но больше я этого делать не буду.

– И до маски ты сам додумался? Ведь это болезненная идея – ходить по карнизу в маске!

– Это не болезненная идея, а дополнительная, – объяснил я. – Но в маске я ходить тоже больше не буду.

– Если б были живы твои родители, – сказала тетя Аня, – все было бы по-иному. Отец порол бы тебя все время ремнем, мать таскала б за вихры, а бабушка отнимала бы у тебя компот. И тогда бы ты стал человеком. Я же пороть тебя не могу, и это-то и губит тебя. Но ты сам себя наказал: я думала послезавтра поехать с тобой на «Буревестнике» в Петергоф, а теперь это целиком отпадает.

Хоть доктор и сказал, что ничего опасного нет, но тетя Аня все же созвала общеквартирный консилиум. Первым высказался отец Шерлохомца – ведь он был ветеринар. Он сказал, что при падении с пятого или с шестого этажа был бы возможен летальный исход, а также помянул добром собак. «Собаки, – заметил он, – во многом умнее людей. По карнизам, например, они не ходят».

Тетя Нюта, Лизина мать, подала конкретную идею: меня надо поить молоком на случай выявления сотрясения мозга. С этим все согласились, и тетя Аня немедленно приступила к действию. Вернее, к действиям пришлось приступить мне – молоком-то меня стали пичкать.

Вечером, когда тетя Аня вышла на кухню, в комнату ко мне проскользнул Шерлохомец.

– Хорошо, что ты не сказал на нас, – прошептал Шерлохомец. – Лиза плачет вовсю, а тетя Нюта думает, что она заболела. А она по тебе плачет. Она просила тебе передать, что не будет больше обзывать тебя недоразвитым и компотным сычом.

– А олухом господа бога тоже не будет обзывать?

– Про это она ничего не сказала. А врать я не хочу. Работники сыска никогда не врут без надобности.

– Тогда скажи мне, что это твой папаша говорил про летальный исход.

– Летальный исход – это значит, что кто-то, вот, например, ты, летит к ангелам, то есть помирает. Но ты, может быть, и не помрешь. Тебе только сильно угрожает потрясение мозгов. Это значит, что ты будешь сумасшедшим идиотом. Тебя не тошнит еще от молока?

– Нет. Может быть, я еще не сойду с ума, – с надеждой сказал я.

– А вот я тебе сейчас проверку дам, – молвил Шерлохомец. – Шестью девять – сколько это?

Я начал считать в уме, но Шерлохомец прервал мои вычисления.

– Вот видишь, забыл. Первый признак психоумопомешательства.

– Я плохо знаю таблицу, – признался я. – Я и до того, как упал, плохо знал. Мне задание на лето по арифметике дают.

– Ну, а сколько у человека пальцев?

– Десять.

– Опять роковая ошибка, – сказал Шерлохомец. – У человека двадцать пальцев.

Шерлохомец ушел, а я остался лежать и ждать, когда начнется тошнота и когда я начну сходить с ума и делаться идиотом. Мне этого совсем не хотелось, и из-за этого я всю ночь не спал, а только притворялся, что сплю, – чтобы не огорчать тетю Аню. Утром, когда она ушла на работу (предварительно напоив меня молоком), мне стало совсем грустно. Я лежал и думал о том, что вот всю жизнь я хотел прокатиться на «Буревестнике», а когда это стало близко к осуществлению, мне так не повезло. На «Буревестнике» в Петергоф завтра поедут другие, а меня отвезут на «скорой помощи» к Николаю Чудотворцу на Пряжку. Потом я вздремнул, и мне приснилось, что я сижу за решеткой у этого Николая Чудотворца, а сумасшедшие бьют меня по голове подушками и дразнят олухом господа бога. А за окном по заливу идет белый пароход.

Когда я проснулся, мне стало еще грустнее. Мне захотелось не то заплакать, не то убежать на край света. Потом внезапно в голове моей словно что-то беззвучно застучало, и я стал складывать строчки. Получилось вот что:

Упал я с карниза,

Плохие дела!

Зачем ты мне, Лиза,

Ту маску дала!

Возможен, возможен

Летальный исход,

А может быть, стану

Совсем идиот.

«Да ведь это же я стихи придумал!» – удивился я и сразу вскочил с постели и, взяв тетрадь, записал эти строчки. Странно, стихи получились грустные, но, когда я записал их, мне как-то полегчало, стало веселей. Потом я крепко уснул.

Разбудил меня Шерлохомец. Он вернулся из школы и зашел справиться о моем здоровье. Я ответил ему, что чувствую себя лучше, даже стихи написал.

– Стихи? – испугался Шерлохомец. – Какие такие стихи? Зачем это ты?

– Так. Взял – и написал. Вот прочти.

Шерлохомец прочел и покачал головой.

– Плохо твое дело. Иногда это с этого и начинается. Можно показать их Лизе?

– Конечно, можно, – с готовностью ответил я. – Ведь тут и про нее.

Вскоре Шерлохомец вернулся.

– Лиза вовсю плачет. Вчера она плакала по-нормальному, а сегодня, как прочла это, прямо ненормально плачет. Она говорит, что это она виновата, что ты идиотом стал.

– Там не так у меня написано, – поправил я Шерлохомца. – Там у меня написано: «А может быть, стану».

– Не может быть, а так и есть, – грустно сказал Шерлохомец. – Но мы тебя будем навещать. Мы туда, к Чудотворцу, и компот тебе будем иногда носить, раз ты его так любишь.

Однако ничего страшного со мной так и не произошло. На следующий день я уже ходил. В этот день вечером в нашу комнату зашел ветеринар и сказал тете Ане, что хоть бога, конечно, нет, но пути его неисповедимы. Он развернул свежую «Вечернюю Красную газету» и прочел о гибели «Буревестника». Капитан был пьян и налетел в Морском канале на немецкий пароход «Грейда». На «Буревестнике» почти все погибли. Старые ленинградцы, быть может, даже помнят песню об этом. Ее долго пели певцы на рынках и во дворах, и там были такие слова: «В узком проливе Морского канала тянется лентой изгиб, место зловещее помнится гражданам, где „Буревестник“ погиб…» Конечно, эта песня была сочинена более зрелым мастером пера, чем я. Но и мои строчки о летальном исходе казались мне тогда неплохими, и я их помню до сих пор. Ведь это мои первые строчки. И я не написал бы их, если бы не упал с третьего этажа. Мне просто повезло. Если б я упал со второго этажа, этого было бы слишком мало, чтобы получить творческий толчок. Если бы, с другой стороны, я упал с четвертого или с пятого этажа – это было бы слишком много, это был бы перебор. Третий же этаж – это было то, что требовалось.

2. Красивая Муся

Это теперь летом в Ленинграде почти не остается ребят: все разъезжаются. А в те годы мало кто ездил на дачи. Из нашей квартиры только Шерлохомец проводил каникулы за городом, а я и Лиза никуда не выезжали. И вот тетя Аня вообразила вдруг, что я наконец подружусь с этой Лизой и таким образом не подпаду под чье-нибудь дурное влияние. Тетя Аня так прямо это мне и сказала. Я ответил так:

– Если бы ты знала, тетя Аня, сколько я вытерпел от Этой, ты бы не стала мне о ней говорить. Она для меня хуже Николая Второго.

– Боже, как ты глуп! – возмутилась тетя Аня. – Лиза – добрая, милая, скромная девочка.

– Для кого – милая девочка, а для кого – вредная гадыня! – возразил я.

– Уши вянут от твоих речей, – грустно сказала тетя Аня. – А вся беда в том, что я не мужчина и не могу тебя пороть.

Окончив этот разговор, она откинулась в кресле и уткнулась в книгу. Тетя Аня любила романы про любовь и все свободное время посвящала чтению книг Оливии Уэдсли и Уильяма Локка – это тогда были очень даже модные писатели.

С Лизой я не думал дружить, а подружился с одним мальчишкой, по прозвищу Лунатик. Это был лунатик-самоучка, на самом деле никаким лунатиком он не был. Но он очень не любил учиться и, чтобы родители не били его за неуспеваемость, иногда вылезал ночью из окна мансарды на шестом этаже и ходил по крыше, будто во сне. После каждого такого выхода на крышу родители некоторое время относились к нему мягче и не гнали в школу, чтобы ребенок мог укрепить свои нервы. В этом году он остался на третий год, и его должны были перевести в школу переростков, а пока ему была предоставлена полная свобода.

С этим Лунатиком мы бродили по Васильевскому острову. Часто выходили мы на набережную и по ней шли в сторону Горного института – прямо по поросшей травой мостовой. У спуска, что против Тринадцатой линии, лежало в Неве наполовину погруженное в воду огромное госпитальное судно «Народоволец». Оно лежало уже несколько лет, и никто толком не знал, как оно погибло. Ходили слухи, что причиной тут была какая-то любовная история.

Здесь, на спуске, недалеко от воды, валялся разный такелаж, снятый с палубы погибшего судна: шлюпбалки, кнехты, стрелы, вентиляционные трубы; такие трубы с раструбами на конце стоят на палубе каждого порядочного судна. Теперь, ржавые, потемневшие, лежали они на земле среди лопухов и сорной ромашки. Они походили не то на курительные трубки каких-то великанов, не то на те фарфоровые трубочки, которые заделывают в стену, чтобы пропустить электропроводку, – только они были огромные. Мы влезали по двое в их ржавые раструбы и раскачивали их, изображая морскую качку. Когда нам это надоедало, мы бежали купаться к памятнику Крузенштерну – там хорошо нырять, глубина начинается сразу. А то направлялись к сфинксам. Купаться в Ленинграде тогда можно было где угодно.

Выкупавшись, мы шли толкаться на Андреевский рынок. Здесь было шумно и весело. «Раковые шейки по одной копейке!» – кричали беспатентные торговки конфетами. «Кошачье мясо! Кошачье мясо!» – выкрикивали другие торговки. Это было, конечно, не мясо кошек, а мясо для кошек – разная требуха. В той части рынка, где не было навеса, часто выступали певцы. Они пели разные новейшие чувствительные песни, а потом продавали текст, отпечатанный на машинке. Иногда они пели и то, что всем тогда было известно: «Вот поп с кадилою идет, и он такую речь ведет: „Товарищи, я тоже за Совет“, – а пролетарии ему в ответ: „Алеша-ша! Возьми полтона ниже, брось кадило раздувать! Эх, не подсаживайся ближе – Петрограда не видать!“» Но на рынке нам быстро надоедало. Денег у нас не было, ирисок и раковых шеек купить мы не могли, все песни и частушки мы давно сами знали наизусть, и мы шли куда-нибудь в другое место, например в Цыганский дом. По пути мы заходили в какой-нибудь двор и утаскивали по полену-другому дров.

Цыганский дом – это был большой красивый дом на Четвертой линии. Он строился перед самой империалистической войной и даже в войну, а после революции хозяин его сбежал за границу, так и не достроив. В неотделанных квартирах самостийно поселились цыгане. Они, конечно, никакой квартплаты не платили, управдома в этом доме не было. И даже милиция туда боялась заходить, потому что в нижнем этаже цыгане держали четырех медведей. Днем они с этими медведями ходили по улицам и дворам и давали представления, а вечером приводили их домой. Медведи были дрессированные, но понимали только по-цыгански, на русском языке им ничего нельзя было втолковать, – с ними лучше было не связываться.

Но мы с Лунатиком посещали Цыганский дом в такое время, когда медведи были на работе. Мы проходили через двор, где на асфальте виднелись следы костров – печей цыгане не топили, – и, миновав несколько пустых кибиток, подымались на четвертый этаж. Тут жили цыганские ребята, хорошие знакомые Лунатика – они его почему-то очень уважали. Из принесенных нами дров и из тех дров, что всегда имелись у цыганских ребят, мы разжигали на лестничной площадке костер. Мы все сидели на ступеньках, а у наших ног горел костер, и дым красиво уходил в окно.

А иногда мы направлялись на другой конец Васина острова, на большой завод. Он в те дни не работал, был законсервирован. От забора в одном месте были отодраны доски, и мы легко проникали на заводскую территорию.

Мы пробирались в огромный цех, где стояли огромные непонятные машины, подернутые желтыми струйками ржавчины. Крыша у цеха была стеклянная, и там, где выпали квадратики стекла, синели квадратики неба, и это небо казалось синим необыкновенно, не таким, каким оно выглядит с улицы или из окна дома. Но большая часть стекол была цела, и сквозь них солнце проглядывало тускло, как при затмении. Поэтому в цеху всегда было сумрачно. В этом сумраке, в тишине проходили мы по цементному полу, и шаги наши звучали гулко, мощно, будто рядом с нами шагали два невидимых великана.

Но вот мы останавливались у какой-нибудь машины – и нас еще теснее обступала тишина. Нам начинало казаться, что настал конец света, и все на земле умерло и умолкло, и осталось на всей планете только два человека: я да Лунатик. А в наследство нам достался этот гигантский цех с непонятными машинами и весь мир – и мы не знаем, что же нам делать со всем этим.

Мы начинали топать и насвистывать «Мы красные буденовцы…», пели еще что-нибудь, и тогда из деревянной конторки, притаившейся в углу цеха, выходил усатый, не старый еще сторож и беззлобно гнал нас вон.

– Ишь ты, расшумелись! – негромко говорил он. – Здесь вам не что, здесь вам завод! Идите-ка, ребята, по домам.

Мы выбегали на заводской двор. Возле заколоченной котельной на давно остывших отвалах шлака росли ушастые лопухи и сорная ромашка, которую еще называют аптечной. Она любит расти на свалках, на пустырях, на обочинах – одним словом, в таких местах, где другие цветы расти стесняются. Мы срывали головки этой ромашки, растирали их между ладонями и потом нюхали ладони – они пахли яблоками.

Но однажды, когда мы подошли к заводскому забору, мы увидали, что проход (вернее – пролаз) в нем заделан свежими досками. Из-за забора слышался металлический шум, какое-то глухое ритмичное громыханье. Из трубы над котельной валил дым.

– Теперь сюда не походишь, – сказал Лунатик. – Айда под Тучков мост рыбу удить!

Мы вернулись домой, взяли самодельные удочки, накопали на заднем дворе у помойки червяков и пошли под Тучков мост. Он тогда был деревянным, и с бревен его крайнего устоя очень удобно было удить рыбу. Но в тот день ничего мы не поймали, а вдобавок Лунатик поскользнулся и упал в воду. Я его еле вытащил.

Это происшествие породило в голове Лунатика одну идею.

– Нам нужно спасательные пояса себе сделать, – сказал Лунатик. – Нужно достать пробок, а потом сшить из простыни пояса и набить их этими пробками. А пробки мы будем собирать в «Олене».

«Олень» – это был летний сад-ресторан на углу Седьмой линии и Большого проспекта. Сейчас Большой – чуть ли не самая широкая улица в Ленинграде, а тогда он был узким, потому что бульваров на нем не было, а перед каждым домом был свой отдельный сад. Вот в таком саду и обитал «Олень».

Мы стали днем ходить туда и собирать пивные пробки; бутылки тогда укупоривались не железными, а обыкновенными пробками. Однако сбор пробок шел у нас медленно, так как официанты гнали нас из сада.

Чтобы не огорчать тетю Аню, я не говорил ей о том, что купаюсь в Неве, толкаюсь по рынку, хожу в «Олень». Я сообщал ей, что гулял в Соловьевском саду, или ходил к Ростральным колоннам, или еще в какое-нибудь дозволенное место. Я рассуждал так: это вовсе не ложь. Ведь я не говорю, что был на Луне или в Африке. Ведь Соловьевский сад – совсем близко, и я хоть завтра могу побывать там. Ложь – это если человек говорит то, чего не может быть, а я только передвигаю факты. Завтра я пойду в этот самый Соловьевский сад – и то, что сказал сегодня, окажется стопроцентной правдой. А чтобы эта перестановка фактов звучала правдивее, я добавлял от себя разные подробности. Так, рассказывая о Соловьевском саде, в котором (я знал это) играл духовой оркестр, я сообщал, что сегодня оркестр играл что-то грустное, и какая-то тетенька в синем платье с белыми цветами, сидевшая на скамье, вдруг заплакала и быстрой походкой ушла из сада. Или, рассказывая о том, что я был на Стрелке у Ростральных колонн, я добавлял, что в это время под Дворцовым мостом должен был пройти буксир «Бурун» и должен был опустить трубу перед мостом, но что-то заело, и труба не опускалась, и тогда один здоровенный на вид матрос повис на трубе, и она опустилась. А матрос от радости, что он такой сильный, взял и прошелся на руках по палубе.

– Это уж нехорошо, – вставляла словечко тетя Аня. – На вахте так нельзя себя вести.

– Он, видно, любит потрепаться, – подытоживал я свой рассказ.

– Господи, где ты подцепляешь эти вульгарные выражения, – сокрушенно вздыхала тетя Аня и, покачав головой, принималась за чтение Оливии Уэдсли.

Странно: всех этих людей я выдумывал мгновенно, но стоило мне о них сказать, и они уже как бы начинали существовать, будто это и не я их выдумал. Мне становилось жалко женщину в синем платье, и я удивлялся причуде матроса с «Буруна», который любил ходить на руках. Оставшись один в комнате, я сам пробовал ходить на руках, учась у этого матроса, но у меня плохо получалось.

Так как сбор пробок в «Олене» шел медленно, мы решили пойти в большую пивную, которая среди местного населения называлась «Поддувало» – очевидно, из-за того, что она помещалась в подвале под рестораном «Золотой якорь». Когда мы с Лунатиком спустились в эту пивную, то вначале прямо оглохли от шума и ослепли от табачного дыма, но потом пришли в себя и стали шнырять между столиками, собирая пробки. Сбор шел хорошо, никто к нам не придирался. И все-таки мы нарвались на неприятность. Дело в том, что в углу этой пивной, в стороне от столиков, за которыми пили пиво, стоял длинный четырехугольный стол, накрытый чистой скатертью. На краю этого стола лежала пачка синеньких книжечек под названием «Как я бросил пить», а над столом висела дощечка: «Форпост легкой кавалерии по борьбе с алкоголизмом». Под этой табличкой был и стишок: «Тот, кто борец за трезвый быт, за этот стол сесть норовит!» За столом сидели два парня и девушка со смущенными лицами и пили лимонад.

Но больше всего нам с Лунатиком понравился большой самодельный плакат, который тоже висел над столом. Там был изображен человек, который попался змею. Об этом было написано стихами: «Алкоголизма змей проклятый тебя в объятьях сжал всерьез. Домой вернувшись без зарплаты, ты причинишь немало слез. Морально плюнь на круглый столик, простись с бутылкою навек! Забудь, что был ты алкоголик, и стань нормальный человек!» Мы залюбовались этим плакатом. Змей там был ярко-зеленый, как гусеница, толстый и довольно добродушный на вид, а человечек маленький, плюгавенький, и выражение лица у него было задумчивое.

Вдруг один из сидевших за этим столом парней подошел к нам и спросил, что это мы делаем в пивной. Не дожидаясь нашего ответа, он сказал девушке, чтобы она отвела нас домой. Девушка сразу же ухватилась за это поручение – видно, не сладко ей было сидеть в пивнухе. Она вызвала нас на улицу и спросила, где мы живем. Поначалу мы не хотели ей отвечать, но она пригрозила, что сведет нас в Пятнадцатое отделение, а мы совсем не хотели попасть в милицию, в особенности Лунатик: у него уже было несколько приводов. И мы сказали ей, где мы живем и она отвела нас домой.

Тетя Аня была очень огорчена моим поведением.

– Ты становишься лжецом и уличным мальчишкой, – объявила она. – И что это за товарища ты себе сыскал – этого Лешу Корзикова! Ведь его весь дом знает, его скоро в колонию для несовершеннолетних преступников отправят!

– Нет, его только переводят в школу для переростков, – возразил я. – Он лунатик-доброволец. Он умный, только не любит учиться. Он говорит, что раз все учатся, то кто-то один может не учиться.

Но тетя Аня потребовала, чтобы я навсегда прекратил знакомство с этим лунатиком-симулянтом, иначе мне придется плохо.

Через день, в воскресенье, к нам явилась пожилая женщина. Тетя Аня через одну свою сослуживицу договорилась с этой женщиной, что та за скромную плату возьмет меня на лето за город, где у нее свой дом. Я же, в свою очередь, буду ей помогать по огороду. Эту пожилую женщину звали так: Татьяна Робинзоновна Эрколи-Баскунчак. Я сразу же спросил, кем ей приходится Робинзон Крузо, и она сердито ответила, что никем и что не я первый задаю такой глупый вопрос.

Тетя Аня шикнула на меня и сказала Робинзоновне, что я со странностями и что со мной надо быть построже. Затем она упаковала в саквояж мое белье и проводила нас до шестерки.

Мы ехали в полупустом вагоне, улицы в этот час были малолюдны, да и вообще тогда народу в Ленинграде было не так уж много, но Татьяне Робинзоновне казалось, что город ужасно шумный и людный. Она его называла по-старинному: Петербург, хоть он уже успел и Петроградом поназываться, а недавно был переименован в Ленинград.

– И как люди живут в этом Петербурге, – сердито говорила она, – какая-то казнь египетская! Скоро ли наконец вокзал будет!

– Татьяна Робинзоновна, – сказал я, чтобы как-то занять ее, – а вы знаете, шестой номер не самый длинный. Самый длинный маршрут – это четвертый. Вы знаете, как про него поют? «Долго шел четвертый номер, на площадке кто-то помер, не доехал до конца, ламца-дрица гоп-цаца!»

– Странные романсы теперь поют, – неодобрительно сказала Робинзоновна. – В наше время другие романсы были. – И она вдруг громко запела: «В последний час осеннего заката стояли мы на берегу Невы. Вы руку жали мне, промчался без возврата тот сладкий миг, его забыли вы».

Пассажиры оживились, стали переглядываться, прислушиваться и, по-видимому, ожидали не то окончания романса, не то начала скандала. Но их надежды не оправдались, потому что мы уже подъехали к вокзалу. Затем мы сели в поезд и до обидного быстро приехали в маленький городок.

Дом Татьяны Робинзоновны находился на самой окраине городка. Дом был длинный, деревянный, одноэтажный, полуразвалившийся. В нем, кроме хозяйки, проживала жиличка, и у нее была дочка Муся, девочка чуть помладше меня. Эта Муся встретила нас на крыльце. Я сразу заметил, что она очень красивая.

В доме пустовало много комнат, и в одной из них Татьяна Робинзоновна поселила меня. Кроме дивана, никакой мебели в этой комнате не было. Зато на стене висела пришпиленная кнопками цветная картинка из какого-то журнала. Называлась она «Гибель „Лузитании“». Под картинкой было напечатано, что это судно торпедировано немецкой подводной лодкой. Я рассмотрел картинку, потом открыл свой саквояж, постелил на диван простыню и одеяло – и вскоре Татьяна Робинзоновна позвала меня на кухню обедать.

Обедом я был разочарован. Татьяна Робинзоновна накормила меня вареной картошкой с укропом. Я съел все, что было в тарелке, но не уходил из-за стола – отчасти из вежливости, а отчасти и потому, что ждал еще чего-нибудь. Тогда Робинзоновна положила мне еще порцию картошки.

– Имей в виду, – строго сказала она, – я вегетарианка и придерживаюсь безубойного питания. Никаких мяс не жди в моем доме.

– И компота тоже не будет? – робко спросил я.

– Какие компоты могут быть в наши дни, – с укором ответила Татьяна Робинзоновна. – Компот – излишняя роскошь.

Я поспешил в отведенную мне комнату: там в саквояже лежали два бутерброда с колбасой и мешочек с урюком. Но и здесь меня ждало разочарование. Саквояж я оставил открытым, и вот, входя в комнату, увидел, что из него выскочило несколько мышей – все они почему-то были белого цвета. Мыши не придерживались безубойного питания – они успели пообгрызть колбасу. Не чуждались они и роскоши, потому что прогрызли мешочек с урюком. Они продырявили даже коробку с зубным порошком, что меня немного утешило: теперь я на законном основании мог не чистить зубы.

Тут в комнату вошла красивая Муся.

– Ты сюда к Робинзонихе надолго приехал? – спросила она.

– На все лето.

– Всего лета здесь ты не выживешь. В том году три мальчишки жили, и все сбежали. Здесь от мышей житья людям нет. Я бы с мамой давно отсюда съехала, но у нас денег мало, мы живем на алименты.

– Но зачем тебе съезжать отсюда? – удивился я. – Здесь такой большой дом, здесь в казаки-разбойники играть можно.

– Но я же тебе не кто-нибудь, а девочка, мне в казаки-разбойники неинтересно, – ответила Муся. – И мыши здесь прямо одолевают… А это что у тебя? Никак, сушеный компот? Я его люблю.

Мы съели весь урюк, чтобы он не достался мышам, и пошли в сад.

– Ты, значит, тоже любишь компот? – спросил я Мусю.

– Еще как люблю! А почему ты спрашиваешь? У тебя еще есть?

– Нет, больше нет. Там, в Ленинграде, меня одна девчонка дразнит, что я компот люблю. А разве это плохо? Что же мне еще любить?

– Я тебя никогда не буду дразнить, – сказала красивая Муся.

Потянулись картофельные безубойные дни. Я помогал Робинзоновне по огороду, но на это уходило мало времени, а остальное время я бродил по лесу с Мусей или сидел на крылечке и читал «Книгу кораблекрушений». Эту книгу я нашел в кладовке; там описывались все знаменитые кораблекрушения. Когда я дочитывал эту книгу до конца, то принимался читать сначала. Других книг здесь не было, а мой учебник по арифметике и тетради изгрызли мыши и тем избавили меня от занятий. Но больше никаких добрых дел от мышей ждать не приходилось. Их было слишком много в этом доме, и они лезли всюду, куда не надо. Они забирались даже под одеяло. Но особенно неприятно было, когда они бегали по голове и не давали уснуть. Голова у меня на лето была острижена под ноль, и мне было щекотно от их лапок. Я пожаловался Робинзоновне, и однажды она принесла мне откуда-то блестящую пожарную каску. Я стал спать в этой каске. Правда, она была мне велика, но я нашел выход: чтоб она не ерзала на голове, я, перед тем как ее надеть, клал на голову носки и сложенное в несколько раз полотенце. Теперь голова моя была избавлена от мышей и спать стало лучше. Но все-таки мышей в доме было слишком много. И хоть они были не простые, а белые, но от этого было не легче.

История этих мышей уходила в далекое, дореволюционное время. Покойный муж Робинзоновны был моряком торгового флота. Но еще до революции он с флота ушел, потому что в Сингапуре сломал себе ногу. Тогда он поселился здесь, в этом самом доме, и стал разводить белых мышей для лабораторий. Но после революции одно время твердой валюты не было, курс денег менялся, купить на них почти ничего нельзя было, и муж Робинзоновны стал брать за свой товар твердой валютой – спиртом. Поэтому он вскоре умер. Робинзоновна решила, что это бог покарал его за грехи, за то, что он торговал живой тварью, а в Писании сказано: «Блажен, иже и твари милует». После смерти мужа она выпустила мышей из клеток на волю, и они разбежались по всему дому и стали плодиться и размножаться. Робинзоновна их не ловила и не убивала, ибо сказано: «Не убий». Но мышей становилось все больше, и тогда Робинзоновна завела трех кошек. Потому что если кошка будет ловить и есть мышей, то это уже ее, кошкино, личное дело, это уже ее грех, и ей, а не Робинзоновне отчитываться за это перед богом. Но кошки почему-то лениво ловили белых мышей – должно быть, потому, что привыкли к простым, серым. Мышей не стало меньше, а кошки научились воровать в соседних домах и не давали там людям житья. Тогда Робинзоновна позвала священника, и тот окропил дом святой водой и отслужил молебен об изгнании мышей. Но на тех и это не подействовало. И вот Робинзоновна разуверилась в православной религии и вступила в секту адвентистов седьмого дня; эта секта активно действовала в городке. По верованиям адвентистов, скоро должен был наступить конец света. Все должно было погибнуть, в том числе и мыши. Свою гибель Робинзоновна в расчет не принимала – так, видно, ей эти мыши осточертели.

При мне Робинзоновна была уже сектанткой и часто ходила на молитвенные собрания. Для этих собраний адвентисты два раза в неделю арендовали пожарное депо. Там они готовились к концу света, который вот-вот наступит. В отсутствие Робинзоновны добрая красивая Муся иногда вела меня к себе, и ее мать давала мне котлетку. Она готовила их тайком, так как Робинзоновна взяла с нее подписку не есть, не варить и не жарить в доме ничего мясного, и за это брала с Мусиной мамы пониженную квартплату.

Я съедал котлетку, и мы с Мусей шли гулять в сад. Там росли яблони и вишни, но плодов еще не было, так что в смысле питания они интереса не представляли. Поэтому из сада мы быстро уходили в лес, который упирался в болото. Там мы собирали морошку, но ее было мало.

Однажды Муся спросила меня:

– Ты наелся морошкой?

– Нет, – ответил я, – морошкой я не наелся. Но я сыт, потому что съел две котлетки.

– Но мама дала тебе одну котлетку, – возразила Муся.

– Нет, две! Я думаю про себя: «Я съел две котлетки» – и моему животу кажется, что я съел две котлетки.

– Тогда ты думай, что съел четыре, – посоветовала Муся.

– Нет, это слишком много. Если думать, что съел четыре, то живот не поверит, и ничего не получится.

– Ты, значит, умный мальчик, – задумчиво сказала Муся. – А у нас в классе все мальчишки дураки. Ты целовался когда-нибудь с девочкой?

– Нет, еще никогда, – ответил я.

– Тогда поцелуй меня.

Я подошел к болотной качке, на которой стояла Муся. Муся нагнулась, положила мне руки на плечи, мы поцеловались и молча побежали домой.

Вечером я долго не мог уснуть. Мыши в этот вечер слишком уж разыгрались, слишком уж шумно возились на полу и под полом. Вдруг в голове у меня тихо что-то заработало – как тогда, после падения с карниза, – и сами собой начали складываться строчки. Мне сразу же захотелось их записать, но бумаги у меня не было – ведь тетради мои сгрызли мыши. Тогда я встал на диван и отшпилил со стены картину «Гибель „Лузитании“». Затем вынул из кармана курточки огрызок карандаша и стал искать место, где можно присесть и записать эти строчки. Но ни стола, ни стула в комнате ведь не было, а на диване не напишешь – там мягко. Я кинулся к подоконнику, но он был заставлен пустыми цветочными горшками. Тогда я лег на пол, в четырехугольник лунного света, и на оборотной стороне картины написал свои строчки:

Красивая Муся,

Тебя я люблю,

Клянуся, клянуся,

Мышей истреблю!

Потом я пришпилил картинку на место, лег на диван, похлопал по каске, чтобы она плотнее прилегала к голове, – и сразу уснул.

Утром, после картофельного завтрака, я позвал Мусю в свою комнату, отшпилил со стены «Гибель „Лузитании“» и показал свое сочинение.

– Как хорошо! – воскликнула Муся. – И неужели это взаправду?

– Ясно, взаправду, – ответил я. – Я тебя полюбил сразу, как увидел на крыльце.

– Это я про мышей спрашиваю, – сказала Муся. – Неужели ты их взаправду всех истребишь?

Признаться, я думал, что Мусю больше заинтересует первая часть стихотворения. Вторую часть я написал просто так, для полноты впечатления. А теперь получалось так, будто я взял на себя письменное обязательство вывести мышей.

– Муся, – сказал я, – я их постараюсь истребить, только не сразу же. Это дело нужно еще обмозговать.

– А я уже обмозговала, – сказала красивая Муся. – Я знаю, как от этих противных животных избавиться. Только на это нужно решиться. Ты можешь решиться?

– Могу! – ответил я. – А что нужно сделать?

– Нужно поджечь дом. Мыши испугаются и убегут из дома.

– Но ведь и дом сгорит, – несмело возразил я. – Мышей не будет, но и дома не будет.

– Ты все-таки непонятливый человек, – грустно сказала Муся. – Разве я говорю «нужно сжечь»? Я говорю «нужно поджечь». Это совсем другое. Мы только немножко подожжем, а потом потушим. Мыши ведь глупые, у них начнется паника, и они все сбегут от пожара.

Я нехотя принял Мусин план изгнания мышей. Мне показалось, что можно придумать что-нибудь получше. Но Муся была такая красивая, что я согласился. И разве не с ней я поцеловался вчера?

– А когда мы будем поджигать? – спросил я Мусю.

– Не сегодня. Я тебе скажу когда. Когда я увижу хороший сон.

Муся верила в сны, и у меня отлегло от сердца. Может быть, еще много времени пройдет, пока она увидит подходящий сон.

И действительно, прошел день, прошел второй – Муся словно забыла о своем проекте. Я успокоился.

На третий день утром Муся пришла в мою комнату и разбудила меня, постучав пальцем по каске:

– Вставай, я видела хороший сон.

– А какой? – спросил я. Я подумал при этом, что можно будет истолковать ее сон как не очень благоприятный для поджога.

– Какой – сейчас не помню, – ответила Муся. – Но только какой-то очень-очень хороший. А ты видел что-нибудь во сне?

– Мне снился корабль, – честно ответил я. – Парусный.

– А куда он шел – к берегу или от берега?

– Он шел ко дну.

– Ну, твой сон не считается, – сказала Муся. – Подумаешь, какой-то там корабль к какому-то там ко дну. Сегодня после обеда мама в гости уйдет, а Робинзониха на моленье пойдет. Понял?

И она выбежала из комнаты, напевая песенку «Эх, дамочки, упрямочки, плохого в этом нет…» После обеда я старался не попадаться Мусе на глаза. Я ушел в сад и сидел там с «Книгой кораблекрушений». Вдруг явилась Муся и сказала, что все готово.

– А что готово? – спросил я, будто не понимая.

– Топливо готово, – ответила Муся. – А что же еще!

Она повела меня к крыльцу. Там на нижней ступеньке уже лежали щепки, береста, несколько поленьев и остатки моего учебника по арифметике.

– Уложи все так, чтобы лучше загорелось, – скомандовала Муся. – А то все я да я.

Я сложил топливо, как она велела, и спросил:

– А теперь что?

– На спички, поджигай, – сказала Муся. – Наконец-то мы избавимся от этих вредных животных!

Я зажег спичку. Огонь перекинулся со спички на бумагу, с бумаги на бересту, с бересты на щепки, со щепок на поленья, с поленьев на доски крыльца. Муся стояла, заложив руки за спину, и любовалась огнем, а я любовался Мусей. И так-то она была красива, а при огне – еще красивее. Пожар очень шел ей.

– Как хорошо горит! – сказала она. – Даже жалко, что придется заливать. А где вода?

– Вода? Вода в колодце, – ответил я.

– Значит, ты не наносил воды? – удивилась Муся. – Я почему-то думала, что ты приготовил воду. Нет, ты все-таки непонятливый!

По горящему крыльцу я поднялся на кухню, взял там ведро и побежал к колодцу. Он был не так уж близко – в конце сада. Когда я вернулся с водой, крыльцо горело уже вовсю. Муся по-прежнему стояла, заложив руки за спину, и задумчиво глядела, как пламя шло вверх по резным столбикам крыльца.

– Ты плохо носишь воду, – строго сказала она. – Я тобой сегодня недовольна. Нужно носить воду двумя ведрами, а ты носишь одним. Непонятливый!

– Второе ведро на кухне, – робко возразил я. – Туда уже не пройти.

– Теперь я вижу, что дом сгорит, – с некоторой обидой в голосе сказала Муся. – Иди подсади меня в наше окно. Я пойду спасать мамины платья.

Мы пошли к дальнему окну, я ее подсадил, и она влезла в комнату. А я вернулся к крыльцу.

Вдруг с улицы раздался крик: «Пожар! Пожар!» Это кричал какой-то прохожий. Крик услыхали люди в соседних домах и прибежали сбивать огонь. Кто-то поспешил в пожарное депо, где в это время происходило молитвенное собрание, – там была и Робинзоновна. Адвентисты быстро осознали грозящую деревянному городку опасность. Так как это был не конец света, а только пожар, то они постановили принять участие в борьбе с огнем. Под предводительством Робинзоновны они прикатили из депо телегу с насосом и бочкой, полной воды. Пожар был ликвидирован. Дом не пострадал, сгорело только крыльцо. Про Мусю и о причине поджога я ничего не сказал, и Робинзоновна была очень удивлена, зачем это мне понадобилось поджигать дом. Она даже не очень ругала меня, а только заперла в чулан, чтобы я не поджег дом вторично. В чулане было довольно уютно, только мыши так и сновали по ногам. После пожара они совсем распоясались и ничего уже не боялись.

Через день приехала тетя Аня и нашла, что я очень похудел. Она тоже не могла понять, почему я хотел сжечь дом, и считала, что тут какое-то недоразумение. Робинзоновна высказала ей предположение, что мне было веление свыше, и привела текст Писания, из которого можно было понять, что бог иногда выполняет свои решения через детей и слабоумных. Робинзоновна так бы и осталась при своем мнении, но тут в кухню вошла красивая Муся (она подслушивала за дверью). Муся обиженно заявила, что ни я, ни бог тут ни при чем; это она, Муся, догадалась, как бороться с мышами. А если это не удалось, то виновата в этом не она, а я: я слишком непонятливый.

После этого тетя Аня увезла меня в Ленинград даже с некоторой поспешностью, и я не успел проститься с красивой Мусей наедине. Но когда я проходил мимо ее окна, она показала мне картинку – это была «Гибель „Лузитании“» – и ласково улыбнулась. И я понял, что все-таки не напрасно я жил в этом доме.

3. Дочь Миквундипа. Дядя Боба

После того как я упал с карниза и после того как я поджег дом, тетя Аня решила, что мне нужна строгая воспитательница, нечто вроде дореволюционной бонны. Ведь занятия в школе начнутся еще через полтора месяца, а за это время я могу окончательно исхулиганиться и стать вторым графом Панельным (так звали предводителя василеостровской шпаны). С другой стороны, я могу утонуть в Неве или попасть под трамвай, что тоже нехорошо.

После чтения многих объявлений тетя Аня наконец остановилась на одном, напечатанном в «Вечерней Красной газете». Оно гласило: «Воспитательница-педолог, работающая в МИКВУНДИПе, согласна за умеренную плату, в целях педолого-педагогической практики, временно стать приходящим педагогом-воспитателем. Дефективность не пугает».

Далее следовал адрес и телефон. Адрес был василеостровский, что, по мнению тети Ани, было уже хорошим признаком: ведь самые порядочные люди живут на Васильевском, за исключением графа Панельного и его воинства. А главное – сразу было видно, что воспитательница опытная, раз она работает в таком солидном учреждении, как МИКВУНДИП. Правда, расшифровать это слово тетя Аня не могла, и даже мать Лизы и отец Шерлохомца ничем не смогли ей помочь в расшифровке, но все пришли к выводу, что это какой-то научный институт. После этого тетя Аня созвонилась с подательницей объявления, и та изъявила желание ознакомиться с объектом, то есть со мной.

Лидия Владимировна явилась на следующий день, в воскресенье. Тетя Аня, отворившая ей дверь, вначале подумала, что это к кому-то пришла докторша. Дело в том, что Лидия Владимировна явилась в белом медицинском халате. Она объяснила тете Ане, что в дальнейшем, если объект ее устроит, она будет приходить в обычной одежде, а халат она надела ради первого посещения, на всякий случай.

Войдя в комнату, Лидия Владимировна неодобрительно покосилась на стену, где висели портреты Петра Великого и Бетховена, и строго сказала тете Ане, что держать эти портреты непедагогично. Ведь Петр Первый является представителем помещичье-дворянской монархии, а Людвиг ван Бетховен является выразителем паразитических чаяний буржуазии. Сказав это, представительница МИКВУНДИПа села за стол и вынула из портфеля какую-то бумагу, песочные часы и пистолет. Правда, я сразу разглядел, что это не настоящий пистолет, а стартовый; ими объявляют старт бегунам и из них же стреляют, когда тренируют служебных собак, чтоб те приучались не бояться выстрелов.

Я с удовольствием смотрел на эти предметы (исключая бумагу) и ждал чего-то интересного. И сама Лидия Владимировна мне сразу же понравилась. Она была миловидна и внешностью напоминала дочь Монтесумы с обложки книги. И я мысленно прозвал ее так: дочь Миквундипа. Однако я заметил, что тетя Аня смотрит на дочь Миквундипа с какой-то тревогой и что ей непонятно, при чем тут докторский халат, песочные часы и пистолет. Но Лидия Владимировна быстро все объяснила.

– Сейчас ты будешь заполнять тест-анкету, – обратилась она ко мне. – Когда я переверну часы и выстрелю, ты сразу же начинай отвечать на вопросы, а где не можешь или не хочешь ответить, ставь знак вопроса. Через десять минут, когда кончится песок в часах, я выстрелю снова, и ты сразу же отдашь тест-анкету мне. Понятно?

– Понятно! – бодро ответил я. Дочь Миквундипа нравилась мне все больше и больше.

– Позвольте мне посмотреть эту анкету, – скромно попросила тетя Аня и, просмотрев, робко сказала: – Не слишком ли это сложно? Он у меня склонен к шалостям, но ведь он все-таки обыкновенный ребенок… Нормальному ребенку трудно…

– У вас старомодные понятия о детях, – прервала тетю Аню дочь Миквундипа. – С точки зрения педологической науки, нормальных детей нет. Есть дети повышенных способностей и есть пониженных способностей, и есть дети дебильные. А эту тест-анкету, к вашему сведению, я составляла под руководством самого Пузанца!

Тетя Аня потупилась и умолкла, а дочь Миквундипа взвесила на ладони пистолет и велела мне приготовиться.

Раздался выстрел, тетя Аня вздрогнула и испуганно посмотрела на потолок, а я принялся за работу. Время от времени я поглядывал на песочные часы – очень уж быстро тек в них песок из верхней колбочки в нижнюю.

ОБЛЕГЧЕННАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ ТЕСТ-АНКЕТА № 17-Д

По методу автора книги «Дебильный ребенок» проф. С. Я. Пузанца.

Дается мальчикам (девочкам) 8–12 лет на предмет выявления умственной отсталости и отклонений от психических, этических и моральных норм № п/п

Вопросы

Ответы

1

Куда впадает река Сурхоб?

В океан

2

Сколько лет было Наполеону, когда он умер: 0, 5, 12, 17, 22, 27, 46, 50, 52, 78, 101, 196, 411?

(Нужное выпиши)

101

3

78 911 277 помножь в уме на 84 567 654 998 765 551

и раздели на 0, 167 664 97.

(Результат выпиши)

?

4

Ты болел (болела): коклюшем, оспой, проказой, свинкой, тифом, малярией, насморком, корью, скарлатиной, шизофренией, пляской св. Витта, чесоткой, глистами?

(Нужное выпиши)

Скарлатиной

5

Юлий Цезарь был: изобретателем, композитором, педагогом, полководцем, инженером, капиталистом, врачом, спортсменом?

(Нужное выпиши)

?

6

Сойтись в бесконечности две линии: могут? не могут?

(Нужное выпиши)

?

7

Ты боишься: наказаний, угрызений совести, мышей, войны, собак, хулиганов, бога, темноты, грозы, лошадей, покойников, лягушек, родителей, отставания в учебе?

(Нужное выпиши)

Мышей

Продолжение № п/п

Вопросы

Ответы

8

Попробуй написать продолжение стишка:

Утро. Рады детки все,

Радостные лица!..

На трамвайной колбасе

Едут лев и львица

9

У тебя иногда возникает желание: ударить соседа по парте, похитить деньги, укусить кого-либо, нецензурно выражаться, просить милостыню, пить спиртное?

(Нужное выпиши)

?

10

Из нижеперечисленных наиболее замечательный, по твоему мнению, человек: Глинка, Эдисон, Н. Пинкертон, Чингисхан, Генрих IV, С. Я. Пузанец, Собинов, Тутмос II, А. Македонский, Пастер, Д. Бруно, Д. Потрошитель, Пат и Паташон, Ц. Тамара.

(Нужное выпиши)

?

11

2 × 2 – равняется?

(Нужное выпиши)

4

12

Из нижеперечисленных музыкальным инструментом является: виадук, коньяк, лаванда, валторна, энциклика, адюльтер, орифламма, колибри, декольте, изюбр.

(Нужное выпиши)

Виадук

13

Найди рифму к слову «корица».

Кобылица, ламца-дрица, больница, столица, чечевица, лисица, орлица, синица, лица

Продолжение № п/п

Вопросы

Ответы

14

Гераклит сейчас: жив? умер?

(Нужное выпиши)

?

15

Уменьшительное имя последнего царя кровавой династии Романовых: Миша, Сеня, Костя, Гриша, Коля, Женя, Вася, Леня, Толя, Яша, Ваня, Андрюша?

(Нужное выпиши)

Коля

16

Ты похищал: папиросы, варенье, деньги, игрушки, сахар, оладьи, зонтики, часы, сухофрукты, вино?

(Нужное выпиши)

Варенье, сахар, сухофрукты

17

Из всех книг больше всего тебе понравились: «Хижина дяди Тома», «Княжна Джавауа», «Декамерон», Библия, «Гадкий утенок», «Кожаный чулок», «Макс и Мориц», Коран, «Алиса в стране чудес»?

«Гадкий утенок»

На остальные сорок шесть вопросов я не успел ответить. Последняя песчинка упала, раздался выстрел, и дочь Миквундипа ловким движением отняла у меня тест-анкету. Она быстро прочла мои ответы и удрученно покачала головой.

– Ну что, каковы результаты? – озабоченно спросила ее тетя Аня.

– Я возьму эту тест-анкету для аналитической обработки, – ответила дочь Миквундипа – и сообщу вам результат через три дня. Но уже сейчас, при беглом обзоре, для меня ясно, что объект умственно отсталый, логическое мышление отсутствует, психомоторные центры лишены торможения; общее развитие – на нуле, понятия о добре и зле – близки к нулю. В политическом отношении объект склонен к монархизму (отлично знает, как звали царя кровавой династии Романовых). Кроме того, объект подвержен рифмоидному бреду, что является одним из симптомов скрытой шизофрении.

Когда дочь Миквундипа ушла, в комнату сразу вбежали Лизина мать и отец Шерлохомца.

– Что это у вас тут за стрельба была? – в один голос спросили они.

– Ничего особенного, – ответила тетя Аня. – Это просто новый метод обучения. Теперь во всем новые веяния.

Через три дня дочь Миквундипа сама позвонила тете Ане по телефону и сообщила, что, к сожалению, с данным объектом (то есть со мной) занятий проводить она не сможет. Я был очень огорчен отказом, а тетя Аня почему-то отнеслась к этому спокойно – может быть, она спросила наконец, что скрывается за словом МИКВУНДИП. Оказалось, это Методологический Исследовательский Кабинет по Выявлению Умственно Ненормальных Детей и Подростков. Впоследствии выяснилось, что дочь Миквундипа обошла с тест-анкетами много детей и на основании собранного материала написала научный труд.

Тетя Аня нашла мне другую воспитательницу, которую звали Надежда Викторовна. Эта скучная пожилая женщина занималась со мной арифметикой и водила меня гулять в Соловьевский сад. У Надежды Викторовны не было ни пистолета, ни халата, ни песочных часов, и на таинственную дочь Миквундипа она совсем не походила. Но у нее тоже был свой метод преподавания и воспитания. Во-первых, она иногда дергала меня за уши, а во-вторых, ругала меня и все время сравнивала с другим своим учеником, которого звали Толечкой. Этот Толечка был, по ее словам, чудом из чудес. Он был как бы моим двойником – но с положительным зарядом. Но лучше всего об этом скажет

ТАБЛИЦА ДОСТОИНСТВ №№ п/п

Фактор сравнения

Толечка

Я

1

Зачем рожден

Радовать Надежду Викторовну

Вогнать ее в гроб

2

Одежда

Все сидит с иголочки

Все сидит как на пугале

3

Отношение к мытью

От воды не оторвешь

Болен водобоязнью

4

Честность

Иголки не украдет

Пока ворует сахар, а дальше будет взломщиком

5

Умственные способности

Умен не по летам

Глуп как пробка

6

Душевные качества

Добрый, чудный ребенок

Эгоист, каких поискать

7

Вежливость

Даже странно, что в наше время есть еще такие вежливые дети!

Хам отпетый

Продолжение №№ п/п

Фактор сравнения

Толечка

Я

8

Что видно в глазах

Кротость, ум

Наглость, тупоумие

9

Будущая профессия

Инженер или ученый

Дворник или взломщик

10

Чему можно уподобить из мира растительного

Цветку

Пню

11

То же из мира животного

Голубку

Горилле

12

То же из предметов обихода

–

Битому чугуну

13

Алкогольные прогнозы

Уж этот капли в рот не возьмет

Все задатки будущего алкоголика

14

Кто пойдет замуж

Любая красавица

Только дура набитая

15

Кончина

Умрет, окруженный плачущими детьми и сослуживцами

Скапутится под забором

16

Надгробный памятник

Мраморная плита

Осиновый кол

Как и полагается, Толечку я возненавидел. Но так как о его достоинствах Надежда Викторовна твердила не только мне, но и тете Ане, то та преисполнилась уважением к этому чудному ребенку. У нее даже возникла навязчивая идея познакомить меня с ним через Надежду Викторовну, чтобы хоть часть достоинств этого Толечки перекочевала ко мне.

– Ах, едва ли родители Толи будут довольны этим знакомством, – возражала Надежда Викторовна. – Они очень берегут мальчика от вредных влияний.

Но тетя Аня так настаивала на осуществлении своей идеи, что Надежда Викторовна наконец решилась свести меня к Толечке. Перед этим меня заставили дважды вымыться, надавали множество советов, будто перед экскурсией в музей, и Надежда Викторовна за руку повела меня на Средний проспект, где обитал чудный мальчик. Надежда Викторовна ввела меня во двор большого пятиэтажного дома. Посреди широкого двора был садик со скамейками, и она велела мне сидеть на скамейке и ждать: она пойдет предупредить родителей Толи о моем приходе.

Я стал глазеть вокруг и сразу же заметил во дворе какое-то странное оживление. Здесь было много каких-то старушек и старичков, но были и люди средних лет. Все они ходили группками, покачивали головами, о чем-то тихо переговаривались, некоторые крестились.

– Тетенька, что это случилось? – спросил я старушку, присевшую рядом со мной на скамью. – Повесился кто или квартиру обчистили?

– Не твоего пионерского ума это дело, шибздик! Это господь чудо сотворил, – строго ответила старушка и сердито перекрестилась.

Я подошел к другой скамье, где сидела другая старушка, подобрее на вид, и задал ей тот же вопрос.

– Боженька нерукотворное чудо явил, – ласково ответила старушка. – Вода цветная потекла.

– Откуда потекла?

– Откуда – не ведаю, я не с этого дома, а говорят люди, что потекла.

Так и не узнав толком, что за чудо произошло, я поспешил сесть на свою скамью – из подъезда вышла Надежда Викторовна.

– Толи нет дома, – сказала она мне. – Мы придем к нему в другой раз. А сейчас ты можешь идти домой.

Она ушла, а я домой не пошел, остался в этом дворе. Мне было интересно узнать, в чем же все-таки чудо.

– Слушай, что это такое тут? – спросил я проходившего мимо мальчишку моих лет.

Мальчишка огляделся по сторонам и тихо сказал мне:

– Это я придумал, только ты не вякай взрослым. Я и не знал, что из этого чудо получится.

И он рассказал мне, что в их доме есть частный магазинчик, где продается керосин, мыло и всякое такое барахло. Так вот он с ребятами утащил оттуда коробку с разными красками для материи. Никто из ребят не знал, что делать с этими красками, а он придумал. Сегодня утром в одно и то же время во всех квартирах дома ребята засыпали краску в бачки уборных. И вот из всех бачков потекла цветная вода – у кого красная, у кого зеленая, у кого лиловая. И некоторые взрослые даже испугались этого странного явления, а некоторые решили, что это чудо. И уже из соседних домов народ прет сюда.

– Ты ведь тоже не с нашего двора? – спросил меня мальчишка.

– Нет, – ответил я. – Меня тут к одному паразиту привели, да его дома нет.

– А кто тебя привел? – настороженно спросил мальчишка.

– Меня Надежда Викторовна привела.

– А, так вот кто ты, гад ползучий! Это из-за тебя мне жизни нет! – крикнул мальчишка и ударил меня по уху.

Я ответил ему тем же, и у нас началась драка. Она, быть может, продолжалась бы долго, но нас разняла какая-то здоровенная девчонка. Есть немало таких девчонок-разнималок, которые рады бы подраться, да стесняются, но зато очень любят разнимать чужие драки. Тут уж они не жалеют силы и с удовольствием колотят и правого и виноватого.

Когда мы с Толькой отдышались, между нами произошел разговор. Выяснилось, что я для него был тем самым пай-мальчиком, которым он был для меня. Такой уж метод воспитания применяла Надежда Викторовна. Мы с Толькой очень обрадовались, что оба мы, оказывается, нормальные люди.

– Ты курить умеешь? – спросил меня Толька.

– Нет еще, – признался я. – Но я обязательно научусь.

– Приходи завтра утром сюда, я тебя научу, – сказал Толька. – Только не вякай этой старой мымре, что мы с тобой встретились. А то она всякие подлости нам будет устраивать. Вредная женщина! Осколок самодержавия!

– А ко мне тут одна из МИКВУНДИПа приходила, – похвастался я. – Вот это – симпатичная тетенька! С пистолетом! Она у меня отсутствие тормозов нашла и еще много чего нашла.

– Да ведь и ко мне она приходила, – сообщил Толька. – Как стрельнет из шпалера – наш кот так и подпрыгнул. Вот это – настоящая тетенька, не хабалка какая-нибудь там! У меня она тоже много чего выискала. Вот слушай, что у меня.

Толька вынул из кармана аккуратно сложенную бумажку, развернул ее и с гордостью прочел: «Инкубационная форма маниакального кретинизма, осложненная ранним эгоцентризмом и солипсизмом и сползанием к абсолютистскому роялизму!» – Это мама записала, а я у нее переписал.

На другой день я с утра отправился к Тольке и застал его во дворе.

– У тебя деньги на курево есть? – первым делом спросил он меня.

– Нету, – ответил я. – Правда, тетя Аня мне на две французских булки дала…

– А ты говоришь – денег нет! Ты купи одну булку, а ей скажи, что две купил, а одну съел. Я всегда так делаю. Нам, курящим людям, без этого нельзя.

Толька повел меня на Средний проспект, где на углу стоял оранжевый ларек с эмблемой «Лентабакторга».

– Я всегда здесь папиросы покупаю, – пояснил он. – Здесь хороший дяденька торгует. Другие детей гонят, будто дети не люди, а дядя Боба – добрый. Он даже стихи сочиняет.

– Стихи? – обрадовался я. – Сам сочиняет?

– Сам. Ему это – раз плюнуть.

Выждав, когда у ларька не осталось взрослых покупателей, мы подошли туда. Но раньше нас подошел туда какой-то мальчишка и купил коробок спичек. Я заметил, что вместе со спичками ему была вручена какая-то бумажка.

– Чего тебе дядя Боба написал? – спросил мальчишку Толька.

– Во, глядите, – мальчишка протянул нам бумажку:

«Здесь на спичках самолет. А купил их обормот. Никуда не полетит, а от матери влетит».

– Здорово пишет! – восхитился Толька. – Это он как бесплатное приложение дает.

За стеклами ларька сияли этикетками пачки папирос. Тут были и дешевые папиросы в мягких пачках: «Октябрина», «Стенька Разин», «Давай покурим», «Совет», «Ада», «Трезвон», «Добрый молодец», были и дорогие, в твердой упаковке: «Эльтет», «Сальве», «Дюбек», «Посольские», «Северная Пальмира», «Зефир № 300» и «Зефир № 400», – прямо глаза разбегались. Среди пачек выделялось объявление в стихах, написанное на розовой бумаге: «Папиросы покупайте и любые выбирайте, все зависит от того, сколько денег у кого. Есть „Сафо“, „Американ“, „Самородок“ и „Осман“, „Тары-бары“, „№ 6“, а всего не перечесть. Покупайте что хотите, но кредита не просите. Ты деньгами расплатись – или ты к чертям катись!» Мы купили россыпью, по копейке штука, четыре папиросы «Нева» и вернулись в Толькин дом. Здесь мы забрались на самый верх черной лестницы, там, где ход на чердак, и Толька стал учить меня курить. Не стану описывать эту процедуру: курящие и сами знают, что это такое, а некурящие не поймут.

Теперь мы довольно часто встречались с Толькой. Каждый раз мы ходили к ларьку. Дядя Боба нас уже знал и даже посвятил нам строки: «Сопляки „Неву“ купили, а пожрать, верно, забыли».

Иногда дядя Боба, по окончании своего торгового дня, просил нас помочь отнести к нему на дом ящики с нераспроданными пачками. Мы с удовольствием помогали ему. Его поэтическая работа видна была уже при входе в квартиру. На наружной двери была приклеена бумажка с надписью: «Дверь закрой, болван, дурак, темное созданье! (Умный дверь закроет так, без напоминанья)».

В прихожей висела большая красочная надпись: «Мы гостям хорошим рады, смело в дом входите. Вытирайте ноги, гады, чистоту, блюдите!»

– Дядя Боба, а жильцы не сердятся? – спросил я однажды.

– Есть которые и сердятся, есть которые и в суд тянут, да у меня ведь справка о невменяемости есть. – И он подвел нас к двери одной из комнат, где было приклеено свеженькое стихотворение: «Всех гадюк императрица в этой комнате живет, хочет с Бобою судиться, в суд на Бобу подает. Справедливо суд рассудит, что в стихах плохого нет, и тебе же хуже будет, коль рассердится поэт!» – Не понимают некоторые люди, что в стихах сильные слова нужны, – с обидой сказал дядя Боба. – Обижаются, идиоты!

Особенно много сильных слов было в кухне. Здесь над столом, где стояли примуса и керосинки, висело такое воззвание: «Людям портит аппетит гарь от керосина. Если примус твой коптит, – значит, ты скотина».

А над помойным ведром можно было прочесть такие строки: «Кто помойного ведра в срок свой не выносит, у того в башке мура, морда палки просит».

Дядя Боба занимал большую трехоконную комнату. В ней не было почти никакой мебели, если не считать множества пустых папиросных ящиков. Посреди комнаты, на постаменте из тех же ящиков, стояло чучело коршуна. На шее у него висела дощечка с надписью: «Пускай с моею мордою стихов в журналах нет, – вот эта птица гордая есть мой автопортрет!» Книг дядя Боба не собирал и не читал – они были ему не нужны: он считал, что ничьих ему не надо стихов, раз он пишет свои. На всех стенах комнаты были пришпилены и наклеены бумажки с собственными его произведениями, и когда ему хотелось почитать их, он просто подходил к стене и читал. Это была его библиотека. Здесь были стихи грустные, стихи веселые – одним словом, на любое настроение. Но все они кончались тем, что дядя Боба обзывал в них кого-нибудь болваном, ослом и посылал к черту, а то и подальше. Видно, он не мог писать без сильных слов.

После знакомства с дядей Бобой вновь проснулись и мои творческие силы, и однажды я написал стихи, где не упоминалось имя Надежды Викторовны, но речь шла именно о ней:

О ты, учебная старуха,

Самодержавная змея!

Зачем ты дергаешь за ухо,

Зачем ты мучаешь меня?

Ты пистолета не имеешь,

Песочных нет часов с тобой,

И ты детей учить не смеешь,

Творя убийство и разбой!

Но я так и не показал этот листок учебной старухе, потому что мои занятия с ней прекратились. Начался учебный год.

После всех летних треволнений в школу я пошел с удовольствием. Теперь мне нравилось учиться, знания так и лезли мне в голову, и даже арифметика давалась легко. Скоро я стал одним из лучших учеников в нашем классе – я и сам не заметил, как это произошло. Тетя Аня теперь была довольна мною, но не понимала, отчего это я так переменился. Шерлохомец же объяснил это тем, что, когда я трахнулся с карниза, у меня мозги перетряхнулись, и поскольку я не стал идиотом, то стал умным. И только змея Лиза по-прежнему смотрела на меня свысока. Она считала, что я только притворяюсь хорошим учеником, а в душе остался лодырем. Она по-прежнему давала мне разные обидные прозвища, меняя их время от времени для разнообразия. Такая уж это была вредная девочка!

Я теперь много читал – и стихи, и все, что под руку попадет. А сам я стихов больше не писал – вернее, почти не писал.

Раз я сочинил две строчки про моего соседа по парте Костю Бакина. Он хвастал своим новым пальто, и я написал на его тетради:

Сшили скотине

Пальто на ватине.

В другой раз, когда по естествознанию задали письменную работу о картофеле, я написал ее в стихах:

Что б мы делали на свете

Без картофельной муки, –

Мы б рыдали, будто дети,

Гасли, будто огоньки.

Мы б компотов не имели,

Не едали б киселей.

С картмукою, в самом деле,

Нам живется веселей.

После этого меня вызвали в учительскую и сказали, чтобы больше этого стихотворного хулиганства не было. И больше я не писал письменных работ в стихах.

4. Прошло четыре года. Четные и Нечетные

В ту весну при роно были организованы вечерние курсы по подготовке инструкторов по физкультуре для летних детских площадок. Туда принимали учащихся старших классов – тех, кому уже исполнилось шестнадцать лет. Мне шестнадцати лет еще не было, но я подделал документ, и меня приняли на эти курсы. Правда, физкультурник я был плохой – это был единственный предмет, по которому я отставал, – и наш классный преподаватель физкультуры даже удивлялся, как это человек может быть таким неуклюжим. Но при приеме на курсы меня никто физкультурных движений делать не просил, а спросили про 18 брюмера и про добывание соды по способу Сольвея – и я хорошо ответил.

На первом занятии я прослушал лекцию о том, что инструктор по физкультуре должен проявлять личную инициативу, приучать детей быть инициативными и не гасить детской радости. После этого Толька уговорил меня не ходить регулярно на эти занятия, потому что я и так, мол, человек развитой, а общее развитие в период реконструкции решает все. Поэтому в следующий раз я пришел уже на последнее занятие и прослушал лекцию о том, что излишнюю детскую инициативу надо сдерживать и что нельзя позволять мальчикам бить девочек, стекол и самого инструктора по физкультуре. На другой день я получил справку об успешном окончании курсов, и летом меня зачислили инструктором детской площадки на Шестнадцатой линии.

Для первого занятия с ребятами я избрал вольные упражнения. Так как движения были вольными, то я их сам тут же изобретал, а ребята повторяли. Воспитательница осталась даже довольна; она только вскользь заметила, что, быть может, надо поменьше махать кулаками, – ведь все-таки это не подготовка к боксу. Затем она ушла, а я остался с детьми на два часа. Что мне с ними делать – я не знал. Но потом я вспомнил, что инструктор должен проявлять изобретательность в спортивных играх, и эти игры должны быть поучительными. Сперва я сделал попытку разбить ребят на две группы, равные по силе, но это не удалось, так как каждый считал себя сильным, а всех остальных – послабее. Тогда я разбил детей на две группы по принципу местожительства. Те, кто жил на Шестнадцатой линии, вошли в одну группу, а те, кто жил на Семнадцатой, – в другую. «Вы будете Четными, – сказал я первой группе, – а вы, – сказал я второй, – будете Нечетными». Дети охотно согласились. Так возникло два отряда. А девочки стали санитарками.

– Ну, а теперь что? – спросили дети.

– Теперь играйте в войну, – сказал я. – Для начала станьте друг против друга и воюйте. Только чур ногами не драться и ногтями не царапаться. А девочки-санитарки будут оттаскивать раненых в тыл.

И бой закипел – стенка на стенку.

Когда пришла воспитательница, она спросила, почему это дети такие возбужденные и почему у некоторых синяки. Я ей ответил, что у нас была игра в войну, где, вполне понятно, употребляют различные силовые приемы. Воспитательница была молодая и робкая. Она сказала, что в принципе она против этой игры не возражает, но было бы желательно, чтобы силовых приемов употреблялось несколько меньше, а то родители будут недовольны.

Сами же дети, кроме очень уж побитых, игрой были довольны. И когда настал час обеда, они все еще были под обаянием этой игры. Они сели друг против друга – Четные по одну сторону стола, а Нечетные по другую, – и когда наелись, то стали кидать друг в друга ложками и эмалированными мисками. А после часового сна и полдника я повел ребят на остров Голодай на прогулку, и там они продолжали играть в войну. На Голодае в то время было много пустырей, и там можно было развернуть настоящие боевые действия – с засадами, охватом флангов и взятием пленных.

Через несколько дней война Четных и Нечетных приняла новые организационные формы и из малой детской войны переросла во взрослую уличную. Дело в том, что, разбивая детей на два отряда по линейному принципу, я не учел особых топографических и исторических особенностей Васильевского острова. Ведь когда-то Петр Великий хотел весь этот остров перерезать каналами. Линии задуманы были как набережные. С тех пор каждая линия, то есть каждая сторона улицы, носит свое название, вернее свой номер. Вы, например, стоите на тротуаре Десятой линии и смотрите на другую сторону улицы. Но эта другая сторона улицы уже не Десятая линия, а Одиннадцатая. Поэтому, когда ребята продолжали войну вне стен, вернее вне забора детплощадки, они, будучи разделены по линейному принципу, стали, естественно, драться линия на линию, ибо дома Четных располагались против домов Нечетных. Если кого-нибудь из Нечетных ловили в одиночку на Шестнадцатой линии, то его колотили. То же происходило с Четными, попавшими на Семнадцатую линию. Но эти детские драки послужили только детонатором. За маленьких стали вступаться ребята постарше, а за ребят постарше – взрослые. И начались форменные сражения. А драться на Васильевском умели! Недаром он славился своей шпаной. Правда, в это время уже не было графа Панельного, но шпаны еще хватало.

Не прошло и двух недель со дня моего поступления на детплощадку, как меня зачем-то вызвали в роно. Там меня спросили, как я провожу занятия с детьми.

– По-моему, я неплохо провожу занятия. Ребята даже довольны, – так ответил я. – И я не гашу детской радости.

– А зачем ты учил детей драться? Драться нехорошо.

– Я не драться учу, а физической выносливости. Это им еще пригодится в жизни.

– Так-так. А вот у нас есть еще такие сведения: когда ты водил детей на прогулку, ты присоединял их к похоронным процессиям.

– Да, это правда. Видите ли, когда ведешь ребят по панели, они плохо слушаются. Некоторые даже дерутся между собой на ходу.

– Четные и Нечетные?

– Вот-вот! Они между собой дерутся, так как им не дождаться, когда мы придем на пустырь и начнем войну. А тут Смоленское кладбище близко, туда как раз по Шестнадцатой линии похоронные процессии идут.

– Ну, и что же дальше? Ну, идут похоронные процессии?

– Ну, идут, и я детей сзади пристраиваю. И тогда они между собой не ссорятся, в особенности если музыка играет. И никто на то не обижается – вот только вы. Провожающие даже довольны, потому что ясно же: чем больше народу провожает, тем больше авторитет у покойника. А на кладбище я ребят не веду. Процессия поворачивает на Камскую, а мы отделяемся и идем через мост на остров Голодай, то есть остров Декабристов. И там мы играем.

– Мирно играете, так сказать?

– Ну, не совсем мирно, но ведь надо поощрять детскую инициативу. Это я на курсах усвоил.

– А куда ты еще водил детей, мальчик?

– Еще я вожу детей на стадион Козявкина.

– Что?

– Это такой пустырь на углу Четырнадцатой и Среднего. Там дикий стадион. Кто хочет, тот и кикает. Там я разбиваю ребят на две команды…

– Четных и Нечетных?

– Вот-вот. А девчонки – загольными. Они мяч подносят, если далеко забьют. А некоторых назначаю болельщиками. Девчонки – ведь тоже люди.

– Ну и как вы там играете?

– До первого гола все хорошо. А потом команды начинают играть в войну.

– Ну, мальчик, нам все ясно. Ты свободен. Мы тебя решили освободить.

– От чего меня освобождать? Я и так свободный человек.

– Мы тебя освобождаем от этой работы. Видишь ли, ты к ней не вполне подготовлен.

За проработанные дни мне все-таки уплатили. На первые заработанные деньги я купил тете Ане вазу для цветов. Ваза была из синего стекла с лиловыми разводами, приобрел я ее в керосиновой лавке. Когда я принес ее домой и стал мыть на кухне, Лиза сразу сказала, что только дуб-физкультурник мог выбрать такое пошлое изделие. Но я пропустил ее замечание мимо ушей: пусть говорит что хочет. Ведь если б я принес даже хрустальную вазу из Зимнего дворца, Лиза все равно нашла бы ее плохой – только потому, что принес ее я.

Мне эта ваза казалась очень красивой, не хватало только цветов, а на цветы не хватало денег. Тогда я решил пойти на остров Голодай и там на каком-нибудь пустыре набрать цветов. Проходя по Среднему, я зашел к своему другу Тольке.

– Пойдем со мной, поможешь мне цветы собирать, – предложил я ему.

– Вэри велл, – ответил Толька. – Хорошо. Это будет мне полезно для практики. Ты ведь знаешь английский?

– Плохо. У нас в классе, правда, английский, но учительница все болеет. У нее слабые нервы. Она не выносит шума в классе. А зачем тебе-то английский? Ведь у вас в школе – немецкий.

Толька объяснил мне, что родители решили обучать его английскому языку и хотели взять учительницу. Но он поклялся им, что сам обучится, а за это пусть ему купят фотоаппарат – на деньги, сэкономленные на уроках. Сейчас родители уехали на курорт, а он здесь в городе с бабушкой. И он занят только тем, что учит английский язык. Когда через месяц вернутся родители, он ошарашит их знанием английского языка – и фотоаппарат готов.

Тут я заметил, что на Толькином столе лежат самоучители английского языка. Кроме того, поперек комнаты была протянута толстая проволока, и на ней висели на веревочках: ложка, вилка, карандаш, будильник, мыло, сапог, собачий намордник, клизма, спички, очки, кусок колбасы и еще несколько вещей. К каждому предмету была прикреплена бирка с наименованием этого предмета по-английски.

– Это я наглядным методом учусь, – пояснил Толька. – Когда запомню вещь – снимаю или съедаю и вешаю другую.

– А рояль? – спросил я. – Или паровоз? Их тоже на проволоку?

– Не шути по-глупому, – обиделся Толька. – Это самый новый метод обучения. Это я в специальной брошюре прочел. Один человек таким способом изучил восемнадцать языков за год и написал эту самую брошюру.

Толька полистал словарь и важно сказал:

– Ви го то зе айленд Холидай то кип зе фловерс. Мы идем на остров Голодай брать цветы.

Мы вышли из дому и пошли по Среднему, потом свернули на Шестнадцатую линию но направлению к Малому и Смоленке. Толька и на ходу продолжал заниматься английским.

– Надо учиться думать на том языке, который изучаешь, – сказал он. – Вот, например, навстречу идет симпатичная девушка. Ты сразу же должен о ней подумать по-английски: «Шо из вери бьютифул герл». Или, представь, ты идешь, никого не трогаешь, а к тебе вдруг подбегает большая злая собака. Ты не должен теряться, а должен сразу же произнести в уме по-английски: «Ко мне подбежал греат дог – большая собака». Понял?

– Пока я буду произносить в уме, она возьмет да укусит меня.

– Если, в крайнем случае, она тебя и укусит пару раз, то это будет тебе только на пользу. Пусть себе кусает, а ты в это время думай по-английски: «Меня сейчас кусает одна большая злая собака». И ты эти слова уже хорошо запомнишь.

Мы пересекли Малый и шли по Шестнадцатой по направлению к мосту на остров Декабристов.

– Вот здесь я преподавал физкультуру, – показал я Тольке на площадку за изгородью. – Меня уволили с работы – ну что ж, пусть поищут другого такого!

Дети понуро сидели на скамейках и слушали воспитательницу, которая им что-то читала. Но не все. Некоторые, наиболее инициативные, не гасили в себе детской радости и играли в пятнашки в другом конце площадки. Это были настоящие пятнашки – от слова «пятнать». Там стояла бочка с зеленой краской, оставшейся от покраски ограды; дети окунали руку в эту краску и пятнали друг друга.

– Зе чилдрен шпилен ин ди пятнашки, – вдумчиво сказал Толька на трех языках сразу, и вдруг к нам подскочили несколько ребят нашего возраста и загородили дорогу.

– Четные или Нечетные? – спросил один из них.

– Мы нездешние, – дипломатично ответил я. – Мы не Четные и мы не Нечетные.

– Ви хэв но намберс, – сказал Толька. – Мы без номеров. А вы, скобарье, убирайтесь к черту!

– Еще ругаются! – загалдели ребята. – Они, верно, Нечетные, они, верно, с Семнадцатой!

– Ю из зе грет ослы и уши холодные! – строго сказал Толька, и с этого началась драка.

Толька отбивался старательно, я тоже дрался по мере сил – я был неуклюж, но не слаб. Однако под давлением превосходящих сил Четных нам пришлось отступить. Мы побежали за проходящим в это время трамваем, и Толька успел вскочить на заднюю площадку – и сразу как в воду канул. Я же вскочить на площадку не успел. Трамвай увез Тольку; впоследствии выяснилось, что он попал прямо в объятия кондуктора, а денег у него не было, и его довезли до кольца и сдали в пикет.

Я побежал к Смоленке и повернул направо. Здесь Четные прижали меня к воде, и я отбивался на краю берега. Вдруг я поскользнулся на свае и упал в речку. Враги мои сразу же убежали, а я остался барахтаться в воде. Но плавать я умел, так что ничего опасного в этом не было. Берег у Смоленки низкий – ведь при наводнениях эта речка первая в Ленинграде выходит из берегов, – и я ухватился за сваи и быстро вылез на сушу.

Народу, к счастью, на набережной не было, так что никто – как мне казалось – не видел моего позора. Возле берега, чуть подальше от того места, где я выкупался, стояло на цепях несколько частных шлюпок, и я решил забраться в одну из них и там выжать одежду. И вдруг со дна первой же шлюпки, к которой я подошел, поднялась какая-то не то девчонка, не то девушка в синем платье и захохотала. В руках у нее был черпак, она, видно, только что вычерпывала им воду из этой шлюпки. А теперь она сидела на кормовой банке, размахивала черпаком и смеялась.

– Глупый смех, – сказал я. – Ничего тут нет смешного. Это со всяким человеком может случиться.

– Я все видела, – сказала не то девчонка, не то девушка. – Ты плюхнулся в воду, как старая жаба. Я даже хотела спасать тебя.

– Меня не надо спасать, я сам кого угодно спасу, – ответил я. – А что это за дурацкая шлюпка у тебя? В первый раз такую вижу!

Действительно, шлюпка была странная. Один борт у нее был выкрашен белой краской, и на носу было написано «Магнолия». Другой борт был черного цвета, и на нем красовалось название «Морж».

– Эта шлюпка не дурацкая, – обиженно сказала не то девчонка, не то девушка. – Это шлюпка моего брата Кольки и одного его товарища.

И пояснила, что Колька и его товарищ оба копили деньги на шлюпки, каждый на свою. Но настало лето, а денег было мало. Тогда они объединились и купили одну. Но так как у них разные вкусы, то они никак не могли прийти к соглашению о цвете и названии. Поэтому они разделили ее на две части. Они считают, что у них разные шлюпки – у каждого своя.

– Ну, я пойду, – сказал я. – С меня довольно этих мучений. Тут у вас то в воду падаешь, то какие-то шлюпки двойные. Пока.

– Глупый, куда ж ты пойдешь, ты мокрый весь, – с неожиданной теплотой в голосе сказала не то девчонка, не то девушка. – Идем к нам, тебе надо высохнуть. И возьми весла. Ты их понесешь, и тебе не так стыдно будет идти. Все будут думать, что ты спортсмен. Это даже красиво.

– Красивого тут очень немного, – ответил я, беря весла.

Мы зашагали по набережной в сторону Пятнадцатой линии и вскоре через низкую подворотню вошли во двор, а потом – на черную лестницу, на второй этаж. Здесь на лестничном подоконнике сидел большущий рыжий кот с очень хитрой мордой. При виде нас он мяукнул и подошел к двери.

– Здравствуй, Лютик, – сказала девчонка или девушка, открыв дверь и первым впустив в квартиру кота. – Это очень умный кот, – пояснила она мне. – Если б все коты были такие умные, многое на свете было бы по-другому.

Я очутился в небольшой кухне-прихожей, где на стене висел большой отрывной календарь, прикрепленный к картине, на которой было изображено бурное море и плот со спасающимися людьми; вдали виднелся тонущий парусный корабль.

– Иди сюда, ставь весла и раздевайся, а я высушу и выглажу твое имущество, – сказала не то девчонка, не то девушка. Она повела меня по коридору и втолкнула в небольшую кладовушку с маленьким окном, потом ушла, закрыв за собой дверь. Я быстро разделся и бросил ей одежду. Стало слышно, как в кухне гудит примус.

Я стоял голый и рассматривал кладовку. В ней находился большой сундук, а на сундуке лежал разобранный лодочный мотор, мерцали баночки с суриком и тавотом, поблескивали гаечные ключи. На стене висело четыре отрывных календаря, один из лих был на каком-то непонятном языке, с непонятными буквами, вроде арабских. Мне вдруг показалось, что все это было уже – и эта кладовка, и лодочный мотор, и я стою голый и гляжу на календари. Позже я прочел где-то, что такое бывает со всеми, и называется это ложной памятью. Но тогда я очень удивился этому. Мне стало даже немножко страшно. Может быть, я все-таки сойду с ума из-за этого давнишнего падения с карниза? Я решил проверить свой ум и стал про себя читать стихи Лермонтова, а потом некоторые произведения дяди Бобы. Затем я начал повторять таблицу умножения – теперь я ее хорошо знал. Когда я дошел до семью восемь равняется пятьдесят шесть, послышались шаги, и девчонка или девушка сказала сквозь дверь:

– Ты, наверно, замерз как крыса?

– Не как крыса, а замерз, – ответил я. – Но ведь ничего не поделаешь.

– Нет, поделаешь. Я тебе Колькины лыжные брюки принесла и еще тапочки. И свою футболку.

– Давай, – сказал я, просовывая руку в приоткрытую дверь. Потом я оделся и пошел на кухню. Примус шипел вовсю, на нем нагревался утюг, а над ним висели на веревке мои выжатые брюки и футболка. Девчонка или девушка зажгла еще и керосинку и поставила на нее кастрюлю с водой.

– Ты, наверно, голоден как собака, – сказала она.

– Не как собака, а голоден, – ответил я. – И что это ты со всякими зверями меня сравниваешь? Думаешь – очень умно!

– Ничего я не думаю, – засмеялась она. – Я тебе сейчас есть дам.

Она взяла с полки корзинку, в которой лежали обрезки разных сортов колбасы – от собачьей радости до дорогой мозаичной, – и стала ссыпать эти обрезки в кастрюлю.

– Папа на колбасном заводе работает, целой колбасы оттуда выносить нельзя, а обрезки от проб – можно, – пояснила она. – Сейчас будет готов суп. Он очень вкусный.

Суп действительно был очень вкусен. Мы сидели с ней друг против друга за кухонным столиком и ели этот суп.

– А как тебя зовут? – спросила вдруг она. Я ответил и спросил, как зовут ее.

– Маргарита.

– Хорошее имя, – сказал я. – Не то что какая-нибудь Лиза.

– А мне мое имя не нравится. Какое-то старорежимное. У нас в доме девочка есть, ее Электрофикацией назвали. Электрофикация Валентиновна. И мальчик Трактор есть.

– У тебя зато выгодное имя, – утешил я ее. – На какую-нибудь там Нину или Лизу рассердятся – ну и обзывают Нинкой или Лизкой. А тебя если Маргариткой обозвать – то это цветок получается.

Скоро моя одежда была высушена и выглажена. Маргарита повела меня в комнату и сказала: «Переодевайся», а сама ушла. Я встал перед зеркалом и увидел себя в Маргаритиной футболке. В те времена все мальчишки и девчонки, парни и девушки и даже многие взрослые носили такие футболки – одноцветные или полосатые, с длинными рукавами, со шнуровкой на груди. Это была мода поневоле. Маргаритина футболка состояла из продольных желтых и белых полос. Я снял ее и надел свою – из черных и зеленых полос. Когда я окончательно переоделся, то оглядел комнату. Здесь на стенках я насчитал семнадцать отрывных календарей на разных языках. На комоде стояло еще три календаря – это были металлические, механические, вечные, универсальные календари.

Вошла Маргарита и объяснила, что календари собирает ее отец. Одни собирают марки, другие – монеты, третьи – еще что-нибудь, а вот отец ее собирает календари. Он сам по утрам отрывает на всех календарях листки и никому не доверяет это делать. У него целый сундук с листками. Он даже эсперанто выучил, чтобы переписываться с заграницей – ведь у него много заграничных календарей. Мать даже боится, что его сошлют в Соловки за связь с заграницей.

– Я тоже одно время коллекционировал папиросные коробки, – сказал я. – Потом надоело. Детское занятие.

– Сейчас ты синяки коллекционируешь, – засмеялась Маргарита. – У тебя на лбу и под глазами синяки.

– Я и сам чувствую, – ответил я. – Чего ты мне о них твердишь? Мне домой пора.

– Ну и иди. Мы вместе выйдем, мне в булочную надо.

Она накинула себе на плечи легкую серую курточку, взяла провизионную сумку. Мы пошли по Пятнадцатой до Малого, по Малому до Двенадцатой, по Двенадцатой до Среднего и по Среднему до Восьмой.

Мы разговаривали о разных мелочах, о том, что попадалось на глаза. Если шел навстречу трамвай – мы говорили о трамвае, если ехал ломовик – мы говорили о ломовике, если грузовик – о грузовике, а если легковая машина – о легковой машине. Когда навстречу не попадалось никакого транспорта, мы говорили о прохожих.

– Ну, я пойду обратно, я уже пять булочных из-за тебя пропустила, – сказала Маргарита. – А ты умеешь грести?

– Конечно, умею! Только дураки не умеют грести. А что?

– Так. Я сейчас напишу. Я так напишу, что ты только дома прочтешь.

Она вынула из кармана куртки блокнотик и карандаш, сунула мне в руки провизионную сумку, а сама приложила блокнотик к стене и стала в нем что-то быстро-быстро писать левой рукой.

– Ты разве левша? – удивился я.

– Нет, я могу и левой, и правой писать, – ответила Маргарита, вырывая листок из блокнота и подавая его мне. – Я сама не знаю, как это у меня получается.

Я заглянул на листок. Там было написано что-то непонятное. Ничего прочесть я не мог.

– Это я все наоборот написала, – засмеялась Маргарита. – Ты приди домой и прочти все в зеркале.

Вернувшись домой, я первым делом поднес листок к зеркалу. В зеркале отразилось вот что:

«Если хочешь, приходи послезавтра к нам на Смоленку утром, в одиннадцать. Мы поедем на шлюпке. Приходи на то самое место, где ты в воду плюхнулся.

Маргарита.»

– Что это ты в зеркале рассматриваешь? – спросила меня тетя Аня.

– Это записка. Это мне Маргарита написала. Она умеет писать и левой рукой и правой и умеет наоборот писать.

– Час от часу не легче, – сказала тетя Аня. – То ты с каким-то лунатиком дружил, теперь с этим двуликим Толькой дружишь, и с этим рифмоплетом дядей Бобой, – а тут еще какая-то Маргарита, которая пишет все наоборот! Что это за Маргарита? Где ты с ней познакомился?

– Это такая не то девочка, не то девушка. Я с ней познакомился случайно.

– На улице? Ты начинаешь заводить уличные знакомства? – с тревогой спросила тетя Аня.

– И совсем не на улице, а на набережной я с нею познакомился. Это никакое не уличное знакомство, а набережное.

– Господи, как ты еще глуп! – с печальной улыбкой сказала тетя Аня. – Трудно тебе придется на тернистом пути жизни!

Я пошел на кухню и вытащил из глубины кухонного стола стеклянную вазу для цветов. Войдя в комнату, я поставил ее на стол перед тетей Аней.

– Тетя Аня, это я купил тебе подарок, – сказал я. – Только вот на цветы не хватило.

– Спасибо. Очень милая ваза, – растроганно сказала тетя Аня. – Ты сам ее выбрал?

– Сам!.. А Лиза говорит, что только дуб-физкультурник мог такое выбрать. А ты еще хвалишь эту Лизу!

– Лиза – очень милая девушка, она очень хорошо к тебе относится, – задумчиво ответила тетя Аня. – Ты просто многого еще не понимаешь. – И она откинулась на спинку кресла, продолжая чтение романа «Свидание в горах», где на обложке была изображена женщина, стоящая над пропастью.

5. Гибель «Магнолии» и «Моржа»

Когда через день я пришел на берег Смоленки, двухименной и двухцветной шлюпки там не оказалось. Но Маргарита была там.

– Колька взял да уехал, – сказала она. – Он мотор пробует. Он этот мотор из разного утиля собрал. Он у нас будущий полярный механик. А ты кто будущий?

– Я в мореходку пойду.

– А я еще не знаю, кем буду. Это плохо?

– Нет, ничего. Только не становись какой-нибудь очень серьезной.

– Ну, серьезной я не стану. А ты давно был в зоосаде? Идем туда. На билеты у меня хватит.

– У меня тоже хватит. Идем.

– Только идем пешком. Ты любишь ходить по городу?

– Очень. Мы с Толькой часто шляемся, весь город исходили.

– Я тоже люблю город. В прошлом году я летом в деревне жила, там хорошо, но скучно. Через какой мост пойдем?

– Давай через Биржевой.

Мы дошли до Среднего и прошли по нему до Малой Невы. Когда мы шагали между Шестой и Пятой линиями мимо парикмахерской, я сказал Маргарите:

– Вот сюда я стричься хожу. Здесь один старый парикмахер есть, у него левый глаз обыкновенный, а в правом зрачок продолговатый, как у кошки. Это единственный такой человек в городе. Хочешь, пойдем посмотрим на него?

Я взял Маргариту под руку и подтолкнул ее к дверям парикмахерской.

– Нет, не пойду, – сказала Маргарита. – Ведь это мужская парикмахерская.

И мы пошли дальше, но уже под руку. Это было очень приятно – идти с Маргаритой под руку. До этого я ни с кем так не ходил. Парикмахерская эта и поныне существует. Вообще парикмахерские – самые прочные заведения. Все другие магазины и учреждения меняются, закрываются, переезжают, переименовываются, а парикмахерские остаются на месте. Если я захочу назначить кому-нибудь свидание через сто лет, то назначу его у парикмахерской.

Проходя мимо Толькиного дома, я сказал Маргарите, что вот здесь живет мой друг Толька. Он выучил меня курить.

– Разве ты куришь? – удивилась Маргарита.

– Курю по мере надобности, – ответил я. – Не дымить же мне все время. Когда мне надо о чем-то серьезно подумать, тогда я и курю. Вот Толька – тот все время курит. Ты знаешь, как мы с ним познакомились? – и я начал рассказывать о дочери Миквундипа.

– Постой, – перебила меня Маргарита. – У меня она тоже была. Только не такая уж она красивая, как ты расписываешь.

– А к тебе-то зачем из МИКВУНДИПа приходила? Ты разве была отстающей? Что-то не похоже.

– Она ко мне из-за того приходила, что я умею обеими руками писать, и умею наоборот писать, зеркальным письмом. Она узнала – вот и пришла. А потом она из пистолета стреляла и дала мне тест-анкету заполнить. После этого она у меня нашла математический идиотизм и ранний сексуальный крен. Я не знала, что это такое, записала и показала нашей учительнице. Та очень рассердилась на эту миквундипиху и сказала, что никакого крена у меня нет. Там, понимаешь, в анкете был вопрос, хочется ли иногда поцеловаться. Ну, я и ответила, что иногда хочется. Ведь это правда? Правда! Вот миквундипиха к правде и придралась. А у тебя был в детстве какой-нибудь крен?

– У меня был крен к компоту. Но теперь это пройденный этап.

– А у меня в детстве такой крен был; у нас лампа над столом висит, так если она качнется, мне сказалось, что весь мир качается, я очень пугалась. Колька нарочно иногда раскачает, а я кричу вовсю. Но это тоже пройденный этап.

В зоосаде народу было мало. Звери важно и спокойно сидели в своих клетках. Казалось, они сами забрались за решетку посмотреть, что из этого получится. Казалось, захотят они – возьмут и выйдут и пойдут куда им угодно.

– Ты каким зверем хотел бы быть? – спросила Маргарита. – Я бы зеброй.

– Ты и так как зебра. Только у тебя полосы на футболке вдоль, а у нее поперек. А я бы – леопардом. Тигр очень уж громоздкий, а леопард – в самый раз. А потом он на вид не такой злой.

– А по-моему, это все буржуазные выдумки, что звери злые. Кто-то когда-то сказал – и все, как попугаи, повторяют. А звери не от злости на других зверей охотятся, а просто есть хотят, а по-другому они еду себе добывать не умеют. Ты любишь американские горы?

– Люблю, только у нас, наверно, денег не хватит.

Мы подсчитали, сколько надо за вход в сад Госнардома и сколько – на американские горы. Не хватало восьми копеек.

– Идем, походим и будем все время смотреть вниз, – предложила Маргарита. – Может, и найдем какую-нибудь монетку.

Мы так и сделали. Вскоре возле клетки барсука мы нашли двугривенный.

– Спасибо, дорогой товарищ барсук! – с поклоном сказала Маргарита.

Над американскими горами стоял визг. Некоторые катающиеся визжали так, для интереса, а некоторые взаправду. Мы с Маргаритой молча сидели в открытом вагончике, в первом ряду, и прямо под ноги нам летела пропасть; а потом мы вдруг ехали прямо в небо. Но все окончилось слишком быстро, а больше денег у нас не было. На оставшиеся от находки двенадцать копеек мы купили три арапчика и съели их на ходу. Арапчиками называются отбракованные, битые, почерневшие яблоки; стоили они очень дешево.

Мы вышли из сада Госнардома и пошли проспектом Максима Горького к памятнику «Стерегущему». Когда мы поравнялись со зданием Биржи труда, мы заметили, что перед ним почти никого нет. В прошлом году здесь еще толпились безработные, а теперь их почти что и не было.

– Скоро Биржу труда закроют, – сказала Маргарита. – Когда мы пойдем работать, нам уже никакой Биржи труда не понадобится. Папа мой говорит, что теперь уже от ворот принимают. Прямо на завод приходит человек – и его оформляют. Вот здорово!

– У нас в квартире один бывший безработный живет, он слесарь-инструментальщик, – сообщил я. – Он уже два года работает, даже на мотоцикл копит. Он уже себе подержанного «Индиана» присмотрел. И ты знаешь, как он зимой копит деньги на это дело?

– Ну как?

– Он на себя не надеется, боится растратить. Он после каждой получки стучится к нам и бросает деньги в форточку – не за окно, конечно, а между рамами. Он знает, что до весны тетя Аня раму ни за что не откроет.

– А по-моему, это буржуазная выдумка – рабочему покупать себе мотоциклет, – серьезно сказала Маргарита. – Ведь мотоциклет – это вроде как бы половина автомобиля, а автомобиль – это заграничная буржуазная роскошь. И значит, этот твой сосед хочет стать полубуржуем.

– А я о велосипеде мечтаю, – сознался я. – Это ведь ничего?

– Велосипед – это другое дело, – ответила Маргарита. – Это – спортивный прибор, ты на нем своими ногами вертишь. Папа мой говорит, что в будущем у всех велосипеды будут, как сейчас носовые платки.

Я схватился за карман и убедился, что у меня сегодня носовой платок есть. Ну, значит, и велосипед со временем будет, подумал я.

Тем временем мы дошли до Кировского проспекта, который тогда именовался улицей Красных Зорь и был покрыт не асфальтом, как сейчас, а деревянными торцами. Свернув к памятнику «Стерегущему», мы долго смотрели на него. Он и тогда был таким же, как теперь, – ведь на то это и памятник. Только вода из открытого кингстона тогда не текла – воду провели позже.

– А страшно все-таки умирать так, – сказал я Маргарите, глядя на бронзовых моряков. – Хотя, знаешь, лучше уж так, чем как-нибудь по-другому.

– Лучше уж так, чем по-другому, – согласилась Маргарита, и мы пошли домой.

На обратном пути, когда мы опять шли по Среднему, я показал Маргарите киоск, где торгует папиросами дядя Боба.

– Это замечательный человек, – сказал я Маргарите. – Стихи пишет за пять минут, и о чем угодно. У него даже справка о невменяемости есть. Жаль, что мы все деньги истратили, а то бы я купил сейчас папирос, а он бы стихотворение к папиросам добавил.

За эти годы дядя Боба заметно постарел, но был еще бодр. Ларек его теперь был не оранжевого цвета, а зеленого. И папиросы теперь тоже были другие. Уже не было никаких «Сафо», «Американов», «Сальве» и «Трезвонов». Папиросы теперь назывались «Блюминг», «За индустриализацию», «Шарикоподшипник», «Трактор», «Беломорканал», «Кузбасс».

Едва мы миновали ларек дяди Бобы, как нам навстречу попалась змея Лиза. Она шла с черной папкой для нот, вид у нее был очень деловитый. Когда она увидела нас, вид у нее стал еще деловитее. Она быстро прошла мимо.

– Ты видела Эту, которая нам навстречу попалась? – спросил я Маргариту. – Это мой враг номер первый. Я тебе еще расскажу о ней.

– По-моему, она симпатичная, – сказала Маргарита. – Чего ты к ней придираешься?

– Слишком много я от нее вытерпел, чтобы считать ее симпатичной, – ответил я. – Вот она нас заметила и теперь дома будет надо мной издеваться, что я с кем-то под ручку хожу.

– Что ж тут такого, что под ручку?

– Для нас – ничего такого, для нее – все такое. Она слишком серьезная. Я потому и говорил тебе, чтобы ты не становилась слишком серьезной.

– Ты в субботу приходи опять к Смоленке, – сказала Маргарита. – Может быть, Колька мотор наладит, и мы под мотором в залив поедем. Приходи к одиннадцати.

На следующее утро, когда я умывался в кухне, Лиза сказала:

– Рано ты начинаешь бегать за Всякими. Думаешь, я тебя вчера не видела с Какою-То Там?

– С кем хочу – с тем и шучу, – ответил я. – Ты мещанка, ты не понимаешь товарищеских отношений.

– Это ты мещанин недорезанный. Под ручку гулять – это не товарищеские отношения, это мелкобуржуазный уклон.

– Катись колбаской по улице Спасской со своим уклоном!

– Ты глуп, как рыбий пуп!

– Что за шухер на бану? – спросил пришедший на кухню Шерлохомец. – Кто тут на хавире малину размалинивает? – последнее время, чтобы в будущем лучше выслеживать преступников, Шерлохомец изучал блатной язык. Он даже сошелся с Васей Нашатырем, известным ширмачом, недавно выпущенным из тюрьмы.

Но Лиза Шерлохомцу ничего не ответила. Она презрительно посмотрела на него и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

– Серьезная девочка! – сказал Шерлохомец и красиво сплюнул в кухонную раковину.

В субботу с утра было ветрено. Ветер дул с моря. Когда я пришел на берег Смоленки, Маргарита была уже там. Ее брат возился на корме двухцветной и двухименной шлюпки.

– Вот это Коля, мой брат, – сказала мне Маргарита.

– Здорово, – сказал я ему. – Скоро отваливаем?

Тот в ответ качнул головой, но не сказал ни слова.

– Ты с ним не разговаривай, – сказала Маргарита. – Он не говорит.

– Глухонемой, бедняга?

– Нет, он нормальный, – объяснила Маргарита. – Но он хочет стать полярным путешественником, вроде Амундсена. Там, на Севере, может, месяцами не придется ни с кем разговаривать. Он молчит уже девять дней.

Маргаритин брат вынул из нагрудного кармана блокнот, что-то написал там и передал Маргарите. Маргарита прочла и передала блокнот мне.

«А этот твой не сдрейфит? Вада пребывает, ветер бала читыре» – вот что было нацарапано в блокноте.

– Он не сдрейфит, – сказала Маргарита. – Ты же не сдрейфишь?

– Чего мне дрейфить? – ответил я. – Я и в большое наводнение не испугался.

В большое наводнение 1924 года мне, признаться, пугаться было нечего, так как в это время я болел скарлатиной и лежал в темной комнате; о наводнении узнал я день спустя.

Наконец мы с Маргаритой погрузились на шлюпку. Маргаритин брат завел мотор.

– А весла-то забыли взять, – вспомнил я.

– Правда, весла-то, Коля? – сказала Маргарита. Маргаритин брат вынул блокнот и написал:

«Вы что, в технику не верите? Техника в период реконструкции решает все! Мой мотор не подведет!» Мы уже двигались узкой Смоленкой мимо кладбища – вниз к заливу. Ветер гнул ветви деревьев, надгробные ангелы глядели хмуро и предостерегающе. Они как бы хотели сказать: «Нам-то что, у нас работа не пыльная, где поставили, там и стоим. Вот посмотрим, что с вами-то будет».

Вдруг какой-то живой человек закричал нам с кладбищенского берега:

– Эй, на «Магнолии»! Вертайте назад, перевернуться хотите, что ли?

Потом с правого берега, с огорода на острове Голодае, тоже кто-то закричал:

– Эй, на «Морже!» Куда к морю претесь, дураки! Там волна сильная!

Но мотор работал хорошо, и вскоре мы вышли в Маркизову лужу, в залив. Здесь действительно шла сильная волна. Ветер дул толчками и гнал валы с белыми гребнями. Когда мы миновали Вольный остров, впереди уже ничего не было. Только море в белоголовых валах. Там, где полагается быть Кронштадту, висели серые полосы – шел дождь. Ветер нарастал. Нас подбрасывало, раскачивало, но мотор работал хорошо.

– Ты любишь море? – спросила вдруг меня Маргарита.

– Люблю, – ответил я.

– Вообще любишь – а сейчас?

– И сейчас. Сейчас тоже неплохо.

Она сидела на носовой банке, лицом ко мне. У нее был очень независимый вид. Я смотрел на нее и думал, что с ней мне в этом бурном заливе не страшно, хотя, если что случится, меня она не спасет, а, наоборот, я ее буду спасать.

– Коля, давай к Лахте повернем, – сказала вдруг Маргарита. – А потом – домой. Мне что-то холодно становится.

Маргаритин брат нажал на румпель, шлюпка сразу повернулась левым бортом к ветру и очутилась в ложбине между двумя волнами. Толстая, темная волна не спеша перевесилась через борт и плюхнулась в шлюпку. Шлюпка сразу осела, ногам стало холодно. Я начал вычерпывать воду, но толку от этого было не много.

– Ты, Коля, слишком круто повернул, – мягко сказала Маргарита. Она сняла туфельки и положила их возле себя.

Маргаритин брат молча стал выправлять курс. Теперь мы шли кормой к ветру. Волны догоняли шлюпку и переваливались через корму. Мотор работал честно, но ему трудно было тащить шлюпку с людьми и водой. Это был старательный, но слабый мотор, и вскоре он заглох. И тогда волны и ветер стали вертеть и крутить нас, а мы ничего не могли сделать. Весел у нас не было. Шлюпка все больше наполнялась водой.

«Теперь мне в голову должны идти какие-то красивые мысли, – подумал я. – Я должен думать что-то благородное и необыкновенное». Но в памяти у меня почему-то вертелись стихи сочинения дяди Бобы – из тех, что он вывешивал дома на стену: «Сегодня имеем капризы и многого хочем достичь. А завтра случайно с карниза по черепу трахнет кирпич. Сегодня имеем зарплату и в бане кричим: „Поддавай!“, а завтра, быть может, к закату на нас наезжает трамвай».

Я силился вспомнить продолжение этого бодрого стихотворения, как будто от этого зависело наше спасение. Но никак не мог вспомнить. У меня было такое чувство, будто я держу хвост ящерицы, а сама она ускользнула.

– Вспомнил! – сказал я вдруг. – Вспомнил!

– Что ты вспомнил? – испуганно спросила Маргарита.

– Вспомнил! – повторил я и забормотал стихи дяди Бобы: – «Сегодня имеем мы булки и платим за даму в кино, а завтра на водной прогулке пойдем утюгами на дно».

– Какая-то чепуха, – торопливо и невыразительно сказала Маргарита. – Шлюпка тонет, а ты несешь чепуху.

И действительно, шлюпка пошла ко дну. Но, вопреки прогнозу дяди Бобы, мы остались на плаву, побарахтались на месте и поплыли к берегу. Маргарита плыла в середине, а мы с Колькой – справа и слева от нее. Берег был далек, плыть в одежде нелегко. В ложбинах между волнами вода казалась совсем черной, чувствовалась ее беспощадная глубина. Впереди виднелась полоса желтой воды – отмель. Мы понимали, что нам надо скорее доплыть до отмели, иначе нас унесет течением – и тогда нам крышка.

– Ну, как ты? – спросил я Маргариту.

– Я ничего, – отфыркиваясь, ответила она. – А ты?

– Я ничего, – ответил я. – А как он?

– Он тоже ничего, – ответила Маргарита. Мы доплыли до отмели и встали на дно. Обычно здесь было совсем мелко, а теперь по грудь. Волны шатали нас и били в лицо, а некоторые, самые нахальные, перекатывались через наши головы. Мы замерзли и не знали, что же будет дальше. Отмель была совсем небольшая, между ней и берегом опять шла глубина с сильным течением.

– Надо все-таки к берегу плыть, – сказал я. – Что же нам тут стоять.

Колька закивал головой, соглашаясь со мной, но Маргарита сказала, что она не доплывет.

– Мы же тебя будем поддерживать, – сказал я, и Колька утверждающе помотал головой.

– Нет, я все равно не доплыву, – грустно сказала Маргарита. – Я уж знаю.

Мы остались на отмели, а вода между тем прибывала. К тому же начали плыть дрова – где-то, видно, смыло склад. Поленья плыли, глупые и бесчувственные, волны швыряли их как попало. Недаром говорят: глуп как полено! Мы с Колькой выбрали по чурке подлиннее и защищали ими Маргариту и себя от остальных чурок. А они все лезли на нас, норовя стукнуть по голове. У Кольки из носу шла кровь, у меня вся голова была уже в синяках. Потом дровяное стадо прошло, а взамен его поплыл на нас всякий мусор – какие-то разбитые ящики, доски, щепки. Приплыла и дохлая собака, которую унесло с какой-то свалки. Дохлая собака долго моталась возле нас и один раз даже перекатилась через наши головы. Затем ее унесло, а у нас началась тошнота, нас всех прямо выворачивало наизнанку из-за этой дохлой собаки. Но потом, когда нас перестало тошнить, нам стало еще хуже, потому что теперь у нас уже не оказалось никакого дела. А стоять без всякого дела и ждать неизвестно чего – это самое плохое.

Так мы простояли час или полтора. Потом со стороны залива показался буксирный пароход. Он шел в нашу сторону. Мы с Маргаритой начали кричать, а Колька только махал руками – он ведь должен был молчать. А пароход все приближался, и на его носу уже можно было прочесть его имя. Он назывался «Бурун». Когда-то давно я выдумал для тети Ани пароход с таким названием, и вот теперь этот «Бурун» явился собственной персоной. Очевидно, в детстве надо больше выдумывать – в наш трудный час выдуманные вещи и люди вспоминают о нас и приходят на помощь.

Буксир забрал нас, а потом прямо с него мы попали в больницу. Нас бил озноб, и мы плохо соображали, что делается вокруг, но у меня все-таки хватило соображения соврать в приемном покое, что мне шестнадцать лет. Я очень боялся, что меня отправят в какую-нибудь там детскую больницу – не хватало мне еще этого позора. А Колька в приемном покое молчал, но ему и на вид, и на самом деле было полных шестнадцать. Нас с ним поместили в одну палату, а Маргариту – в женскую, этажом выше. Мы с Маргаритой пролежали в этой больнице довольно долго – у нее получилось воспаление легких, а у меня – плеврит. У Кольки же оказалась простая простуда, и его довольно быстро выписали. В этот день он написал на бумажке: «Скажи мне чесно бредил я или нет?» Я ответил Кольке, что он не бредил, и он очень обрадовался моему ответу. Перед уходом он написал мне: «Я думал с начала ты трепачь а ты ничего из тебя выйдет Моряк».

На Колькину кровать положили нового больного. Это был молодой человек лет двадцати двух. Болен он был легко, и когда дело у него пошло совсем на поправку, мы с ним однажды разговорились о том, о сем, о пятом-десятом. Узнав, что я интересуюсь поэзией, он очень обрадовался и спросил, видел ли я когда-нибудь настоящего, живого поэта. В ответ я рассказал про дядю Бобу и прочел некоторые его произведения.

– Твои дядя Боба – графоман, пошляк и эклектик, вот кто твой дядя Боба! – строго сказал мой новый знакомый. – Если ты будешь плестись в кильватере его творческого влияния, тебя ждет крушение. Хорошо, что ты еще молод и у тебя все впереди. Счастье твое, что ты встретился со мной. Ты знаешь, кто я?

– Нет, не знаю, – ответил я.

– Я Иоанн Манящий.

– Кто? – переспросил я.

– Я Иоанн Манящий. Раз ты интересуешься поэзией, это имя тебе должно быть знакомо. – И Манящий пояснил мне, что он поэт и что стихи его печатаются.

Я впервые увидел настоящего печатающегося поэта и, понятно, был ошеломлен. Только подумать: вот я лежу в больнице, и вот рядом со мной лежит человек. Но этот человек – не просто человек, а поэт, стихи которого печатаются! Я долго не мог прийти в себя от этого чуда. У меня даже повысилась температура.

На следующее утро я робко попросил Иоанна Манящего прочесть мне какие-нибудь стихи. Он согласился и сказал, что прочтет свое новое, нигде не опубликованное произведение, которое называется «Орангутанг». И он тихо, но выразительно прочел мне это стихотворение. Оно было довольно длинное, и я запомнил только начало: «Орангутанг с улыбкой квелой шагал по рытвинам судьбы, и самолюбия уколы его вздымали на дыбы. Бледнели вдруг его ланиты, кричал он недругам: „Уйди!“ – и, словно тонны динамита, взрывался гнев в его груди».

Далее описывался тропический лес, в котором почему-то стояли киоски с пивом, зернистой икрой и разными промтоварами, торговали в этих киосках прекрасные девушки, но к ним (к киоскам и девушкам) нельзя было подступиться из-за всяких лесных зверей. Затем очень сильно и подробно было изложено избиение орангутангом «очкастых кобр, мартышек мелких, завистливых болотных псов». Здесь употреблялись разные сильные слова в духе дяди Бобы.

Мне стихотворение понравилось, и я честно сказал об этом Иоанну Манящему, но добавил, что мне не все здесь понятно.

– Это тебя твой дядя Боба испортил своими примитивными виршами, – ответил Манящий. – В моем стихотворении многое условно, но если вникнешь в суть моей образной системы, то все поймешь. Орангутанг – это я. Тропический лес – это жизнь. Киоски и девушки – это блага жизни.

Далее он пояснил, что под очкастыми кобрами можно угадать критиков, под мартышками мелкими – читателей, не понимающих хороших стихов, а завистливые болотные псы – это некоторые поэты, они мешают ему творчески расти.

– А у вас из напечатанного ничего с собой нет? – робко спросил я.

– Кое-что есть, – ответил Иоанн Манящий. – Правда, пока это стихотворение напечатано только на машинке, но, возможно, оно будет опубликовано и в широкой печати.

И он подал мне листок бумаги, на котором действительно было напечатано стихотворение. Далее Манящий пояснил мне, что он работает техническим штатным сотрудником в одной заводской многотиражке и его там собираются печатать. А напечататься нелегко. Дело в том, что у завода специфический профиль – там изготовляют фаянсовые умывальники, писсуары и унитазы. Поэтому в стихах приходится избегать точного наименования продукции.

Выслушав это предисловие, я своими глазами прочел стихотворение, которое называлось «Мой санфаянс»:

«О фаянс, белизной ослепляющий взор, на тебя я с волненьем гляжу! За тебя я с улыбкой пойду на костер, о тебе свои песни сложу! Пусть другие впадают в лирический транс, наблюдая сверкание льдин, – я же знаю одно: санитарный фаянс человечеству необходим!» Читая стихотворение, я с восхищением глядел то на лист бумаги, то на Манящего. Впервые в жизни я видел одновременно и поэта, и его напечатанное (пусть пока на машинке) произведение.

– Ну как, впечатляет? – спросил Манящий.

– Очень здорово! – ответил я.

– У тебя есть вкус, – одобрительно сказал он. – Твой дядя Боба, значит, еще не совсем тебя угробил. Но ты не воображай, что нам, поэтам, легко живется, – закончил Манящий. – Трижды подумай, прежде чем встревать в это дело.

Меня часто навещали. Приходила тетя Аня, приходил Толька. Приходила и Маргарита – она начала поправляться раньше меня. Она входила в палату в больничном сером халатике, степенно садилась на табурет возле моей койки и рассказывала новости. Ее уже выпускают гулять в сад при больнице. Там всегда бегает пес, по кличке Хитер. Это уборщица о нем все говорила: «Такой проходимец, такой хитер!» – вот его так и прозвали. А Колька уже перестал молчать, его месячный зарок кончился.

Скоро он должен навестить нас, он придет уже говорящим. Интересно, правда?

Потом Маргарита делала серьезные глаза и спрашивала:

– А тебе все-таки страшно было тогда, а?

– Не совсем страшно, но частично страшно, – отвечал я. – Мы ведь и в самом деле могли утонуть.

Я не любил вспоминать об этой отмели. Лежа на койке, я мог думать о чем угодно, но как только мои мысли доходили до аварии, памятью моей овладевала какая-то лень, и я направлял мысли на что-нибудь другое, и мысли очень охотно повиновались мне.

Маргарита некоторое время сидела молча, потом говорила: «Ну, поправляйся скорее» – и уходила с довольным видом, будто выполнила какое-то задание.

– Хорошая девочка, – говорил вслед ей Иоанн Манящий. – Умная девочка, сразу видно.

– Хорошая, – соглашался я. – А вы бы видели, как она левой рукой пишет! Ведь она владеет зеркальным письмом!

Но – странно – когда Маргарита уходила, я почти не вспоминал о ней. Мне теперь казалось, что мы знаем друг друга давным-давно, что мы старые друзья, которые даже слегка поднадоели друг другу. Все то тайное, непонятное, еле ощутимое, что началось между нами в ее доме и продолжалось в зоосаде и в заливе, словно оборвалось на песчаной отмели и навсегда отлетело с приходом буксира. И ближе всего мы были друг другу тогда, когда рядом плыли к мели, не зная, что будет дальше. А потом мы стали просто друзьями.

Одно меня удивляло – почему не навещает меня Шерлохомец. Конечно, он занят своими делами, но не такой уж он дрянной парень, чтобы не навестить товарища. В чем же дело?

Зато совсем нежданно-негаданно ко мне заявилась Лиза. Она принесла мне яблок. Свое посещение она объяснила так:

– Хоть голова у тебя мякиной набита, а все-таки ты человеческое существо. Вот я и принесла тебе яблок. И нечего на меня глаза пялить. Если б ты утонул, то мир только бы выиграл от этого, но раз ты не утонул, то тебя надо навещать.

– А почему Шерлохомец не заходит? – спросил я.

– Тетя Аня не велела мне говорить тебе о нем, – ответила Лиза. – Она думает, что тебя это взволнует и повысится температура. Тетя Аня плохо знает тебя – ты бесчувственный, тебя ничем не прошибешь. Так вот знай, что Шерлохомца могут отдать под суд. Его могут даже посадить. Вот какой этот Шерлохомец!

И она рассказала, что Шерлохомец, чтобы глубже вникнуть в психологию преступника, сговорился с Васей Нашатырем, и ночью они ограбили цветочный магазин на Среднем. Нашатырь взял в кассе деньги, а Шерлохомец забрал букет хризантем и похоронный венок и принес свою добычу домой. И сыщицкая собака привела агента угрозыска к нам на квартиру. И главное, Шерлохомец не хочет выдавать этого Нашатыря, всю вину он взваливает на себя. Он теперь вошел во вкус, ему очень хочется попасть в тюрьму, чтобы изучить весь путь преступника.

Но вот Лиза, бывшая змея, ушла. От нее в палате остался слабый, горьковатый запах духов. Только подумать: еще недавно она утверждала, что духи – это мелкобуржуазный дурман, темный пережиток проклятого прошлого!

– Везет тебе, – задумчиво сказал после ее ухода Иоанн Манящий, – пресимпатичные девчонки к тебе ходят. И еще какими-то хорошими духами душатся!

– Девчонки как девчонки, – ответил я. – А духи она у своей мамаши сперла. Нет, слишком много испытал я от этой, как вы говорите, пресимпатичной девчонки! Ну и подумаешь – пришла! Пришла просто так, вот и все.

– Женщина ничего не делает просто так, если даже ей шестнадцать лет, – назидательно сказал Манящий. – Это мы, мужчины, простотаки.

Я притворялся сам перед собой, что мне все равно, приходила Лиза или нет. Но на самом-то деле ее посещение меня обрадовало. Я вдруг увидел ее такой, какою она никогда не была. А быть может, наоборот, – такою, какой она всегда была на самом деле. Да и вообще после аварии, после отмели, после болезни я почувствовал, что теперь все вокруг другое и сам я – другой. Не то чтобы совсем взрослый и совсем умный – но другой. И все люди – другие. Не то чтобы они стали лучше или хуже, а просто они не те, что были. И Лиза стала другой, и эта другая Лиза – какая-то необыкновенная, непохожая на всех остальных.

Вскоре выписался Иоанн Манящий. Он оставил мне свой адрес, и потом я часто бывал у него. Но это уже другая часть моей жизни, и о ней я расскажу когда-нибудь потом. А пока что я выздоравливал, и мне уже разрешили ходить по палате. Палата теперь опустела – вернее, я стал ее единственным обитателем. Очень уж хорошая и ясная погода установилась после того штормового дня, и никто в городе не хотел болеть.

Однажды ранним вечером я сидел у открытого окна и смотрел в больничный сад. Оттуда тянуло запахом осенней листвы, и мне казалось, что здесь, в палате, этот запах смешивается с запахом тех духов, которыми надушилась Лиза, когда приходила навестить меня. Хоть я и знал, что это мне только кажется, но я не противился этому, мне нравилось так думать. Мне было грустно – не тоскливо, а именно грустно, как бывает перед отъездом или отплытием куда-то далеко-далеко. Мне очень захотелось написать об этом: о том, что мне грустно, что падают листья, и о том, что я все-таки счастлив и мне легко дышится этим осенним вечером, а впереди еще много хорошего, много неизвестного.

Где-то там, за стенами, начиналось море, а кругом был город, тоже большой как море. Этот город был моим другом номер один.

Это был гигантский друг. Казалось, что он всегда будет защищать меня, сам не нуждаясь в защите. Так мне тогда казалось. Я ведь не знал, что ждет нас впереди, не знал, что будет война и блокада и что мне придется защищать своего друга номер один. Но об этом – в другой раз. А сейчас я сидел у открытого окна, и мне так легко дышалось, и было грустно и радостно, как перед отплытием.

Я сбегал в дежурку, выпросил у сестрички какие-то бланки и стал писать на их обратной стороне. То, о чем я писал, казалось бы, не имело отношения к тому, что вот я сижу у открытого окна, что в окно тянет запахом осенних листьев, что мне грустно, но не тоскливо, – и в то же время стихотворение имело какое-то тайное отношение ко всему этому. Я писал о том, что стоит в гавани большой корабль «Бурун», который должен погибнуть в море, – но никто не знает об этом. Все готово к отплытию, вся команда в сборе, нет только одного матроса. «Где он, этот парень?» – спрашивает капитан боцмана. «У него, верно, опять какая-нибудь неудача, – отвечает боцман. – Это же наш Неудачник». – «Черт с ним, – говорит капитан, – подождем еще десять минут». В последнее мгновение, когда уже убирают сходни, на борт прыгает Неудачник. «Опять мне не повезло на берегу, – говорит Неудачник. – Я там споткнулся о пробку». И вот корабль уходит в море, и потому, что он опоздал на десять минут из-за Неудачника, он минует плавучую мину, на которой обязательно подорвался бы, выйди он вовремя. Но никто не знает об этом. Никто об этом не знает, кроме меня.

Человек с пятью «не», Или исповедь простодушного

1. Введение

Наберусь литературной смелости и расскажу вам, уважаемые читатели, правдивую историю своей жизни. Некоторым фактам моей биографии вы вправе не поверить, потому что даже в наш век космонавтики, электроники и психотерапии они граничат с чудесами. Но это уж ваше дело, верить или не верить мне, а моё дело – без прикрас и без утайки поведать вам, что происходило со мной.

Я буду описывать всё, как было на самом деле, и только не стану упоминать фамилий действующих лиц, чтобы одни из них не возгордились, а другие не обиделись. О своей настоящей фамилии я тоже умолчу. Дело в том, что сейчас я пользуюсь уважением начальства и товарищей по работе и боюсь, что недавно наладившаяся жизнь может пошатнуться, если окружающие узнают, что это именно я пережил такие приключения. А некоторым населённым пунктам, с коими связаны мои воспоминания, я буду давать условные названия, чтобы их жители не возымели ко мне претензий.

Имени же своего скрывать я не стану. Имя моё – Стефан, что в переводе с древнегреческого языка означает «Венок» (или «Увенчанный венком»). Но Стефан я только в паспорте, а в быту меня все зовут Степаном Петровичем.

2. Домашняя обстановка

А Стефаном (то есть Венком) меня назвали для моего будущего утешения. Дело в том, что мой старший брат родился в мирном 1913 году и за свой здоровый внешний вид, а также за громкий голос был по инициативе отца окрещён Виктором, что значит «Победитель». Родители считали, что Виктор далеко пойдёт и станет известным учёным, в чём они нисколько не ошиблись. Я же родился в разгар первой мировой войны, да ещё в високосном 1916 году, а всё это ничего хорошего не предвещало. Родители мои сразу догадались, что толку от меня не будет. У отца для меня было припасено имя Леонид, что значит «Подобный льву», но никакого, ни морального, ни физического, сходства со львом у меня при рождении не обнаружилось. Я только всё время хворал, пищал, и вообще было неизвестно, выживу я или нет. Поэтому отец постановил окрестить меня Стефаном. Так и было сделано, причём попу пришлось дать взятку за букву «ф», ибо Стефан – имя иностранное. Отец, проявляя заботу обо мне, рассуждал так: если младший сын умрёт в младенчестве, то всё-таки, не простым человеком, а уже Увенчанным венком. Если же я выживу, то в дальнейшем это имя будет утешать меня в жизненных водоворотах и неудобствах. И даже при моих похоронах не потребуется лишних расходов на венки, ибо я сам и есть Венок.

Вы можете поинтересоваться, почему это так получается: шла первая мировая, все мужчины были мобилизованы, а мой отец находился в тылу и занимался придумываньем имени для сына? Но дело в том, что хоть отец мой Пётр Прохорович физически и умственно был всецело здоров, но от рождения на правой руке у него не хватало одного пальца, поэтому его и не взяли на военную службу.

Этот маленький недостаток не мешал отцу быстро щёлкать на счётах и точно выдавать деньги. Он был-счетоводом-кассиром и работал на разных мелких частных предприятиях – крупных в нашем городке и не было. Кстати, нашему городку я дам такое условное наименование: Рожденьевск-Прощалинск. В знак того, что в этом городке я родился и в нём же надеюсь проститься с жизнью.

После революции отец остался при своей специальности, только теперь он служил на государственных предприятиях и имел дело не с царскими денежными знаками, а с советскими. На моей памяти он работал в бухгалтерии гардинной фабрики, потом на спиртозаводе, потом некоторое время был безработным, а затем устроился на мукомольный комбинат. Увы, он нигде не мог долго удержаться, хоть спиртного не пил, дело своё знал отлично и в работе был безукоризненно честен.

Его беда заключалась вот в чём: он любил рассказывать о том, чего не было и быть не могло, и очень сердился на тех, кто выражал ему недоверие. Рассказывал он главным образом охотничьи истории, в которых он якобы играл главную роль, а ведь все в Рожденьевске-Прощалинске знали, что он никогда и ружья в руках не держал, тем более что на правой руке его отсутствовал именно тот палец, которым спускают курок. Отец очень угнетал сослуживцев своими историями, а всех сомневающихся считал личными врагами, переставал разговаривать с ними, выискивал в их работе недостатки и даже жаловался на них начальству. Поэтому в тех бухгалтериях, куда он устраивался, вскоре возникала многосторонняя склока, эпицентром которой был он сам, и в конце концов от его услуг отказывались. Но на прощанье ему всегда давали отличную характеристику, так как, повторяю, работником он был хорошим.

Дома отец тоже любил рассказывать свои охотничьи вымыслы. Мать, всецело находясь под его влиянием, никогда не делала ему критических замечаний, а брат мой Виктор всегда тактично поддакивал отцу и с вежливым видом расспрашивал, что же случилось дальше. Поэтому отец, а глядя на него и мать, души в Викторе не чаяли. Ко мне же отец относился с холодком. Он был на меня в обиде за то, что я не подавал никаких надежд, и ещё за то, что я очень любил правду.

Помню, когда я выучился читать, то однажды нашёл на чердаке дореволюционную «Ниву» и притащил её в комнату. Меня заинтересовал крупный, во всю страницу, рисунок, где была изображена снежная поляна и лежащий на ней убитый медведь. Возле зверя стояло несколько важных господ в роскошной охотничьей одежде, а один из охотников стоял спиной к зрителям и, как можно было догадаться, рассматривал медвежью шкуру, проверяя её качественность. Под картинкой была подпись: «Его Высочество Великий князь Николай Николаевич со своей свитой на медвежьей охоте».

– Папа, почему это все дяденьки стоят лицом сюда, а один стоит задом? – спросил я отца.

Отец вгляделся в рисунок и тихо сказал:

– Моё счастье, что художник так изобразил охотника. Если б он нарисовал его лицо, то по лицу бы узнали, кто он, и арестовали бы за связь с царским домом. Знай: этот человек – я. Это я и убил медведя.

– Папа, ты сам убил медведя? – удивился я.

– Да, я сам. Помню, помню этот случай. Сам великий князь пригласил меня на эту охоту, и я убил зверя. Но медведя приписали князю, а меня вызвали в Зимний дворец, выбрали в президиум и премировали отрезом на пальто.

– Папа, а страшно охотиться на медведей? – спросил я.

– Нет, я нисколько не боялся. У меня свой метод был. Я ждал, когда выпадет глубокий снег, и затем на лыжах шёл к берлоге. Я смело просовывал лыжную палку в берлогу и будил медведя. Тот, ничего спросонок не соображая, выходил – и тут на него кидалась моя собака, чтобы отвлечь зверя от меня. А я в это время стрелял. Один меткий выстрел – и зверь падает, сражённый пулей отважного охотника.

– Папа, а собака-то как шла по глубокому снегу? Ты на лыжах, а собака?..

– Для собаки я тоже сделал лыжи. Она на них очень даже резво ходила.

– А сколько лыж надо для собаки: две или четыре?

– Две, – ответил отец. – Двух вполне достаточно.

Насчёт приглашения к царскому двору и насчёт медведя я не сомневался, но собака на лыжах меня насторожила, и то не сразу, а дня через два, когда я вплотную задумался над этой проблемой. Червь сомнения закрался в моё детское сознание, и, чтобы убить этого червя, я решил проделать опыт над нашим домашним псом Шариком: я попытался привязать к его лапам свои лыжи. Но Шарик, который никогда ни на кого не лаял и был очень добрым, на этот раз обозлился и даже укусил меня. А когда я сообщил об этом опыте отцу, тот рассердился на меня.

– Нытик и маловер! – воскликнул он. – Как ты смеешь не верить мне! Сегодня будешь без сладкого!

В другой раз отец рассказал, как он охотился на рысей – тоже своим способом. Рысь, как известно, всегда кидается на шею. Отец наматывал на шею полотенце, а поверх него – мелкую рыболовную сеть. Вместо ружья он брал наган. Он шёл в лес и становился под деревом. Рысь, видя безоружного человека – лёгкую добычу, прыгала на него. Когти её вязли в сети. Отец вынимал из кармана наган и приставлял его к виску разъярённого зверя. Выстрел – и рыси нет.

А для охоты на волков у него тоже был свой метод. Узнав, что где-то появилась волчья стая, отец отправлялся туда с ружьём и лестницей-стремянкой. Разыскав стаю, он выманивал её из леса. Стая бежала за ним, надеясь растерзать его и съесть, а он выбегал в поле, моментально раздвигал стремянку и становился на верхнюю ступеньку. Волки толпились внизу и пытались добраться по лестнице до него, и он бил их поочерёдно, пока не гибла вся стая, скошенная губительным свинцом.

Каждую такую историю я сперва принимал на веру, а дня через два-три начинал сомневаться. А ещё через несколько дней я догадывался, что это неправда. Тогда я объявлял об этом отцу, а он сердился. А мать сердилась на меня за то, что я сержу отца. Она всегда ставила мне в пример Виктора, который никогда не перечит родителям.

Вообще все надежды возлагались на Виктора, а обо мне отец однажды выразился, что я ЧЕЛОВЕК С ПЯТЬЮ «НЕ». И далее он взял листок бумаги и письменно пояснил, что я

не – уклюжий

не – сообразительный

не – выдающийся

не – везучий

не – красивый.

Самое печальное, что все эти пять «не» действительно относились ко мне, и я понимал, что больших успехов и достижений в жизни у меня не предвидится. Я не собирался в будущем стать учёным, как Виктор, и не строил больших планов. Я старался получше учиться, чтобы хоть в этом деле не огорчать своих родителей, и это мне, в общем, удавалось. Несмотря на все мои отрицательные данные, память у меня была хорошая.

Хорошая память – это, пожалуй, единственное, что роднило меня с Виктором, с его положительными качествами. Он тоже запоминал всё быстро. Так, чтобы скорее приблизиться к карьере учёного, он брал в городской библиотеке научные книги и запоминал оттуда серьёзные слова. Этими словами он нередко объяснялся в домашнем быту, что облегчало его жизнь и радовало родителей.

Например, когда мать говорила нам: «Ребята, наколите-ка дровец!», – Виктор отвечал так: «Полигамный антропоморфизм и эпидемический геоцентризм на уровне сегодняшнего дня порождают во мне термодинамический демонизм и электростатический дуализм, что создаёт невозможность колки дров».

Отец и мать горделиво переглядывались, радуясь научной подкованности Виктора, и посылали колоть дрова одного меня. Я же хозяйственные работы выполнял старательно, чтобы хоть чем-нибудь искупить свои пять «не».

А между тем печальная весть о том, что я человек с пятью «не», давно распространилась по Рожденьевску-Прощалинску: несмотря на все свои достоинства, Виктор не умел держать язык за зубами. Соседи поглядывали на меня с сожалением, а в школе некоторые ребята прямо-таки задразнивали меня этими пятью «не», и иногда я был вынужден вступать в драку. Девчонки тоже вели себя ехидно и подстраивали мне всякие каверзы. Так, например, соседка по парте Тося однажды позвала меня на первое свидание в городской сад под четвёртую липу справа от входа. Но когда я пришёл в точно назначенное время, Тоси на месте не оказалось. Зато прятавшийся на дереве её младший брат, с которым у неё была договорённость, облил мне сверху голову смесью разведённого клея и чернил, использовав для этого резиновую медицинскую клизму. Когда же я схватился за голову, из-за беседки выбежали чуть ли не все мальчишки и девчонки нашего класса и коллективно смеялись надо мной.

Дома мне тоже было иногда несладко, в особенности в те дни, когда я проявлял недоверие к рассказам отца. Но дома, как говорится, и стены помогают. У меня же были в полном смысле слова помогающие стены.

Дело в том, что обоев в те годы в продаже не имелось, и, когда старые, дореволюционные обои у нас совсем выгорели и пообшарпались, отец достал где-то много рулонов реклам, оставшихся от царского режима. Ими мы и оклеили комнаты. На нашу с Виктором комнату ушло немало таких неразрезанных рулонов, на каждом из которых было по шестнадцать рекламных объявлений, и на каждом таком объявлении была изображена очень красивая девушка с нежной улыбкой, обращённой к зрителям, то есть, значит, и ко мне лично. Одной рукой красавица поправляла распущенные по плечам белокурые волосы, а в другой руке держала флакон. Под картинкой было напечатано крупными золотыми буквами: ЛЮБИ – МЕНЯ!

Ниже мелким шрифтом шёл рекламный текст:

Всем одеколонам дамы и девушки

предпочитают одеколон «Люби – меня!».

Нежный и стойкий аромат, напоминающий запах

цветущего луга, изящная упаковка, недорогая цена

делают наш одеколон незаменимым.

Требуйте ВЕЗДЕ только одеколон «Люби – меня!»

фирмы поставщика Двора Е. И. В. «Бланшар и С-вья».

На текст я особого внимания не обращал, но часто любовался этой девушкой, и на сердце у меня становилось легче и веселей. Она глядела на меня со всех четырёх стен комнаты. Каждый её портрет был размером с те объявления, которые нынче расклеивают в трамваях, и я подсчитал, что всего в комнате имелось 848 её изображений. Глядя на «Люби – меня!», я размышлял, есть ли в жизни такие красавицы, и если есть, то за кого они выходят замуж. За такую я бы с радостью бросился в огонь или в воду – по её личному выбору.

3. Дальнейшие события

В те годы в школах было девять классов. Виктор окончил восемь, а девятого решил не кончать, чтобы скорее погрузиться в науку. Родители целиком одобрили эту мысль и снарядили его в Ленинград, снабдив одеждой и отдав ему все наличные деньги. Вскоре от Виктора пришло письмо. Оно было такой формы и содержания:

ЗАЯВА

Гражданину Петру Прохоровичу

Гражданке Марии Владимировне.

Настоящим заявляю и удостоверяю своё почтение почтённым родителям и имею намерение сообщить, что благополучно намерен поступить старшим лаборантом-энергетиком в Научный Институт Физиологии и Филологии, где намерен круто продвигаться по научной лестнице и где с моим участием будет крупно протекать и провёртываться научная работа.

Во второй части своей заявы хочу заявить, что гибридизация и синхронизация в условиях урбанизации и полимеризации требуют аморализации и мелиорации, в связи с чем прошу срочно откликнуться переводом в 50 (пятьдесят) рублей на 86 почт. отд. до востреб.

Ваш талантливый сын – Виктор.

Родители мои с трудом достали требующуюся сумму и послали Виктору. В целом же письмо их обрадовало. Мать охотно читала его соседям, и те хвалили моего брата за учёность, а на меня поглядывали с укором и сожалением.

Вскоре пришла ещё одна «заява», а потом ещё и ещё. С деньгами дома стало совсем плохо. Чтобы избавиться от меня как от лишнего едока, а также чтобы хоть немного пополнить семейную кассу, родители нашли мне временную работу.

Но хоть на работу меня устроили временно, однако в глубине души я чувствовал, что теперь не скоро вернусь в родной дом. Уходя из своей комнаты, последний взгляд бросил я на одно из изображений очаровательной незнакомки, которая красовалась на стенах в количестве 848 экземпляров… «Люби – меня!» – с грустью прочёл я под её изображением и подумал: «Такую, как ты, полюбит всякий, но кто полюбит меня, человека с пятью „не“?»… С этими мысленными словами я поклонился ей и со слезами на глазах вышел из комнаты.

Должен сознаться, что, покидая родителей, я не испытывал тогда должной грусти. Очень уж огорчали меня попрёки матери и частая ложь отца. Но, оставляя своего лгущего отца, знал ли я, что окунусь в такие события, правдиво повествуя о которых рискую прослыть ещё большим лжецом!

4. Тётя Лампа

Рожденьевск-Прощалинск стоит на реке Уваге, а в восьми километрах ниже по течению этой реки находилась усадьба бывшего помещика Завадко-Боме. После революции помещик сбежал, и земля перешла к крестьянам, а большой барский дом, стоявший на живописном взгорье, поступил в ведение уездного ОНО. В дальнейшем там предполагалось устроить образцово-показательный музей-заповедник отошедшего в прошлое помещичьего быта. Но пока что у ОНО не было средств на экскурсоводов и на содержание музея, и это здание за скромную зарплату сторожила некая Олимпиада Бенедиктовна, женщина пожилых лет. В городке и окрестных деревнях она была известна под именем Тёти Лампы.

Эта Тётя Лампа была женщина старорежимного склада и даже знала французский язык, но, несмотря на это, она не была какой-нибудь контрой. Наоборот, она до революции служила у Завадко-Боме семейной гувернанткой и отчасти в чём-то пострадала от его помещичьего деспотизма, чем и объяснялись некоторые её странности.

Мать привела меня к Тёте Лампе в летний день. Они договорились, что я буду помогать Тёте Лампе по хозяйству, взамен чего мне полагается питание и ещё десять рублей в месяц, которые будет получать на руки моя мать без моего постороннего вмешательства. Заключив этот устный договор, мать ушла, пожелав мне на прощанье вести себя прилично и как можно реже проявлять свои пять «не».

– Явленья имеешь? – по-деловому спросила меня Тётя Лампа, когда моя мать скрылась за воротами.

– Какие явленья? – удивился я.

– Какие? Самые обыкновенные! – пояснила Тётя Лампа. – Вот ты идёшь, скажем, а тебе навстречу какой-нибудь там святой идёт, или змий, или мало ли кто.

– Нет, явлений не имею, – честно признался я. – А это плохо?

– Плохо. Мне бы с явленьями надо помощника, чтобы вдвоём смотреть и делиться впечатлениями… Ну, может быть, ещё научишься.

Но смотреть явленья я так и не научился. Зато Тётя Лампа видела их чуть ли не каждый день. С некоторыми явленьями она даже беседовала по-французски, для практики, чтоб не позабыть этот иностранный язык. Первое время мне было немножко не по себе, когда она начинала вдруг разговаривать неизвестно с кем, глядя через мою голову, но потом я привык к такому свойству её характера.

Вообще же Тётя Лампа была добрая. Она никогда меня не бранила, а по воскресеньям давала 20 копеек на кино (сверх тех денег, что вручала моей матери), и я на попутной подводе ехал в Рожденьевск-Прощалинск и там смотрел картины с Мери Пикфорд, Гарри Пилем и Монти Бенксом. Сама Тётя Лампа в кино не ходила, так как явленья вполне заменяли ей любое кино.

Работой ома меня не перегружала. В мои обязанности входило помогать ей кормить кур, разнимать петухов, следить, чтобы кошки не воровали цыплят, чтоб собаки не обижали кошек, и вообще поддерживать мирное равновесие между курами, кошками и собаками.

Дело в том, что Тётя Лампа очень любила животных, а точнее – собак и кошек. Она собирала их со всей округи, обеспечивала трёхразовым питанием и предоставляла им кров – благо жилплощади в бывшем барском доме хватало. Своих подопечных она звала не по кличкам, а давала им звучные имена и от меня требовала, чтобы я каждую кошку и собаку звал полным именем. Помню, были у неё собаки Мелодия, Прелюдия, Рапсодия, Элегия, Мечта; был пёс Алмаз и пёс Топаз, пёс Аккорд и пёс Рекорд. Сейчас такие красивые наименования дают радиолам и телевизорам, но в те годы никакой радиотехники не было, так что Тётя Лампа спокойно присваивала их собакам.

У кошек тоже были художественные имена: Маргарита, Жозефина, Клеопатра, Магдалина, Демимонденка, Меланхолия. Не были обижены и коты. Был кот Валентин и кот Константин, кот Адвокат и кот Прокурор, кот Фармазон и кот Демисезон. Всех собачьих и кошачьих имён я не запомнил, так как собак у Тёти Лампы имелось девятнадцать персон (это её выражение), а кошачье поголовье перевалило за сорок единиц.

Вы, наверно, уже заинтересовались: а как же Тётя Лампа, эта бедная одинокая женщина, содержала столько животных? На какие такие шиши? Но я уже упоминал, что у неё было много кур. Под курятник она отвела бывший барский каретный сарай, а корм покупала у окрестных крестьян. Кур и яйца она продавала в Рожденьевске-Прощалинске и на получаемые деньги вполне могла содержать собак и кошек. Налога с её куроводческой фермы не брали, так как Тётя Лампа считалась инвалидом умственного труда, пострадавшим от помещичьего гнёта.

Жизнь моя у Тёти Лампы текла спокойно, я потолстел и окреп. Конфликты, иногда возникавшие между собаками и кошками, я улаживал мирным путём, никогда не прибегая к побоям и даже не повышая голоса. Я вообще уважаю всяких животных, и они, как правило, относятся ко мне хорошо.

У всех собак и кошек были разные характеры и свои достоинства и недочёты. Среди собачьего персонала особенно выделялся маленький пёс Абракадабр из породы крысоловов. Это был добросовестный и творчески растущий пёс. Все коты обленились от хорошего питания, а Абракадабр ежедневно обходил комнаты барского дома, вынюхивая, нет ли крыс. Этот обход он делал в порядке профилактики, не надеясь на реальную добычу, так как крысы давно ушли из-за обилия кошек. Кроме того. Абракадабр считал, что он должен добывать себе еду с риском, чтоб не утерять охотничьей инициативы. Поэтому иногда он воровал мясо у кошек, а иногда похищал пищу, готовящуюся для собак, с топящейся плиты, когда Тётя Лампа выходила из кухни. Перед тем как взобраться на горячую плиту, он шёл на берег реки, на глинистый откос, и там погружал лапы в мокрую глину, чтобы она облепила их. Потом он ложился на спину лапами вверх, чтобы глина подсохла. Таким образом у него получались огнеупорные сапожки. В них он забирался на плиту, быстро отодвигал крышку кастрюли, ловко вылавливал кусок мяса, а затем задвигал крышку на место, будто так и было. Я описываю этого небольшого пса Абракадабра так подробно потому, что он послужил как бы детонатором к взрыву дальнейших событий.

Мирное течение моей летней жизни нарушилось только одним происшествием.

Однажды, когда Тёти Лампы не было дома, во двор бывшей барской усадьбы пришла цыганка.

– Мальчик, как тебя зовут? – спросила она, и я назвал своё имя.

– Значит, тебя, Стёпочка, мне и надо, – обрадовалась цыганка. – Я сейчас встретила твою хозяйку, и она сказала мне: «Приди к мальчику Стёпочке и скажи, чтобы он дал тебе двух кур: одну черненькую, другую рябенькую. Это я тебе дарю за хорошее гаданье».

Цыганки этой я прежде и в глаза не видел, но сразу же поверил ей. Ведь Тётя Лампа не просто подарила ей двух кур, а указала конкретно, каких именно: одну рябенькую, а другую черненькую. Поэтому я помог цыганке поймать кур, и она положила их в свой мешок.

Затем цыганка сказала:

– А теперь я тебе погадаю, и совершенно бесплатно. Предъяви мне левую руку.

Тут она предсказала мне вот что:

– Линии говорят о том, что ты очень доверчив, и уже не раз страдал от этого, и даже сегодня, быть может, пострадаешь. А в будущем тебя на этой почве ждут ещё более крупные неприятности, вплоть до казённого дома. Но в конечном итоге эта самая доверчивость сослужит тебе добрую службу. В тот день, когда ты поверишь в то, во что ни один нормальный человек не поверит, и совершишь свой самый дурацкий поступок, – именно в этот день и окончатся твои неудачи и ты найдёшь счастье с бубновой дамой.

Сделав это заявление, цыганка исчезла, будто её и не было, и мне даже показалось, что это сон. Но, с другой стороны, это был не сон, потому что двух кур всё-таки не хватало.

Когда вернулась Тётя Лампа и я ей сообщил, что её приказание об отдаче кур выполнено полностью, она рассердилась и сказала, что я поддался на обман, как слабоумный. В первый раз за всё моё пребывание у неё она велела мне стать в угол, стоять там час и думать о том, что люди бывают хитры и коварны. Я же, стоя в углу, размышлял о том, что цыганка хоть и обманула меня с курами, но в основном была права: я проявил доверчивость и влип на этом деле в неприятность, – ведь это самое она и предсказала. Ещё я думал о том, что раз сбылась её сводка на текущий день, то, возможно, сбудутся и её долгосрочные прогнозы.

Когда настала зима, родители не взяли меня домой, а велели продолжать работать у Тёти Лампы и перевели меня из городской школы в сельскую. Возвращаясь из школы, я приступал к своим обязанностям – носил еду курам, помогал кормить собак и кошек, а в свободное время в сопровождении пса Абракадабра бродил по холодным комнатам огромного барского дома и рассматривал портреты, висевшие на стенах. Там было много красавиц, но ни одна не могла сравниться с «Люби – меня!», которой были украшены стены моей комнаты в родном доме. А иногда я глядел в большие зеркала, стоявшие в простенках, и, видя в них своё невзрачное отражение, с печалью думал, что меня, человека с пятью «не», не полюбит ни одна девочка, а когда я подрасту, то меня не полюбит ни одна девушка, а когда я стану взрослым, то меня не полюбит ни одна женщина. И когда я помру, то, если есть ад и я буду в нём гореть, меня не полюбит ни одна чертовка, а если есть рай и меня туда вселят, меня не полюбит ни одна ангельша.

Но вот настала весна.

В одно воскресное утро я проснулся от шума, доносившегося с реки. Это начался ледоход. Наскоро поев, я спустился под изволок и стал смотреть на плывущие льдины.

Вдруг со стороны усадьбы послышался сердитый кошачий визг и собачий лай. Обернувшись, я увидел, что пёс Абракадбр бежит к реке с куском мяса во рту, а за ним гонятся собаки Прелюдия, Элегия, Мелодия и пёс Аккорд, а также коты Константин, Демисезон и Прокурор, а сзади бегут ещё две кошки – Жозефина и Меланхолия. Я понял, что дело плохо, если против Абракадабра объединились и кошки и собаки.

Но я не успел ничего предпринять для примирения. Абракадабр в ужасе прыгнул с берега на плывущую льдину, с неё – на другую, с другой – на третью. Собаки же и кошки успокоились и побежали домой.

Видя, что пса уносит на льдине вниз по течению, я понял, что он погибнет, если я по-товарищески не приду ему на помощь. Тогда я поспешил к нему, прыгая со льдины на льдину. В одном месте я прыгнул недостаточно и выкупался в ледяной воде, но сумел вскарабкаться на следующую льдину и вскоре очутился рядом с Абракадабром, который всё ещё держал в зубах кусок мяса. Только когда я взял пса на руки, он выронил мясо на лёд и стал жалобно выть.

Оглядевшись, я увидел, что барская усадьба скрылась за поворотом реки. Кругом были одни льдины, и нас уносило неизвестно куда.

5. Дальнейшие события

Нас с Абракадабром сняли с льдины только вечером, когда мы проплывали мимо большого села, которое я условно назову Спасительско-Больничное. В пути я так продрог и простыл, что почти ничего не соображал. Спасшим меня людям я успел сообщить адрес Тёти Лампы и свой домашний, а затем впал в беспамятство, и меня положили в местную больницу. Когда недели через две я очнулся, сиделка мне рассказала, что, пока я лежал без сознания, пёс Абракадабр всё время находился возле меня. Приехавшая Тётя Лампа увезла его силой.

Ещё выяснилось, что за это же время меня навестил отец. Он рассказал больным несколько охотничьих историй, после чего у них повысилась температура, так что врачи попросили его сократить срок своего посещения. Уехал он в большой обиде.

Выслушав эти новости, я снова впал в бессознательное состояние, и продолжалось оно два месяца. А короче говоря, я проболел всю весну, лето и всю зиму и чудом остался в живых. Я думаю, что если бы я был болен какой-нибудь одной болезнью, то помер бы наверняка. Но у меня их было целых три: менингит, радикулит и двусторонний плеврит. Пока эти болезни спорили между собой, какая из них отправит меня на тот свет, я взял и незаметно выздоровел.

Когда настала весна, к главврачу приехал в отпуск его брат Андрей Андреевич. Он прибыл из Крыма, где заведовал детской колонией. Главврач же относился ко мне очень хорошо, и вот он посоветовал Андрею Андреевичу взять меня в Крым, чтобы там я мог окончательно прийти в себя и укрепить здоровье. Андрей Андреевич поговорил со мной, выслушал краткую историю моей жизни и предложил мне ехать с ним. Я с радостью согласился, но честно предупредил его, что я человек с пятью «не». Однако он сказал, что там, в колонии, это не имеет значения, там есть ребята, у которых по пятьдесят «не» – и ничего, живут.

Вскоре вместе с Андреем Андреевичем я покинул Спасительско-Больничное и очутился в Крыму.

6. Вася-с-Марса

Детская колония помещалась в бывшем графском дворце на берегу моря, на окраине маленького городка, который я условно назову так: Васинск-Околоморск. Первое время я только загорал на пляже и купался, а когда настала осень, меня зачислили в школу при колонии. Временно меня поместили в класс для переростков, то есть для умственно отсталых. Но я туда попал только потому, что пропустил учебный год из-за болезни и ещё потому, что в этом классе был некомплект. Учились в нём самые разные ребята: были и моего возраста, а были и много старше – это те, которые долго беспризорничали. Жили мы дружно, и меня никто не обижал и не корил моими пятью «не». Учился я старательно и даже стал первым учеником как по дисциплине, так и по успеваемости, за что меня ставили в пример другим.

Однажды в колонию привели парня моих лет. Он спустился откуда-то с окрестных гор в голодном состоянии и попал на базар. Там он подошёл к торговке пирожками, взял с лотка пирожок и стал его есть бесплатно. Тогда все торговки хотели его бить, но в дело вмешался милиционер и отвёл парня в детприемник, а оттуда его направили в колонию. Здесь его зачислили в наш класс как недоразвитого. Его посадили за парту рядом со мной и поручили мне взять над ним шефство и дополнительно проводить с ним занятия, так как он не знал русского языка, а говорил на языке, никому не понятном. Когда мы стали ударять сами себя в грудь и называть свои имена, он тоже ткнул себя в грудь и произнёс что-то вроде Ваосаоуууосо, и поэтому мы прозвали его Васей.

Вася оказался необыкновенно способным и уже через две недели свободно говорил по-русски. Так как обучал его разговорной речи не только я, но и остальные ребята, а среди этих ребят было много недавних беспризорных и несколько бывших малолетних преступников, то попутно Вася освоил и блатной жаргон. Вместо слова «вокзал» он говорил «бан», вместо «дом» – «хавира», вместо «пиджак» – «клифт» и так далее. А ещё недели через две он выучился читать и стал ежедневно прочитывать по нескольку книг – всё больше словари и энциклопедии. Замечу ещё вот что: когда он выучился говорить и писать по-нашему, то сразу выяснилось, что математику, физику и химию он знает отлично. Вскоре он стал первым учеником, оставив меня на втором месте. Но я ничуть не завидовал ему, так как очень с ним сдружился. Вася оказался хорошим парнем, «своим в доску», как тогда говорилось.

Не знал Вася только географии, и все удивлялись, почему такой культурный ученик отстаёт в этом предмете. Однажды учитель географии принёс на урок большой атлас и стал вызывать нас к кафедре. Каждый должен был показать место, где он родился. Я сразу же нашёл свой Рожденьевск-Прощалинск, другие ребята тоже, хоть приблизительно и предположительно, но всё-таки указали, откуда они родом. Но когда дошла очередь до моего друга Васи, он уставился в карту Советского Союза, помялся немного, а затем сказал, что он здесь не рождался.

– Выходит, ты иностранец, – улыбнулся учитель и стал разворачивать перед ним страницы с Африкой, Австралией и Америкой. Но Вася всё твердил, что он родился не здесь.

– Ты, видно, в такой далёкой стране родился, что на неё карты не хватило, – снова пошутил учитель.

– Он с Луны свалился! – крикнул кто-то с парты.

– Он с Венеры слетел! – крикнул кто-то другой.

– Он с Марса скатился! – высказался кто-то третий.

Других предположений никто не высказывал, так как других небесных тел мы тогда и не знали.

Учитель, слыша эти голоса с мест, раскрыл страницу с картой звёздного неба.

– Может, ты действительно где-нибудь на другой планете родился? – в шутку спросил он Васю.

Вася ткнул пальцем куда-то в звёздное небо и сказал:

– Кажется, вот здесь.

Учитель одобрил остроумный ответ Васи, но всё-таки поставил ему «неуд» и прикрепил к нему первого ученика по географии Колю Косого. Этот Коля долго был беспризорным и знал географию на практике, так как на крышах вагонов изъездил всю страну.

С этого дня моего друга стали звать Васей-с-Марса. Это было тем более уместно, что он стал в нашем классе четвёртым Василием. Кроме него имелись: Вася-псих, Вася-фрайер и Вася-конь. Благодаря прозвищам ни одного Васю нельзя было спутать с другим. Мой друг нисколько не стеснялся своей клички и охотно отзывался на неё.

Из колонии я несколько раз писал родителям, сообщал подробности своей новой жизни, но ответа всё не было. Наконец пришло гневное письмо отца, в котором он негодовал, что я учусь в классе переростков наряду с беспризорной шпаной и что, в то время как мой талантливый брат Виктор подаёт надежды, я являюсь позором семьи. «Не смей возвращаться в родной дом, пока не изживёшь свои „не“!» – так кончалось послание.

К своему письму отец приложил очередное письмо Виктора, чтобы я мог почувствовать, как низок мой моральный и умственный уровень по сравнению с братом.

ЗАЯВА

Многоуважаемые родители!

Настоящим заявляю вам и удостоверяю своей подписью, что моё будущее восхождение в научную сферу продолжается с глубоким успехом. Во вверенном мне Институте Терминологии и Эквилибристики будет в широких масштабах концентрироваться и консервироваться обширная научная мысль, в результате чего кривая моего авторитета будет неколебимо двигаться вверх.

Также сообщаю вам интимно и консультативно, что эротизация гранулированных интегралов и пастеризация консолидированных метаморфоз вызвали во мне высокомолекулярный атавизм и асинхронный сепаратизм, что может привести к адюльтерному анабиозу и даже к инвариантному эпителиальному амфибрахию, во избежание чего прошу вас срочно прислать мне 15 (пятнадцать) рублей на 24-е почт. отд. до востреб.

Ваш талантливый сын Виктор.

Строгость отца очень огорчила меня, и я ходил как в воду опущенный. Когда Вася-с-Марса спросил, что это со мной творится, я показал ему оба письма. К моему удивлению, мой друг никак не реагировал на отцовское послание, а о Викторе даже сказал одно неприличное слово. Я из-за этого чуть было не полез в драку, но потом догадался, что Вася просто оговорился, потому что он ещё плохо знает земной язык.

Так как я очень затосковал, то мой друг сказал мне, что он покажет мне мой родной дом. С этой целью он повёл меня в колонистскую баню, которая в тот день не топилась.

Мы вошли в пустую парилку, Вася-с-Марса взял таз и наполнил его холодной водой из-под крана. Затем он вынул из кармана куртки маленькую бутылочку, а из той бутылочки выкатил на ладонь голубую пилюльку с горошину величиной. Эту пилюльку он бросил в таз с холодной водой. Вода помутнела, потом стала похожей на студень, а затем стала гладкой и блестящей, как металл.

– Думай о том, что хочешь увидеть, – приказал Вася.

И вдруг в тазу возникла моя комната, и в ней отец и мать. Отец стоял на стремянке, а мать подавала ему кусок обоев, намазанный клейстером. Мои родители заново оклеивали комнату, и 90 процентов из 848 изображений «Люби – меня!» были уже погребены под дешёвыми зелёными обоями. Оставался только один узкий просвет, откуда на меня глядели ещё незаклеенные портреты красавицы. Казалось, «Люби – меня!» смотрела персонально на меня и просила не забывать её. Но вот отец поднёс к стене последний кусок обоев, провёл по нему тряпкой, чтобы сгладить складки, – и всё было кончено.

– Комната как новенькая, – удовлетворённо сказал он матери, спускаясь со стремянки. – Теперь мы сможем сдать её жильцам, а деньги будем посылать нашему Виктору, нашей гордости. Пусть он смело двигается по научному пути!

Факт заклеиванья обоями красавицы «Люби – меня!» настолько огорчил меня, что Вася стал опасаться за моё здоровье.

– Кореш мой земной! – обратился он ко мне однажды. – Не могу ли я чем утешить тебя? Может, тебе надоело жить в колонии?

– Увы, – ответил я, – горе моё не поддаётся исправлению. А в колонии жить мне не так уж плохо, и ребята здесь хорошие. Единственно, что меня огорчает, так это то, что некоторые из них любят врать. Ведь ты и сам знаешь, что стоит вечером воспитателю уйти из спальни, как они начинают рассказывать такие приключения из своей жизни, что я краснею за них всем телом. Я с детства не выношу лжи.

– Попробую помочь тебе, – сказал Вася-с-Марса.

Как раз в то самое время у нас проводилась силами колонистов побелка потолков. Когда дошла очередь до нашей спальни и в ведре была разведена белая литопонная краска, Вася вынул из кармана маленькую плоскую коробочку, а из коробочки – конвертик с каким-то порошком. Он объяснил, что у них такой порошок примешивают к бумажной массе, но для чего – я так и не понял. Вася же этот порошок высыпал в ведро с краской.

Едва мы побелили потолок, как выяснилась интересная подробность: теперь, когда кто-нибудь, рассказывая о своих приключениях, начинал лгать, белый потолок нашей спальни моментально краснел. И чем сильнее была ложь, тем сильнее он краснел, вплоть до густо-пунцового цвета. Затем, когда рассказчик переходил к правде, потолок опять становился белым. Благодаря этому мероприятию ребята стали гораздо правдивее.

Что касается меня, то я ни разу не заставил краснеть потолок.

Однажды я заметил, что Вася-с-Марса, койка которого находилась рядом с моей, спрятал под матрас пайку сухарей, которую ему полагалось съесть за завтраком. На мой вопрос, зачем ему сухари, он ответил, что скоро собирается домой и поэтому делает заначку на дорогу. Ведь в пути ему понадобится пища.

Тогда и я стал откладывать для него утренние пайки, и вскоре у моего друга получился довольно солидный запас.

И вот как-то рано утром Вася тихонько разбудил меня и сообщил, что пора ему в отлёт. Тогда я снял с подушки наволочку, в неё мы уложили сухари и бесшумно вылезли через окно в парк. Вскоре мы поднялись в горы, затем спустились в безлюдную долину, а потом опять взошли на гору, поросшую кустарником. Здесь Вася отыскал пещеру, совсем незаметную снаружи, и мы вошли в неё, раздвигая кусты.

В глубине пещеры я увидал большой металлический предмет. По форме он напоминал бидон для молока, только очень большой по размеру.

– Помоги мне выкатить это средство сообщения, – сказал Вася. – В нём-то я и отлечу.

Я нажал плечом на эту штуку, но она и не пошевелилась, она весила много тонн.

– Ах, мать честная, чуть не забыл, – спохватился Вася и громко произнёс какое-то слово на непонятном языке. Баллон сразу стал лёгким, и мы без труда выкатили его из пещеры.

Здесь Вася-с-Марса сказал другое слово, и в борту баллона открылась дверца. Вася вошёл внутрь, вытряхнул сухари в какой-то ящик и честно вернул мне казённую наволочку. Внутри баллона были сплошь кнопки и кнопки, и ещё я заметил там кресло, вроде зубоврачебного. Затем мы встали с моим другом на площадке, у самого обрыва, и Вася сказал:

– Когда я войду внутрь средства сообщения и закрою за собой люк, ты кати меня в этой штуке к обрыву и смело сбрасывай вниз. Это необходимо для взлёта. Не бойся, со мной ничего не случится. А чтоб не подумали, что я погиб, я приготовил документ, ты его отдай в колонии. – И он подал мне бумажку, на которой было написано:

СПРАВКА

В отлёте моём прошу никого не винить. Отбываю в полном здравии, умственном и физическом. Сердечно благодарю за гостеприимство.

Ваш в доску – Вася с/М.

– Вася! – воскликнул я с волнением. – Теперь, когда мы расстаёмся, скажи мне точно, откуда ты явился и куда возвращаешься?

– Не скажу тебе об этом для твоей же пользы, – ответил мой друг. – Ибо если ты мне поверишь, то ты можешь сойти с ума.

– Вася, но ты, надеюсь, не ангел? – спросил я. – Ведь если ты ангел, то я могу впасть в религиозный дурман.

– Гад я буду, если я ангел! – воскликнул мой друг на беспризорничьем жаргоне. – Можешь быть спокойным: ангелов нет и не предвидится.

В заключение нашей беседы Вася спросил, нет ли у меня каких-либо заявлений и пожеланий. В ответ я высказал такое желание:

– Пусть мой талантливый брат Виктор твёрдо станет на путь науки! Пусть он радует своими достижениями родителей и меня лично. Пусть ни родители, ни я никогда не разочаруемся в талантливом Викторе!

Друг мой Вася почему-то поморщился, услышав эту просьбу, но затем сказал:

– Э, не он первый, не он последний, как у вас на Земле говорится… Ладно, обещаю тебе, что твой братец сделает научную карьеру. Ещё имеются пожелания?

Тогда я обратился к Васе с комплексным пожеланием:

– Пусть мои родители не хворают и живут долго! Пусть наш дом стоит долго, пусть он не сгорит от молнии, войны или неисправности печей, дабы портрет красавицы «Люби – меня!», находящийся под обоями в количестве 848 экземпляров, не пострадал до конца моей жизни и даже дольше!

– Принимаю к исполнению, – ответил Вася. – Выкладывай следующую просьбу.

– Последняя моя просьба такая, – сказал я. – Если где-нибудь, когда-нибудь, кто-нибудь ко мне обратится с просьбой и если я обращусь к тебе с просьбой выполнить эту просьбу, то пусть эта просьба будет выполнена.

– Замётано, – ответил Вася. – Я знаю, какая это будет просьба, и охотно её выполню.

– Как же ты можешь знать, когда я и сам ещё не знаю, что это будет за просьба?! – удивился я. – Ведь это я про запас, на всякий пожарный случай.

– А я вот знаю, – повторил Вася-с-Марса. – И охотно выполню.

– А как с тобой связаться? – спросил я.

– Очень просто, – ответил мой друг. – Ты подойдёшь к телефону, снимешь трубку…

– А что я скажу телефонной барышне? – перебил я его.

– Телефонных барышень уже не будет. Будут АТС. Ты наберёшь на диске одиннадцать единиц и пять пятёрок – у меня очень простой номер, его легко запомнить… Ну а теперь нам пора расставаться.

Мы пожали друг другу руки, Вася влез в свой баллон, и дверца за ним захлопнулась.

Я покатил баллон к обрыву и сбросил его вниз, туда, где шумело Чёрное море. Баллон вначале падал как камень, но, не долетев до воды, вдруг замедлил падение, потом на миг застыл в воздухе и вдруг рванулся вверх. Он исчез в небе так быстро, что я даже не успел рукой помахать ему вслед.

Когда я вернулся в колонию и показал Васину записку, мне не поверили, что Вася отлетел. Все решили, что справку он написал в шутку, а сам, с моего ведома, убежал из колонии, чтобы вплотную заняться бродяжничеством. Однако я потребовал, чтобы все сомневающиеся пошли со мной в спальню и выслушали меня там. Когда я снова изложил всё по порядку и потолок ничуть не покраснел, большинство мне поверило. Но некоторые поверили не целиком, а только до того места, где я столкнул Васину посудину в море. Они решили, что Вася рехнулся и я не должен был сталкивать его, ибо он, конечно, утонул. Напрасно я втолковывал, что он не утонул, а отлетел – в это маловеры не могли поверить. И вот они стали меня считать отъявленным лгуном и чуть ли не убийцей.

Отношение этих ребят ко мне резко изменилось. Мне начали подстраивать всякие мелкие неприятности. То, ложась спать, я обнаруживал под подушкой дохлую мышь; то, обуваясь утром, находил в своих ботинках козьи катышки. Жизнь моя стала невыносимой. Меня огорчали не столько все эти каверзы, сколько тот факт, что меня, ненавидящего ложь, считают лжецом.

Кончилось тем, что я пошёл к Андрею Андреевичу и, не называя имён своих обидчиков, заявил, что больше жить в колонии не могу.

Выслушав меня, этот добрый человек сказал, что мне чертовски не везёт. Но в утешение он поведал мне историю древнего грека Поликрата, которому с молодых лет чертовски везло, зато под старость так не пофартило, что с него живьём содрали кожу. И от души пожелал мне, чтобы у меня было всё наоборот.

Затем Андрей Андреевич спросил меня, кем бы я хотел быть. Я ответил, что в смысле профессии я хотел бы пойти по стопам отца, то есть стать счетоводом. Тогда мой наставник сказал, что колония имеет право посылать своих питомцев в техникумы, где им несколько облегчаются условия приёма и предоставляется общежитие. Но прежде я должен окончить семь классов школы в колонии и временно примириться со своими моральными трудностями, на что я ответил согласием.

И вот наконец настал день, когда я, снабжённый документами и деньгами на дорогу, отбыл в Ленинград. В кармане моём имелась путёвка в Ленинградский четырёхгодичный счётно-финансовый техникум.

Не буду описывать вам свои впечатления от этого прекрасного города, в котором я очутился впервые. Об этом полнее и лучше сказано у классиков, а также у некоторых современных писателей. Что касается меня, то я безболезненно был принят на первый курс. Экзамен оказался нетрудным по случаю недобора. Устроилось дело и с общежитием, где я получил койку.

Приступив к учёбе, я написал отцу о перемене в своей жизни. Вскоре он прислал мне ответное письмо, в котором одобрил мой выбор. Он советовал мне учиться старательно, чтобы хорошей успеваемостью хоть немного затушевать свои пять «не». Далее он намекнул, что хоть я теперь и имею счастье жить с Виктором в одном городе, но мне не следует посещать брата, дабы не уронить его во мнении окружающих. К своему посланию отец приложил очередную «заяву» Виктора, чтобы я мог порадоваться его успехам.

Многоуважаемые родители!

Настоящим заявляю, что мои творческие поиски привели меня к подлинным успехам. Прошу вас примкнуть к моему торжеству и спеть со мною песнь торжествующей любви! Не так давно я имел факт вступления в фактический брак с незабвенно полюбившей меня Перспективой Степановной, дочерью общеизвестного профессора антропофагии, ведущего кафедру анималистической лингвистики и хореографии в Институте Меланхолии и Вкусотерапии, каковой фактический морганатический брак был, для большей прочности, оформлен мной и Перспективой в райзагсе и в церквах православной и католической, а также в мечети, синагоге и буддийском храме.

Нокаутированный торжествующими фактами, профессор предоставил мне жилищную площадку для творческого взлёта и обязался оказать помощь в продвижении в науку, дабы муж его дочери был достоин её отца.

Р.S. Ввиду того, что пиротехнические геосинклинали и идиосинкразические трипанозомы имеют тенденцию к миокардической инфляции, а также принимая во внимание, что конвергенционные инкунабулы и психомоторные константы требуют трёхфазной варикозной турбулентности, присылаю вам 50 (пятьдесят) рублей для ваших личных трат и увеселений.

Ваш талантливый Виктор.

Должен сознаться, что я не всё понял в письме своего талантливого брата, но главное для меня стало ясно: он твёрдо вступил на путь науки, и теперь я могу быть за него спокоен. Вася-с-Марса честно сдержал своё слово!

За три учебных года я не пропустил ни одной лекции и, тщательно переходя с курса на курс, заслужил репутацию старательного студента. Жизнь моя текла спокойно, и никаких странных происшествий со мной больше не случалось. В свободное время я читал научно-фантастическую литературу, а иногда посещал кино, куда ходил совместно с одной студенткой по имени Сима, которая обратила на меня внимание. Иногда она приглашала меня к себе домой, и мы танцевали под патефон. Родители её сочувствовали нашим отношениям и смотрели на меня как на жениха.

Однажды пришло ко мне письмо от отца, который сообщил мне радостную весть, что мой брат разрешает мне навестить его. Отец тактично дал мне в письме дружеский инструктаж, как я должен вести себя в гостях у Виктора: не задерживаться более часа; не задавать научных вопросов, так как в науке я всё равно ничего не смыслю; не сморкаться громко; не налегать на еду и вино; воздержаться от посещения уборной, и ещё ряд указаний, которые я принял к сведению.

Предварительно созвонившись с братом по телефону, я явился к нему в точно назначенное время. Дверь мне открыла представительная домработница и повела в кабинет, обставленный солидной мебелью. На стенах висели портреты Стефенсона, Пастера, Ломоносова и многих других крупных учёных и изобретателей; среди них находился и большой поясной портрет моего талантливого брата. Сам же Виктор сидел за большим письменным столом, а перёд ним лежали толстые научные книги, и он из них что-то выписывал на красивую глянцевитую бумагу авторучкой с золотым пером.

Увлечённый процессом научного творчества, Виктор заметил меня не сразу. Но, заметив, ответственно улыбнулся, задал мне несколько наводящих вопросов о моей жизни и выразил одобрение моим скромным успехам.

Потом домработница провела меня на чистую кухню, где уже стояла бутылка ликёра «бенедиктин» и тарелка с закуской. Я выпил стопку ликёра и закусил её отличными маринованными грибами, после чего домработница отвела меня в гостиную. Сюда же пришёл и брат и снова деликатно задал мне несколько вопросов, не касающихся науки. Жена его, Перспектива Степановна, тоже находилась в гостиной. Одетая в красивую голубую пижаму, она полулежала на кушетке в изящной заграничной позе. В разговор она не вступала, так как была от рожденья глухонемой, но смеяться она умела и изредка оживляла нашу беседу мелким приятным смехом. Затем она встала, подошла к роялю и взяла несколько звучных аккордов.

Вскоре время моё истекло. На прощанье брат пожелал мне дальнейших скромных успехов и сказал, что теперь я могу посещать его ежеквартально. Я ушёл, очарованный отдельной квартирой и научной атмосферой, и с нетерпением стал ждать следующего своего посещения.

Но, увы, скоро благоприятная полоса моей жизни прервалась неожиданными событиями.

7. Почётный шерстеноситель

Так как я считался старательным и беспрогульным студентом четырёхгодичного счётно-финансового техникума, то после окончания третьего курса мне дали бесплатную путёвку в санаторий общего типа, который находился в ста двадцати вёрстах от Ленинграда. При санатории имелся пункт велопроката, и скоро я выучился ездить на велосипеде. Пользуясь хорошей погодой, я часто совершал индивидуальные велосипедные вылазки.

Во время одной из таких приятных поездок я свернул с шоссе и довольно долго ехал по незнакомой лесной дороге, а затем свернул на тропинку. Вскоре я очутился на поляне, посреди которой стояла изба, окружённая огородом. Так как день был весьма жаркий и меня уже давно томила жажда, я подошёл к избе и постучал в дверь.

– Хозяина дома нет, – послышался из-за двери мужской голос.

– Это не имеет значения, – ответил я. – Дайте, пожалуйста, попить.

Послышались шаги, и вскоре дверь приоткрылась. Оттуда высунулась рука с кружкой воды. Но какая рука! Это была рука человеческая, но вся покрытая густой и длинной зеленоватой шерстью. Мне стало не по себе, но, чтобы не обижать дающего, воду я выпил. Однако, возвращая кружку, я сделал неловкое движение и распахнул дверь.

Передо мной стояло существо с немолодым человеческим лицом, но в остальном целиком и полностью поросшее густой шерстью. Одежды на нём не было – да, учитывая густоту шерстяного покрова, существо это в одежде и не нуждалось. Мне вспомнились легенды о леших, и я отпрянул и едва не свалился с крыльца.

– Не бойтесь меня, – сказало существо. – Я такой же человек, как и вы. Пройдёмте со мной в комнату, и я конспективно изложу вам всю правду о себе.

С некоторой опаской прошёл я за ним через сени в комнату. Мне казалось, что всё это происходит во сне. Но существо нормально село на стул и заявило, что его зовут Валентином Валентиновичем.

Далее Валентин Валентинович поведал мне свою персональную историю.

С молодых лет он работал в аптеке провизором, и его всегда огорчало, что он ничем не может помочь лысым людям, обращавшимся к нему за лекарством для восстановления волос. Те патентованные лекарства, которые порой рекламировались в журналах, были сплошным шарлатанством и никуда не годились. Настоящего же средства для восстановления волос не было. Обладая роскошной шевелюрой, но будучи человеком отзывчивым, Валентин Валентинович от души сочувствовал всем лысым и был в обиде на медицину, которая не захотела пошевелить мозгами для решения этой проблемы. И вот после долгих размышлений Валентин Валентинович решил своим умом изобрести средство для борьбы с безволосьем. Этой научной проблемой он стал заниматься по ночам и в полной тайне от всех, чтобы не быть осмеянным в случае неудачи. Прошло много лет, и сам он от усиленных умственных трудов облысел, но вот настал великий день, когда им была найдена верная и точная формула лекарственного средства для ращения волос. На основе этой формулы он составил порошок для приёма внутрь, которому дал наименование «Прогресс-волосатин».

Но хоть правильность формулы была несомненна, «Прогресс-волосатин» нуждался в проверке опытом. Естественно, что в первую очередь Валентин Валентинович решил испытать препарат на самом себе. Поэтому, когда настал его очередной отпуск, он попросил ещё месяц за свой счёт и прибыл сюда, в укромный домик лесника. Отсюда он надеялся вернуться в свою аптеку и в широкий мир уже с густой шевелюрой и объявить людям о крупной медицинской победе. Он заранее предвкушал радость всех лысых людей, которым он своим открытием вернёт их бывшую красоту.

Приняв порошок «Прогресс-волосатин», Валентин Валентинович стал ждать результатов. Эти результаты начались на третий день: у подопытного выпали последние остатки волос. Но сразу же после этого начали расти новые волосы. Однако росли они не только на голове, но равномерно на всём теле, и притом они были почему-то зеленоватого цвета. Строго говоря, это были даже не волосы, а шерсть, причём по фактуре – мягкая и шелковистая. Ещё через несколько дней растительность стала такой густой и длинной, что Валентину Валентиновичу оказалась не нужна его одежда. Он стал ходить так, причём благодаря уединённости места и отсутствию прохожих и посетителей никому не причинял испуга, исключая хозяина-лесника. Лесник был пьющим и, увидев аптекаря в новом обличье, решил, что это просто алкогольный мираж, и самокритически отправился в районную больницу для излечения от белой горячки, где его и госпитализировали.

Вначале странное действие «Прогресс-волосатина» повергло Валентина Валентиновича в отчаянье. Он считал, что рухнула мечта его жизни. Однако он утешил себя тем, что действие порошка рассчитано на два месяца, а после этого шерсть опадёт. Так что хоть он и не одарит человечество новым препаратом, но его неудача останется тайной, и он вернётся в город, сыграв вничью. Поэтому отчаяние его сменилось лирической грустью. Так, в состоянии лёгкой печали, в спокойном ожидании срока, когда опадёт его зеленоватая шерсть, провёл он несколько дней, бродя по окрестным лесам и собирая грибы и ягоды.

Вскоре он заметил, что шерсть удобнее одежды, так как не стесняет движений и хорошо предохраняет тело от жары. В то же время он констатировал факт, что шерсть хорошо предохраняет и от холода. А однажды, попав под ливень, Валентин Валентинович нисколько не промок, ибо струи стекали по шерсти, не доходя до тела. Когда же ливень кончился, Валентин Валентинович встряхнулся – и стал совсем сухим.

И вот однажды его, как удар грома, озарила мысль: то, что он счёл неудачей, на самом деле – великое открытие. И он мысленно сравнил себя с золотоискателем, который в поисках крупинок золота открыл мощные залежи платины.

Он понял, что началась новая эра цивилизации. Благодаря ему, Валентину Валентиновичу, людям теперь не нужна будет одежда. Достаточно любому человеку через каждые два месяца принимать «Прогресс-волосатин», и он будет ходить в своей шерсти, не нуждаясь ни в нижнем белье, ни в верхнем платье. Гигиеничная личная лёгкая ворсистая шерсть будет беречь людей от зноя и холода. Колоссально сократятся расходы человечества. Деньги, которые раньше люди тратили на одежду, они смогут теперь расходовать на культурные нужды. В сельском хозяйстве произойдёт переворот: не нужно будет сеять ни хлопок, ни лён; поля, где прежде росли эти технические культуры, будут засеваться пшеницей и прочими злаками, и человечество будет всегда обеспечено зерном. Не нужны станут ткацкие, швейные и трикотажные фабрики, и освободившиеся производственные площади можно будет использовать более целесообразно, что вызовет расцвет промышленности. Охотники-промысловики избавятся от своей трудной работы и перестанут убивать зверей. Ибо кому, спрашивается, нужны будут лисьи или бобровые шкуры, если каждый сам себе станет и бобром и чернобуркой.

Я внимательно слушал Валентина Валентиновича, и предо мною мелькали светлые картины будущего, когда человечестве оденется в свою персональную шерсть. Но меня смущала мысль, что, в то время как одежда даёт возможность каждому проявлять свой личный вкус, люди, носящие шерсть, будут все похожи друг на друга. Этим сомнением я поделился с моим собеседником.

В ответ Валентин Валентинович сообщил мне, что он тоже думал об этом. В дальнейшем он разработает рецептуру гормональных добавок к «Прогресс-волосатину», и каждый человек сможет растить на себе шерсть любого цвета. Девушкам пойдёт шерсть оранжевая, розовая и небесно-голубая, дамам на выбор будет предоставлена богатая гамма цветов – от жёлтого и нежно-лилового до электрик и маренго. Мужчин вполне удовлетворят скромный серый, тёмно-синий и коричневый цвета. Любой шерстеноситель через каждые два месяца сможет менять цвет своего покрова, следуя моде или личному вкусу. Более того, со временем Валентину Валентиновичу, быть может, удастся дать возможность каждому шерстеносителю носить пятнистый покров, комбинируя по своему вкусу расположение различных цветовых пятен. Кроме всего этого, следует учесть, что шерсть легко поддаётся завивке, и поэтому перед женщинами открывается широкий простор для творческого соревнования и проявления индивидуальных вкусов. Правда, количество парикмахеров и парикмахерских придётся удесятерить, так как в связи с увеличением площади завивки длительность обработки клиента возрастёт во много раз.

Валентин Валентинович ненадолго умолк, а потом привёл новые доводы в пользу шерстеношения. Он сказал, что надо помнить и о морально-этической стороне дела. Когда все женщины станут носить шерсть, они перестанут завидовать друг другу в отношении одежды, ибо таковой не будет. В первую очередь это благоприятно скажется на жёнах. Ведь сейчас иные из них готовы разорить своих мужей в погоне за модными тряпками. Жена-шерстеносительница будет идеальной женой.

– Да, теперь я понимаю, что вы сделали великое открытие, – сказал я своему новому знакомому. – Даже не верится в такое чудо!

– Но это чудо существует, – с достоинством возразил Валентин Валентинович. – Чтобы убедиться в этом, вы можете погладить меня по спине. Не бойтесь, погладьте. Вы убедитесь в полноценности моей шерсти.

Я с некоторой опаской провёл рукой по его спине. Действительно, шерсть была мягкая, пушистая, качественная.

– Прекрасная шерсть! – воскликнул я. – Вы сделали ценный подарок человечеству!

– Увы, этот подарок ещё не сделан, – с грустью в голосе ответил Валентин Валентинович. – Опыт я провёл только на самом себе, и мне могут не поверить, могут счесть за шарлатана. Мне нужны люди, которые согласились бы повторить на себе мой эксперимент и подтвердить моё открытие. Тогда весь мир поверит в «Прогресс-волосатин», и начнётся новая эпоха.

Затем мой собеседник пристально посмотрел мне в глаза и заявил, что он с первого взгляда различил во мне добросовестного, смелого и прогрессивного человека и что такие-то ему и нужны. И он предложил мне принять дозу «Прогресс-волосатина» и проверить его действие на себе. Услышав это предложение, я слегка растерялся, так как предвидел некоторые трудности.

– Может быть, вы беспокоитесь за свою внешность? – тактично спросил меня мой собеседник. – Но могу вам честно сказать, что сейчас вы не очень красивы, в шерсти же вы будете оригинальны. Вам пойдёт это зеленоватое одеяние, как бы дарованное самой матерью-природой. Подумайте только: прежде у дворян была голубая кровь, а у вас, простого студента, будет своя зелёная шерсть! И ведь это ради науки!

Мне стало стыдно-своей нерешительности. Я подумал о том, что мой талантливый брат целиком отдал себя науке, а я, человек с пятью «не», ещё ничего для неё не сделал.

– Согласен! – сказал я Валентину Валентиновичу. И он тотчас дал мне порошок, который я принял, запив его водой. Затем я поспешил в санаторий, но перед уходом договорился со своим собеседником, что буду регулярно посещать его в его уединении, дабы он мог наблюдать происходящие во мне (вернее, на мне) перемены. На прощанье он дружески пожал мне руку и сказал, что население земного шара будет мне благодарно и присвоит мне звание почётного шерстеносителя.

Я вернулся в санаторий, и жизнь потекла прежним порядком. На следующий день мне даже показалось, что моя встреча с Валентином Валентиновичем – это лишь прекрасный сон, ибо где уж мне, человеку с пятью «не», стать участником великих событий.

Но ещё через день волосы с моей головы начали интенсивно опадать. Товарищи по палате выражали мне сочувствие, не понимая, что тут надо только радоваться. А ещё через пару дней на мне пробились первые шерстинки. Короче говоря, через неделю всё моё тело было покрыто длинной высококачественной зелёной шерстью. Она была настолько густа и пышна, что одежда теперь не налезала на меня, да я и не нуждался в одежде. Шерстяной покров не только оберегал меня от холода и зноя, но и отлично укрывал то, что должно быть укрыто. Однако для соблюдения приличий я ходил в трусиках. В таком виде я посетил Валентина Валентиновича; он был очень рад, что опыт удался.

К сожалению, в санатории моё преображение не встретило должного отклика. Новое всегда трудно внедряется в быт, и к преимуществам шерстеношения никто не отнёсся серьёзно. Врачи считали, что я заболел какой-то странной болезнью, и пичкали меня лекарствами, а некоторые отдыхающие отказались обедать со мной за одним столом. Наименее сознательные даже дёргали меня за шерсть, проверяя её реальность, так как не могли поверить в это достижение научной мысли. Но самое обидное, что почти у всех мой вид вызывал приступы неуместного смеха, и за мной ходили толпы зрителей, вследствие чего резко упал авторитет штатного санаторского затейника. Этот-то затейник и внушил директору санатория мысль, что от меня надо избавиться. И вот директор вызвал меня в свой кабинет и, сославшись на то, что мой внешний вид несовместим с правилами внутреннего распорядка, предложил мне досрочно покинуть вверенный ему санаторий.

Забрав свои манатки, я направился к Валентину Валентиновичу, которого застал на чемоданах. Он готовился к возвращению в город и ждал подводы, которая должна была доставить его на станцию. Был он в одежде и без шерсти – шерсть опала, так как уже прошло два месяца со дня приёма им «Прогресс-волосатина».

Я поведал Валентину Валентиновичу свои невзгоды, и он стал утешать меня, напоминая о том, что я служу науке, а наука требует жертв. Далее он намекнул, что, когда ему воздвигнут памятник, то, возможно, рядом поставят и мою небольшую статую. Я буду изображён в шерсти и с факелом познания в руке.

Когда прибыла подвода, лошадь почему-то очень испугалась меня и даже пыталась стать на дыбы. Возница с трудом уговорил её постоять спокойно, чтобы дать возможность Валентину Валентиновичу сесть в телегу и погрузить свои вещи. Возница разрешил и мне положить на подводу мой чемодан, но меня лично попросил идти пешком позади телеги, чтобы не смущать неразумную лошадь.

Когда мы прибыли на станцию и вошли в вагон, среди пассажиров возникло острое недовольство. Хотя на мне были сандалии, трусики и кепка, ясно указывающие на то, что я человек, одна гражданка, ребёнок которой испугался и заплакал, потребовала моего ухода. Тогда Валентин Валентинович взял мой билет и побежал в кассу. Вернувшись, он вручил мне квитанцию и возвратил часть денег.

– Вот видите: уже начинаются выгоды вашего положения, – сказал он. – Я оформил вас по багажной квитанции, как домашнее животное, так что проезд вам обойдётся вдвое дешевле, чем мне.

Ехать в багажном вагоне было плохо, так как там, кроме различной клади и лично меня, находились две собаки. Они отнеслись ко мне недоверчиво, всё время лаяли и норовили вцепиться в мою шерсть. Мне пришлось забаррикадироваться сундуками и чемоданами.

Когда я прибыл в Ленинград, то началась целая серия неприятностей, всех их и описывать не буду. Сима, студентка, которой я отчасти нравился, обозвала меня гориллой и сказала, что ошиблась во мне. Когда я явился на лекцию, преподавателя никто не слушал, а всё смотрели на меня. Чтобы не срывать занятий, я был вынужден временно отказаться от посещения техникума и ждать, когда опадёт моя шерсть.

Ожидая психологической помощи, я пошёл к Виктору, но, увидя мою шерсть, брат встретил меня сурово. Он сказал, что это выявилась моя внутренняя звериная сущность, и просил впредь не являться к нему в таком антиобщественном виде. Далее он выразил пожелание, чтобы я в частных разговорах и анкетах не упоминал о своём родстве с ним, дабы не бросить на него несмываемую моральную тень. Я ушёл от своего талантливого брата, глубоко огорчённый тем, что доставил ему неприятность своим посещением.

В конце концов я решился на беспринципный поступок и пошёл на дом к Валентину Валентиновичу с просьбой дать мне какое-либо снадобье, которое досрочно освободило бы меня от шерстеношения. Но, увы, изобретатель «Прогресс-волосатина» признался мне, что такого средства нет.

Во время этого посещения я заметил, что Валентин Валентинович снова в шерсти, однако вид у него был грустный. Я его спросил, почему он невесел, ведь теперь, когда на практике доказано безошибочное действие «Прогресс-волосатина», ему надо только радоваться за себя лично и за всё человечество в целом. Но в ответ он скорбно улыбнулся и нервным шёпотом поведал мне о кознях своей жены.

Оказывается, жена изобретателя, узнав о замечательных свойствах «Прогресс-волосатина», решила извлечь из этого препарата личную выгоду. Она заставила Валентина Валентиновича уйти с работы, чтобы он сидел дома и непрерывно отращивал на себе шерсть, которую она систематически снимала с него при помощи ножниц для стрижки овец. Из этой шерсти она научилась вязать свитеры, джемперы и кофточки, которые сбывала на толкучке и через комиссионные магазины. Так было опошлено и скомпрометировано замечательное научное открытие, и с тех пор я ничего больше не слыхал ни о Валентине Валентиновиче, ни о его «Прогресс-волосатине».

Что касается лично меня, то и мне «Прогресс-волосатин» не принёс радости. Когда через положенные два месяца шерсть с меня опала, восстановился нормальный волосяной покров и я снова начал посещать техникум, выяснилось, что я очень отстал и продолжать учёбу уже нет смысла. Я был отчислен из техникума со справкой об окончании трёх курсов и поступил работать кассиром в одну из бань на Петроградской стороне. Зарплата была невелика, но выгода заключалась в том, что при бане мне предоставили отдельную комнатку в семь квадратных метров. Комнатка была тёплая, и для полного уюта в ней не хватало только портрета «Люби – меня!» – хотя бы одного из тех 848, что покоились в моём родном доме под слоем обоев.

Вскоре началась война, на которую я ушёл рядовым. Я имел два лёгких ранения, но никаких странных происшествий, подобных тем, которые я описал, на войне со мной не было. Поэтому не буду описывать этот период своей жизни, а сразу перейду к послевоенным годам.

8. Большая бутылка

После демобилизации я вернулся в Ленинград и снова поступил работать кассиром в баню. Комнатка, в которой я прежде жил, была уже занята, но мне предоставили жилплощадь в другом доме, тоже на Петроградской стороне. Квартира, куда я въехал, состояла только из двух комнат – из моей шестиметровой и из двадцатидвухметровой, где жила одна симпатичная супружеская пара. Муж, которого звали Георгием Васильевичем, был контролёром ОТК на каком-то предприятии; ему было уже за сорок. Жена его, Марина Викентьевна, работала в библиотеке; ей было за тридцать. Жили мои соседи очень дружно, а ко мне относились приветливо, так что в их присутствии я забывал о том факте, что я – человек с пятью «не». В дни крупных календарных дат они даже приглашали меня за праздничный стол.

Мне нравилось их взаимное уважение друг к другу. Они никогда не ссорились, и ни разу я не видел их не только пьяными, но и «под мухой». По праздникам на столе у них стояла бутылка кагора – это был единственный спиртной напиток, который они признавали, ибо кагор полезен для желудка. Но выпивали они за весь вечер не больше рюмки на брата, и всё потчевали меня. Но я, как и они, будучи человеком непьющим, тоже больше одной рюмки не выпивал. И так мы жили в дружбе и добром согласии четыре года.

Но, увы, настал день, когда я, помимо своей воли, внёс в дружную семью раздор и смятение, в результате чего был вынужден со скандалом и даже с лёгким увечьем покинуть эту квартиру.

Расскажу всё по порядку.

В той бане, где я работал кассиром, честно трудилась одна пожилая банщица предпенсионного возраста. Звали её Антонина Антоновна. Работала она в первом женском классе с паром, и обязанности её состояли в том, что она следила за порядком в предбаннике, принимала билеты и указывала посетительницам шкафчики для белья. Она считалась очень добросовестным работником и всегда выполняла план по вежливости.

Однажды Антонина Антоновна не явилась на работу, а затем известила начальство, что она серьёзно простудилась и находится на бюллетене. А так как знали, что живёт она одиноко, то решено было проявить к ней чуткость товарищей по работе, то есть написать ей коллективное письмо с пожеланием скорого выздоровления и навестить её с каким-либо пищевым подарком. Отнести письмо и подарок поручили мне. Такие общественные задания по линии заботы о людях давались мне и прежде, так как всем было известно, что человек я холостой и времени свободного у меня больше, нежели у других.

В ближайший выходной я с утра пошёл в гастроном, где приобрёл небольшой торт, коробку конфет «Красный мак», а также несколько апельсинов. Затем я направился по адресу, который был указан на конверте письма.

Дверь мне открыла Антонина Антоновна. Когда я пояснил ей причину своего посещения, она была тронута заботой о человеке и пригласила меня выпить в её обществе стаканчик чаю. Как оказалось, жила она в отдельной квартире, состоявшей из комнаты, прихожей и кухни. Это была часть бывшей большой старинной квартиры, разделённой на две или даже на три и перестроенной.

За чаем я рассказал Антонине Антоновне последние банные новости и передал ей, кроме письма, устные приветы от всех общих знакомых. Разговаривая, я невольно разглядывал комнату. Потолок был лепной, и на нём виднелись летающие херувимы и лебеди, а что касается обстановки, то она не соответствовала скромному заработку хозяйки, ибо имелось несколько кресел, обтянутых натуральной кожей, и много шкафов с книгами в богатых переплётах. Вдобавок ко всему, в правом углу стояло пианино.

За чаем Антонина Антоновна поинтересовалась моей жизнью, и я изложил ей свою краткую биографию, которая, по-видимому, произвела на неё положительное впечатление, хоть я и не утаил, что являюсь человеком с пятью «не».

– Ваше простое лицо и искренняя речь внушают мне доверие, – сказала вдруг Антонина Антоновна. – А так как жизнь моя уже на излёте, то я хочу поведать вам одну секретную тайну, которая не должна скончаться вместе со мной. Но прежде задам вам один интимный вопрос: вы не пьёте?

Я откровенно ответил, что я непьющий. В уме же я подумал, что, вероятно, сделал упущение, не принеся с собой, в числе прочих продуктов, пол-литра портвейна или вермута. Поэтому я добавил, что если Антонина Антоновна хочет выпить, то я могу немедленно слетать за угол и купить за свой счёт бутылку какого-либо вина.

Но моя собеседница ответила, что она никогда спиртного не пьёт и что её вопрос, пью ли я, сделан ею из желания предложить мне выпить, так как у неё есть неплохой ассортимент вин.

Тогда я ответил, что из уважения к ней я всегда готов выпить рюмочку за её здоровье.

– Подойдите к этой стене, снимите с неё картину, откройте потайной шкаф и выберите себе бутылку вина по своему вкусу, – сказала Антонина Антоновна, указав на левую стену комнаты.

Я подошёл к картине, изображавшей красивого молодого человека с восточными усиками и в белой чалме, снял эту картину со стены и увидел в стене медную ручку, находившуюся на уровне моей головы.

– Нажмите на ручку четыре раза, – распорядилась Антонина Антоновна.

Я сделал так, как она велела, и вдруг обои с треском лопнули, по стене побежала вертикальная трещина, и открылась тяжёлая металлическая дверь. Моему взору предстал потайной шкаф. В этом шкафу на полках из красного дерева стояли ряды бутылок. На каждой из них имелась аккуратная бумажка с наименованием вина, и каких только названий там не было!.. Но, увы, все бутылки были пусты, о чём я доложил Антонине Антоновне.

– Это ничего не значит, – ответила она. – Выберите себе бутылку с подходящим ярлыком и далее действуйте по моим личным указаниям.

Тогда я выбрал бутылку с надписью «Кагоръ», ибо знал, что это вино способствует пищеварению.

– Теперь сходите на кухню и наполните эту бутылку водой из-под крана, – распорядилась моя собеседница.

Я удивился такому указанию, но, чтобы не огорчать пожилого человека, направился на кухню. Там, отерев пыль, я обнаружил, что бутылка эта сделана из обыкновенного стекла. Внутри можно было заметить какой-то красноватый налёт, который не исчез и после того, как я, сполоснув бутылку, наполнил её водой.

– Что теперь с ней делать? – спросил я Антонину Антоновну, входя в комнату.

– Поставьте бутылку на подоконник, и пусть она там стоит семнадцать минут ноль-ноль секунд, – ответила моя собеседница, взглянув на часики. – А вы тем временем выслушайте краткую историю моей жизни и моего уникального научного открытия.

И вот что она мне поведала. Родилась она в Петербурге в зажиточной аристократической семье и училась в гимназии закрытого типа, где обнаружила большие данные ко всем наукам, а в особенности к химии. После окончания гимназии девушка, проявившая необыкновенные способности, была послана родителями за границу, где она блестяще окончила два университета. Вернувшись в Петербург, Антонина Антоновна всецело погрузилась в научные исследования. В то время как её высокопоставленные подруги проводили время на балах и у модных портних, она дни и ночи продуктивно трудилась в химической лаборатории, которую оборудовала в особняке своих родителей. Будучи очень красивой, она тем не менее категорически отвергала ухаживания и предложения рук и сердец, которые исходили от различных блестящих офицеров, помещиков и крупных фабрикантов. Некоторые из них кончали с собой не в силах выдержать такого удара судьбы.

Ещё в глубоком детстве, проходя на уроке закона божия евангелие, юная Антонина обратила внимание на то, что известный Иисус Христос во время свадьбы в Кане Галилейской сумел превратить обыкновенную воду в вино и напоить им всех присутствующих. Этот легендарный факт прочно запал в её детскую душу, и теперь, став взрослой, она решила при помощи науки осуществить древнюю легенду. Она хотела, чтобы все люди получили возможность пить полезные и вкусные вина взамен водки, которая, как известно, до добра не доводит.

В течение нескольких лет Антонина Антоновна день за днём искала формулу, при помощи которой она смогла бы осуществить свою мечту. И вот однажды глубокой ночью моей собеседнице удалось синтезировать универсальный состав, который преобразовывал обыкновенную Н_2О в вино. Добавляя к этому составу некоторые микродобавки, можно было варьировать вкус, цвет и градусность вина.

Далее Антонина Антоновна изложила мне, что для получения «вечной» бутылки необходимо развести синтетический состав в специальном растворителе и налить его в обыкновенную бутылку. Затем, поставив её в муфельную печь и постепенно повышая температуру, нужно выпарить растворитель, чтобы состав плотно осел на стенках и дне бутылки и навсегда приварился к ним. И вот вечная бутылка готова! Теперь, если налить в неё воды и поставить на свет, вода немедленно вступает в реакцию с химическим составом – и через семнадцать минут в бутылке будет вино. Его можно выпить сразу, а можно и сохранить, поставив в тёмное место.

– Позвольте задать вам один вопрос, – обратился я к своей собеседнице. – Сколько наливов может выдержать такая бутылка?

– Бутылки хватает приблизительно на пятнадцать тысяч наполнений, – ответила Антонина Антоновна.

– Антонина Антоновна, вы сделали великое открытие! – воскликнул я. – Почему вы до сих пор храните его в тайне? Почему вы не внедряете его в производство, чтобы широкие массы пьющих могли перейти с водки на почти бесплатное и безвредное вино?!

– Слушайте дальше историю моей жизни и деятельности, и вы поймёте, почему я храню в тайне секрет производства волшебных бутылок, – с грустью в голосе ответила мне Антонина Антоновна. – Увы, моё открытие не принесло мне счастья!..

Далее моя собеседница поведала мне, что, едва она сообщила своему отцу, видному землевладельцу и аристократу, об этом великом открытии, тот, вместо того чтобы обрадоваться, разгневался на неё. Он сказал, что это изобретение нанесёт ему лично крупный ущерб, ибо на юге у него имеются виноградники и винные заводы. И ещё он сказал, что если люди перестанут пить водку, то этим они нарушат интересы государственной спиртной монополии. Затем он вызвал священника, и тот провёл с Антониной Антоновной собеседование о том, что она совершает великий грех, желая повторить чудо, совершённое персонально Иисусом Христом. Священник пригрозил ей отлучением от церкви и обещал ей вечное местожительство в аду, если она не засекретит формулу своего изобретения. И тогда, будучи верующей, она дала клятву, что в течение пятидесяти лет будет хранить своё открытие в тайне и лишь потом передаст эту тайну честному доверенному лицу.

Только раз за истёкший период времени нарушила она клятву, и это повлекло за собой роковое несчастье. Дело в том, что после разговоров с отцом и священником Антонина Антоновна прекратила всякие научные занятия и стала выезжать в свет. На великосветском приёме у аргентинского посла она, танцуя танго, познакомилась с молодым персидским князем, в результате чего между ними возникла любовь с первого взгляда и до гробовой доски. Вскоре она уехала с ним в Персию и там, приняв мусульманство, вступила в законный брак и стала персидской княгиней. Князь был сказочно богат, он одевал её как куколку, дарил ей бриллиантовые колье, фермуары и диадемы и всегда был безукоризненно трезв, так как твёрдо придерживался шариата, который запрещает правоверным пить не только водку и коньяк, но и все другие напитки, имеющие градусность. Но однажды он выпил – и погубил себя.

Дело в том, что, частично нарушив свою клятву, Антонина Антоновна взяла с собой в Персию одну из своих волшебных бутылок. Однажды, когда юная княгиня совместно со своим мужем проводила лето в роскошной единоличной вилле на берегу Каспийского моря, ей пришло в голову угостить князя вином, чтобы он веселей переносил жару. Князь принял из её рук бокал, затем второй – и, почувствовав прилив новых сил, решил пойти искупаться. Когда он отплыл от берега на пятьдесят метров, раздался его крик – и князя не стало. К вечеру волны выбросили на берег его труп. При вскрытии обнаружилось, что алкоголь, принятый князем впервые в жизни, оказал своё роковое действие, в результате чего в воде произошёл инфаркт миокарда со смертельным исходом…

Молодая вдова вернулась в Петербург, где немедленно подала заявление в женский монастырь, желая поступить в монахини. Но так как в Персии она стала мусульманкой, то в монастырь её не приняли. Пока она оформляла документы на обратный переход в христианство, началась первая мировая война, а затем произошла революция, и идти в монастырь Антонине Антоновне уже расхотелось. Тогда она решила пойти работать в баню, – тем более что тёплый воздух предбанника частично напоминал ей знойный берег Каспийского моря, где она сперва нашла своё счастье, а затем потеряла его через роковую бутылку… И вот теперь, по прошествии многих лет, когда предвидится переход на пенсию, а в дальнейшем и в потусторонний мир, она хочет безвозмездно опубликовать свою формулу. Но она опасается, не принесёт ли людям вред её открытие.

– Я дарю вам эту бутылку для испытания, – закончила она разговор. – Вы можете пользоваться ею лично, а можете передарить какому-нибудь достойному человеку. Если в течение года этот сосуд никому не принесёт беды, я опубликую свою формулу… Кстати, вино уже готово.

Взглянув на стоящую на подоконнике бутылку, я убедился, что она полна тёмно-красного вина. Я налил стопку и попробовал. Вино было густое и сладкое, с натуральным вкусом и ароматом. Это был типичный кагор высшей марки.

Вскоре, поблагодарив свою собеседницу, я аккуратно закупорил бутылку, завернул подарок в газету и отправился домой.

Через несколько дней я был приглашён моими соседями по квартире на день рождения Георгия Васильевича. Считая, что лучшего объекта для подарка мне не найти, я вручил вечную бутылку юбиляру, предварительно объяснив способ получения вина. Супруги были обрадованы таким интересным подарком, но Марина Викентьевна сразу же заявила, что часто использовать им этот сосуд не придётся, ибо они, слава богу, люди непьющие. Однако к концу нашего скромного праздника Георгий Васильевич сделал высказыванье, которое меня несколько встревожило.

– А ведь винцо-то теперь, выходит, у нас бесплатное, – произнёс он, обращаясь к своей супруге. – В магазине за такой кагор 22 рублика отвалить надо, а тут пей – не хочу!

– Странная логика, – засмеялась в ответ Марина Викентьевна. – Шутник ты у меня.

Однако на следующий день выяснилось, что Георгий Васильевич не шутил. Вернувшись с работы и увидев своего соседа в кухне, я вынужден был мысленно признать, что он находится подшофе. Глаза у него были красные, и язык слегка заплетался.

– Сегодня двадцать два рубля сэкономил, – радостно объявил он мне. – А если выпивать ежедневно две бутылки, можно в день сорок четыре рубля экономить! Значит, за месяц выходит тысяча триста двадцать рублей экономии! Замечательное изобретение!

Вскоре он натренировался выпивать по две бутылки в день, а потом перешёл на три. Когда жена говорила ему, что это вредно, он доказывал ей, что вред невелик, зато сегодня он сберёг шестьдесят шесть рублей. Такие деньги на улице не валяются!

Однажды утром, собираясь на работу, я заметил, что сосед мой на производство не пошёл.

– Хочу сегодня восемьдесят восемь рублей сэкономить, – подмигнул он мне. – Но чтобы поставить этот рекорд, придётся на день остаться дома.

Вскоре Георгии Васильевич вообще перестал ходить на работу. Марина Викентьевна, огорчённая его поведением, вынуждена была уехать на месяц в санаторий, чтобы подлечить нервы.

Пользуясь отсутствием жены, сосед мой развернулся вовсю. Теперь он ежедневно одолевал пять бутылок. Завелись у него и алкогольные дружки-приятели и даже весёлые девицы. Бутылка всё время была в действии. Каждые семнадцать минут кто-нибудь нетвёрдыми шагами топал на кухню и наполнял сосуд водопроводной водой. Так как процесс превращения воды в вино требовал дневного света, то это лимитировало пьющих, но вскоре один из собутыльников Георгия Васильевича притащил откуда-то сильную лампу дневного света, и ночью бутылку стали ставить под эту лампу. Так бутылка перешла на круглосуточную работу. Вдобавок ко всему вышеизложенному дружки моего соседа додумались разливать кагор в обыкновенные бутылки и продавать его на рынке, а на вырученные деньги стали покупать водку, что привело к ещё большей алкоголизации. Посетители день и ночь кричали, пели бурные лирические песни, с притопом танцевали западноевропейские танцы и всё время провозглашали тосты за мудрого владельца Большой Бутылки. Когда я вежливо стучал в стену и просил тишины, они смеялись надо мной и даже угрожали физической расправой.

Но вот, отбыв срок в санатории, Марина Викентьевна вернулась домой и застала на своей жилплощади такую печальную картину, что всё лечение пошло насмарку. В повышенном нервном состоянии она вырвала из рук мужа вечную бутылку и побежала в мою комнату.

– Это ты, негодяй, подсунул моему мужу эту проклятую посудину! – воскликнула она. – Это ты, изверг, споил моего мужа! – И с этими словами она гневно швырнула в меня Большую Бутылку, в результате чего та разбилась о мою голову, и я упал, обливаясь кровью.

Осознав свою ошибку, Марина Викентьевна со слезами кинулась ко мне и начала оказывать первую помощь при несчастных случаях. Но это бутылочное ранение было настолько серьёзно, что тут требовалось вмешательство специалиста, и я, обмотав голову махровым полотенцем, двинулся в районную поликлинику. Там мне сделали перевязку. Когда врач стал писать историю болезни, он спросил, при каких условиях состоялось повреждение моей головы. Чтобы не подвести соседку, я заявил, что на меня напали уличные хулиганы, которые затем безболезненно скрылись. Врач этому вполне поверил, потому что хулиганов у нас хватает.

Когда я явился на работу с перевязанной головой, меня увидела Антонина Антоновна, изобретательница Большой Бутылки. Она спросила меня, что случилось, и я поведал ей всю печальную правду.

– Увы, теперь я понимаю, что моё уникальное открытие может принести людям только вред, – печально сказала она. – Рано ещё человечеству переходить на бесплатное вино.

Вскоре я ушёл из бани и поступил работать в другое место и больше не встречал Антонину Антоновну. А не так давно я узнал, что она скончалась. И так как о Большой Бутылке нигде ничего не слышно, то ясно, что свой секрет изобретательница унесла в могилу.

Что касается моих соседей по квартире, то сразу же после того, как бутылка была разбита, Георгий Васильевич перестал пить, вернулся на работу и честным трудом загладил свои вынужденные прогулы. Между супругами восстановился мир, но меня на семейные торжества уже не приглашали. Я же, сознавая себя виновником невзгод, обрушившихся на эту дружную семью, решил уехать, чтобы не напоминать своим присутствием о печальных событиях, связанных с Большой Бутылкой. Совершив обмен, я переехал в шестиметровую комнату, которая находилась в многонаселённой коммунальной квартире в другом доме и на другой улице.

Я всё о себе да о себе, а ведь вас, уважаемый читатель, наверно, интересует мой высокоталантливый брат Виктор.

После того как явился я к брату в виде шерстеносителя и тем вызвал его законное недовольство, я к нему больше не заходил, чтобы не мешать его научной деятельности. Но с отцом я поддерживал регулярную переписку и время от времени посылал ему небольшие суммы из личного скромного заработка. В своих наставительных письмах отец каждый раз сообщал мне о продвижении Виктора и о его семейных делах.

Во время войны мой талантливый брат, как ценный корифей науки, был эвакуирован вместе с женой в глубинный тыл, где он мог, не подвергая ненужной опасности свою жизнь, смело двигать вперёд науку. После войны он вернулся в Ленинград с повышением. Вскоре отец сообщил мне, что Перспектива Степановна подарила Виктору двух полновесных близнецов – мальчика и девочку. Виктор лично зарегистрировал их в загсе, дав им научно обоснованные имена. Имя мальчика – Дуб! (Дуб! Викторович); имя девочки – Сосна! (Сосна! Викторовна). Эти наименования должны свидетельствовать всем окружающим о высокой сознательности отца, а в дальнейшем помочь детям в повышении их авторитета в быту и в учёбе.

Я очень обрадовался за брата – теперь у него есть достойные наследники – и написал ему поздравительную открытку. Правда, меня несколько удивили древесные имена, которые мой талантливый брат присвоил моим племянникам, и встревожили восклицательные знаки, документально прикреплённые к каждому имени. Своими мыслями я письменно поделился с отцом, и вскоре он прислал мне очередное письмо, где рассеял эти мои сомнения. Мягко упрекнув меня в том, что я ещё не избавился от своих пяти «не» и, в частности, от недогадливости, отец просто и доходчиво пояснил мне суть дела. Имя Дуб! – это не просто дуб, а сокращённый призыв: «Даёшь улучшенный бетон!» Имя Сосна! – это не просто какая-то там сосна, дико растущая в лесу, а тоже призыв: «Смело овладевайте современной научной агротехникой!» Таким образом, мои племянники Дуб! и Сосна! если взять их порознь, представляют собой: он – промышленность, она – сельское хозяйство. А вкупе они знаменуют союз города и деревни.

В конце своего письма отец призывал меня скорее избавляться от пяти «не» и множить скромные успехи, чтобы моему брату не было стыдно за меня.

9. Звучащий человек

Переселившись в другую квартиру и переменив место работы, я надеялся, что в новых условиях жизнь моя потечёт без всяких срывов и пертурбаций. Я теперь работал помощником завскладом бракованных силикатных изделий; должность эта была спокойная и малоответственная. Что касается быта, то квартира, несмотря на многонаселенность, отличалась сравнительной тишиной, и в целом жильцы в ней жили дружно. Таким образом, теперь я отдыхал от недавних передряг. Однако для моего корабля судьба готовила новые мели и подводные камни. Неожиданно склад закрылся на капитальный ремонт, мне дали длительный отпуск, и я устроился на временную работу в одну геологоразведочную экспедицию.

Наша экспедиция трудилась в горах Кавказа, а базировались мы в небольшом горном ауле. В мои обязанности входило готовить пищу, а также выполнять разные вспомогательные работы. В помощь мне был придан местный горец, парень по имени Орфис. Он был способный и старательный работник и к тому же хорошо говорил по-русски.

Однажды началась сильная гроза с ливнем, и продолжалась она целый день. После этого одна из наших поисковых групп, состоящая из трёх человек, не вернулась в срок на базу, и от неё не было никаких вестей. Группа эта работала в дальнем ущелье, и возникло опасение, что с людьми случилось какое-нибудь несчастье.

Так как пропавшая группа в день, когда застала её гроза, должна была находиться уже на обратном пути на базу, то точного её местонахождения никто не знал. Поэтому было решено послать две спасательные группы в разных направлениях. В основную спасательную группу вошли три квалифицированных геологоразведчика во главе с опытным проводником. Вторая группа, на которую возлагалось меньше надежд, составилась из меня и из Орфиса, ибо он отлично знал родные горы. Когда я добровольно попросился на это дело, то опасался, что меня, ввиду выполняемой мной работы, не отпустят, однако меня отпустили довольно охотно. Среди остающихся послышались даже грубые намёки на некачественное приготовление пищи и высказывания насчёт того, что люди хоть ненадолго отдохнут от моей стряпни.

Взяв рюкзаки с консервами и медикаментами, мы с Орфисом вышли в северо-западном направлении и долго шли долиной, а затем мои вожатый круто забрал влево, и мы начали карабкаться в гору. К вечеру вышли мы на зелёный луг, расположенный среди высоких гор. Здесь стояла такая тишина, что от неё даже ломило в зубах, как от холодной воды.

Вскоре на пологом склоне горы я увидал много серовато-жёлтых валунов, похожих на баранов. Среди них ходил человек и махал не то кнутом, не то палкой.

– Что этот человек там делает? – спросил я Орфиса.

– Это мой прапрадедушка, – ответил Орфис. – Он пасёт камни.

– Бедный старик, – сказал я. – Раз он свихнулся, то ему надо оказать медицинскую помощь.

– Он не сумасшедший, – с обидой в голосе возразил мой спутник. – Он такой же здоровый умом, как и мы, только он очень старый. Всю жизнь он пас живых овец, а теперь ноги не те, и вот он пасёт камни. Он не может жить без дела.

– Почему же он не спустится в долину?

– Он привык к высоте, в долину он не хочет. Мои родные сто раз упрашивали его сойти вниз. Много лет назад ему приготовили лучшую комнату в доме, всю в коврах, а он ни разу в ней не был. Зимой и летом живёт он здесь в шалаше и спит на овечьей кошме.

– Может быть, его обидели? – спросил я.

– Какое там! Все полны к нему почтения, да и сам он любит родню. Но ему нравится жить здесь.

Мы подошли к человеку, пасущему камни, и почтительно поздоровались с ним. Это был глубочайший старик, но он не походил на ходячую развалину. Он был бодр и приветлив и быстренько сходил в свой шалаш за вином. Мы втроём сели на траву и стали поочерёдно пить сухое вино из бурдюка, закусывая каким-то вкусным волокнистым сыром. По-русски старик знал плохо, но Орфис служил нам переводчиком, и я, воспользовавшись этим, изложил почтённому старцу свою краткую биографию, которую тот выслушал с интересом и сочувствием. Затем он передал мне через Орфиса, что всё плохое – к лучшему и что скоро я найду ту, которой я предназначен и которая предназначена персонально мне. А перед этим я прыгну в пропасть, но в миг падения у меня вырастут крылья.

За вином и разговором старик не забывал и своего дела. Время от времени он вставал, брал кнут и быстрым шагом подходил к какому-нибудь из камней, окружавших нас. Он цокал языком, что-то строго выкрикивал и замахивался кнутом на камень. Проделывал он всё это всерьёз, но как бы и играя.

– Что он говорит этому камню? – спросил я Орфиса в один из таких моментов.

– Говорит: «Хитрый баран, отбиться хочешь?» – пояснил Орфис.

Когда мы насытились, я откинулся на траву и задремал, а мой спутник и старик завели какой-то длинный разговор. Потом Орфис сказал мне, что пора идти на поиски. Старик посоветовал ему держать путь на гору, синевшую вдалеке.

– Но скоро ночь, – возразил я. – Мы можем заблудиться.

– Я знаю здешние горы, – спокойно ответил мне мой проводник.

Попрощавшись с гостеприимным стариком, пасущим камни, мы двинулись в путь. Вскоре мы вошли в горную котловину и пошли среди нагромождений камней. Меж тем стемнело.

– Мы не потеряем друг друга, – сказал вдруг мой спутник, словно угадав мои тайные мысли. И с этими словами он вынул из кармана небольшой брусок какого-то вещества, похожего на воск. Этим веществом он вдруг стал натирать свой лоб.

– Что это такое? – спросил я.

– Сейчас узнаешь, – ответил Орфис.

И вдруг послышалась негромкая, но довольно приятная музыка, напоминающая звук пастушеского рожка. Можно было подумать, что в кармане у моего спутника спрятан маленький транзисторный приёмник. Но я-то знал, что никакого приёмника у него нет.

– Откуда это слышна музыка? – удивлённо спросил я.

– От меня, – ответил Орфис. – Это я звучу. Я натёр свой лоб секретной пастой – и вот я звучу и буду звучать восемь часов подряд. Чтобы возобновить звучание, достаточно снова натереть лоб.

Далее он объяснил мне, что у каждого человека свой жизненный музыкальный ритм и каждый живёт согласно этому ритму, но сам его не слышит и окружающие его тоже не различают. Секретная паста как бы превращает человека в музыкальный инструмент, переводя его внутренний ритм в звуковую мелодию. Мелодия у каждого своя; отчасти она выявляет внутреннюю сущность человека. Нет двух людей с одинаковой мелодией, как нет двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев. В древние времена эту секретную пасту применяли пастухи, чтобы не заблудиться в горах. Кроме того, на звучащего человека не нападают хищные звери, а если он уснёт на траве, то к нему не подползёт ни одна змея.

– Но это же замечательное открытие! – воскликнул я. – Почему о нём ничего нет в печати?!

– Секретная паста – тайна нашего древнего пастушеского рода, – тихо сказал Орфис. – Способ её приготовления известен с глубокой древности и переходит от старика к старику. Ныне последним хранителем тайны является знакомый вам старик, пасущий камни. Он передаст её своему сыну, когда тому стукнет сто двадцать лет. Знайте, что не только секрет приготовления, но и сама секретная паста никогда никому из посторонних не передавалась, не продавалась и не дарилась. – Орфис сделал паузу и продолжал: – Но вы очень понравились старику, пасущему камни, ваши постоянные неудачи тронули его сердце, и он дарит вам брусок этой пасты в вечное личное, индивидуальное пользование, с правом давать этот брусок во временное пользование только кровным родственникам.

И с этими словами мой спутник вынул из кармана второй кусок пасты, завёрнутый в чистую бумагу, и вручил его мне.

Я был глубоко взволнован этим ценным подарком, но мне было как-то страшновато испробовать на себе его действие. «А что если от меня, человека с пятью „не“, пойдёт такая музыка, что хоть святых вон выноси?» – подумал я.

Но, преодолев свой страх, я старательно стал тереть лоб данным мне бруском – и вот я зазвучал! К моему душевному облегчению, мелодия, которая исходила от меня, оказалась хоть и не очень художественной, но и не неприятной. Она напоминала мотив не то быстрого фокстрота, не то румбы, не то краковяка, и, надо отдать справедливость, под неё было довольно легко шагать. От моего спутника слышалась более мелодичная музыка, но ритм у неё был медленнее, и звучала она тише.

Благодаря секретной пасте и самозвучанию мы долго шли в глубокой темноте, не теряя друг друга из слуха (не скажу «из вида», ибо видеть мы ничего не могли), и вскоре вошли в глубокое ущелье. Вдруг раздался чей-то удивлённый выкрик: «И какой это кретин забрёл сюда с транзистором!»

Так мы нашли пропавшую было группу геологов, и эти проголодавшиеся люди с радостью набросились на принесённые нами продукты, не дождавшись даже обеда, который я хотел приготовить им.

Вернувшись на базу, я с огорчением узнал, что, воспользовавшись моим недолгим отсутствием, завхоз срочно подыскал повариху из местного населения, а меня зачислил на должность кухонного мужика, то есть её помощника, без права приготовления пищи. Обиженный этой несправедливостью, я попросил дать мне расчёт, который мне и дали без долгого сопротивления. Получив причитающиеся мне деньги, я направился в ближайший курортный город, который условно назову так: Отдыхалинск-Обманулинск. В этом городе был аэропорт, и оттуда я намеревался отбыть в Ленинград.

Когда я стоял на аэровокзале в очереди за билетом, ко мне, плача, подошла симпатичная на вид курортница и, отозвав меня в сторонку, сказала, что её жестоко обокрали и у неё не хватает десяти рублей на билет до Владивостока, где её маленькая дочь лежит в больнице, так как попала под автомашину. Тронутый натуральным горем этой симпатичной курортницы, я решил ей помочь и дать взаймы недостающую десятку. На руках у меня имелось сто девять рублей, причём сто – одной купюрой, и поэтому я сказал незнакомке, что сейчас схожу в ресторан разменять эту бумажку и затем вручу ей нужную сумму.

– О, не беспокойтесь, мой спаситель! – воскликнула эта симпатичная на вид женщина. – Я сама разменяю вашу сотнягу и моментально принесу вам сдачу.

Взяв деньги, эта женщина пошла их разменивать. Но больше она не появлялась, и вскоре я понял, что под её симпатичной внешностью скрывалась аферистка и обманщица.

Я прямо-таки не знал, что делать. Слать телеграммы о помощи своим ленинградским знакомым было как-то неловко. Обращаться к брату мне не хотелось в связи с тем, что в семье его теперь имелись Дуб! и Сосна! так что расходы, естественно, возросли; да и вообще нетактично было бы отрывать моего талантливого брата от его научных мыслей такой будничной просьбой. И вот я решился позаимствовать денег у отца, тем более что сам при всяком удобном случае помогал ему материально. Поэтому я послал в Рожденьевск-Прощалинск телеграмму такого содержания: «Потерял деньги прошу пятьдесят заимообразно востребования».

Ночь я провёл в городском саду Отдыхалинска-Обманулинска, а утром явился на почтамт и, предъявив свой паспорт, спросил, нет ли мне перевода.

– Вам ничего нет, – сочувственно сказала девушка в окне. – Но нам пришла одна странная телеграмма, и я каждого спрашиваю, не ему ли это? Она адресована так: «Человеку с пятью „не“».

– Эта телеграмма именно мне! – воскликнул я. – Это я и есть человек с пятью «не».

Текст телеграммы был такой: «Где потерял там и найди твой отец».

Строгий, но справедливый ответ отца на мою бестактную просьбу ошеломил меня и погрузил в недоумение. Истратив на еду последние имевшиеся у меня деньги, я весь день пробродил по улицам Отдыхалинска-Обманулинска в состоянии печали, а когда стемнело, зашёл в сад при одном доме отдыха. Я надеялся заночевать там на скамье и решил ждать отбоя, когда отдыхающие перестанут гулять и развлекаться и пойдут на ночлег. Но пока что в саду было очень людно, и вокруг танцевальной площадки толпилось множество пар. Однако не слышалось никакой музыки, и это меня удивило.

Вдруг на эстраду вышел администратор дома отдыха и заявил, что штатный баянист товарищ Ухоморов неожиданно заболел, в связи с чем танцы отменяются. Послышался гул недовольства. Раздавались даже конкретные угрозы по адресу администратора с обещанием побить его за плохое ведение культработы.

И вот именно в этот момент мне стал ясен сокровенный мудрый смысл отцовской телеграммы. Пробившись сквозь толпу к эстраде, я поднялся на пять ступенек, подошёл к администратору и предложил ему свои услуги. Я честно заявил, что модных танцев, вроде рок-н-ролла и твиста, исполнять не могу, но для невзыскательной публики моя музыка вполне подойдёт.

– Вас послал ко мне сам бог! – в радости воскликнул администратор. – Каковы ваши условия?

– Я озвучу у вас пять танцевальных вечеров, а за это вы будете качественно кормить меня в течение пяти суток, а также предоставите мне кров, а затем купите авиабилет до Ленинграда, – так заявил я.

– Согласен, голубчик! Согласен! Приступайте к игре!.. Где ваш инструмент?

– Я сам себе инструмент, – ответил я и, вынув из кармана секретную пасту, начал натирать лоб.

Когда я зазвучал, пары приступили к танцам. Музыка моя всем очень понравилась, и танцевальный вечер затянулся до поздней ночи. Он продолжался бы и дольше, но администратор вежливо увёл меня с эстрады, ибо отдыхающим пора было идти в свои спальни. Меня же накормили до отвала и поместили на ночлег в отдельный домик, где имелся бокс-изолятор. Это было сделано для того, чтобы я своей музыкой не мешал спать отдыхающим. Ведь секретная паста действует в течение восьми часов, и я всё ещё продолжал звучать.

Весть о самозвучащем человеке быстро распространилась среди курортников, и когда на следующий день я явился на танцплощадку, она была переполнена. А ещё через день весь сад был битком набит любителями музыки и танцев, которые пришли сюда со всего Отдыхалинска-Обманулинска. И все три следующие дня, где б я ни появился, за мною следом шла толпа, слушая меня, распевая и пританцовывая на ходу. У людей уже успел выработаться условный рефлекс, и поэтому даже в те часы, когда я не звучал, людям казалось, что я звучу, и при виде меня они пускались в пляс и начинали петь и веселиться.

Популярность моя стала настолько велика, что в меня влюбилась одна интеллигентная курортница по имени Муся. Она даже не прочь была пойти за меня замуж, но, когда я поведал ей свою краткую биографию, разговора о браке она больше не возобновляла. Увы, с женщинами мне всегда не везло, как, впрочем, и во всём остальном. Но в моей душе всегда жил мой идеал – прекрасная «Люби – меня!», портрет которой в количестве 848 экземпляров украшал когда-то стены моей комнаты.

Когда миновало пять дней, администратор честно вручил мне билет на самолёт до Ленинграда, добавив три рубля на такси и на прочие дорожные расходы. В знак благодарности и сверх договора он подарил мне альбом с видами Отдыхалинска-Обманулинска, собственноручно расписавшись на его первой странице.

10. Дальнейшие события

Когда я вернулся в Ленинград, меня ждало радостное известие. Мой многоталантливый брат Виктор прислал мне письмо. Оно начиналось так:

КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ

Настоящим сообщаю и заявляю, что в субботу ко мне имеет честь прибыть отец, дабы порадоваться и отдать должное моим творческим достижениям в области науки и семейного быта, и пробыть на моём иждивении и пищевом довольствии 7 (семь) суток.

Приглашаю и тебя явиться ко мне в субботу к 19:00 и пробыть до 20:00, присоединившись к ликованию отца и имея на своём организме ботинки, брюки, пиджак, рубашку и прочие принадлежности человеческого туалета…

Дальше шли непонятные для меня научные фразы, но первая часть корреспонденции была совершенно ясна: я приглашён братом в гости!

Тщательно подготовившись к посещению Виктора, я явился к нему точно в указанное время. Не буду описывать своей радости при виде отца и брата, которые оба выглядели очень молодо для своих лет. Мои племянники Дуб! и Сосна! тоже произвели на меня весьма приятное впечатление.

В красивой квартире брата за эти годы стало ещё больше солидной мебели и ковров: кое-где ковры висели даже в два слоя. В кабинете тоже были перемены: прежде там висел один портрет Виктора в окружении портретов разных знаменитых учёных и изобретателей, теперь же на всех стенах висели только изображения Виктора в разных позах и вариантах, а все остальные учёные были аннулированы. Уже по одному этому факту я понял, как возросла роль моего брата в науке.

Ужин прошёл в культурной и дружеской обстановке, причём я старался говорить поменьше и внимательно слушал отца и Виктора, которые давали мне дельные советы в порядке моего избавления от пяти «не». А когда я рассказал о секретной пасте, Виктор проявил к ней интерес и предложил мне продемонстрировать её действие.

Вынув из кармана пасту, я тщательно натёр ею свой лоб и зазвучал. Отец и брат прекратили разговор и внимательно слушали меня. Только глухонемая Перспектива Степановна лежала на кушетке в красивой позе и не принимала участия в прослушивании.

– Я тоже хочу звучать, – сказал мне вдруг брат. – Мне завтра доклад надо делать перед начальством, так я хочу, чтоб от меня не только слова шли, а и музыка. От тебя чечётка какая-то идёт, а от меня, по моему служебному положению, должна хорошая музыка выделяться. Я на Баха и Бетховена тяну.

Я сказал брату, что, к сожалению, не имею права подарить ему секретную пасту, но с удовольствием одолжу её ему на один день.

Через день, когда я зашёл к Виктору, он, возвращая мне секретную пасту, сердито сказал:

– Ты мне вредную вещь подсунул! Навредить захотел крупному учёному! На тебя бы надо «заяву» куда следует написать!

И далее брат гневно рассказал мне, что, прибыв в своё научное заведение, он, перед тем как делать доклад, натёр лоб этой пастой – и вдруг от него стала исходить такая неблагозвучная музыка, что ему пришлось поспешно уйти с кафедры и запереться в туалете и просидеть там не евши не пивши восемь часов, пока он не перестал выделять звуки.

Этот неприятный случай с моим учёнейшим братом глубоко поразил меня. Я немедленно понял, что у секретной пасты имеется крупный недостаток: она не всегда вызывает ту музыку, которая заключена в данном человеке, и может создать о нём неверное впечатление, как это и случилось с Виктором. Поэтому я решил избавиться от этой пасты, чтобы впредь она никого не могла подвести. Завернув подарок старца, пасущего камни, в бумагу и привязав к этому пакету камень, я бросил секретную пасту в Неву с Дворцового моста. Совершая этот акт справедливости, я не испытал никакой радости, но считаю, что поступил правильно.

11. ТНВ

Вскоре я устроился на одно предприятие помощником агента по снабжению. Зарплата была невелика, но зато у меня оставалось много свободного времени, которое я мог посвятить самообразованию, то есть чтению научной фантастики. В нашей коммунальной квартире всё было в основном чинно и мирно. Правда, один из самых тихих жильцов выехал в порядке обмена, и теперь его комнату занял молодой холостяк, преподаватель математики. Звали его Алексей Алексеевич. Это тоже был очень спокойный человек, его и не слышно было. Днём он преподавал в каком-то институте, а вернувшись домой, до глубокой ночи сидел в своей комнате над бумагами и книгами и всё что-то там вычислял.

Однажды, зайдя к нему, чтобы попросить пятёрку до получки, я успел разглядеть эту комнату. Обстановка поражала своей скромностью, но во всём был удивительный порядок, и очень много было книг. Рядом с письменным столом стоял другой стол, на котором красовалась какая-то машина – на манер пишущей, только много больше размером. Алексей Алексеевич объяснил мне, что это электронно-аналитический вычислитель его конструкции. Что касается стен комнаты, то их Алексей Алексеевич оклеил чистой белой бумагой, на которой затем своей рукой вывел бесконечные ряды чисел и многоэтажных формул.

Новый жилец немедленно откликнулся на мою просьбу и безо всяких разговоров вручил мне пятёрку, а затем спросил меня, не нуждаюсь ли я в большей сумме, нежели пять рублей ноль-ноль копеек.

Я ответил, что после некоторых неудач, перенесённых мною, я, конечно, хотел бы, в принципе, иметь на руках больше денег, нежели имею их в настоящее время. Однако я всегда беру взаймы ровно столько, сколько могу отдать. Пользуясь случаем, я рассказал Алексею Алексеевичу краткую историю своей жизни, которую он выслушал с должным вниманием.

– Да, вам надо помочь, – задумчиво сказал он.

– Нет, с меня хватит пяти рублей, – повторил я. – Я не беру без отдачи.

– Ради бога, не обижайтесь, – успокоительно произнёс мой новый знакомый. – Пятёрку вы мне вернёте, я вовсе не собираюсь заниматься частной благотворительностью. И всё же я вам помогу. Я вас поставил на очередь, зайдите ко мне через двадцать семь дней. – Сказав это, он что-то записал в своём блокноте.

– Но как вы мне поможете, если, как я вижу по вашей скромной обстановке, вы сами человек небогатый? – с удивлением спросил я.

– Я мог бы быть очень богатым в денежном отношении, но, во-первых, я считаю нечестным использовать для своего обогащения имеющиеся у меня возможности, а во-вторых, деньги меня просто не привлекают. Мне хватает того, что у меня есть. Чем проще моя пища, одежда и мебель, тем легче я себя чувствую, тем свободнее работает мой мозг…

Выслушав эти слова моего собеседника, я подумал, что у него не все дома. Ну как это можно помогать людям деньгами, самому не имея денег?!

Однако не прошло и недели, как я убедился в том, что Алексей Алексеевич сказал мне чистую правду. Более того: вскоре выяснилось, что он гениальный математик и изобретатель и, сверх того, замечательный человек.

Выяснилось это вот как.

Я уже упоминал о том, что коммунальная квартира, в которой я теперь жил, была тихой и состояла, в общем, из достойных людей. Но, к сожалению, нет такой бочки мёда, в которой не имелось бы хоть чайной ложки дёгтя. Жила в нашей квартире одна состоятельная женщина, которая, как говорили, нажила состояние нечестным путём. У неё было много денег, но она скрывала это и старалась жить скромно. При этом была она очень завистлива, и когда кто-нибудь приобретал себе какую-нибудь вещь, то от зависти она заболевала на день, на два, а то и на неделю, в зависимости от стоимости и качества вещи. Она ненавидела всех людей, и жители квартиры за глаза звали её Вредбабой.

И проживала в квартире одна тихая пожилая женщина по имени Варвара Константиновна со своим сыном Валерием, студентом политехнического института. Варвара Константиновна уже двадцать лет была вдовой; работала она делопроизводителем в какой-то стройорганизации. И вот однажды, получив на работе премию, она купила в подарок сыну небольшой письменный стол ценой в сорок шесть рублей пятьдесят копеек. А чтобы освободить место для этого стола, она, с согласия жильцов, вынесла из комнаты старинный комод и поставила его в прихожей.

Узнав о покупке, Вредбаба заболела на два дня, а выздоровев, стала ежедневно придираться к Варваре Константиновне, требуя, чтобы та убрала комод из прихожей.

Варвара Константиновна и сама была бы рада избавиться от комода и даже вывесила объявление о продаже, но никто не торопился его покупать, потому что сейчас такие старинные вещи совсем не в моде. Однако напрасно втолковывала она это Вредбабе, и напрасно жильцы в один голос утверждали, что вещь им ничуть не мешает, – нет, Вредбаба и слушать ничего не хотела и даже подала заявление в домохозяйство.

И вот однажды вечером все жильцы собрались в прихожей и, позвав туда Варвару Константиновну, спросили её, во сколько оценивает она свой старинный комод. Та честно ответила, что больше двадцати рублей он не стоит.

Тогда все жители квартиры скинулись кто по два, а кто и по три рубля и коллективно купили у Варвары Константиновны комод, а затем взяли его в топоры и дружно разрубили на части, чтобы легче было вынести в подворотню все доски и щепки.

Вредбаба, выйдя на шум из своей комнаты, стала в стороне и, уперев руки в боки, с торжествующей усмешкой смотрела на всю эту процедуру.

– Вот и вышло по-моему! – громко сказала она, когда были вынесены последние обломки комода.

Тогда Алексей Алексеевич строго посмотрел на Вредбабу, но ничего ей не сказал, а обратился к Варваре Константиновне и вежливо пригласил её зайти к нему в комнату. Меня он тоже попросил зайти к нему и быть его ассистентом на протяжении трёх-четырёх часов.

Далее Алексей Алексеевич вежливо усадил Варвару Константиновну в своё единственное кресло и задал ей ряд устных вопросов.

– Для чего это вы меня расспрашиваете? – поинтересовалась Варвара Константиновна.

– Я хочу помочь вам, – ответил Алексей Алексеевич. – Но помощь я оказываю только тем людям, которые не обратят её во вред ни себе, ни другим. Теперь я убедился, что вы честный и порядочный человек, и поэтому помогу вам. Прошу вас пока ни на что не тратить те двадцать рублей, которые вы получили за комод.

Когда Варвара Константиновна вышла, Алексей Алексеевич включил свою электронно-аналитическую машину, нажав какие-то клавиши, а меня попросил сесть перед ней и записывать в три колонки числа, появляющиеся в трёх окошечках: зелёном, красном и голубом. Сам он разложил на столе какие-то таблицы и схемы и стал выводить всякие знаки и формулы и чертить кривые.

Так продолжалось полтора часа. Я уже исписал 17 листов, как вдруг в аналитической машине что-то зафырчало, и свет в зелёном окошечке сменился жёлтым, в красном окошечке – синим, а голубое осталось голубым, но вместо цифр там появилась надпись: ВЕРОЯТНОСТЬ В ПРОСТРАНСТВЕ ИСЧЕРПАНА.

– А теперь что делать? – спросил я Алексея Алексеевича.

– Ведите запись на новых листах в две колонки, – распорядился математик.

Через полчаса в синем окошечке появилась надпись: ВЕРОЯТНОСТЬ ВО ВРЕМЕНИ ИСЧЕРПАНА.

– Теперь пишите в одну колонку на новых листах, – сказал Алексей Алексеевич.

Через двадцать три минуты машина выключилась сама. Алексей Алексеевич предложил мне стакан чаю и рассказал кое-что о себе. Оказывается, с детства его интересовали случайности. Уже в детском садике его привлекали не игры, а так называемая теория игр. Всё свободное время он занимался только тем, что подбрасывал пятачок, желая добиться, чтобы он пять раз подряд выпал решкой. Уже тогда юный Алёша пришёл к выводу, что все мы – пловцы в океане случайностей. Мы этого не замечаем потому, что как любое вещество состоит из атомов, так наша жизнь и всё окружающее нас соткано из случайностей. Случайность кажется нам случайностью только тогда, когда она выделяется из привычного ряда случайностей. Так, если плотно сложить остриями вверх 100 000 000 000 иголок, то мы сможем ходить по ним босиком и танцевать на них, не поранив ног. Но одна иголка, выделенная из этих 100 000 000 000, может больно вонзиться нам в тело.

Далее Алексей Алексеевич объяснил мне, что в океане случайностей есть свои течения, и если изучить их, то можно плыть в бесконечную даль, открывая новые материки.

Попив чаю и побеседовав, мы снова приступили к делу и работали ещё час, а затем мой собеседник сказал, что теперь он займётся этой проблемой единолично. Он взял листы с моими записями и начал их просматривать, подчёркивая одни числа красным карандашом, другие – зелёным, а третьи – синим. Затем он вынул из-под кровати большой и очень точный план Ленинграда и расстелил его на широкой чертёжной доске. На план он наложил чистую кальку и стал чертить на ней синей тушью какие-то сложные кривые. Затем на эту кальку он наложил вторую и начал чертить на ней красной тушью. Затем он наложил на эти чертежи третью кальку и работал на ней чёрной тушью, причём здесь линии были уже гораздо проще, и все они сошлись в одной точке.

– Вот и найдена ТНВ, – удовлетворённо сказал Алексей Алексеевич и, проткнув эту точку рейсфедером, снял все три кальки с плана Ленинграда. Затем, взяв лупу, обвёл на плане след укола маленьким зелёным кружком. – ТНВ здесь, – повторил он. – На Выборгской стороне.

– Что это за ТНВ? – поинтересовался я.

– ТНВ – это Точка Наибольшей Вероятности, – ответил математик.

И с этими словами он записал на бумажку улицу, номер дома и время: двенадцать часов восемь минут. Эту бумажку он передал мне.

– Пусть завтра точно в указанное здесь время и точно по указанному здесь адресу, где должна находиться сберкасса, явится Варвара Константиновна и купит облигацию трёхпроцентного займа, серия которой кончается цифрой семь.

На следующий день, выполняя совет Алексея Алексеевича, Варвара Константиновна отправилась на Выборгскую сторону, и на указанной улице нашла сберкассу, и точно в указанное время купила облигацию, которая кончалась на указанную цифру семь.

Через неделю состоялся тираж, а когда через несколько дней после тиража появилась таблица выигрышей, Варвара Константиновна убедилась своими глазами, что она выиграла пять тысяч рублей. И разумеется, первым делом она кинулась благодарить Алексея Алексеевича.

– Не стоит благодарности, – вежливо ответил ей молодой математик. – По мере сил я стараюсь исправлять ошибки Фортуны и направлять выигрыши тем людям, которые в них действительно нуждаются.

На выигрыш Варвара Константиновна, кроме всякой одежды для себя и для сына, купила электрополотёр, электропылесос, телевизор «Волна», стиральную машину «Рига-55», радиолу «Мелодия» и магнитофон «Астра-2». Все жильцы были рады, что этой скромной женщине привалили такие деньги, а Вредбаба от зависти так серьёзно заболела, что её увезли в больницу, где она скончалась. На похоронах её присутствовали только два человека: дворничиха и паспортистка, да и то в порядке профсоюзной заботы о людях. А когда вскрыли комнату, где она жила, там обнаружили столько денег и драгоценностей, что на них можно было купить сто телевизоров и тысячу стиральных машин.

Что касается меня, то мне Алексей Алексеевич помог выиграть 1000 (одну тысячу) рублей. Часть денег я послал отцу, а на остальные приоделся, купил кресло-кровать и почти целиком залечил свои финансовые раны. Более того, Алексей Алексеевич обещал к лету выиграть мне мотоцикл и посоветовал заблаговременно поступить на курсы водителей, что я и сделал.

В последующие недели и месяцы Алексей Алексеевич не раз совещался со мной, следует ли оказывать помощь тому или иному человеку, и почти всегда принимал мои оценки во внимание. Но когда однажды я завёл речь о Викторе и, как умел, рассказал о его крупном научном значении, а также о том, что его дети Дуб! и Сосна! очевидно, вызывают дополнительные расходы, Алексей Алексеевич в довольно резкой форме отказался помочь моему талантливому брату, чем я был очень огорчён.

Однажды я поинтересовался, каким путём пришёл Алексей Алексеевич к идее предсказания выигрышей. Он мне ответил, что идея эта побочная и третьестепенная по значению. Возникла она в процессе его работы над более важной проблемой. Тут он стал мне объяснять, что это за проблема, но я сидел как попка, ничего не понимая. Я ему честно сказал об этом и задал более простой вопрос: может ли он предсказывать то, что не имеет отношения к цифрам; короче говоря, не может ли он сделать мне прогноз моей будущей жизни и дать мне надежду, что мои вечные неудачи и неприятности когда-нибудь прекратятся.

Молодой математик даже с некоторой обидой ответил, что он не гадалка и имеет дело только с числами. Но затем он заинтересовался моим вопросом и дал распоряжение, чтобы я составил ведомость своих минувших жизненных событий, и каждое неприятное событие оценил, как – 1; -2; -3; -4; -5, по степени его неприятности, а каждое радостное, как +1; +2; +3; +4; +5, по степени радости. Вскоре я представил ему такую рапортичку, и он запустил данные в свою счётно-аналитическую машину. Через полчаса она выдала результат, который читался так: -1; -2; -1; -2; -3; -4; -2; -3; (-5=+-5=+5) +5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5; 0.

– Устами вашей бы счётно-аналитической машины да мёд пить! – воскликнул я. – Ведь, насколько я понимаю в цифрах, меня, после многих неприятностей, к которым я уже привык, ждёт безоблачная, счастливая жизнь! Но что означают эти пятёрки в скобках?

– Сам не пойму, – ответил Алексей Алексеевич. – Возможно, тут учитывается какое-то очень кратковременное событие, в процессе которого пятёрка поменяет свой знак. Но точно я ничего сказать не могу, да и вообще прошу вас не придавать значения этому прогнозу. – С этими словами он порвал бумажку с выданными машиной цифрами и перевёл разговор на другое. Мне показалось, что молодому математику этот прекрасный прогноз чем-то не понравился.

К началу лета я успешно окончил мотокурсы. И вот однажды, незадолго до тиража денежно-вещевой лотереи, Алексей Алексеевич вывел мне ТНВ для приобретения лотерейного билета, по которому я должен был выиграть мотоцикл.

Когда к пятнадцати часам тридцати восьми минутам я явился по указанному Алексеем Алексеевичем адресу на одну из улиц возле Варшавского вокзала, я с удивлением увидел, что в угловом доме, номер которого дал мне мой доброжелатель, сберкассы не имеется. Не было там и магазина, в кассе которого я мог бы приобрести лотерейный билет.

Огорчённый тем, что система молодого математика дала осечку, я, понурив голову, медленно побрёл восвояси, но не успел сделать и двух шагов, как кто-то легонько потянул меня за рукав.

– Слушай, друг, купи у меня лотерейный билет! – услыхал я хриплый голос и, обернувшись, увидел мужчину средних лет с дымными от перепоя глазами.

– Купи, друг, билет, – снова обратился ко мне незнакомец. – Мне кружка пива требуется, голова гудит!

Я мгновенно понял, что и на этот раз ТНВ была верной и что система Алексея Алексеевича не даёт осечек. Вынув один рубль, я за так вручил его жаждущему опохмелки и дружески сказал ему, чтобы свой билет он никому не продавал, ибо по нему он выиграет мотоцикл.

– Спасибо, милостивец! – воскликнул незнакомец. – Учту твои указания!

Вернувшись домой, я рассказал об этом случае Алексею Алексеевичу, и тот вывел мне другую ТНВ, где я на следующий день купил билет, по которому выиграл мотоцикл с коляской.

Коляска мне не так уж и нужна была, ведь я ходил в холостяках, и некого было мне возить в мотоколяске. Где-то там, под обоями, на стене комнаты моего детства, красовался в 848 экземплярах портрет прекрасной «Люби – меня!». Но я полагал, что мне, человеку с пятью «не», никогда не встретиться со своей мечтой.

И всё-таки, когда мне дан был отпуск и я отправился в мотопутешествие на юг, я не отделил коляску от мотоцикла.

12. ЭМРО

…Я спешил вовремя вернуться в Ленинград из отпуска. Двое суток я гнал свой мотоцикл на полном газу, а ночевал в придорожных кустах. На третьи сутки я так устал, что, когда на пути мне попался город, я решил отдохнуть в нём. Город этот, ввиду того что в нём развернулись важные для меня события, условно назову так: Надеждинск-Исполнительск.

На главной улице я остановил мотоцикл и спросил прохожего, как проехать к гостинице. Тот мне сразу же указал дорогу к новому одиннадцатиэтажному зданию, которое было видно со всех улиц и являлось гордостью жителей Надеждинска-Исполнительска.

Хотя я пишу правдивую историю своей жизни, а вовсе не фантастику, и знаю, что свободных номеров в гостиницах никогда нет, но всё же я направился к этому зданию. Конечно, я не рассчитывал на койкоместо, но надеялся поставить мотоцикл в гостиничном дворе, а затем подремать в вестибюле. Это мне удалось, и вскоре я, положив у ног рюкзак, спал в уютном гранитолевом кресле среди командировочных, ожидающих очереди на проживание в номерах. И вдруг я почувствовал, что кто-то мягко коснулся моего плеча, и проснулся. Передо мной стоял человек на вид лет тридцати пяти с умным и симпатичным лицом.

– Товарищ, идёмте ко мне в номер, там имеется свободная раскладушка, – сказал незнакомец.

– Но у меня нет командировочного удостоверения, – ответил я, не смея верить в такую сказочную удачу.

– Это ничего не значит. Сейчас вас оформят.

Незнакомец подошёл со мной к окошечку администратора, и меня действительно оформили без всяких разговоров. И вот я с этим добрым человеком поднялся в лифте на одиннадцатый этаж, где находился его номер. По пути я спросил его, почему он захотел помочь именно мне, совсем незнакомому человеку.

– В связи с наплывом туристов проводится уплотнение, и мне хотели подселить какого-то типа с гнусавым транзистором на боку, я же терпеть не могу этих безмозглых шарманщиков. А так как у меня номер одноместный, то я имею право выбирать себе соседа. И вот я спустился в холл и стал рассматривать людей. Честное и простодушное выражение вашего лица решило мой выбор… Но, надеюсь, в вашем рюкзаке нет транзисторов, магнитофонов и прочих шумовых приборов?

– Нет, – ответил я, – я и сам люблю тишину.

– Значит, я не ошибся в вас! – с чувством сказал добрый незнакомец. – А вот и наш номер.

Мы вошли в небольшую комнату под № 1155, и мой вожатый указал мне на раскладушку.

– Извините, что сам я буду спать не на этой жалкой раскладушке, а на нормальной кровати, – вежливо сказал он. – Но в этом для вас нет ничего обидного, так как я намного старше вас.

– Вы… Вы старше меня? – удивился я. – Но мне сорок девять лет! А вам – от силы лет тридцать пять.

– Мне шестьдесят три года, – спокойно ответил мой новый знакомый. – Если не верите, вот вам мой паспорт.

Я заглянул в документ и своими глазами убедился, что мой собеседник, которого, судя по паспорту, зовут Анатолием Анатольевичем, действительно на четырнадцать лет старше меня.

– Но почему вы так молодо выглядите? – спросил я. – Ведь даже на фотокарточке в паспорте вы выглядите значительно старше.

– В паспорте – старый фотоснимок, это я снимался три года тому назад, – сказал мой странный знакомый. – За эти годы я помолодел.

– Ничего не понимаю! – воскликнул я. – Все люди с годами стареют, а вы молодеете!..

– Мой молодой и бодрый вид, а также молодая ясность моего ума – побочный результат действия ЭМРО, – ответил мне мой однокомнатник.

– Что это за ЭМРО? – заинтересовался я.

– ЭМРО – это ЭЛИКСИР МГНОВЕННОЙ РЕГЕНЕРАЦИИ ОРГАНИЗМА, – веско ответил Анатолий Анатольевич.

Так как я всю жизнь нарывался на всевозможных открывателей и изобретателен, то мой опыт подсказал мне, что и в данном случае передо мной находится сам автор ЭМРО. Когда я высказал это предположение, мой собеседник ответил утвердительно. Тогда я представил ему краткий обзор своей жизни с детских лет до текущего дня и был выслушан с интересом и сочувствием. В ответ учёный рассказал о себе и о том, как он открыл ЭМРО, а также о значении этого удивительного открытия.

Родился Анатолий Анатольевич в одном большом городе. В школе он был первым учеником по химии, ботанике и биологии, однако никаких научных планов он в те годы не строил. Но когда он учился в последнем классе школы, его младший брат, заигравшись на окне без присмотра родителей, упал с высоты седьмого этажа и разбился насмерть. Это очень сильно подействовало на юного Анатолия, и он решил открыть такое средство, чтобы люди, случайно упав с высоты, не разбивались, а оставались живыми и здоровыми.

Сознавая всю трудность и необычность своей задачи, Анатолий подошёл к её решению не сразу. Окончив школу, он поступил в медицинский институт, а после его окончания прослушал курс лекций в химическом институте, и затем целиком отдался ботанике, специализировавшись на лекарственных растениях.

Он побывал во многих ботанических экспедициях и однажды в сибирской тайге услышал, как некоторые звери, будучи ранены, отыскивают какую-то невзрачную травку. Поев этой травки, животные быстро выздоравливают, раны как не бывало. Анатолий Анатольевич с превеликим трудом отыскал это растение и стал его культивировать. Затем, сделав экстракт из семян этой травы, он рекомендовал его для больниц «скорой помощи». Лекарство способствовало очень быстрому заживлению свежих ран и переломов и имело большой успех в медицинском мире. Однако это было не совсем то, чего искал учёный. Ему нужен был состав, который действовал бы мгновенно, в момент травмы. И вскоре он понял, что создать такой состав он сможет только путём синтеза. Посвятив всю последующую жизнь этим поискам, он проделал множество химических опытов, и вот три года тому назад, на шестьдесят первом году жизни, ему удалось добиться того, к чему он стремился с юношеских лет.

Надо было убедиться на практике в силе действия ЭМРО. Будучи противником всяческих экспериментов на ни в чём не повинных животных, Анатолий Анатольевич задумал провести первый опыт на самом себе. А так как он жил всё в той же квартире, то первый прыжок он решил произвести из того же окна, из которого когда-то выпал его злосчастный младший брат.

И вот летом, когда вся семья была на даче, он ровно в два часа ночи накапал в стакан воды семь капель ЭМРО и, приняв эликсир, стал на подоконник раскрытого окна. Через несколько секунд, преодолев страх, он кинулся вниз с высоты седьмого этажа…

В миг падения ему показалось, что сердце вот-вот разорвётся, а затем он ощутил резкий, очень болезненный удар и на секунду потерял сознание. Затем он встал с камней живым и невредимым и притом с таким блаженным ощущением, будто искупался в целебном источнике. Но зато костюм его лопнул по швам, пуговицы отлетели, от ботинок оторвались подошвы, а ключ от квартиры вылетел из кармана, и его пришлось искать, ползая на четвереньках по тёмному двору.

Так как шум от удара тела о камни был весьма громок, то многие жильцы дома проснулись и кинулись к окнам. Увидев в тусклом свете ночи какого-то подозрительного оборванца, ползающего по двору в поисках неведомо чего, они стали звать дворника. Дворник тоже не сразу узнал в этом гопнике почтённого учёного и хотел даже отвести его в милицию. Но потом всё кончилось благополучно, и, отыскав ключ, Анатолий Анатольевич вернулся в свою квартиру.

В течение последующих двух недель самоотверженный труженик науки произвёл ещё восемнадцать выпрыгов из окна, окончившихся столь же благополучно, как и первый. Чтобы не портить костюмов, он придумал спецодежду для прыжков: брезентовую куртку, такие же брюки и обыкновенные валенки. Жители квартир, выходящих окнами во двор, постепенно привыкли к опытам, которые проводил учёный, и дворника больше не вызывали. Однако вскоре Анатолий Анатольевич констатировал, что и жильцы дома, и знакомые при встрече на улице перестали его узнавать. Тогда он стал чаще смотреться в зеркало и убедился в странном факте: после каждого прыжка он становился на вид всё моложе. Исчезли морщины, исчезла седина, на лице заиграл молодой румянец… Кроме того, он отметил, что у него нет больше одышки, которой он страдал в силу своего возраста, и что он стал лучше видеть и слышать, и что память его улучшилась и стала почти такой, как в студенческие годы.

Когда он пошёл к врачу-терапевту, тот с удивлением заявил, что по высоким показателям своего здоровья Анатолий Анатольевич приближается к тридцатилетнему человеку.

– Анатолий Анатольевич! – в восторге воскликнул я, выслушав его научное сообщение. – Анатолий Анатольевич! Вы совершили великое открытие! Ваш ЭМРО надо срочно пустить в массовое производство. Ведь этот эликсир пригодится многим людям – верхолазам, кровельщикам, альпинистам, канатоходцам, а также детям и пьяницам, живущим на высоких этажах, и даже хозяйкам, моющим окна. А его побочное омолаживающее действие?! Ведь это чудо! Только подумать…

– Увы, это не так просто, как вам кажется, – прервал моё восторженное высказывание учёный. – Должен вам сказать, что пока ещё ЭМРО действует только в том случае, если падение произошло не позднее трёх минут после приёма. Не могут же кровельщики принимать ЭМРО каждые три минуты. Я работаю сейчас над продлением действия эликсира. Конечно, и в нынешнем качестве мой эликсир нужен людям и достоин массового производства. Но чтобы наладить его массовый выпуск, необходимо доказать, что ЭМРО действует универсально, а не избирательно. Мне самому ещё неизвестно, у всех ли индивидуумов он вызывает должный эффект мгновенного восстановления организма, – ведь пока опыт проведён только на одном человеке, то есть на мне. Мне нужны добровольцы-подопытники… И вот я третий год езжу по градам и весям в поисках таких добровольцев и никак не могу их найти. На свете очень много смелых людей, но стоит мне объяснить условия опыта, то есть указать на то, что ЭМРО может не сработать в момент приземления, – и самые смелые почему-то отказываются от прыжка… Ведь вот и сюда я прибыл по договорённости с одним отважным местным парашютистом. Но и он, несмотря на то, что я провёл с ним большую научно-просветительную работу, теперь колеблется и хочет избежать участия в этом эксперименте… Завтра буду опять его уговаривать… Нет, не так-то это просто… Вот вы лично согласились бы произвести прыжок из окна с высоты одиннадцатого этажа?

– Боюсь, что такой научный подвиг мне не по плечу.

– Ну вот, а сами же говорите: «Великое открытие!» – с обидой в голосе произнёс мой однокомнатник.

Несмотря на усталость, в этот вечер я долго не мог уснуть. Меня взволновали невзгоды маститого учёного, который мечтает подарить человечеству свой чудодейственный эликсир и не может, ибо сами же люди не хотят пойти ему навстречу в этом деле. Мне очень хотелось помочь ему, но я с детства боюсь высоты, и я понимал, что решиться на прыжок мне почти невозможно. К тому же мне невольно вспоминались все мои прежние контакты с мыслителями, открывателями и изобретателями. Как правило, они не приносили мне счастья. Особенно горек был опыт с шерстеношением, из-за которого я так и не получил должного образования. А здесь мне угрожало большее: потеря жизни.

С такими мыслями я и уснул, а проснувшись, обнаружил, что мой однокомнатник уже ушёл по своим научно-просветительским делам. Тогда я отправился бродить по Надеждинску-Исполнительску, который оказался весьма приятным городом. Но мысль о том, что ЭМРО может никогда не увидать массового производства, камнем лежала у меня на сердце и мешала с должным вниманием рассматривать городские достопримечательности.

Когда я вернулся вечером в гостиницу, Анатолий Анатольевич был уже в номере. С невесёлым, даже удручённым видом сидел он в кресле. Мне даже показалось, что на его щеках виднелись следы недавних слёз.

– Мне не удалось убедить парашютиста, он наотрез отказался от проведения опыта, сославшись на то, что у него есть жена и двое детей, – дрожащим голосом поведал мне учёный.

Мне стало стыдно за себя. Ведь у меня не было ни жены, ни детей, и я знал, что никто особенно не будет плакать, если со мной случится какое-нибудь несчастье. Только трусость мешает мне согласиться на эксперимент.

Машинально я направился в совмещённую ванную, имевшуюся при номере, и заглянул в зеркало. На меня глядел холостой человек, на лице которого ясно были написаны все его пять «не»: неуклюжий, несообразительный, невыдающийся, невезучий, некрасивый.

К этому перечню можно было добавить ещё одно «не»: немолодой.

«Ну кому нужен такой тип? – подумал я. – И этот-то тип ещё отказывается рискнуть собой ради науки и нахально цепляется за свою холостяцкую жизнь!»

С такими мысленными словами я покинул совмещённую ванную и, войдя в комнату, сказал учёному:

– Я готов принять ЭМРО и совершить научный выпрыг из окна!

– Голубчик вы мой! – воскликнул Анатолий Анатольевич. – Люди не забудут вас! Какое счастье, что вы встретились мне на моём жизненном пути!.. Когда вы хотите провести опыт?

– Хоть сейчас, – ответил я.

– Сейчас рановато. Наше окно выходит на улицу, придётся подождать ночи, когда не будет прохожих. А пока на всякий случай рекомендую вам составить завещание. Ведь вы уже знаете о том, что во время эксперимента ваш организм может не среагировать на ЭМРО.

Я сел писать завещание. На это не потребовалось много времени, так как особо ценных вещей у меня было ровно 2 (две): кресло-кровать и мотоцикл. Кресло-кровать я завещал моему талантливому брату Виктору, а на мотоцикл дал доверенность Анатолию Анатольевичу, чтобы он мог его продать и отослать деньги моему отцу.

Когда настала глубокая ночь, Анатолий Анатольевич мягко напомнил мне о том, что теперь можно приступать к эксперименту.

– А чтобы ваш костюм не пострадал, я одолжу вам свою личную спецодежду, – заботливо добавил он и немедленно достал из своего большого чемодана брезентовую куртку, такие же брюки и плотные, качественные валенки.

Я облачился в прыгательный спецкостюм, и Анатолий Анатольевич, вынув небольшой пузырёк с ЭМРО, налил одиннадцать (по числу этажей) капель этой зеленоватой жидкости в стакан с водой. Когда я залпом выпил эликсир, учёный с чувством пожал мне руку и молча указал на окно. Я взобрался на подоконник и глянул вниз. Мне стало не по себе.

– Не буду стоять у вас над душой, ибо вполне полагаюсь на вашу сознательность, – сказал мой однокомнатник. – Я спущусь вниз, чтобы приветствовать вас там. Но, надеюсь, вы будете там раньше меня.

Мне стало ещё страшнее. При слове «там» мне представилась не улица, а более печальное место, то есть кладбище. И я снова подумал, что все проекты и опыты, в которых я принимал участие, никогда ни к чему хорошему меня не приводили. Даже то, что благодаря ТНВ я выиграл мотоцикл, тоже нельзя считать удачей, ибо из-за путешествия на этом самом мотоцикле я теперь вот стою на подоконнике и готовлюсь к смертельному выпрыгу… И всё-таки надо было держать слово. Я подумал о своём брате, который всецело жертвует собой для прогресса и должен служить мне путеводным маяком… Много мыслей промелькнуло у меня в голове! Но три минуты были уже на исходе. Победив страх, я взмахнул руками и зажмурясь прыгнул вниз.

От скорости падения я на миг потерял сознание, последовал резкий и очень болезненный удар, а затем я встал с асфальтового тротуара, в котором от силы моего падения образовалась вмятина.

– Как вижу, я не ошибся, – сказал Анатолий Анатольевич, подходя ко мне. – Вы прибыли первым. Как ваше самочувствие?

– Ничего не пойму, – ответил я. – Я чувствую какую-то лёгкость в теле, будто после бани. И ещё я ощущаю душевный подъём.

– Сказывается побочное действие ЭМРО, – деловито заметил учёный. – Произошла мгновенная перестройка всех клеток организма. Вы стали моложе. Ещё десять-двенадцать прыжков, и вы станете совсем молодым, и притом приобретёте такие физические и духовные качества, которыми прежде не обладали. Кстати, продолжением опытов вы принесёте большую пользу науке.

– Хоть сейчас готов! – ответил я.

– Боюсь, что многократные прыжки из окна гостиницы могут вызвать недовольство администрации, – высказался Анатолий Анатольевич. – Но в здешнем парке культуры я заметил вышку для прыжков с парашютом. Почему бы нам не отправиться туда? Если вы не против, то подождите меня здесь, а я поднимусь в номер и захвачу склянку с ЭМРО, а также графин с водой и стакан.

Через несколько минут он вернулся, и по ночным безлюдным улицам мы направились в парк. Там мы беспрепятственно забрались на вышку, и учёный накапал в стакан воды четырнадцать капель ЭМРО (высота вышки равнялась примерно четырнадцати этажам). Я прыгнул, затем поднялся на вышку и повторил прыжок, а потом, войдя во вкус, прыгнул ещё раз, и ещё раз, и ещё… С каждым разом прыгать было всё менее страшно, и после каждого приземления я чувствовал себя всё моложе и бодрее.

– Ну, хорошего понемножку, – сказал учёный после моего пятнадцатого прыжка. – Я тоже хочу прыгнуть пару раз для поднятия жизненного тонуса. Давненько я не прыгал.

Так как ночь была тёплая, то мы разделись, и Анатолий Анатольевич надел спецкостюм. Сделав в нём два прыжка, он вернул его мне, мы снова оделись и направились в гостиницу. Уже светало, на улицах появились первые прохожие, они с удивлением смотрели на мои валенки. Швейцар не хотел впускать меня в вестибюль, и Анатолий Анатольевич строго сказал ему, что я – известный киноартист и возвращаюсь с киносъёмки. Дежурная по этажу – немолодая симпатичная женщина – не узнала меня, и моему спутнику пришлось пройти в номер и принести мой паспорт. Но, увидев фото, она сказала, что я здесь совсем не похож на себя. Тогда маститый учёный объяснил ей, что моя несхожесть – это результат побочного действия ЭМРО, и провёл с ней краткую научно-популярную беседу. В результате дежурная выразила желанье совершить выпрыг в ближайшую же ночь.

– Я сделал ошибку, пропагандируя ЭМРО только среди мужчин, – весело потирая руки, сказал учёный, когда мы вошли в номер. – А ведь давно известно, что женщины обладают такой же смелостью, как и мужчины, а зачастую и превосходят их. Правда, мне лично кажется, что нашу гостиничную даму привлекла не научная подоплёка эксперимента с ЭМРО, а его побочное омолаживающее действие, но для опытов это не имеет значения.

Войдя в совмещённую ванную, я посмотрел на себя в зеркало. И я не узнал себя! На меня смотрело интеллигентное лицо симпатичного тридцатилетнего мужчины. Потрясённый чудесной переменой, я не сразу поверил своим глазам и, закрыв их, два раза повернулся на пятке вокруг своей оси. Но когда я снова взглянул в зеркало, на меня смотрело то же симпатичное преображённое лицо.

Приняв душ, я крепко уснул, а когда проснулся, был уже полдень. Позавтракав в гостиничном буфете, я отправился гулять по весёлым улицам Надеждинска-Исполнительска. Проходя безлюдным сквером, я увидел пожилую женщину, которая сидела на скамейке и плакала. Я подошёл к ней. При виде меня она встрепенулась и сказала:

– У меня к вам большая просьба! Помогите мне найти вора, укравшего мою сумку, в которой находится сумочка с деньгами и записной книжкой с адресом моего сына! Я прилетела сюда к сыну из Закарпатья, но я не помню его адреса, а на обратную дорогу у меня нет денег, ибо они находятся в сумочке, которая лежит в сумке, а её у меня украли в трамвае, когда я ехала в центр города с аэродрома.

Высказав это, женщина заплакала с новой силой.

– Тяжёлый случай, – сказал я и стал думать, чем же я могу помочь плачущей. И вдруг я вспомнил, что, когда мой друг Вася-с-Марса улетал с Земли, он дал мне свой легкозапоминающийся телефон и обещал выполнить любую просьбу.

– Подождите меня пять минут, – сказал я плачущей гражданке. – Я надеюсь провернуть ваше дело в положительном смысле.

Добежав до ближайшего автомата, я вошёл в будку и набрал на диске одиннадцать единиц и пять пятёрок.

– А, это ты, свой в доску и штаны в полоску! Наконец-то вспомнил обо мне! – послышался Васин голос. – Ну, как дела на земной хавире?

– Всё в порядке, пьяных нет, – ответил я. – Этой ночью я совершил научный выпрыг, в результате чего…

– Знаю, знаю, – перебил меня Вася. – Я об этом знал уже, когда отлетал с Земли. Ну теперь ты не тушуйся!

– Вася, у меня к тебе срочная просьба. Ты ведь обещал, помнишь?

– Помню. Сумка, в которой находится сумочка с деньгами и записной книжкой, вовсе не украдена, а потеряна в трамвайной давке. Семь минут тому назад она сдана в Стол находок, который находится на улице Дровяной, дом 9. Выйдя из сквера, где плачет пожилая гражданка, надо свернуть налево и пройти два квартала, затем свернуть направо и пройти четыре дома. Готовься к важному событию.

– К какому событию? – удивился я.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – загадочно ответил Вася-с-Марса.

– Вася, кореш мой инопланетный, а ты к нам снова в гости не собираешься? – с надеждой спросил я.

– Нет, годы уже не те, – задумчиво произнёс мой друг. – Но ты увидишь меня на своей свадьбе. А теперь катись. Пока!

Слова о свадьбе я понял в смысле шутки, то есть в том смысле, что увижу своего друга, когда рак свистнет. Я поспешил в сквер.

– Ваша сумка, в которой сумочка, нашлась. Она в Столе находок, – сказал я плачущей.

– Ах, не верю, не верю! – сказала плачущая гражданка. – Это вы мне говорите только для утешения!

Пришлось мне самому отвести её в Стол находок.

Вскоре мы с вышеупомянутой гражданкой вошли в парадный подъезд дома № 9 по Дровяной улице. Стол находок занимал довольно обширное помещение. Здесь имелось нечто вроде прилавка, за которым сидела заведующая возвратом, а позади неё стояло много нумерованных шкафов. Плачущая обратилась к заведующей с описанием своей потери, и заведующая, заглянув в ведомость, сказала, что находка сейчас будет возвращена по принадлежности.

– Люба! – крикнула она, повернувшись в сторону шкафов. – Люба, принеси, пожалуйста, находку, оформленную за номером пятьсот пятьдесят пять!

– Сейчас принесу, – послышался откуда-то очень приятный голос.

И вот в проходе между шкафами показалась сотрудница лет двадцати пяти, несущая жёлтую провизионную сумку. Я взглянул на эту молодую женщину, и сердце у меня заколотилось даже сильнее, чем когда я стоял на подоконнике и собирался делать выпрыг с одиннадцатого этажа. Передо мной находился живой оригинал моей мечты! Казалось, один из 848 портретов из комнаты моего детства ожил и переселился сюда, в Стол находок… Вот красавица вручила сумку плачущей гражданке, и та стала благодарить её, переключившись со слёз горя на слёзы радости. А я стоял в стороне и не мог оторвать глаз от симпатичной красавицы.

– «Люби – меня!» – невольно вырвалось у меня, и тут она взглянула в мою сторону, побледнела и схватилась за сердце.

– Что с вами?! – взволнованно спросил я.

– Вы тот, кого я так долго ждала! – тихо сказала она.

Тут заведующая, видя эту неожиданную сцену, сочувственно посоветовала нам уйти за шкафы и там без свидетелей продолжить наш личный разговор.

И вот между шкафов с лежащими в них невостребованными находками я поведал Любе свою биографию, начиная с детства и кончая последними событиями. Она в ответ сообщила мне, что её бабушка была премированная красавица и один художник в процессе рисования её портрета для рекламы одеколона так влюбился в неё, что предложил ей стать его женой, на что она согласилась. Когда Любе было десять лет, а её дедушка-художник был уже в преклонном возрасте, он однажды в шутку нарисовал портрет её предполагаемого жениха. Этот воображаемый человек так понравился юной Любе, что когда она выросла и стала красавицей, она ни на кого из мужчин и смотреть не хотела. Многие, в том числе и ответственные работники, предлагали ей законный брак и прочную материальную базу и даже жаловались письменно на её несговорчивость в вышестоящие учреждения, – но она была холодна и неприступна, как золотая рыбка. И вот наконец она дождалась своего суженого и хоть сейчас готова идти с ним во Дворец бракосочетаний.

Мы обнялись, поцеловались и договорились, что будем жить не где-нибудь, а именно в Рожденьевске-Прощалинске, в том доме, где я впервые увидел «Люби – меня!» в количестве 848 экземпляров.

Затем Люба повела меня к себе домой, где я временно поселился, а сама приступила к оформлению ухода с работы. На стене Любиной комнаты висел мой точный портрет, нарисованный её дедом и помещённый самой Любой в изящную пластмассовую рамку.

Через пять дней Люба села в коляску моего мотоцикла и вместе со мной покинула Надеждинск-Исполнительск, держа совместный путь к новой счастливой жизни.

Перед отъездом из Надеждинска-Исполнительска я пошёл проститься с Анатолием Анатольевичем и поблагодарить его за побочное действие ЭМРО. Уже на дальних подходах к гостинице я увидел длинную извилистую очередь, тянущуюся через весь квартал.

– Куда эта очередь? – спросил я у нарядной дамы.

– Это очередь на выпрыганье, – весело ответила дама.

Только тут я заметил, что очередь состояла из женщин. Лишь кое-где виднелись вкраплённые в эту очередь мужчины, стоявшие с понурым и затравленным видом; это были мужья, приведённые жёнами для выпрыга в приказном порядке. Меня удивило, что среди женщин различного возраста стояло немало девушек лет восемнадцати-двадцати – уж им-то побочные результаты ЭМРО были вовсе не нужны. Очевидно, их захватил вихрь моды.

Следуя вдоль очереди, я дошёл до подъезда гостиницы. Здесь для поддержания порядка стоял наряд милиции. Часть улицы была перегорожена рогатками, и виднелись знаки, запрещающие проезд транспорта. Через короткие промежутки времени с одиннадцатого этажа из окна учёного выпрыгивала очередная доброволица, гулко ударялась о землю и затем в изодранной одежде и с поломанными каблуками, но с бодрым и радостным выражением лица отходила в сторону. Некоторые же сразу бежали снова занимать очередь. На месте многочисленных приземлении тротуар и мостовая были так покорябаны, будто там прошла колонна тяжёлых танков.

С трудом добравшись до комнаты № 1155, я поздравил учёного с успехом, но при этом был поражён его хмурым и усталым видом.

– С той ночи, как наша дежурная по этажу сделала свой прыжок и рассказала о нём знакомым дамам, а те, в свою очередь, своим знакомым, отбою нет от желающих прыгать, – без радости в голосе поведал мне Анатолий Анатольевич. – Правда, универсальность ЭМРО теперь твёрдо установлена, поскольку не было ни одного несчастного случая, но сам я настолько устал от этой суеты, что снова чувствую себя шестидесятилетним. Мне даже некогда самому сделать прыжок!

Я рассказал учёному о резкой положительной перемене в своей судьбе, и в ответ он дружески пожал мне руку и пожелал мне счастья в семейной жизни. Затем я поспешно вышел из комнаты, ибо ожидающие очереди на выпрыг начали колотить в дверь.

Увы, ЭМРО до сих пор не введён в массовое производство, ибо учёный не смог довести до конца работы вследствие своей преждевременной кончины. Как я потом узнал, он ещё две недели подряд непрерывно принимал доброволиц-прыгальщиц, не дававших ему покоя ни днём ни ночью. Однажды, желая повысить свой жизненный тонус, он выпрыгнул из окна, но, задёрганный событьями, забыл перед этим принять свой эликсир.

13. Счастливые итоги

Мы благополучно прибыли в Ленинград, после чего Люба настояла на немедленной продаже мотоцикла, дабы на вырученные деньги купить телевизор. Я приналёг на учебники и в скором времени сдал экстерном за весь курс техникума. Получив диплом, я позвонил своему талантливому брату, который поздравил меня с успехом и пригласил к себе в гости вместе с молодой женой. Меня Виктор сперва не узнал в лицо. Но когда я поведал ему об ЭМРО, он сказал, что он лично не пошёл бы на такой эксперимент, ибо побочное действие эликсира снизило бы уровень его маститости и могло бы даже вызвать неудовольствие начальства. О Любе же он отозвался весьма положительно и одобрил мой выбор. Любе тоже очень понравился мой брат и интеллигентная атмосфера, царящая в его отдельной квартире.

Вскоре мы с Любой навсегда переехали в Рожденьевск-Прощалинск, где родители мои выделили нам две комнаты. В комнате моего детства я с величайшей осторожностью снял со стен слои обоев, наросшие за долгие годы на 848 изображениях «Люби – меня!», и реставрированные стены предстали в своём историческом виде. Но теперь кроме 848 портретов в этой комнате живёт и та, о встрече с которой я мечтал, глядя в детстве на эти самые портреты!

Официальную свадьбу мы справили именно в этой комнате. Кроме родителей, на семейном празднике присутствовало много соседей с нашей улицы, и все они остались довольны и угощением, и внешним видом невесты. В довершение торжества пришла поздравительная телеграмма от брата, которую я зачитал гостям и родителям. Она гласила:

Поздравляю надетьем уз прометея зпт желаю дальнейших свершений успехов тчк абзац поскольку иррациональность метаболических алгоритмов и синусоидность физиотерапевтических диэлектриков требуют локализации компрадорских изотерм зпт присылаю сто рублей свадебные расходы тчк твой высокообразованный брат.

После зачтения телеграммы поднялся мой отец и со слезами радости на глазах произнёс тост в честь новобрачных. Он горячо поздравил меня с тем, что теперь я избавился от своих «не» и стал достойным членом семьи, чем глубоко обрадовал родителей.

Но этим не кончились события того знаменательного дня! Когда после танцев под радиолу гости разошлись по домам, вдруг засветился экран нового телевизора, который ещё не был даже подключён к антенне. На экране показалось лицо Васи-с-Марса. С огорчением я увидел, что мой друг сильно постарел за эти годы.

– Здорово, бродяга! – сказал Вася. – Ну, как дела на свадебной хавире?

– Всё в порядке, носки и пятки, – бодро ответил я. – Мечты мои сбылись!

– Вижу, вижу, – сказал мой инопланетный друг. – Поздравляю и желаю дальнейших свершений.

– Спасибо, Вася! – с волнением проговорил я.

– Не за что, друг мой, не за что.

– Вася, а когда ты снова покажешься? – спросил я.

– Теперь уже никогда, – ответил он и, помахав на прощанье рукой, тихо скрылся с экрана.

Жизнь моя в Рожденьевске-Прощалинске течёт хорошо. Я теперь занимаю довольно ответственное место, и все мной вполне довольны. Мой отец больше не рассказывает своих охотничьих историй: когда я подробно изложил ему свою жизнь, то её действительные события произвели на него такое впечатление, что он перестал лгать.

Теперь никто не считает меня человеком с пятью «не», и мою находчивость и деловитость ставят в пример другим. Что касается дел семейных, то с Любой мы живём очень дружно, душа в душу, и между нами не было ещё ни одной ссоры.

Изредка по ночам, когда в доме все спят, а мне не спится, меня охватывает нелепая грусть по моему бестолковому прошлому. Не зажигая света, я тихо встаю с постели и сажусь перед выключенным телевизором. Но на экране ничего не появляется.

Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала

1. Введение

Теперь, когда у каждого есть личные крылья и когда каждый знает, что он может в любую минуту употребить их для полёта, – теперь на Земле крылья эти утратили свою популярность. На планете нашей пользуются ими главным образом некоторые романтически настроенные влюблённые да ещё сельские письмоносцы в отдалённых районах во время весенней распутицы.

И уже мало кто помнит, как трудно было Алексею Потаповичу Возможному изобретать эти крылья, и пробивать своё изобретение сквозь различные барьеры, и осуществлять всеобщую крылизацию человечества.

Вот об этом я и хочу напомнить вам, уважаемые Читатели.

2. Внесение ясности

Должен предупредить Читателей, что своей статьёй я не собираюсь открывать никакой Америки и что она (статья эта) носит компилятивный характер, отнюдь не претендуя на особую оригинальность как в области сообщаемых фактов, так и в отношении способа их изложения. Крылья – тема вечная, как любовь. О крыльях люди мечтали с самых отдалённых времён. В древних пещерах, в наскальной живописи наряду с другими изображениями мы находим и изображение человека, парящего на крыльях. Герою древнегреческого мифа Дедалу удалось сконструировать крылья для индивидуального полёта. Библия, её апокрифы и вообще религиозная литература всех времён и народов полны упоминаний о летающих существах как положительного порядка (ангелы), так и порядка отрицательного (злые духи, демоны). Темой крыльев полны живопись, скульптура, музыка, киноискусство, научная фантастика, а также фольклор («Был бы я пташечкой, стал бы летати…»).

Серьёзные деятели литературы – например, Анатоль Франс в «Восстании ангелов» и Марк Твен в «Путешествии капитана Стормфилда на небеса» – не чуждаются темы крыльев. О поэзии и говорить нечего: от давних времён и до наших дней написано неисчислимое множество стихов о крыльях.

И даже когда настал век авиации и полётов в космос, интерес человека к крыльям, как таковым, не остыл и мечта о личных крыльях не затмилась. Не один пилот и не один пассажир, совершив со сказочной скоростью перелёт Ленинград – Владивосток и сойдя по трапу на твёрдую землю, с ласковой завистью следили за полётом ласточек над аэродромом.

Парадокс заключался в том, что, создав планёры, дирижабли, самолёты, геликоптеры и космические ракеты, человек продолжал мечтать о полёте на личных крыльях. И в снах он продолжал видеть себя летящим не в салоне реактивного лайнера, не в кабине космического корабля, а просто летящим, парящим как птица.

Но крыльев не было.

Были мифы о крыльях, и рассказы о крыльях, и поэмы о крыльях, и стихи о крыльях. Но живого обыкновенного человека, летящего на крыльях, никто, никогда, нигде не встречал.

3. Справка

Так было до тех пор, пока Алексей Потапович Возможный не сконструировал крылья и не полетел на них. (См. Авторское свидетельство N_756617-ПС, доб. документация N_1899457-КМ, – «Крылья человеческие машущие индивидуальные съёмные для управляемого полёта в воздушной среде».)

4. Детство алексея возможного

Алексей Возможный родился в Сибири, в селе Ямщикове (ныне – Возможное). Село это довольно большое, с почтово-телеграфным отделением и средней школой.

Отца Алёша потерял рано, мать же его была сельской почтальоншей. Набрав на почте полную сумку писем, газет и прочей корреспонденции, она с утра отправлялась в окрестные деревни. Весной и осенью, в распутицу, по тракту ходить становилось нелегко, а в небольшие таёжные деревеньки, расположенные среди болотистой тайги, порой и вовсе невозможно было проникнуть. В такие дни Серафима Дмитриевна часто возвращалась домой с сумкой, в которой лежало много недоставленных писем, и горько жаловалась на бездорожье.

– И неужели никак-никак нельзя было эти письма доставить? – участливо расспрашивал её маленький Алёша.

– Никак нельзя. Разве что на гусеничном тракторе или на крыльях.

– А крыльев тебе не полагается?

– Крылья только ангелам полагаются, – отвечала Серафима Дмитриевна. Из этого не следует делать вывод, что она была религиозной. Просто этими словами она хотела образно пояснить ребёнку полную невозможность доставки писем в данных условиях.

Когда Алексей подрос, он неоднократно заменял мать в её походах в дальние деревни. Он даже пропускал ради этого занятия в школе, на что, впрочем, учителя смотрели сквозь пальцы. Учился он очень хорошо – даже, как считали некоторые, ненормально хорошо. Так, будучи учеником пятого класса, он уже знал некоторые разделы высшей математики, изучаемые в Академии Математических Наук, а когда сдавал выпускные экзамены, то, выбрав вольную тему, вывел доказательство малоизвестной теоремы Сандестрома-младшего, считавшейся недоказуемой.

Успехи в учёбе не сделали Алёшу ни заносчивым, ни чёрствым. Он был добр к товарищам и всегда готов был помочь людям в беде, даже если это было сопряжено с опасностью. Добр он был и к животным. Если где-нибудь находил он раненую или выпавшую из гнёзда птицу, он притаскивал её домой и ухаживал за ней. Выздоровев, птицы не всегда улетали – некоторые оставались жить поблизости и сопровождали Алексея в его прогулках и походах в тайгу и окрестные деревни. Днём около него всегда летал сокол, а стоило Алёше выйти из избы вечером – появлялась серая сова. Она летела впереди него, то низко стелясь у его ног, то бесшумно взмывая ввысь.

И каждую весну и каждую осень, в пору перелётов, ненадолго отвернув от стаи, над его домом делал несколько приветственных кругов лебедь: Алексей когда-то подобрал на берегу реки подранка и выходил его в своей избе.

5. Поворотная ночь

Окончив школу, Алексей решил ехать в Ленинград поступать в Самолётостроительный институт. Он уже послал туда документы.

В том году стояло необычно дождливое лето, и однажды мать Алексея, Серафима Дмитриевна, вернулась домой с сумкой, в которой было немало недоставленных писем, газет и переводов. Эту почту она должна была отнести в деревеньку Дальние Омшары, но дойти туда не смогла. Путь в Дальние Омшары лежал через тайгу и моховые болота.

Так как в сумке среди прочей корреспонденции была и телеграмма, то Алексей решил отправиться сам в эти Омшары, хоть до этого там не бывал. Мать сначала отговаривала его, но он убедил её, что будет осторожен. Захватил сумку, надел брезентовый плащ и двинулся в путь.

Едва он вышел на тракт, как сокол, по своей привычке, увязался за ним. Крылья его влажно блестели от дождя. Иногда он набирал высоту и, оглядев сверху дорогу, пикировал вниз.

Затем Алексея нагнала сова. Полёт её был неровен и как-то неуклюж: днём, как известно, совы видят плохо, к тому же эта сова была пожилая. Она тяжело плюхнулась Алексею на плечо, да так и осталась сидеть.

– Ну только тебя, старуха, здесь и не хватало, – пошутил юноша, погладив птицу по мокрой спине. – И с чего это ты днём с места сорвалась, никогда этого с тобой не бывало!

Вскоре Алексей свернул с тракта на лесную дорогу, а с той – на другую, поуже. Всё было залито водой, но путь виден был хорошо. Вот сокол снова набрал высоту, затем спикировал – и полетел домой. Алексей понял, что идёт верным путём и до наступления темноты ничего дурного с ним не случится.

Но когда стемнело, Алексей вышел на моховое болото, покрытое кочками и мелким чахлым березняком, и вскоре сбился с дороги. Он петлял, шагал то вправо, то влево, под его сапогами хлюпала болотная жижа. Потом в темноте ему почудилось, что вышел на знакомое место, и тогда он быстро зашагал туда, где, как считал он, должна проходить потерянная им дорога.

И тут сова довольно больно и сердито клюнула Алексея в плечо. Затем она стала летать вокруг него, чуть ли не задевая лицо крыльями и не давая идти вперёд. Он понял, что птица почуяла недоброе и что ему надо переждать ночь на месте. Он сел на мокрую кочку и задремал. Иногда он просыпался от холода и тогда слышал, как сова начинает сердито хлопать крыльями. Когда рассвело, её уже не было – улетела домой спать.

Тут, при дневном свете, Алексей увидел, что пройди он ночью ещё шагов десять – и угодил бы в трясину, в так называемое «окно». Эти «окна», поросшие сверху густой травой, и днём-то не всякий отличит от обыкновенной безобидной лужайки.

Вскоре он отыскал дорогу и без дальнейших происшествий пришёл в Дальние Омшары, где роздал корреспонденцию. Телеграмму же он вручил Екатерине Сергеевне Радугиной, которая оказалась просто Катей; девушка была на год моложе Алексея. Телеграмма извещала Катю о том, что она принята на заочное отделение ветеринарного техникума.

Катя очень обрадовалась этому известию, а Алексей радовался, глядя на неё. На девушке была чёрная юбка и кофточка из шотландки, которая ей очень шла. Кофточка была в зелёную клетку с чёрными поперечинами и застёгнута была на зелёные пуговицы из пластмассы.

– О чём вы задумались? – спросила вдруг Катя.

– Так, – ответил Алексей. – Эти пуговки очень похожи на леденцы.

– Это хорошо или плохо?

– Это не хорошо и не плохо, – ответил Алексей. – Но мне – нравится.

– Как странно, – сказала Катя. – Как странно! Мне эти пуговицы тоже напоминают леденцы, но никто никогда не говорил мне об этом.

– Вам теперь будут присылать учебные программы, – сказал Алексей. – Если дороги будут плохими, я всё равно буду доставлять вам эти программы.

– Спасибо, – сказала Катя. – Я буду этому рада, Плохо только, что на первом курсе есть химия.

– Не нравится химия? – удивился Алексей.

– Даже хуже, – ответила Катя. – Видите вон ту большую осину? Нравится она вам?

– Ну вижу. По-моему, хорошее дерево. И слышите, как звенят листья?

– А если б вы тёмной ночью сюда пришли, и я вам показала бы в ту сторону и спросила: «Нравится вам осина?» Вы бы сказали: «Звенит, а какая она – не знаю». Вот так для меня химия.

– Я вам буду помогать, – сказал Алексей.

– Вот спасибо, – обрадовалась Катя. – А то я так её боюсь, что в школе на уроках химии стихи писала, чтоб не так страшно было. На одном уроке вот какое стихотворение написала:

Сегодня на северном склоне оврага,

Где ивы обветренный ствол,

Где солнце, и снег, и подснежная влага,

Цветок долгожданный расцвёл.

Стоит он над снегом, над жухлой травою,

От света и воздуха пьян.

С утра над бедовой его головою

Клубится весенний туман.

Могла бы нагнуться, могла бы сорвать я –

Но он лишь один на снегу.

Он ждёт не меня, он ждёт своих братьев –

Сорвать я его не могу.

Потом она сказала:

– Я знаю, это не очень удачно, Но ведь это для себя. Мы летом тут в речке часто купаемся, а иногда я одна хожу купаться на лесное озеро, это три километра отсюда. Как я там плаваю, как ныряю – никому и дела нет, а самой мне там нравится. Вот так и стихи.

Эта ночь на болоте и последовавшее за ней знакомство с Катей оказали на Алексея Возможного странное, как может показаться на первый взгляд, воздействие. Вернувшись домой, он затребовал из Самолётостроительного института документы и вскоре уехал в ближайший райцентр, где поступил на курсы работников почтовой связи.

Многие дивились, и до сих пор дивятся, почему он при своих способностях избрал столь скромный и столь невысоко оплачиваемый трудовой путь. Одни считают, что здесь повлияло стремление быть ближе к Кате; другие напирают на то, что мать Алексея Возможного была уже в предпенсионном возрасте, часто хворала, и сын не захотел оставлять её в одиночестве; третьи же предполагают, что в ту ночь, когда Алексей сидел в лесу, ожидая рассвета, он вовсе не спал, а думал о крыльях для человечества и так чётко представил их себе, что уже не хотел будто бы тратить время на институт, стремясь поскорее взяться за работу.

Однако из поздних дневниковых записей Алексея Возможного видно, что конкретных мыслей о крыльях у него тогда не возникало. Он пишет: «О крыльях я в те дни ещё не думал. Но у меня появилось чувство, которое я назвал бы так: предзнание. Я знал, что надо что-то найти и что будущая находка где-то рядом».

6. Крыльев ещё нет

По окончании курсов Алексей Возможный был направлен в родное село, где занял место помощника начальника отделения связи. Оно было свободно, так как его предшественник недавно ушёл на пенсию.

В Ямщикове дивились тому, что столь способный человек избрал себе столь малоперспективную специальность. Над ним даже подшучивали – впрочем, весьма добродушно. Девушки, например, сложили о нём частушку, которую несколько раз исполнили со сцены деревенского клуба:

Наши мальчики хвалены

Прежде пёрли в институт,

А теперя в почтальоны

Просто-напросто идут!

Как видите, песенка вовсе не обидная. Надо заметить, многим даже пришлось по душе, что талантливый юноша выбрал такой скромный путь и остался в родном селе. Когда же Алексея спрашивали, неужели ему не хочется поехать учиться в большой город или поездить по белу свету, он отмалчивался. Но, как нам теперь известно, однажды он сделал в своём дневнике такую запись: «Я думаю, что внимательное созерцание квадратного метра поля или луга, когда наблюдатель находится в состоянии душевного покоя, даёт сознанию большее ощущение простора и полноты жизни, нежели тысячекилометровые переезды и перелёты и многократная смена мест обитания. Каждый сам в себе носит свой простор».

Впрочем, Алексей не был таким уж неколебимым домоседом. Когда в Москве был объявлен международный турнир на лучший результат шахматной игры с новейшей логической электронной машиной, он испросил у начальника почты отпуск и направился в столицу. Предварительно он выучился игре в шахматы по самоучителю и сыграл несколько партий с местным чемпионом, счетоводом Петром Степановичем Бирюковым.

Условия международного турнира были таковы. Первая премия предназначалась тому, кто сыграет с машиной вничью; вторая – тому, кто сдастся ей не ранее тридцатого хода. О выигрыше речи не было, так как считалось, что человеку победить в игре эту машину невозможно. Однако Алексей, сыграв три партии, в первой сделал ничью, а две остальные выиграл.

Получив довольно крупную денежную премию, он накупил целый контейнер книг по самым различным отраслям знаний, а также много подарков для матери и односельчан. Кате же он привёз очень дорогую электронную собаку. Она была размером со шпица и умела бегать, прыгать и лаять. Больше никаких достоинств у собаки этой не было, а к тому же она сразу сломалась. Вообще справедливости ради надо сказать, что, хоть Алексей и любил делать подарки, но выбирать их не умел. Все его покупки – если только речь идёт не о книгах и не об инструментах – поражают своей непрактичностью и никчёмностью.

Вернувшись в Ямщикове (ныне Возможное), Алексей продолжал работать на почте. В дни большой нагрузки, перед праздниками, а также в плохую погоду, он сам охотно разносил корреспонденцию по дальним деревням. Не скроем, что всего охотнее носил он письма и газеты в деревню Дальние Омшары.

Так прошло два года.

7. Крылья как таковые

Однажды весной, в первый день своего отпуска, Алексей Возможный зашёл в сельский клуб. Здесь висела свежая стенгазета, в которой наряду с прочими злободневными материалами был помещён рисунок местного художника Андрея Прокушева. Рисунок изображал молодого человека с сумкой на боку, из которой торчали письма и газеты. Молодой человек этот сидел на велосипеде. Точнее, падал вместе с велосипедом, так как ехать не мог: велосипед по втулки увяз в дорожную грязь.

Внизу был чётко написан стишок, сочинённый молодым письмоносцем Николаем Тараевым:

Несмотря на все усилья,

Не качусь, а падаю.

Не колёса здесь, а крылья

Почтальонам надобны!

Очевидцы рассказывают, что Алексей Возможный, прочитав это четверостишие, на мгновение застыл, а затем торопливым шагом направился к выходу. Некоторые добавляют, что при этом он хлопнул себя по лбу и проговорил какое-то древнегреческое слово.

После этого он три дня нигде не показывался. На вопросы соседей, что такое стряслось с Алексеем, почему его не видно, мать его, Серафима Дмитриевна, сокрушённо качала головой и говорила: «То пишет, то чертит на бумаге что-то, ночей не спит. Не знаю, что и делать с ним…»

Вскоре Алексей уехал в Москву. Вернулся он через пять дней. Мать рассказывала соседям, что он привёз какие-то проволочки, баночки, металлические маленькие штучки и ещё какие-то непонятные предметы.

Затем на попутном грузовике он направился в райцентр, где накупил холста, рыболовных капроновых лесок и много тюбиков с клеем БФ.

Ещё через день Алексей пошёл к местному столяру Михаилу Андреевичу Табанееву и попросил у него сухих дощечек и планочек. Тот охотно дал просимое, но поинтересовался, на что это Алексею надобно.

– Крылья буду ладить, – ответил Возможный.

– В птицы записаться хочешь? – засмеялся добродушный столяр. – Ну что ж, дело неплохое… Птицей станешь – не забудь мне пол-литра в клюве принести.

– Ладно уж, принесу.

В тот же день Алексей отправился в Дальние Омшары. Он рассказал Кате о том, что скоро сделает крылья.

Катя внимательно выслушала его и задумалась.

– О чём ты думаешь? – спросил её Алексей. – Ты не веришь, что человек может летать?

– Нет, я верю, – тихо ответила Катя. – Но если у тебя ничего не выйдет с крыльями, ты всё равно останешься для меня тем же.

Тогда Алексей обнял и поцеловал Катю, а на другой день они отправились в райзагс, а оттуда в Ямщикове – и Катя поселилась в доме Алексея. На этом, в сущности, кончаются все сердечные тревоги в жизни Возможного. Дальше – в этом отношении – судьба его и Кати сложилась счастливо, и они жили душа в душу. Должен признаться, что, принимаясь за эту главу, я боролся с соблазном хоть немного драматизировать любовные переживания Алексея и Кати. Но удержался от этого, ибо моё дело – повествовать только о фактах.

Теперь Алексей и Катя целыми днями находились в пристройке, где Алексей оборудовал небольшую мастерскую. Он подбирал и пилил планки, обстругивал их и склеивал, а Катя, наложив на холст картонное лекало, резала этот холст большими ножницами, а потом сшивала большой иглой, употребляя вместо ниток рыболовную леску.

Однако работы было так много, что Алексей связался с ребятами из местного школьного кружка авиамоделистов. Работали они охотно, их и не прогнать было из пристройки, но галдели ужасно, споря друг с другом из-за сборки узлов, – и мать Алексея была этим не очень-то довольна. Но помощь ребят освобождала Алексея от многих часов черновой работы и давала ему возможность заняться вспомогательным электронным устройством, которое должно было сделать полёт совершенно безопасным.

И вот крылья были готовы.

В этот день Катя надела спортивные брюки и красивую кофточку, а Алексей облачился в свой единственный парадный костюм и приладил к рукам крылья. Пришли и ребята-авиамоделисты. Оделись они как обычно, но все были умыты и причёсаны, что случалось с ними не каждый день.

– А ты, мама, пойдёшь с нами на испытание? – спросил Алексей Серафиму Дмитриевну.

– Не хочу на баловство ваше глядеть, – строго ответила Серафима Дмитриевна. – Делом бы лучше занялись!

Тогда все, кроме неё, отправилась к выгону. Впереди шагал Алексей Возможный в парадном костюме и с крыльями, за ним Катя в клетчатой кофточке с пуговицами-леденцами, а уж за Катей – ребята. Погода стояла отличная, но отличная она или плохая, не имело значения: крылья годились для любой погоды.

Коров на выгоне в этот час не было, и людей нигде поблизости тоже не было, не видно и не слышно было птиц. Только сокол, как всегда, увязался за Алексеем и молча летал вокруг него.

И участники испытания тоже молчали, потому что приближался ответственный момент.

– Полетит дядя Лёша сейчас, а веселья нет, – сказал вдруг самый маленький из авиамоделистов.

Ему никто ничего не ответил.

– Ну начинаю полёт, – Алексей посмотрел на Катю и побежал к середине выгона, расправляя на бегу крылья. Затем он оторвался от земли и полетел.

8. Дальнейшие события

Алексей сделал несколько небольших кругов над серединой выгона, а потом по прямой полетел к старой большой черёмухе, что стояла у края поля возле ручья. Сокол летел рядом с ним. Казалось, птица нисколько не удивлена полётом человека.

Набрав высоту, Алексей перевалил через крону дерева и круто пошёл вниз. Внезапно сокол с коротким предупреждающим криком вынырнул навстречу ему. Алексей резко свернул, ещё немного и он пропорол бы правое крыло о сухой жёсткий сук и, конечно, упал бы. Теперь благодаря соколу он избежал опасности. Но сокола на мгновение сдавило между суком и крылом. Птица молча упала в ручей, и её потащило течением. Лапы у неё были прижаты к телу, как при полёте. Но так же птицы сжимают лапы и в миг смерти.

Алексей долго летел над ручьём, сопровождая мёртвого сокола. Того волокло над бледно-зелёной подводной травой, над ржавыми консервными банками, над какими-то мятыми дырявыми кастрюлями и изодранными резиновыми сапогами, лежащими на дне. Дальше ложе ручья стало глинистым, а берег был весь в ямах: отсюда брали глину для печей. Затем ручей расширялся, здесь был омут. Сокол исчез в его глубине.

Алексей набрал высоту и начал делать крутые виражи, чтобы током встречного воздуха осушить выступившие на глазах слёзы. Рукой отереть их он не мог – этому мешали крылья.

Затем он вернулся к Кате и ребятам-авиамоделистам.

– Я нечаянно убил сокола, – сказал он Кате, снимая крылья.

На краю правого крыла виднелось небольшое красное пятно.

– Как это грустно, – сказала Катя. – И именно сегодня…

– Теперь полетай ты, – сказал ей Алексей.

Катя надела крылья и сделала несколько кругов над выгоном. Потом разрешено было полетать самому старшему из авиамоделистов, ученику десятого класса Мите Добрышеву.

– Ну, понравилось? – спросила его Катя, когда тот отлетался.

– Понравилось, ничего, – ответил Митя. – Но на «ТУ-104» лучше. Когда я на «ТУ-104» с папой в Киев летал – вот это да!

– А я на «ИЛ-18» летал, – сказал самый маленький из авиамоделистов. – Вот это веселье было!

Ребята побежали к селу, и Алексей с Катей остались в поле одни. По-прежнему кругом было безлюдно. Поднявшийся северо-восточный ветер гнал на выгон пыль с просёлочной дороги.

– Что ж, Катюша, идём домой, – сказал Алексей. – Испытание закончено. Ты рада?

– Рада, – ответила Катя. – Но я почему-то думала, что радость будет больше.

– Я тоже так думал, – согласился Алексей. – Ты понимаешь, когда я летел, это было приятно, но совсем не так, как летаешь во сне. Не получается ли так: давая людям свои крылья, я отнимаю у них мечту о крыльях?

– Ты сделал очень важное дело, – утешила его Катя. – У человека крыльев никогда не было – а вот теперь они есть.

– Да, крылья есть.

И оба они не спеша пошли домой.

Часа через полтора Алексей взял денег, повесил на шею провизионную сумку, надел крылья – и полетел в магазин. Сельмаг находился довольно далеко от их дома. Алексей летел не над улицей, а задами, чтобы не возбуждать излишнего внимания. Когда он приземлился у магазина, там только что кончался перерыв, и покупатели ещё не подошли. Он был первым. Заведующая сельпо тётя Света Целовальникова сидела на крылечке.

– А, прилетел-пожаловал, – улыбнулась она. – Мне ребята уже сказали, что ты крылья наладил… А грузоподъем у них какой? Кроме самого себя, много груза поднять можешь?

– Нет, не очень много, – ответил Алексей. – Килограмма два-три.

– Маловато, – покачала головой тётя Света. – С такими крыльями не разживёшься… А скорость какая?

– Скорость больше, чем у пешехода. Но не намного. Километров пятнадцать в час.

– Не шибкая скорость. Вот у меня племянник мотоцикл «ИЖ» заимел, так на тракте километров сто выжимает. А выпьет, так, говорит, и сто двадцать даёт.

Алексей сделал покупку и полетел к столяру. Тот сидел у окна, уже выпивши по случаю хорошей погоды. Алексею он обрадовался.

– Ну и молодец ты, паря! И на саном деле крылья смастерил! И пол-литра мне в клюве принёс!

Затем он ощупал крылья и попросил дать ему полетать на них.

– Простите, Михаил Андреевич, крыльев дать вам сейчас не смогу, – сказал Алексей. – Вы сейчас выпивши немного, а у меня здесь электронно-бионический тормоз. Человек в состоянии опьянения взлететь на этих крыльях не может. Зато он не может и разбиться.

– Тоже хорошо! – воскликнул Михаил Андреевич. – Умная голова у тебя!.. А какой потолок у них?

– Около двухсот метров.

– Н-да, – протянул Табанеев, – потолок подкачал… Но ты не горюй, ты всё равно важное изобретение сделал.

Как теперь известно, именно в этот день вечером Алексей Возможный сделал в своём дневнике следующую запись: «Помимо того, что сокола жалко, нет вообще ощущения большой радости. Быть может, радость – это вид энергии, а неисчерпаемых источников энергии нет. Много радости расходуется на само ожидание радости – и вот, когда мы приходим к цели, цель эта нас не так уж и радует».

Несколько ниже он пишет: «Я чувствую себя человеком, долго искавшим клад и наконец нашедшим его. Да, я откопал сундук, на крышке которого написано: „Здесь миллионы“. Я взломал сундук и там нашёл миллионы. Но это не золото. Увы, это бумажные деньги. Они давно утратили хождение и заменены другими денежными знаками. Я не могу раздать их людям – они им не нужны. Они порадуют только коллекционеров (которые, впрочем, тоже люди). Клад найден слишком поздно».

9. Запоздалый стрелок

Как мы теперь знаем из воспоминаний современников, в самом эпицентре открытия – в селе Ямщикове – создание крыльев не вызвало большого шума. Это и понятно: в селе этом Алексей Возможный был своим человеком, его считали добрым малым, слегка чудаковатым, и изобретение им крыльев восприняли как проявление безвредной (но и бесполезной) чудаковатости.

Но затем, хоть Алексей никак не рекламировал своих крыльев, слухи о них кругами пошли от его родного села к соседним сёлам, к городкам, к городам. И чем дальше уходили слухи, тем более они видоизменялись. Через несколько дней распространилась легенда о некоем летающем человеке, который похитил из райпо и унёс под крыльями ящик хлебного вина. По другому варианту, этот летающий человек был вовсе и не человек, а морально разложившийся десантник-инопланетник с летающей тарелки, и похищал он не спиртные напитки, а деньги чистоганом. Были и иные варианты, ещё более странные. Но у всех этих слухов было нечто общее: всюду указывалось конкретное место, где происходят чудеса, – село Ямщикове.

Поэтому вскоре из одного небольшого города, отстоящего недалеко от Ямщикова, в село это был направлен многосторонний журналист Леонид Могилан, чтобы выяснить всё на месте и опубликовать в газете корреспонденцию, разъясняющую суть дела и пресекающую ложные домыслы.

Когда-то Леонид Могилан сотрудничал в одной центральной газете, но оттуда был за что-то уволен и переехал работать в ту небольшую газету, о которой идёт речь. Здесь редактор полюбил его за свежесть стиля. Так, Могилан никогда не употреблял слова «нефть», а всегда писал «наше чёрное золото»; никогда не говорил «хлопок», а всегда – «наше белое золото»; а вульгарное слово «пушнина» он заменял образным выражением «наше мягкое золото». Кроме того, хоть жил он всегда в городах, но считался знатоком сельского хозяйства и иногда даже сочинял стихи и песни на сельхозтему. В поэзии он почему-то подражал дореволюционной поэтессе Мирре Лохвицкой. Об этом свидетельствует хотя бы его «Сельская вакхическая»:

Пастух Мефодьич! Доярка Маша!

Я с вами дружбе сердечной рад!

За яровые поднимем чаши,

За полноценный суперфосфат!

Споём и спляшем! Эван! Эвоэ!

В экстазе выпьем артелью всей

За все комбайны, за все удои,

За яйценоскость родных гусей!

Так как Ямщикове было селом и находилось в сельской местности, то туда был направлен именно Могилан. Через два дня в газете появилась его статья, которая называлась «За крыло да на солнышко!» Она начиналась так:

«В то время как крепнет добыча мягкого золота, множится вывоз удобрений и свершается ряд иных свершений и мероприятий, есть у нас ещё тёмные пятна, есть и отдельные носители этих тёмных пятен.

Некий А. Возможный, отклонившись от дружного коллектива работников связи, вместо того чтобы заботиться о срочной доставке писем сельским труженикам, занялся бесцельным прожектёрством и вздумал летать на крыльях.

Эти антинаучные полёты, не подкреплённые выводами и доводами науки, невольно наводят на мысль о том, что А. Возможный хочет противопоставить себя рядовым труженикам села Ямщикова и возбудить в них религиозные суеверия в своих личных целях…»

В таком духе был написан целый подвал. Кончалась статья возгласом: «А не пора ли ударить по крыльям гр. А. Возможного!»

Вскоре эта отрицательная статья сделала своё положительное дело. В самом деле, напиши Могилан статью хвалебную – она могла бы пройти незамеченной. Положительная статья не требует ответа, а отрицательная требует. Она немедленно была обсуждена на районном собрании почтовых работников и признана грубо заушательской и искажающей факты. В одну из центральных газет было послано письмо за многими подписями. Вскоре в Ямщикове прибыл столичный корреспондент, а через три дня в его газете появилась не очень большая, но весомая заметка, которая называлась «Оглоблей по крыльям». В ней рассказывалось о том, что периферийный изобретатель-практик, сконструировавший крылья для письмоносцев, подвергся грубым нападкам в местной печати. Вместо того чтобы морально поддержать Алексея Возможного, Л. Могилан, не разобравшись в сути дела, обрушился на него с нелепыми придирками в своей технически неграмотной статье.

Вслед за тем в Ямщикове приехала известная журналистка Нина Антитезова. В толковой и дружественной статье она поведала широкому читателю об Алексее Возможном и его изобретении. Статья называлась «Сельский Дедал».

В Ямщикове потянулись корреспонденты, фотографы, репортёры, телевизионщики и киношники.

Представитель массового научно-популярного журнала «Техника-каждому» уговорил Алексея послать чертежи и техническое описание крыльев в Бюро изобретений. Алексей последовал доброму совету и вскоре получил авторское свидетельство.

Затем Алексей Возможный сделал вторую пару крыльев. Эти крылья он принёс в своё почтовое отделение, чтобы ими могли пользоваться письмоносцы. Крылья вполне оправдали себя. Пошли осенние дожди, дороги к некоторым отдалённым деревням стали труднопроходимыми, но доставка почты шла без помех. Почтальон, отправлявшийся в дальнюю деревню, брал крылья и летел над дорожной грязью и болотами. Иногда ими пользовались и врачи, а также лекторы, летавшие в глубинку. Эти крылья лежали, всегда готовые к употреблению, на специальной полке в почтовой конторе. Их прозвали «дежурными крыльями».

Вскоре, зайдя в сельский клуб, Алексей увидал там свежий номер стенгазеты, где помещён был новый рисунок Андрея Прокушева. Рисунок тот изображал сельского письмоносца. Он бодро летел на крыльях, а на шее у него висела сумка, из которой торчали письма и газеты. Внизу можно было прочесть четверостишие уже известного нам сельского поэта:

Над тайгой лечу зелёной,

Что мне ямы, впадины, –

Потому как почтальону

Нынче крылья дадены!

Однако нужно заметить, что мать Алексея, отправляясь на разноску почты, крыльями никогда не пользовалась. Впрочем, скоро она вышла на пенсию.

Что касается Кати, то она, после того как крылья прошли испытание, изредка летала на них, но относилась к ним с какой-то тайной боязнью. Не то чтоб она боялась разбиться – нет, совсем нет. Просто её безотчётно тревожило то маленькое ржаво-красное пятнышко на правом крыле.

Да и сам Алексей Возможный тоже редко пользовался крыльями. Характер его несколько изменился, он теперь часто бывал грустным. К этому времени относится такая запись в дневнике: «В сущности, формула движения машущего крыла настолько проста, что только случайность помешала людям открыть её в предшествующие века. Я не чувствую себя победителем. Я чувствую себя неопытным, но самонадеянным стрелком, случайно попавшим в яблочко… Вся мишень испещрена попаданьями возле этого яблочка, и видно, что стрелки были опытные и меткие, но им просто не везло. Стрелки давно умерли, а мишень осталась, пришёл я и попал в цель. Но это была их цель! Я – запоздалый стрелок».

10. Дорожные встречи

Теперь на имя Алексея Потаповича Возможного шло много писем. Его сослуживцы, беззлобно подшучивая над ним, утверждали, что он нарочно поступил работать на почту, дабы получать корреспонденцию, так сказать, не отходя от рабочего места. В письмах люди спрашивали, скоро ли будет налажено массовое производство крыльев, какова будет их цена, и задавали много других вопросов.

Всё это привело Алексея к мысли, что пора поднять вопрос о широком выпуске крыльев, с тем чтобы промышленность смогла удовлетворить намечающийся спрос на них. Посовещавшись с Катей, он взял в отделении связи отпуск за свой счёт и направился в центр. Катя проводила его до районного города, где он сел в поезд. С ним был небольшой чемодан и крылья в чехле из водоотталкивающей ткани. Чехол этот сшила Катя.

В купе уже сидело три человека. Они ехали, как оказалось, на слёт изобретателей-переростков в областной город. Их имена не дошли до нас, поэтому я для удобства буду именовать их Брюнет, Рыжий и Старикан.

Увидав чехол, Брюнет спросил у Алексея, что в нём такое.

– Крылья машущие для индивидуального полёта, – ответил Алексей.

– Ну кому теперь нужны крылья! – воскликнул Брюнет. – Кругом полно самолётов! Я ведь знаю, что надо изобретать и чего не надо. Я изобрёл антиалкогольный ящик для хранения денег. Я хочу его зарегистрировать под девизом: «Сезам – не открывайся!» – С этими словами Брюнет выдвинул из-под сиденья небольшой железный сундучок. На нём, очевидно рукой изобретателя, был выведен зелёной масляной краской стишок:

И жена и я довольны –

Уменьшается расход.

Ящик антиалкогольный

Наши деньги бережёт.

И горжусь я без рисовки

Изобретеньем своим:

Этот ящ. в командировке

И в быту незаменим.

– А каково назначение этого ящика? – поинтересовался Алексей.

– Этот антиалкогольный ящик предназначен для хранения денег, – ответил Брюнет. – Получив получку, вы кладёте в ящик сумму денег, которую вам надо сберечь для каких-либо целей, отложив себе часть на ежедневные расходы. Если вы выпьете и захотите добавить на выпивку денег из ящика – он не откроется, как бы вы ни вертели ключом. Дело в том, что в ящик вмонтирован агрегат, улавливающий спиртной запах и при этом автоматически запирающий замок. Более того, если вы сами трезвы, но рядом или в пределах трёх метров находится выпивший человек, ящик тоже не откроется. Таким образом, если к вам придёт нетрезвый приятель и станет подбивать вас на выпивку за ваш счёт – ничего у него с этим делом не выйдет, и вы гарантированы от трат. Если же вашей жене (предполагается, что она непьющая) понадобятся деньги на что-либо – она может открыть ящик в любую минуту ключом, который вы вручаете ей. И вот благодаря этому ящику в семье всегда будет мир.

– Ну а если я холостяк, и притом непьющий, значит, ящик отпадает? – спросил Алексей.

– Вовсе нет! – ответил изобретатель. – Непьющим холостяком ящик может быть использован как копилка. Предположим, вы хотите скопить денег на мотоцикл. С каждой получки вы кладёте в ящик определённую сумму и опять-таки часть денег оставляете себе на повседневные расходы. Из этих денег вы ежедневно покупаете себе четвертинку водки и, разумеется, выпиваете её. Этим самым вы гарантируете неприкосновенность от самого себя хранимой в ящике суммы.

– Но так и спиться можно, – заметил Алексей.

– Это уже частный вопрос, – ответил Брюнет недовольным тоном. – Важна новизна идеи.

– А какое у вас изобретение? – обратился Алексей к Рыжему.

Рыжий молча извлёк из кармана небольшой свёрточек. Развернув бумагу, он вынул нечто напоминающее по форме электрическую пробку. Только пробка эта была отлита целиком из металла.

– Неперегорающая вечная пробка! – объявил Рыжий. – У меня уже и рекламное объявление готово. – Он расправил бумажку и прочёл, вернее, пропел на мотив старинной песни «Когда б имел златые горы»:

Не пожалев труда-терпенья,

Я вашу выполнил мечту,

Я изобрёл изобретенье,

Необходимое в быту!

Пусть замыканием коротким

Всё уничтожится дотла,

Сгорит весь дом, сгорит проводка,

Но будет пробочка цела!

Далее Рыжий перешёл на прозу:

– Вы вставляете в сеть эту пробку и можете быть спокойны – она никогда не перегорит. Включайте все электроприборы – ей хоть бы что. Провода сгорят, приборы сгорят, дом сгорит – а она всё равно цела! Представляете, какая будет экономия на пробках во всемирном масштабе!

– Позвольте, – удивился Алексей, – но ведь пробки для того и существуют, чтобы в определённых условиях перегорать. В этом их назначение.

– Вы, молодой человек, видно, ничего в изобретательском деле не понимаете, – вмешался Старикан. – Если в основе изобретения лежит новая мысль – значит, изобретение ценное. Вот я…

– А вы что изобрели? – обратился к Старикану Алексей.

– Я не изобрёл, я сделал открытие. Я создал Микстуру Долголетия, сокращённо – «Мидол». Если вы раз в год, в день своего рождения будете принимать эту микстуру – вам обеспечено необоримое здоровье и долгая жизнь. Вы проживёте до ста пятидесяти лет.

Старикан вытащил из-под вагонного столика большую бутыль, полную какой-то тёмной жидкости. К горлышку сосуда была привязана бумага, на манер аптечной сигнатурки, только гораздо больше размером. На одной стороне было написано дрожащим старческим почерком:

«Любой человек в домашних условиях может приготовить „Мидол“ на радость себе и окружающим.

Состав „Мидола“: Соль поваренная. Соль фиксажная. Сахар. Одеколон „Шипр“. Керосин. Денатурат. Чернила ученические синие. Жидкое мыло. Чесночный сок. Уксус. Спирт нашатырный. Клопомор бытовой. Политура мебельная. Горчица столовая. Касторка аптечная. Лак для ногтей. Рассол огуречный. Жир рыбий.

Смешать, взболтать и настоять».

На другой стороне сигнатуры той же рукой был написан стишок:

Пять литров микстуры моей

Ты выпей приёмом единым –

И станешь быка здоровей,

И будешь всегда невредимым.

Ни выходки женских особ,

Ни вирусов хищная стая

Тебя не загонят во гроб –

Живи, веселясь и блистая!

– Позвольте, – удивился Алексей Возможный. – Там у вас написано «пять литров». Это не описка?

– Нет, это не описка, – ответил Старикан. – Нужно выпить за один приём именно столько – ни грамма меньше, ни грамма больше. И тогда «Мидол» окажет своё благотворное действие.

– Простите за нескромность, – спросил Алексей. – Но, судя по вашему внешнему виду, вы ещё не пили «Мидола»?

– Нет, пяти литров мне не выпить, – ответил Старикан. – Но я ежедневно тренируюсь на пиве. Пива я могу выпивать уже четыре бутылки сразу. Старуха моя недовольна этим и порой даже прибегает к побоям, но я продолжаю тренировку. Года через три я дойду до десяти бутылок – и тогда в один прекрасный день вместо пива я приму нужную дозу «Мидола» и личным примером укажу людям путь к здоровью и долголетию… Правда, прежде мне нужно будет преодолеть рвотный барьер. А как его преодолеть – я ещё не знаю.

– Что вы подразумеваете под понятием «рвотный барьер»? – спросил Алексей.

– Дело в том, – грустно потупив голову, молвил Старикан, – дело в том, что моя микстура даже в малых дозах вызывает неудержимые приступы тошноты.

Следующим утром три спутника Алексея Возможного сошли в областном городе, и дальше он ехал в купе один. В это время он и сделал запись в своём дневнике, подробно изложив свою встречу с тремя изобретателями-переростками. Говоря о первом, он проводит параллель между его антиалкогольным стоп-устройством и своим, применённым в крыльях. Далее он приходит к выводу, что изобретатель, которого я для удобства именую Брюнетом, наметил себе неверную цель, но ему нельзя отказать в остроумном решении технической задачи; вообще же Алексей характеризует его как прагматиста, зашедшего в тупик. Здесь же он высказывает мысль, что, кроме силы воли, есть и сила безволия, и с ней надо считаться.

Второго изобретателя Возможный характеризует просто как глупца.

Зато о Старикане пишет вот что: «Несчастный человек? – Нет, счастливый человек! В нём есть величие подлинного открывателя. Через два года он умрёт от водянки, но, умирая, будет верить, что проживи он ещё год – и он принёс бы человечеству счастье. Путь его ложен, смешон, нелеп – но цель мудра, благородна и современна. Он – антипод, обратный знак, оборотная сторона медали… Но именно медали, а не фальшивой монеты! А на другой стороне медали будет когда-нибудь вычеканен профиль открывателя подлинного эликсира долголетия».

Далее несколько строк в дневнике вымарано рукой его автора, а затем следует небольшое стихотворение, написанное Алексеем Возможным в том же поезде:

Я ныне возноситься волен

В пределы листьев и стрижей,

В мир обветшалых колоколен

И крупноблочных этажей.

Но Человек стремится к звёздам

В порыве исполинских сил –

Увы, он крылья слишком поздно

Моей рукой осуществил.

И облетает позолота

С нежданно сбывшегося сна.

И радость моего полёта

Раздумьями омрачена.

11. Семнадцать учреждений и бэби

Сойдя на шумном вокзале, Алексей Возможный направился на поиски пристанища. Вскоре он нашёл свободный номер в недорогой гостинице. Вслед за тем он начал поиски учреждения, которое смогло бы заинтересоваться его крыльями и наладить их массовое производство. Забегая вперёд, скажу, что на поиски у него ушло десять дней.

Первым делом Алексей направил свои стопы в «Главпочтосвязьпроект». Здесь о крыльях уже знали и считали, что это дело хорошее и нужное и что крылья очень помогут периферийным почтальонам. Однако у «Главпочтосвязьпроекта» мастерские были и без того перегружены работой, и Алексею порекомендовали обратиться в «Главспортснарядпроект».

В «Главспортснарядпроекте» Алексея встретили очень хорошо, здесь тоже знали о его изобретении. Но от производства крыльев отказались, так как крылья не в профиле «Главспортснарядпроекта». Ведь такого вида спорта не существует.

– Но если наладить производство крыльев, то тем самым возникнет новый вид спорта, – возразил Алексей.

– Когда он где-нибудь возникнет – тогда, пожалуйста, к нам, – ответили ему. – И тогда мы начнём налаживать производство ваших крыльев. А пока вам лучше всего обратиться по этому вопросу в «Главлесопожар».

В «Главлесопожаре» о крыльях тоже знали. Но для борьбы с лесными пожарами крылья действительно не годились – слишком мала грузоподъёмность. В этом деле использовались вертолёты, они вполне себя оправдали.

Обойдя ещё несколько учреждений, Алексей решил направиться в военное ведомство. Приняли его здесь очень хорошо.

– Мы отлично знаем ваше изобретение, – сказал ему молодой полковник. – Мы о нём узнали первыми и преисполнились к вам самого глубокого уважения. Но мы не обратились к вам с просьбой работать у нас, ибо крылья ваши военного значения не имеют. Будь они изобретены раньше – цены бы им не было в военном деле, а сейчас мы имеем приборы для индивидуального полёта несравненно более совершённые, нежели ваши крылья.

– Куда вы посоветуете мне обратиться, товарищ полковник? – сказал Алексей. – Задаю вам такой вопрос потому, что вы кажетесь мне наиболее здравомыслящим человеком из всех тех, с которыми мне пришлось беседовать за последние дни.

Полковник призадумался. Затем он сказал:

– Кроме почтового дела, крылья ваши могут быть применяемы на море при самоспасении пассажиров и команды с терпящих бедствие торговых и пассажирских судов. Правда, далеко от берега они едва ли помогут, но если аварию терпит судно, находящееся в каботажном плаванье, крылья сослужат свою службу. Ведь спасательные шлюпки часто бывают разбиты или сорваны штормом, и тут придут на помощь крылья. Кроме того, даже при наличии шлюпок люди не всегда могут благополучно достичь берега из-за сильного прибоя. И тут крылья спасут много жизней. Советую вам обратиться в «Каботажрейс».

Алексей Возможный поблагодарил полковника и направился в «Каботажрейс». Здесь внимательно выслушали все его доводы в пользу крыльев и в принципе согласились с ними, но тут же добавили, что своих производственных мастерских у учреждения нет. В конце концов ему дали направление в БЭБИ (Бюро Эталонизации Бытовых Изобретений).

БЭБИ представляло собой мощное учреждение со многими секторами и подсекторами. Здесь к крыльям Возможного проявили должный интерес. Но само БЭБИ заняться разработкой крыльев не могло. Были здесь секторы усовершенствования мясорубок, стиральных машин, соковыжималок, электропылесосов и торшеров; были подсекторы мыльниц, зубочисток, солонок, спускных бачков, собачьих поводков, но всё это не имело никакого отношения к крыльям. Правда, сектор настольных вентиляторов некоторое отношение к ним имел, но начальник его был в то время в командировке.

Однако в подчинении БЭБИ имелось несколько НТЗ (научно-теоретических заведений). В одно из таких НТЗ и направили Алексея Возможного с его крыльями на предмет их научного обоснования, усовершенствования и подготовки к массовому выпуску.

12. НТЗ «Гусьлебедь»

НТЗ «Гусьлебедь» было научно-теоретическим заведением со стёршимся профилем. К сельскому хозяйству и к охране природы отношения НТЗ никогда не имело, но всё же когда-то оно было основано для каких-то благих конкретных целей. Однако для каких именно – никто уже не помнил. За последние годы вся научная работа заведения свелась к внутризаведенческой борьбе между гусь-отделом и лебедь-отделом. Гусисты пытались доказать лебедистам, что в окружающем нас мире гуси имеют большее значение, нежели лебеди. Лебедисты утверждали обратное. Так как обе спорящие стороны представляли свои «про» и «контра» в письменной научной форме, со ссылками на авторитеты, то это был спор творческий, научный, и в процессе этого спора представители обеих сторон получали различные учёные звания, степени и повышения по службе.

Когда Алексей Возможный явился в заведение, то сразу понял, что учёным не до него. Гусисты в те дни готовили обширный «Психологический и историографический обзор методики действий группы гусей при спасении г. Рима». Что касается лебедистов, то они в качестве контрудара создавали двухтомный труд; первый том назывался: «О роли лебедей в жизни древнегреческого общества и отражении этой роли в преданиях об оплодотворении Леды лебедем»; на титульном листе второго тома значилось: «К вопросу о возможности наличия лебединого поголовья на некоторых планетах системы Альфы Лебедя». Побывав в залах и комнатах обоих отделов, посмотрев на этих солидных, благополучных учёных, многие из которых были украшены благородными сединами, и заметив несколько косых взглядов, брошенных на него, Алексей почувствовал, что здесь он оскорбительно молод и что ему здесь делать нечего.

Он уже направился к выходу, но, проходя по коридору, на одной из дверей увидел дощечку, на которой было написано: «Зав. П/О крыльев», и наудачу постучался в дверь. И этот стук в дверь решил многое.

Дело в том, что, в заведении, кроме гусь-отдела и лебедь-отдела, был и подотдел крыльев. По первоначальному замыслу этот подотдел должен был служить связующим звеном между двумя основными отделами, ибо крылья есть и у гусей, и у лебедей. Но уже давно этот подотдел превратился в козла отпущения. В него переводили не потрафивших начальству гусистов и лебедистов, обрекая их на значительное замедление в восхождении по лестнице званий. А когда в какой-нибудь газете появлялся материал, обвиняющий заведение в отрыве от жизни и чуть ли не в творческом бесплодии, директор товарищ Рейтузов всегда умел повернуть дело так, что все шишки валились на опальный подотдел крыльев. Между тем начальник этого подотдела, товарищ Лежачий, был человеком самолюбивым и с давних пор затаил нелюбовь к Рейтузову.

Когда Алексей Возможный подробно ознакомил Лежачего со своим изобретением, Лежачий понял, что крылья могут стать в его руках большим козырем.

– Я персонально займусь доработкой ваших крыльев, я подготовлю их для массового выпуска, – сказал он Возможному. – А чтоб дело было крепче и верней, я даже согласен стать вашим соавтором. Возможно, что в процессе работы мне придётся подключить к проекту ещё несколько соавторов. Я думаю, вас это вполне устроит.

– Я согласен, – ответил Алексей Возможный. – Лишь бы скорей наладить выпуск крыльев.

– В первую очередь мне надо выковать научные кадры, – весомо сказал Лежачий. – Сперва – кадры, а потом – крылья.

В этот день, вернувшись в гостиницу, Алексей сделал в своём дневнике такую запись: «На Лежачего надежды мало, но на других и вовсе нет. Дело здесь даже не в бюрократизме (хоть и он есть), а в малой технической применимости крыльев. В век космических ракет и реактивных лайнеров мои к. – „малая механизация“. Но глядя в будущее, я не столько страшусь тихого неуспеха, сколь шумного успеха, моды. Ибо именно за модой следует обычно полное забвение. Великое иногда может стать модным, но часто ли модное становится великим?»

Далее следует такая запись: «Очень соскучился по дому, по Кате. Пусть это старомодно, но меня не тянет в города. Мне нравится жить в Ямщикове. Когда живёшь там, где родился, все вещественные проявления родной природы постепенно включатся в твою жизнь, обретают голос и становятся советчиками и собеседниками. Человек мудр, но есть мудрость и в придорожной берёзе, и в ручье, который ты ещё мальчишкой переходил вброд. Все они могут подсказать что-то. Взамен же они ничего не требуют».

13. Сводка

Алексей Возможный вернулся в Ямщиково и зажил прежней жизнью, аккуратно исполняя свои обязанности на почте.

Вне села Ямщикова происходили в это время следующие события.

В то время как по научной и служебной линии крылья продвигались чрезвычайно медленно, да, можно сказать, и совсем не продвигались, – по линии добровольно-общественной они пошли в ход. Некоторые сельские почтальоны, не дожидаясь того дня, когда крылья поступят в систему Министерства связи и будут им выданы за казённый счёт, стали делать их сами по чертежам, опубликованным в научно-популярном журнале.

Некоторые влюблённые юноши делали по две пары крыльев – для своей возлюбленной и для себя.

Появились любители-крылостроители.

Организовалось всесоюзное добровольное общество «Все на крылья».

Всё чаще можно было видеть летающих людей.

14. Вознесение лежачего

Меж тем в НТЗ «Гусьлебедь» развёртывались научные события.

Получив в веденье своего подотдела разработку темы «Крылья», Лежачий развернул бурную деятельность. Везде и всюду он твердил, что только его подотдел занят перспективной проблемой, в то время как гусь-отдел и лебедь-отдел зашли в творческий тупик. Вскоре в печати появился фельетон, посвящённый НТЗ «Гусьлебедь». В нём критиковались гусисты, лебедисты и сам Рейтузов, зажимающий многообещающую деятельность Лежачего. Так как в БЭБИ давно уже сомневались в деловых качествах Рейтузова, то этот фельетон стал последней каплей, переполнившей чашу административного терпения. Рейтузов был переведён в другое заведение, а главой «Гусьлебедя» стал Лежачий.

Став во главе заведения, Лежачий первым делом добился специализации НТЗ. Так как никому не было понятно, чем занималось заведение до этого, то никого особенно не удивило, что оно взялось за разработку крыльев. В БЭБИ были этим даже довольны: наконец-то заведение занялось чем-то конкретным.

Гусисты и лебедисты стали стаями разлетаться прочь. Их научные труды лежали теперь на чердаке, забытые всеми, но их звания и степени, заработанные этими трудами, оставались при них, и отнять эти звания никто не мог. Поэтому бедность им не грозила. На их места Лежачий набирал новых работников, чтобы ковать кадры. Скромный подотдел «Крылья» разросся, стал полноправным отделом, а затем, в свою очередь, был разбит на отделы. Был создан отдел крыловедов широкого профиля и отдел крыловедов узкого профиля; были организованы отделы, где ковались крыловеды-моделисты и крыловеды-экономисты; крыловеды-бионики и крыловеды-электроники; крыловеды-эстетики и крыловеды-энергетики; крыловеды-маринисты и крыловеды-гигиенисты; крыловеды-метеорологи и крыловеды-психологи; крыловеды-антиаварийщики и крыловеды-гарантийщики.

Была реорганизована и расширена и многотиражка заведения. В состав её редколлегии включили высокопродуктивного поэта Переменного. Правда, дополнительного места в штате редакции для него выхлопотать не удалось, и поэт был зачислен в заведение как крыловед-испытатель. Переменный обязался выдавать ежемесячно не менее четырёх погонных метров бодрых, звонких стихов и сразу же приступил к делу:

В пыли на земле я ишачил,

Всю жизнь от бескрылья страдал.

Явился товарищ Лежачий –

И лёгкие крылья мне дал.

И мне впереди замаячил

Крылатого солнца рассвет.

Веди ж нас, товарищ Лежачий,

Дорогой научных побед!

В часы, свободные от выполнения своих прямых творческих обязанностей, Переменный писал любовно-упадочную лирику:

Других ты любила, а мною бросалась –

А я ж неплохой человек, –

И в сердце моём голубая усталость,

Тобой я обманут навек.

Я в лес ухожу, тебе больше не веря,

Грустя на осенний мотив…

Примите ж меня, всевозможные звери,

В бесхитростный свой коллектив!

Дела Лежачего шли в гору. О нём трубили как о человеке, который открыл способного, но малограмотного изобретателя-самородка Алексея Возможного – и задался благородной целью научно обосновать теорию индивидуального полёта на машущих крыльях и практически подготовить модель крыльев для массового производства.

Постепенно об Алексее Возможном стали вспоминать всё реже, а имя Лежачего склонять всё чаще. Вскоре ему было присвоено звание почётного крыловеда и соответственно увеличен оклад. От полноты жизни Лежачий стал всё чаще выпивать. Используя служебное положение, он завёл себе молодую крыловедку-секретаршу Малину Викторовну Стриптизоявленскую, с которой, не скрываясь, начал появляться в ресторанах и других общественных местах. Кроме того, он приблизил к себе поэта Переменного, и тот теперь постоянно обретался у него на дому, читая за рюмкой водки свои любовно-упадочные стихи и отрицательно влияя ими на морально-психическое состояние хозяина дома. Всё это вместе взятое привело к тому, что сам Лежачий начал иногда думать стихами.

Встав по бу-бу-будильнику,

Я иду к холодильнику,

Открываю бе-белую дверь,

Вынимаю я пробочку,

Наливаю сто-стопочку –

Догадайтесь, что будет теперь?

И с благо-го-говением,

Окрылённый мгновением,

Я напиток к устам подношу…

Выпью влагу жемчужную –

И статью ну-ну-нужную

Я о крыльях пишу-шу-шу-шу.

Между тем крылья Возможного, принесённые им в своё: время в заведение, валялись в подвале. Там было сыровато, но чехол из водоотталкивающей ткани, сшитый Катей, предохранял их от сырости и порчи.

15. Смерть лебедя

Алексей с Катей жили мирно и дружно. У них родилась дочка, которую они назвали Анфисой.

Алексей теперь исполнял должность начальника почтового отделения. Он пользовался уважением как сослуживцев, так и всех жителей Ямщикова. Несмотря на то, что он был ещё очень молод, многие даже пожилые люди часто обращались к нему, когда у них возникал какой-либо спор.

Алексею по-прежнему шло много писем. Кроме того, некоторые люди специально приезжали в Ямщикове, чтобы побеседовать с ним. Поэтому местные хозяйственники, дабы обеспечить ночлег приезжающим, построили небольшую бревенчатую гостиницу «Уют». Узнав о гостинице, в Ямщикове стали ездить и жители ближайшего городка, чтобы провести там денёк-другой. Начали наезжать и охотники – не промысловые охотники, которым охота даёт хлеб, а охотники городские, которые, отработав в помещении шесть дней, седьмой день жаждут провести на природе и по возможности убить что-нибудь живое.

Этой весной лебедь, летя со стаей на север, как всегда, свернул в сторону и сделал несколько кругов над домом Алексея Возможного. Алексей был в это время во дворе и помахал лебедю рукой. Тот сделал ещё один круг и резко взял курс на северо-восток: полетел догонять своих. Но со стороны болота захлопали выстрелы, а затем Алексей увидел, как упал лебедь.

– Лебедя убили, – сказал он, входя в дом.

Серафима Дмитриевна покачала головой и с укоризной посмотрела на Алексея, будто он в чём-то виноват. А Катя, качавшая Анфису, заплакала.

– Это к беде, это не к добру, – молвила она сквозь слёзы.

– Это не к беде и не к радости, – тихо сказал Алексей. – Просто убили лебедя.

16. Дела гусьлебедевские

Между тем в газетах стали появляться запросы читателей – почему отстаёт наша крылодельная промышленность. Появились карикатуры на БЭБИ и на подчинённое ему заведение «Гусьлебедь». Директор БЭБИ вызвал Лежачего и потребовал, чтобы тот в кратчайший срок подготовил крылья к сдаче в массовое производство.

Лежачий заверил директора БЭБИ, что через два месяца будет создан опытный образец крыльев.

Действительно, вскоре чертежи творчески обогащённых и модернизированных крыльев были готовы. Своих мастерских у заведения не имелось, и для ускорения дела чертежи правого и чертежи левого крыла и чертежи дополнительного оборудования были отданы трём разным предприятиям. Правое крыло досталось быткомбинату «Зарница», производившему мясорубки, кофейные мельницы, гитарные струны и обувную фурнитуру; левое – бытпромобъединению «Рассвет», делавшему спортивные гири, металлические портсигары, рыболовные блесны, а также мышеловки и жестяные похоронные венки. Дополнительное оборудование взялись изготовить авторемонтные мастерские при БЭБИ.

Тем временем во дворе заведения была выстроена семиметровая вышка – на манер тех, что стоят на водных стадионах. Дело в том, что полёт на модернизированных крыльях мог осуществляться только с высоты. Затем были отпечатаны красивые пригласительные билеты для представителей БЭБИ и прессы. За две недели до испытания крыльев в НТЗовской многотиражке появилась песня, сочинённая поэтом Переменным:

Эх вы, крылья мои, крылья,

Крылья лёгкие мои,

Вы летите без усилья,

Как летают соловьи!

Вы летите лёгкой тенью

Через поле, через лес,

Чтобы слава Заведенья

Возрастала до небес.

Мы свершим свои задачи,

Высь нас манит и зовёт, –

Ведь недаром сам Лежачий

Возглавляет наш полёт!

Песня разучивалась на спевках всеми сотрудниками НТЗ «Гусьлебедь», а автору её в качестве поощрения сам Лежачий разрешил опубликовать в очередном номере многотиражки любовно-упадочное стихотворение:

Посетила Муза

Члена профсоюза,

И стихи сложил он о своей тоске,

Ты меня, Людмила,

Без ножа убила –

Ты с другим холила вечером к реке.

В лес пойду зелёный,

Встану я под клёном,

Выберу я крепкий, качественный сук…

Есть верёвка, мыло…

Прощевай, Людмила!..

Зарыдают лоси, загрустит барсук.

17. Гости из заведения

Так как А. Возможный числился всё же одним из авторов крыльев, то Лежачему было неудобно не пригласить его на испытание опытной модели. Это могли бы воспринять как зажим. Поэтому Лежачий, зная нелюбовь Возможного к дальним поездкам, послал в Ямщикове двух сотрудников заведения с тем, чтобы они уговорили его приехать. Кроме того, им было поручено вручить Алексею Возможному текст речи – тот должен его заучить и произнести после испытания крыльев. Речь была составлена поэтом Переменным под руководством самого Лежачего. Проза там чередовалась со стихами:

Трепеща от радости, хочу выразить свою благодарность корифею крыловедения товарищу Лежачему, а также восемнадцати моим славным соавторам за то, что они творчески переосмыслили мой скромный проект и подготовили крылья для массового производства.

Спасибо тебе, о Лежачий,

Спасибо – из сельской глуши!

Трудился ты с полной отдачей –

И крылья твои хороши!..

Вскоре оба сотрудника – секретарша Лежачего Малина Стриптизоявленская и крыловед-эстетик Виктуар Площицын – прибыли в районный город, а там на подотчётные деньги наняли легковую машину и под вечер были в Ямщикове. Они зашли к Возможному, и тот согласился ехать. Гости пробыли в доме недолго, они решили ждать Алексея в машине.

Пока Алексей собирался в дорогу, Стриптизоявленская и Площицын завели разговор о Возможном. Они разговаривали при шофёре, которого считали человеком тёмным, а он всё запомнил.

– Даже серванта нет, вы заметили? – сказала Стриптизоявленская. – А ещё изобретатель называется!.. А как старуха-то на нас смотрела – вот-вот в глаза плюнет. Не любят здесь культурных людей!

– Да, дико живут, – согласился Площицын. – Книг, правда, у него много, но ведь книги-то нынче недорогие, этим не удивишь. А вот я по двору проходил – заглянул в сарайчик. Думал – гараж, а там корова! Смех! Вместо машины – корова. А ещё изобретателем себя считает… А жена у него ничего, красивая.

– Но вы заметили, как она одета? По моде восемнадцатого века!.. И уже ребёнка завела. А сам этот Возможный – хам. Когда вы ему сказали, что вы один из его соавторов по крыльям, он и глазом не моргнул. Вот и работай на таких!

– Вообще не понимаю, почему его считают изобретателем, – сказал Площицын. – Совсем мальчишка ещё, да и живёт в деревне… И какая наглость – отказался произносить благодарственную речь! Что мы теперь Лежачему скажем?

– Хорошо бы нам уехать сейчас вдвоём, – задумчиво молвила Стриптизоявленская. – А в энтэзэ мы бы сказали, что этот горе-самоучка умер, в связи с чем окончательно утратил творческую инициативу и замкнулся в узком кругу внеслужебных интересов. Правильная формулировка?

– Формулировка-то правильная, но, к сожалению, это невозможно, может шум подняться, – высказался осторожный Площицын. – А что это за птица на заборе сидит? – Он взял свою стильную самшитовую трость, на которой было выжжено: «Люби меня – а я тебя. Память о Сочи», и вышел из машины. Послышался удар, ещё удар. Затем Площицын втащил в машину мёртвую сову.

– Охотничий трофей! Ну и глушь здесь – дикие птицы на заборах сидят! Я её палкой как тресну!..

– Какой вы молодец! Настоящий мужчина! – восхитилась Стриптизоявленская.

– Это вы ручную сову убили, – строго сказал шофёр. – Это сова Алексея Потапыча, её здесь никто не трогал.

– Что же теперь делать? – испуганно протянул Площицын. – Ведь этот самоучка ещё с кулаками полезет.

В это время появился Алексей Возможный. В драку он не полез, а молча взял сову и ушёл куда-то в темноту. Потом вернулся, сел в машину и всю дорогу молчал.

18. Паденье лежачего

В НТЗ «Гусьлебедь» настал день торжественного испытания опытного образца модернизированных крыльев.

Было солнечное утро. Многочисленные гости сидели во дворе на стульях, вынесенных для этой цели из комнат и залов заведения. Для Лежачего и Алексея Возможного были поставлены широкие кресла, а для восемнадцати соавторов три больших дивана. Двор был радиофицирован, и, чтобы гости, сидевшие в задних рядах, находились в курсе событий, Виктуар Площицын, держа в руке микрофон, рассказывал о ходе подготовки.

На вышке стоял бледный поэт Переменный – ведь по штату он числился крыловедом-испытателем и теперь должен был выполнять свои прямые обязанности.

Однако крыльев пока что не было: поставщики запаздывали. Чтоб отвлечь зрителей от тревожных мыслей, научные работники дважды исполнили песню на слова Переменного: первый раз в быстром темпе, а второй раз – протяжно. Затем выступил сам Лежачий. Он упомянул о том, что ещё в древности, у мутных истоков цивилизации, человек мечтал о личном летательном аппарате. И вот теперь, на базе крыльев самоучки Антона Возможного – правда, несовершенных и научно не обоснованных – заведению удалось создать качественную модель крыльев.

Гости не заметили, что он назвал Возможного Антоном, а если кто и заметил, то промолчал.

Когда он закончил речь, во двор въехал грузовик. Он привёз правое крыло, выполненное быткомбинатом «Зарница». Вскоре въехал второй грузовик, он доставил левое крыло, произведённое бытпромобъединением «Рассвет». Автокраном крылья подали на вышку, и два сотрудника – крыловед-антиаварийщик и крыловед-эксплуатационник – стали навьючивать их на поэта Переменного. Но какие-то детали, которые должны были совмещаться, не совмещались, так как «Рассвет» и «Зарница» не вполне точно согласовали дырки для болтов. Пришлось вызвать слесаря.

Тем временем подъехал третий грузовик с двигателем для крыльев. Дело в том, что по идее «Гусьлебедя» крылья должны были приводиться в движение не мускульной силой, как в несовершенном проекте Возможного, а мотором. Мотор тоже подняли на вышку.

Наконец поэт-испытатель был приготовлен к полёту. Слесарь и оба крыловеда сошли вниз, и Переменный теперь стоял на вышке один. Но он не летел.

Лежачий подозвал Стриптизоявленскую и велел ей подняться к испытателю и узнать, почему он медлит. Та вскоре вернулась и тихо сказала Лежачему: «Он не хочет лететь без соломы. Пусть, говорит, подстелют внизу, а то не полечу. Так и заявил».

К счастью, недалеко от НТЗ «Гусьлебедь» находилось НТЗ «Сеносолома», и вскоре оттуда было привезено три грузовика соломы, которую и расстелили под вышкой.

Но Переменный всё не решался лететь. Он стоял, покраснев от натуги под тяжестью крыльев и вспомогательного оборудования, и уныло глядел вниз.

На поэте-испытателе были совсем не те крылья, которые сконструировал Алексей Возможный. Каждый из восемнадцати соавторов внёс свою творческую лепту в их усовершенствование, и в них ничего не осталось от изобретения Возможного.

Да, эти творчески переосмысленные крылья были совсем иными. У Возможного они по форме приближались к лебединым, в новом же варианте они напоминали крылья нетопыря. Возможный смастерил свои крылья из материалов несолидных – из каких-то там деревянных планочек и холста; крылья НТЗ «Гусьлебедь» были сделаны из стали (требование крыловеда-антиаварийщика) и позолочены (требование крыловеда-эстетика). Вспомогательное оборудование у крыльев Возможного было почти невесомо и незаметно; у новой модели к спине готовящегося к полёту (в данном случае – к спине Переменного) крепился мощный мотор. От мотора к крыльям для приведения их в движение шли тяги. Так как мотор нуждался в горючем, то был сконструирован десятилитровый бак, находившийся на том месте человека, где спина переходит в ноги. От бака к двигателю тянулся шланг. На пятках испытателя было нечто вроде шпор, соединённых тросами с мотором. Чтобы завести мотор, нужно было дрыгнуть правой ногой, а чтобы выключить его – левой.

Виктуар Площицын, выполнявший роль радиокомментатора, из кожи вон лез, чтобы заполнить все не предусмотренные программой паузы. Он безостановочно говорил, пока прилаживали на Переменном крылья, пока привозили и расстилали солому. Но к концу Виктуар выдохся, начал повторяться, и стало заметно, что он уже не знает, о чём говорить.

Положение становилось двусмысленным. Поэт-испытатель стоял на вышке и не хотел лететь. Он с тоскливой надеждой всматривался в лица приглашённых, ища сочувствия. Наконец его взгляд встретился со взглядом Лежачего, и тот поднял руку на уровень груди и сжал её в кулак. Тогда Переменный, закрыв глаза, подошёл к краю площадочки и дрыгнул правой ногой.

Мотор дико взревел, синие выхлопы дыма и протуберанцы пламени возникли за спиной испытателя. Что-то заскрежетало, захлопало, завыло. Зрителей охватила паника, и они, опрокидывая стулья, кинулись вон со двора. Переменный косо взмыл в воздух, перевернулся на лету и повис в пространстве вниз головой. Затем мотор заглох, и испытатель рухнул на солому, обливаясь кровью и бензином. К нему поспешили немногие не поддавшиеся панике люди, среди которых был и Возможный, и сняли с него лётные доспехи. К счастью, поэт отделался ушибами, а кровь текла хоть и обильно, но только из разбитого носа.

На другой день в заведение пришла весть, что скандальной неудачей с крыльями заинтересовались не только в БЭБИ, но и кое-где повыше. А ещё через день стало известно, что Лежачий снят, а на его место назначен человек совсем из другого ведомства – известный, авиаконструктор Несклонный, причём ему даны весьма широкие полномочия и право действовать через голову. БЭБИ.

Ещё через день вышел очередной номер многотиражки, в котором крыловеды заведения всячески разоблачали Лежачего. Так, Стриптизоявленская в своей заметке утверждала, что Лежачий никогда и не был учёным, что он втёрся в заведение по блату, а до этого служил помощником затейника на экскурсионном теплоходе, где составлял музыкальные программы.

В этом же номере было помещено новое стихотворение Переменного:

Дух несётся коньячий

От тебя за версту,

Ты, товарищ Лежачий,

Разложился в быту!

Ты давно мной опознан

Как погасший маяк,

Прихлебатель обозный,

Крыльев яростный враг.

Ты убог и ничтожен

И в головушке – муть.

Нам с тобой невозможен

Общий правильный путь.

Путь наш – к крыльям и славе,

Ты же – вон со двора!

Сам Несклонный возглавил

Заведенье!.. Ура!

19. Сводка

Товарищ Несклонный явился в НТЗ «Гусьлебедь» принимать дела. В тот же день он поехал в гостиницу, где остановился Алексей Возможный. Тот уже укладывал вещи в чемодан, собираясь к отъезду в Ямщикове. Несклонный попросил его повременить с отъездом и повёз его, сам ведя машину, в заведение. Здесь по требованию Несклонного были извлечены из архива чертежи крыльев Возможного, а из подвала – сами крылья. Они сохранили свои лётные качества, так как сшитый Катей чехол из непромокаемой ткани предохранил их от сырости.

Взяв эти крылья, оба пошли во двор и стали поочерёдно летать на них. Крыловеды-соавторы, прильнув к окнам, с удивлением и даже с негодованием смотрели на летающих, считая, что те занялись несерьёзным делом.

Крылья Возможного были переданы в производство. Он получил денежную премию. Кроме того, ему предложили научное звание, но от звания он с каким-то провинциальным испугом поспешно отказался и вскоре уехал в своё Ямщикове.

Несклонный наладил производство крыльев, а затем вернулся в своё авиаконструкторское бюро. Последовал приказ о закрытии НТЗ «Гусьлебедь» за ненадобностью.

Здание заведения было передано под детские ясли.

Сначала крылья производились на небольшом предприятии, затем был выстроен крупный крылостроительный завод. В скором времени крылья Возможного завоевали не только наш, но и западный рынок, а затем и весь мир. Они были безотказны в полёте и дёшевы. Наступила всеобщая крылизация человечества.

Затем интерес к крыльям начал спадать. Это был слишком медленный вид транспорта, он не соответствовал торопливому темпу века. Были изобретены недорогие реактивные аппараты для индивидуального полёта, умещавшиеся в портфеле и развивавшие скорость до тысячи километров в час.

В настоящее время у нас на Земле крыльями Возможного пользуются, как уже говорилось, лишь романтически настроенные влюблённые и некоторые пожилые сельские письмоносцы, не доверяющие реактивной технике.

20. Окончание

Алексей Возможный вернулся в Ямщиков?. По случаю его приезда Катя на целый день отпросилась с сельского ветеринарного пункта, где она работала. Она надела старенькую кофточку с пуговками, похожими на леденцы, – Алексею кофточка эта очень нравилась.

– Ну вот ты и победил, – сказала она ему. – Крылья признаны. Ты-то рад?

– Я рад, что вернулся домой, – ответил Алексей. – В городах слишком уж шумно и хлопотно… А как идут дела в моём почтовом отделении? Нет жалоб на плохую доставку писем?

С этого дня Алексей ни разу не заводил разговора о крыльях и не работал ни над каким новым изобретением, хоть по-прежнему выписывал много книг и много читал. Судя по дневниковым записям того времени, изобретением крыльев он считал себя обязанным Кате и той ночи на таёжном болоте, которую он провёл перед встречей с Катей. Однако пишет он о крыльях крайне редко, и во всех записях сквозит мотив «запоздалого стрелка» – то есть убеждённость в том, что его крылья появились в мире слишком поздно и не принесли человечеству той пользы, которую могли бы принести, будь они изобретены раньше.

Алексей очень серьёзно относился к своей должности начальника почтового отделения и так хорошо поставил дело, что его контора связи не раз получала премии не только районного, но даже и областного масштаба. Когда он по возрасту вышел на пенсию, ему были устроены торжественные проводы, и на них присутствовали не только сослуживцы, а чуть ли не всё население Ямщикова.

После ухода с работы Алексей Возможный прожил только пять лет. Он тяготился бездельем. В осеннюю распутицу, надев плащ и болотные сапоги, не раз являлся он в почтовое отделение и отправлялся оттуда в дальние деревни разносить письма. Ни крыльями, ни новыми реактивными летательными аппаратами он не пользовался, предпочитая ходить пешком.

Во время одного из таких пеших походов он простудился и слёг. Были вызваны очень хорошие врачи, но они ничего не могли поделать. Две недели больной лежал без сознания, но однажды вечером очнулся, и Катя удивилась, какие у него ясные глаза. Казалось, он выздоравливает.

– Я сейчас видел лебедя, – сказал он Кате. – Лебедь кружит над нашим домом… Пойди помаши ему рукой, я этого не могу сделать.

Чтобы не огорчать больного, Катя вышла во двор. Распутица к тому времени уже кончилась, гудела пурга. Снежные вихри взмывали, и колыхались, и опадали над крышей, как будто там кто-то хотел построить белый шатёр и никак не мог. Сквозь слёзы Кате вдруг показалось, что и в самом деле над домом кружится большая белая птица. Катя помахала ей рукой. Птица сделала ещё один круг – и вдруг метнулась в темноту и пропала.

Катя вошла в сени, подошла к рукомойнику и долго мыла глаза холодной водой, чтобы Алексей не узнал, что она плакала. Потом вернулась в комнату и сказала:

– Да, летала белая птица. Кажется, это был лебедь. Но не к плохому ли это?

– Это не к плохому и не к хорошему, – ответил Алексей. – Нам пора прощаться.

Катя села возле Алексея на табуретку и взяла его за руку.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила она.

– Вот иду по лесной дороге, и передо мной летит сокол, а сова сидит на моём плече. Начинает темнеть.

– Но куда ты идёшь?

– Похоже, что это дорога в Дальние Омшары.

– Тебе трудно? – спросила Катя.

– Очень быстро темнеет. И сокол улетел от меня.

– Отчего ты вздрогнул?

– Это сова сорвалась с моего плеча. Вот она летит впереди и указывает дорогу.

Потом он долго молчал.

– Ты меня слышишь? – спросила Катя.

– Да, слышу.

– Как у тебя там?

– Совсем стемнело. Но сова ещё летит впереди меня.

Алексей Возможный похоронен на тихом сельском погосте в двух километрах от села Ямщикова (ныне Возможное). Катя пережила его на две недели. Их могилы расположены рядом, под общей плитой из местного серого песчаника. На плите выбито изображение крыльев, а под крыльями стихотворение здешнего провинциального поэта:

Другая с другим по тропинке другой

Навстречу рассвету идут.

В зелёной тиши, за листвою тугой

Другие им птицы поют.

Мы спим, не считая веков и минут,

Над нами не будет суда.

Дремотные травы над нами встают,

Над нами гудят города.

Но в давние годы весенний рассвет

Мы тоже встречали вдвоём,

И пусть для иных в этом логики нет,

Но мы никогда не умрём.

Возле могилы, на невысоком столбе, сделана кормушка для птиц. Ребята и даже взрослые жители села регулярно пополняют её кормом, и птиц здесь всегда много – в особенности зимой, в пору морозов. Летом на могиле всегда можно видеть венки и букеты лесных цветов.

21. Справка

Первые цветы, сорванные на другой планете и доставленные на Землю, были возложены на могилу А. Возможного и его жены.

Это произошло через семнадцать лет после их смерти, когда вернулась комплексная космическая экспедиция, высадившаяся на Венере и положившая начало исследованию и заселению этой планеты. Выяснилось, что в условиях венерианской природы крылья Возможного являются наиболее верным и безопасным видом индивидуального транспорта.

В настоящее время крылья на Венере стали наиболее распространённым средством передвижения, в связи с чем спрос на них непрерывно увеличивается.

Дворец на троих, или Признание холостяка

Введение

Сегодня я купил новые наручные часы за 27 рублей. Стрелки у них позолоченные, а циферблат модный, рассчитанный на культурных людей: на нем и цифр-то нет, одни черточка. Образованный человек и по черточкам догадается, который час. А на крышке корпуса отчеканено четкими буквами, что часы это не простые, а антиударные и влагонепроницаемые. Я думаю, эти часы долго будут работать.

Только так ли уж мне нужна их долгая работа? Я пенсионер, мне пошел уже шестьдесят четвертый год, а вдобавок я холостяк, и завещать мне эти часы некому. Так что, если меня ударит кондрашка раньше, чем испортятся эти антиударные часы, то их опишут, реализуют через комиссионный магазин, и достанутся они неведомо кому. Ну что ж, покупай их себе на здоровье, неизвестный товарищ! Мне не жалко.

А до этих часов у меня были другие, золотые. Я таскал их на руке с девятнадцати лет – и ничего им не делалось. Много ремешков я сменил, а часы все шли минута в минуту, секунда в секунду, и ни разу я их не носил в починку.

Вы тут сразу же в уме произведете подсчет: 63–19 = 44 – и скажете мне: «Врешь, не может этого быть, чтобы часы шли без ремонта сорок четыре года!» – «А вот шли! – отвечу я. – Не в таком возрасте я, чтобы врать».

Тут вы зададите мне еще один хитрый вопрос: «А что же стало с этими замечательными часами, которые сорок четыре года шли без отдыха и ремонта? Сломались они все-таки?» «Не сломались они, – отвечу я. – Они исчезли». Проснулся я ночью и вижу: часов нет. Ремешок лежит на ночном столике, а часов нет. Только щепотка серой легкой пыли осталась на ремешке. Часов не стало.

Но перед этим я видел сон, который напомнил мне одно таинственное происшествие, случившееся со мной в молодости. И мне стало ясно, почему исчезли мои часы.

Если вас интересует эта история, я изложу ее вам. Из этой истории вы заодно узнаете, почему я ни на ком не женился.

Тося Табуретка

Родителей и места своего рождения я не помню и выдумывать на этот счет ничего не хочу. Ведь я вам быль рассказываю, а не анкету заполняю. Начну с того, что долго был беспризорным, а затем очутился в одном ленинградском детдоме. При детдоме была школа и механическая мастерская. Когда состоялся выпуск нашего возраста, многих ребят детдом сразу устроил на производство, хоть в те годы еще была безработица. Я попал на один номерной завод и стал работать на прессе. Еще я поступил в заочный механический техникум.

Первое время после выпуска я жил в помещении детдома, а затем мне и моему одногодке Гоше Находкину предоставили комнату в двадцать три метра в коммунальной жактовской квартире на Лиговке. Детдом нам с Гошей выделил из своих фондов две кровати, два стула, стол, примус и большой чайник, а кастрюлю и тарелки мы купили на свои.

Жили мы с Гошей без ссор, душа в душу, все делили пополам и с надеждой глядели в свое неясное будущее. На стену мы повесили расписание предстоящей жизни, где были нами распланированы наши успехи в учебе и в работе на несколько лет вперед. Еще скажу, что обеды мы готовили поочередно и через день дежурили по уборке комнаты. У нас было довольно чисто и всегда пахло духами. Дело в том, что Гоша работал слесарем-ремонтником на фабрике «Ленжет», где делают парфюмерию, и иногда приносил оттуда духи. Конечно, он не выносил духи флаконами, а наливал их в небольшую грелку детского размера. Он эту грелку привязывал на живот, под брюки. Так как на фабрике той работали все больше женщины, то и в проходной дежурили женщины, и мужчин они ниже пояса стеснялись проверять на предмет выноса продукции. Конечно, эти Гошины действия носили, так сказать, характер антиобщественный и даже уголовно наказуемый. Но тогда, по причине своего беспризорного прошлого, мы этому как-то не давали должной оценки. До хитрости своей с грелкой Гоша додумался сам. Он вообще был человек на многое способный и даже с талантом.

Талант заключался в том, что Гоша с детских лет умел искусственно икать. Когда он был беспризорным, он даже деньги этим зарабатывал на толкучках. Он сзывал людей, становился в их круг, наглатывал. воздуха в грудь и в живот и, пожалуйста, икал на все лады: то как жеманная девица, то как пьяный ломовик – по выбору заказчика. Получалось это у него так громко, натурально и художественно, что слушатели восхищались и бросали ему в шапку монеты и всяческую еду. В детдоме он тоже радовал нас своим талантом, и наша спальня № 7, где стояла Гошина койка, была самой веселой.

А теперь, став взрослым, Гоша даже принимал участие в Драмкружке при клубе, недалеко от нашего дома, тоже на Лиговке. Когда там шли самодеятельные пьесы, где разоблачалась жизнь бывших купцов и буржуев, Гошу приглашали на роль. Правда, на сцену его не выпускали. Он стоял за декорациями с мегафоном в руке и следил, когда ему по ходу действия надо икать. Если купец или буржуй был на сцене пьяным, то к его разговору полагалась икота, и актер нарочно делал паузы, а Гоша, поднеся ко рту мегафон, икал за него на весь зал. А если по ходу пьесы Гошиному таланту уделялось мало места, он самостоятельно начинал вставлять свой ик в промежутки между словами действующих лиц. Уже там на сцене и буржуев нет никаких, они уже сметены как класс, а происходит какой-нибудь серьезный разговор между положительным героем и героиней, а Гоша как икнет – публика хохочет и начинает кричать: «Бис! Бис!» После окончания спектакля, когда вызывают артистов, Гоша выходил из-за кулис, скромно становился со своим мегафоном среди актеров и земно кланялся зрителям. На его долю шла законная порция аплодисментов.

Эти театральные успехи нисколько не мешали Гоше быть хорошим парнем. Он не заносился, не задирал нос передо мной. Жили мы дружно, как родные братья, и во всем советовались друг с другом. Наша совместная трудовая жизнь текла мирно и перспективно.

Но неспроста я эту главу назвал «Тося Табуретка». Эта Тося вклинилась в нашу жизнь, и хоть она ни на миг нас не поссорила, но с нее начались все наши передряги и роковые невзгоды, которые для меня продолжаются и ныне, в преклонном пенсионном возрасте.

Тося Табуретка жила в квартире по одной лестнице с нами. Ей тоже было девятнадцать лет, и никакой мебели она собой не напоминала. А Табуретка – это было ее старое детское прозвище. Ребята со двора объяснили нам, что в детстве Тося была толстая, маленькая и малоподвижная – вот за это ее тогда и прозвали Табуреткой. К девятнадцати годам она выровнялась, стала девушка что надо, а неофициальное прозвище за ней закрепили, чтобы не путать с другой Тосей, которая тоже жила в этом доме.

Эту Тосю Табуретку я неоднократно встречал на лестнице, и каждый раз меня радовала ее приятная внешность. Губки бантиком, аккуратная челочка, розовая батистовая кофточка, модная серая юбка в обтяжку фасона «не ущипнешь». Не девушка, а фантик.

Однажды я набрался нахальства и заговорил с ней. Она вежливо вступила в разговор. Рассказала, что работает в кино помощницей билетерши, что некоторые посетители к ней неравнодушны, но она никому не дает надежды. После этого разговора я почувствовал, что сам к ней неравнодушен.

С тех пор при каждой встрече с Тосей я все больше в нее влюблялся. Она разговаривала со мной охотно. Раз я даже пригласил ее в кино, но она сказала, что смешно ей ходить в кино, раз она там сама работает и все картины смотрит бесплатно. Однако она иногда стала забегать в нашу квартиру – вроде бы за спичками или щепоткой соли. Она заходила и в нашу комнату, и мы беседовали о фильмах и киноартистах. Гоша тоже охотно с ней разговаривал, и она несколько раз ходила в клуб слушать его сценическую игру.

Вскоре я стал замечать, что с Гошей что-то такое творится. Он утерял внимание к уборке комнаты. Вместо того чтобы спички и окурки с пола аккуратно сметать в одно место и бросать в печку, он стал заметать их под кровати, будто так и надо. И еще я заметил, что в комнате нашей уже не пахнет парфюмерией. Зато, встречая Тосю, я не мог не учуять, что от нее теперь за десять шагов тянет духами.

А однажды Гоша во время своего поварского дежурства насыпал в гороховый суп сахару вместо соли, и в таком виде разлил его в наши тарелки, и сам стал есть такой суп, не замечая своей кулинарной ошибки. Тут-то до меня дошло, что он тоже влюбился. А в кого – догадаться было нетрудно. И я решил объясниться с Тосей и выяснить, кто из нас двоих ей больше по душе, и уйти с дороги друга, если он ей больше нравится.

И вот я подстерег Тосю на лестнице, когда вечером она возвращалась из кино, и попросил ее подняться со мной на последнюю площадку, к чердаку, где никто не помешает нашему объяснению. Она согласилась. Мы взошли на шестой этаж, и там я для затравки первым делом спросил у нее, какими это такими цветами от нее пахнет. Резедой? Или гелиотропом? Или гвоздикой?

– Всякими разными, – не смутившись, ответила Тося. – Благодаря заботам твоего друга я пахну всеми цветами радуги, а вот с кое-чьей стороны таких забот к себе не вижу.

Я понял намек и хотел заметить ей, что у Гоши такое производство, откуда он может духи девушкам дарить. А мне что со своего производства нести в подарок? Не гайки же и не шайбы. Но я воздержался от этой реплики, чтобы не ставить своего друга в невыгодное положение. Я решил действовать начистоту.

– Тося, не могла бы ты в меня влюбиться? – поставил я перед нею наводящий вопрос.

Тося крепко зажмурила глаза, задумалась, а потом ответила:

– Вася, это вопрос очень сложный и психологический, и с бухты-барахты я решить его не могу. С одной стороны, на лицо и на фигуру, ты мне как будто нравишься. Но, с другой стороны, вряд ли я смогу в тебя влюбиться. Ведь я не потрепушка какая-нибудь, не шлындра бульварная, я девушка порядочная и если влюблюсь, то только через загс.

– Тося, о чем речь! Я с тобой хоть сейчас в загс готов! – горячо высказался я.

– Но я-то не слишком готова, – ответила Тося. – Я не вижу за тобой большого будущего.

Тут я стал говорить ей, что будущее у меня неплохое, что скоро мне разряд повысят, что я в техникуме заочном учусь и со временем могу стать мастером.

– Ах, что мне твои разряды и техникумы, – усмехнулась Тося. – Ко мне многие почище тебя подкатываются, даже один спортсмен-перворазрядник увивается. Еще инженер один за Мной бегает – человек солидный, при ручных часах. Но пусть никто не надеется на легкую добычу!

– Тося, а Гоша тебе симпатичен? – задал я важный вопрос.

– На внешность он мне не слишком симпатичен, – призналась Тося. – Но мне нравится, что он проявляет заботу. Вчера, например, опять духи принес, «Белую ночь»… А еще мне в нем нравится, что он артист. Ты слыхал, как ему в клубе хлопают! По сравнению с тобой у него больше шансов.

– Тося, а есть для меня какая-нибудь надежда на твое влюбленье в меня?

– Немножко надежды есть, – ответила Тося. – Повышай свои успехи в жизни – и я, может быть, отвечу тебе сердечной взаимностью. Но опять-таки только через загс. Помни, что я не какая-нибудь, не мымра панельная!

Этот личный разговор, с одной стороны, опечалил меня, а с другой стороны, обнадежил. Я понял, что должен бороться за свое счастье. Для этого мне надо выделиться в глазах Тоси. Конечно, с Гошей мне соревноваться трудно, потому как у него талант. Но, с другой стороны, Тося сама призналась, что на лицо он ей не нравится, а я, наоборот, нравлюсь. Учитывая этот свой плюс, я должен переплюнуть спортсмена и инженера, имеющего часы. Если я приобрету часы на руку и еще вдобавок овладею каким-нибудь видом спорта, то этим я сразу убью двух зайцев: отошью от нее и инженера, и спортсмена. И тогда мы с Гошей выйдем в финал и по-дружески будем соревноваться за Тосю. И тот, кто увидит, что ему не повезло, вовремя отсыпется от этой девушки, а другой твердой и нежной рукой поведет ее в загс.

Ходунцы

Содержание вышеупомянутого важного разговора я честно изложил Гоше и высказал ему свои соображения по этому поводу. Он мне тут же откровенно сознался, что тоже полюбил Тосю. И он тут же согласился с моим планом действий: я должен отшить этих двух неизвестных соперников, а затем судьба решит, кто из нас – я или Гоша – станет обладателем руки и сердца Тоси. Он посоветовал мне, как только начнется зима, заняться лыжами: в этом виде спорта легче всего стать чемпионом. А насчет часов он сказал мне так: «На твои часы деньги будем копить вместе». Вот до чего это был порядочный человек!

Надо сказать, что это сейчас часы купить – простое дело, нынче даже школьники их носят. Но в те нэповские годы часы мог приобрести только зажиточный, состоятельный человек. Часы на руке считались в те времена признаком солидности. И вот мы с другом стали копить деньги. Мы урезали свой пищевой рацион и временно перестали вносить в жакт квартплату. Хоть мы похудели, а из домконторы нам стали грозить судом, но через несколько месяцев мы накопили сумму, на которую можно было купить часы среднего качества.

В один осенний день я отправился на толкучку и стал присматриваться. Вскоре я заметил, что один маклак предлагает приятные на вид часы с корпусом из вороненой стали. Он подбрасывал их на ладони и выкрикивал нараспев:

– Часы Павел Буре, ходят в холоде и в жаре! На семи винтах, на двадцати алмазах! Не порчены, не брошены, в починку не ношены! Ход – на весь год! Цена – по совести!

Я подошел к маклаку, он дал мне потрогать и послушать часы и назвал цену. Цена была почти что по моим деньгам.

– Огребай ходунцы, не пожалеешь! – напористо зашептал мне маклак. – Тебе как родному сыну пять темаков скину!.. Себе в убыток отдаю, сам бы носил их за милую душу, да маманя приболела, червонцев на леченье треба!

Обрадовавшись скидке, я немедленно купил часы вместе с ремешком. Надев их на запястье, я сразу почувствовал себя значительным человеком. А когда на следующий день, встретив Тосю на лестнице, я, будто невзначай, поглядел на руку и сказал: «Ну, мне, кажется, пора» – Тося живо заинтересовалась моей покупкой и одобрила ее. Я сразу заметил, что ее отношение ко мне значительно улучшилось. И в самом деле – часы имели вид, этого у них нельзя было отнять. Правда, шли они неточно и с перебоями, но у нас с Гошей был будильник, он показывал верное время и исправлял положение.

Надо было ковать железо, пока горячо, – пора было приступать ко второй части программы, то есть овладевать лыжным спортом и становиться чемпионом. Тем более что уже выпал первый снег.

Дела спортивные

Вскоре я записался в секцию лыжного спорта и взял под расписку лыжи и пьексы. В то время нынешних лыжных ботинок еще не знали, лыжи крепили к пьексам – этаким сапожкам с загнутыми носками. И крепленья тогда были другие, не такие удобные и надежные, как теперь.

Я решил не становиться горнолыжником или прыгуном с трамплина, – откровенно говоря, я не хотел часто падать и паденьями набивать себе синяки и ущемлять свой авторитет. Я задумал стать лыжником-равнинником, то есть ходить на лыжах по ровным и безлюдным местам. Поэтому тренироваться я начал не на земной, а на водной поверхности, а точнее говоря – на льду. Уж ровнее замерзшей реки ничего быть не может. И вот когда Нева покрылась прочным льдом, а лед основательно замело снегом, я все свое свободное время стал отдавать лыжному делу. Я даже отпуск взял зимой, чтобы всецело посвятить себя тренировке на чемпиона. Могу вас заверить, что тренировка эта шла неплохо.

Но однажды, когда я утром вышел из подъезда с лыжами и направился к Неве, подул сильный ветер, началась вьюга. Я решил вернуться домой. Однако, проходя мимо одной пивнушки…

Уважаемые читатели! Конечно, при этих моих словах вы приятно оживились и решили, что я зашел в пивную, выпил там, натворил чего-то спьяна, получил срок и с этого начались все мои невзгоды. Ах, если б это было так! Увы, произошло со мной нечто совсем другое…

Итак, поравнявшись с пивной, я вдруг услышал голос: «Эй, парень, трояк не хочешь заработать?» Это обратился ко мне шофер потрепанного грузовика-фургона, стоявшего возле пивного заведения. А далее шофер пояснил мне в чем дело. Он с братом привез кому-то из дальнего совхоза левые дрова, а когда за дрова были вручены деньги, брат сразу крепко выпил, и его пришлось уложить в кузов, в фургон. Сейчас братан там спит, но если он проснется, то есть опасность, что он на ходу выпрыгнет из машины, тем более что дверь держится на честном слове. Если я посижу в фургоне с пьяным, не давая ему выскочить, то буду иметь трешку.

– А далеко ехать? – спросил я.

– Часа полтора, до нашей деревни, – ответил водитель. – Да я тебя и раньше выпущу, если он там будет смирно лежать.

Я подумал, что где-нибудь в лесу ветер сейчас потише, там не так холодно, и там можно, несмотря на вьюгу, потренироваться в лыжном спорте. Да и трешка – дело не лишнее. Поэтому я выразил свое принципиальное согласие на эту сделку. Шофер открыл фанерную дверцу фургона, я туда просунул лыжи и затем влез сам. Трезвый брат пьяного брата закрыл дверцу снаружи, потом завел мотор, и мы тронулись в путь.

В фургоне было темновато, в нем имелось два малюсеньких, залепленных снегом окошечка на уровне выше человеческого роста. На покрытом древесным мусором полу спал человек в тулупе, под головой его вместо подушки лежала березовая чурка. Некоторое время он лежал спокойно, но когда машину начало качать на поворотах, он вдруг вскочил и стал требовать, чтобы его впустили в кино. Я стал ему объяснять, что никакого кино здесь нет, но он рвался к двери. Поэтому мне пришлось применить физические меры. Так как драться я умел с детства, а незнакомец был пьян и неуклюж, то я его довольно быстро утихомирил, и он снова уснул. Тем временем грузовик ехал полным ходом. Вначале чувствовалось, что машина петляет по городу, потом повороты кончились, мы выехали на какую-то загородную дорогу. Но где мы едем и куда – этого я не знал, ведь до окошек мне было не дотянуться, да меня это и не особенно интересовало.

Вдруг грузовик остановился. Стало слышно, как завывает вьюга. Потом шофер открыл дверцу, и в фургон ворвался снежный вихрь.

– Ну как, жив мой братан? – спросил водитель.

– Жив, – ответил я. – Слышишь, как храпит!.. Правда, пришлось ему батух немного надавать, а то он все в кино рвался.

– Правильно сделал, это ему полезно, – молвил шофер. – Он всегда, как выпьет, в кино хочет, культура в нем играет… Теперь бы его в кабину пересадить, а то дом недалеко, пусть он в деревню сидя въедет, чтоб лишних разговоров не было. А как усадим его – ты сразу куда хошь можешь идти.

Мы натерли пьяному уши снегом, кое-как привели его в чувство, помогли ему влезть в кабину. Затем я взял из фургона свои лыжи.

– Спасибо тебе, получай трояк, – сказал шофер. – А может, со мной до деревни доедешь, а? Погреешься у нас… Гляди метель-то какая.

– Нет, спасибо, – ответил я. – Мне надо тренироваться.

– Ну, охота пуще неволи, – проговорил водитель.

И вскоре его машина скрылась в снежной мгле. И тут я вспомнил, что забыл его спросить, где мы находимся и где здесь ближайшая станция. Я стоял на проселочной дороге, слева виднелся еловый лес, справа болотистое редколесье. Я даже не знал, в какой стороне Ленинград. Однако это не очень меня смутило, так как я был полон сил и желанья поскорее стать чемпионом и завоевать сердце Тоси. К тому же сквозь завывание метели мне послышалось, что где-то далеко прогудел паровоз. И я стал на лыжи и пошел снежной целиной через лес в сторону этого гудка.

Следующее мое воспоминание такое. Я иду на лыжах по лесу. Это лес болотистый, в нем стоят невысокие сосны и березки, под снегом чувствуются кочки, но так как снег глубокий, то кочки не мешают идти. И вдруг на левой лыже обрывается крепление, и я ничего не могу сделать. Взвалив лыжи и палки на плечо, я иду сквозь вьюгу, проваливаясь по пояс в сугробы. Я хочу выйти на проселочную дорогу, но не знаю, где она: лыжню уже замело снегом. А вьюга не унимается, и меня начинает прохватывать холод, ноги и руки стынут. Я начинаю понимать, что дела мои плохи, и все ускоряю шаг. Так я иду час или полтора – и вдруг узнаю то место, где оборвалось крепление и где начинаются мои глубокие пешие следы, – их снегом еще не замело. Значит, я кружил, кружил и вернулся на старое место.

Тогда я бросил лыжи – мне было не до лишнего груза – и снова стал искать проселочную дорогу. Но ее все не было. И вдруг я почувствовал, что у меня онемела правая нога. Я сел под сосенку и стал бить ногой о ногу, но ничего не помогало. Вдобавок теперь у меня и руки стали неметь. Потом меня охватила какая-то приятная лень и я задремал под гуденье вьюги.

Мне снились разные хорошие сны. Снилось, будто мне еще только двенадцать лет, и я лежу в младшей спальне детдома, и дежурный воспитатель будит всех ребят, а меня не будит – это потому, что я хорошо умею симулировать все болезни. «Он болен, – говорит воспитатель, – пусть спит сколько хочет, а завтрак принесем ему в постель». И я сладко потягиваюсь на койке и с удовольствием думаю, что мне не нужно идти умываться, не надо идти на занятия, а можно спать, спать…

Таинственный люк

Вдруг я сквозь сон почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо. Я подумал, что воспитатель все-таки догадался, что я симулянт, и решил погнать меня в умывалку. Нехотя я открыл глаза. Но, открыв их, решил, что я опять во сне.

Передо мной стояла девушка, и была она такая красивая, каких я еще и не видывал. Можно пройти по Невскому в час пик десять раз туда и десять раз обратно – и то такой не встретишь. Она стояла передо мной на светло-желтых лыжах, на ней был дорогой лыжный костюм из серой натуральной шерсти, с вытканными голубовато-белыми снежинками, и такая же шапочка. «Откуда эта замечательная девушка здесь, в глухом лесу? – мелькнула у меня мысль. – Может быть, я уже замерз, и умер, и нахожусь в раю, и это передо мной ангел?» Правда, в бога я на верил, но, когда был беспризорным, иногда заходил в церкви, надеясь там пошуровать насчет мелкой монеты, и что такое ангелы – я знал.

Я еще раз оглядел девушку. Крыльев у ней не имелось, но все-таки она была такая красивая и симпатичная, что не верилось, в ее земное соцпроисхождение.

– Извиняюсь, вы не ангел случайно? – спросил я ее заплетающимся языком.

– Нет, я Лида, – ответила девушка. – Я вовсе не ангел… А вы замерзаете, замерзаете! – И она стала тормошить меня и подымать с места. Но ноги у меня не шли.

Тогда она сняла лыжи и, проваливаясь в снег, стала тащить меня куда-то. На глазах у нее были слезы, и мне стало стыдно, что я не могу двигаться. Я сделал усилие, кое-как встал на ноги и побрел, опираясь на плечо девушки. Но ног своих я не чувствовал.

Вскоре мы очутились на небольшой полянке. Девушка подвела меня к осинке, чтобы я не упал, а сама подошла к другому дереву и провела рукой по его стволу. Мне показалось, что при этом она нажала на какой-то рычажок, который чуть заметно торчал из коры.

– Сейчас вы согреетесь, – ласково сказала она. – Все будет хорошо. Мама моя вам поможет, она по специальности врач.

– Какие уж тут врачи, – тяжело ворочая языком, ответил я. – Раз человек помер, то он помер. Если он не помер, то он не помер, но если он помер, то он именно помер. Скажите мне честно, товарищ ангел: помер я или не помер?

– Сейчас мы будем дома, – мягко ответила девушка. – Идет проверка. Сразу вниз нельзя.

Тут я заметил, что на стволе ели, стоящей по другую сторону полянки, зажегся небольшой белый квадратик. Квадратик мигнул два раза и погас, а на смену ему загорелся круглый зеленый глазок.

А секунду спустя я увидал, что посреди полянки снег пришел в движение, на нем обозначилась круглая и все расширяющаяся трещина. И вдруг с тихим шипеньем и легким свистом откинулась круглая люковая крышка – вместе с кочкой; кочка, по-видимому, была чем-то прикреплена к ней для маскировки. Крышка встала «на попа», внутренняя ее сторона металлически блестела, на ней видны были диагональные насечки. Из черного колодца тянуло подземным ветром, снежинки таяли, попав в столб теплого воздуха. Колодец был круглый, вроде канализационного, только пошире.

«Что же это такое?» – удивился я, но ничего не сказал.

– Сядьте сюда, отогрейтесь, а потом спустимся домой, – сказала девушка и подтащила меня к люку. – Садитесь же, ноги свесьте туда, а руки держите над шахтой. А я схожу за лыжами, их нельзя оставлять наверху.

Она ушла. Я согнувшись сидел на краю люка. Оттуда все тянуло и тянуло теплом, и ногам моим вдруг стало очень больно, особенно правой, – они начали оттаивать. И по рукам тоже забегали колючие мурашки.

Вскоре девушка вернулась. Она принесла лыжи и бросила их в люк. Мне показалось, что падали они очень долго. Потом снизу послышался глухой удар.

– Сломались! – сказал я.

– Ну и пусть, – ответила Лида. – Главное – ничего нельзя оставлять наверху… А вам легче? Можете спускаться?

– Могу, – ответил я. – А куда это?

– К нам домой. Потом все узнаете.

Я наклонился над люком. Ближе к свету серебристо поблескивали металлические ступеньки и поручни, вертикально уходя вглубь. Круглая стена колодца отсвечивала желтым. А дальше была темнота.

– Я начну спускаться первой и буду подстраховывать вас, – сказала Лида и, легонько отстранив меня, полезла в колодец. Потом и я тяжело опустил ноги вниз, нащупал ступеньку и, держась за теплые гладкие перила, стал спускаться неизвестно куда.

Сверху от расплавленных теплым ветром снежинок падали капельки. Я лез и слышал, как в темноте, несколькими ступеньками ниже, Лида негромко напевает «Рамону» – была такая песенка. «Рамона, ты слышишь ветра нежный зов, Рамона, ведь это песнь любви без слов. Как птиц белых стая, над нами облака плывут, блистая и тая, они нас властно вдаль зовут…» Я слушал с удовольствием, голос у Лиды был приятный. И потом, ведь это она специально для меня пела, чтоб я знал, что она близко и никуда не делась.

– А вас как зовут? – спросила вдруг Лида, прервав пение.

– Василий Васильевич, – ответил я. – Но вы ради знакомства можете звать меня Васей.

– Вася, сейчас я включу освещение.

С этими словами она нажала на маленький выступ в перилах, и в шахте колодца зажегся свет. Стала видна стенка, выложенная желтыми металлическими плашками. Одновременно наверху, высоко над моей головой, автоматически захлопнулась крышка люка и вьюга исчезла, будто ее и не было. От неожиданности я вздрогнул, руки мои соскочили с перил, однако я удержался и не упал. Но, стараясь удержаться, я сильно ударился левой рукой о перила и вдруг услышал, что с моими часами что-то произошло, что-то из них посыпалось вниз.

– Черт! Сволочь! – прошипел я сквозь зубы.

– Почему вы ругаетесь?! Что случилось? – испуганно спросила снизу Лида.

– Это я не вас ругаю, это я маклака ругаю, – ответил я. – Механизм из моих ходунцов высыпался. Семь винтов и двадцать алмазов – все выпало! Один корпус остался. Вот и верь после этого людям!

– Не огорчайтесь, Вася, у вас будут новые часы. Я попрошу отца сделать золотые часы и подарю их вам.

– Мне от вас часов не надо, – обиделся я. – Я хоть и на Лиговке живу, но чтоб от девушек подарки брать – этого за мной не водится… А ваш папаша часовщик, значит?

– Нет, не часовщик. Но часы сделать он может.

– Замнем, Лида, этот разговор, – сказал я. – А вот я интересуюсь, как металлист, чем это здесь стенка выложена. Из чего эти плашки? Медь не медь, латунь не латунь… не пойму.

– Эти плитки из золота, – пояснила Лида. – Отец говорит, что золото не поддается коррозии. А лестница эта и поручни – из платины. Платина ведь тоже хороший материал.

Тут я вторично чуть не ссыпался с лестницы.

– Как это так, – спрашиваю, – стены из золота, ступени из платины? Куда я попал? Или я в безумном сне?!

– Нет, вы не во сне, – спокойно ответила Лида. – Но вы у нас увидите много странного.

Тем временем лестница кончилась, и мы очутились на небольшой площадке, где валялись разбитые Лидины лыжи. Перед нами была глухая стена из темного вороненого металла, справа из стены торчали клавиши с буквами, на манер как у пишущей машинки.

Тем временем я взглянул на свои часы и убедился, что от них остался только корпус – все детали действительно вывалились вместе с циферблатом.

– Снимите с моей руки эту дрянь! – попросил я Лиду. – У меня пальцы с морозу не действуют… Снимите эту дрянь и швырните ее на пол! Тошно мне видеть, как меня облапошили!

Девушка сняла бывшие часы с моей руки и бросила корпус на пол, а ремешок спрятала в карманчик своего лыжного костюма.

– Этот ремешок вам еще пригодится, – с улыбкой сказала она.

Потом Лида пять раз нажала на клавиши в стене – набрала свое полное имя – и вдруг стена раздвинулась. Мы вошли в длинный коридор, который с небольшим наклоном уходил куда-то еще глубже внутрь земли. Стены здесь были облицованы полированными плитками из яшмы и малахита, пол был из розового мрамора. Из стен торчали матовые светильники, излучавшие ровный и сильный свет.

«Куда меня занесло?» – недоумевал я. Бомбоубежищ в ту пору еще не строили; о метро и разговоров не было; на каменноугольную шахту тоже никак не походило. «Может быть, я попал в тайное гнездо иностранных шпионов?» – мелькнула у меня роковая догадка.

– Стой! – воскликнул я. – Говори, куда ты меня завлекла! Знай, ни одна военная тайна не выпрыгнет из моих уст! – И я твердо прислонился к стене, не желая идти дальше.

– Не смей со мной так разговаривать! – обиделась Лида. – Никаких тайн твоих мне не нужно!

– А кто все это выстроил под землей? Отвечай, чья это подозрительная работа?

– Все это создал мой отец… Тебе, конечно, это странно. Но мой отец – необыкновенный человек. У него от рождения великий дар: он может создавать все из ничего.

Ошеломленный этим признанием симпатичной Лиды, я отклеился от стены и покорно, как ребенок, заковылял за своей провожатой. Я решил, что такая славная девушка не может быть шпионкой. И потом, признаться, никаких военных тайн я выдать не мог, даже если бы меня пытали или, наоборот, обольщали. Дело в том, что я не знал военных тайн. Хоть я и работал на номерном заводе, но это был завод «Ленхозметаллоштамп № 6» системы Ленбытпотреба. Изготовлялись у нас оцинкованные корыта для домашней стирки, ванночки для купанья малолетних детей, баки для питьевой воды и сливные бачки для санузлов.

Вскоре подземный роскошный коридор кончился, и мы вступили в мраморный круглый зал. Из его высоких окон лился яркий свет, – это был свет искусственный, но похожий на солнечный. Из этого зала мы вошли в другой, отделанный дубовыми панелями, а потом еще в другой и еще в зал, с хорами и сценой, а потом я и счет потерял анфиладам роскошных комнат и залов. Я шел, разинув рот от удивления, а Лиде было хоть бы хны, – она, видно, привыкла ко всему такому.

Шаги наши повторяло эхо, мы были совсем одни в этом подземном дворце. Я спросил Лиду, почему нам никто не попадается на пути и много ли народу живет в этом помещении. Она мне спокойно ответила, что живут здесь, под землей, трое людей, что все это принадлежит ее отцу, ну и ей с мамой.

– Весь дворец – на троих! – ахнул я.

– Да, – спокойно подтвердила Лида, – нас здесь только трое.

Вскоре мы миновали беломраморный зал, в котором был большой плавательный бассейн, потом свернули в какой-то коридорчик – и вдруг очутились на обыкновенной лестничной площадке, каких много в ленинградских домах. Мы остановились перед обыкновенной деревянной дверью, обитой коричневой клеенкой, – таких дверей тоже сколько угодно на ленинградских лестницах, и Лида нажала кнопку обыкновенного звонка.

Нам отворила женщина средних лет, еще довольно миловидная и стройная. Мы вошли в прихожую. Никакой особой роскоши здесь не было. Прихожая как прихожая.

– Мама, представляю тебе моего нового знакомого, Василия Васильевича, – заявила Лида. – Он совсем замерзал, ему нужно оказать помощь. – Затем, обращаясь ко мне, добавила: – А маму мою зовут Елизавета Петровна, будьте знакомы.

* * *

Затем меня повели в комнаты, усадили на диван. Лидина мать велела мне разуться и осмотрела мои ноги. Выяснилось, что ступня правой ноги обморожена и потеряла всякую чувствительность. Елизавета Петровна стала натирать ее какой-то мазью, а потом спиртом. Вскоре я почувствовал очень сильную боль, У меня даже сердце зашлось.

– Потерпите, потерпите, голубчик, – ласково сказала Елизавета Петровна, – А ты, Лида, принеси таз с теплой, но ни в коем случае не горячей водой.

Несмотря на боль, я с интересом рассматривал жилплощадь. Комната была примерно в тридцать метров, обстановка в ней имелась неплохая, но опять-таки без всякой роскоши; ни золота, ни драгоценных украшений я не заметил ни на стенах, ни на потолке. Сквозь тонкие занавески лился свет, хоть и не солнечный, но похожий на дневной. Одна дверь вела в прихожую, другая – в соседнюю комнату.

Вскоре мне немного полегчало. Мне дали шлепанцы, и Лида отвела меня в ванную, рядом с которой находилась уборная. Санузел был отделан белым кафелем, все блистало чистотой, но никакой особой роскоши я и здесь не заметил. Когда я, припадая на обмороженную ногу, вернулся в комнату, там уже был накрыт стол на четыре персоны и даже стоял графинчик с водкой.

Тут из соседней комнаты вошел мужчина средних лет с весьма умным лицом. По виду он походил на инженерно-технического работника. Одет был не шикарно, но чисто. Лида представила нас друг другу, и я узнал, что зовут его Николай Алексеевич.

– Рад видеть гостя из шумного наземного мира в нашем тихом жилище, – сказал он, пожимая мне руку. – Вы пьете?

– Вообще не пью, но ради такого знакомства приму рюмаху для аппетита, – солидно ответил я, чокаясь с Николаем Алексеевичем, после чего все приступили к ужину.

Пища была вкусная и питательная, но никаких необыкновенных яств и вин на столе я не увидел, что меня удивило.

После ужина хозяин дома пригласил меня в свой кабинет, усадил в кресло и предложил закурить. Кабинет был просторный и удобный, в нем стояло несколько стеллажей с книгами, но ничего роскошного я и в нем не приметил. Мое внимание привлек только игрушечный паровозик, стоявший на письменном столе. Он стоял на особой подставке и был накрыт стеклянным колпаком.

– Вас, конечно, удивляет все это, – начал разговор Николай Алексеевич. – Вы знаете, что находитесь глубоко под землей, вы видели мой подземный дворец, вы ошеломлены, вы подавлены, вы начинаете даже сомневаться в своей психической полноценности. Не так ли?

– Именно так, – охотно согласился я. – В голове моей – полный кавардак и столпотворение.

– Не бойтесь за себя, вы в здравом уме, – заверил меня новый знакомый. – И вы, и я, и все, что вы здесь видите, – все это существует в реальности. Конечно, сразу в это трудно поверить, но если вы внимательно выслушаете историю моей жизни, вы кое-что поймете.

Рассказ Творителя

Николай Алексеевич откинулся в кожаном кресле, затянулся папиросой «Сафо» и повел рассказ о себе. История его жизни оказалась столь необычной, что я почти все запомнил дословно и изложу здесь эту историю от его лица.

– Я родился в Петербурге на набережной реки Пряжки, – начал Николай Алексеевич. – Мой отец был скромным чиновником, мать же работала по хозяйству. Жили родители небогато, но весьма дружно. Когда мне шел седьмой год, отец мой тяжко заболел и вскоре скончался. Незадолго до своей кончины он призвал меня к постели и, по-видимому, хотел сообщить мне нечто важное. Из-за слабости и высокой температуры речь его была крайне сбивчива, в ней мелькали непонятные советы: «Не зарывай талант в землю», «Не верь в миражи»… Однако ничего конкретного он сообщить мне не успел, так как ему стало хуже, и доктор велел мне уйти из комнаты умирающего.

Когда отца везли на Митрофаньевское, я сидел на колеснице и помню, что за гробом шло довольно много народу. Тогда я не придал этому значения, но когда подрос, узнал от соседей по дому, что отец мой был весьма уважаем многими людьми за свою доброту и скромную жизнь. Говорили также, что если бы он пошел работать в цирк, то мог бы иметь много денег благодаря своим некоторым необычайным способностям. Однако применял он эти способности весьма редко и всегда безвозмездно. Он мог останавливать на лету птиц, мог мгновенно превращать молоко в простоквашу и наоборот, мог провести рукой по спине кошки, и кошка, по желанию владельца, из серой становилась черной или из черной рыжей. Рассказывали, что однажды он заметил во дворе плачущую девочку. Мать дала ей рубль и послала за какой-то покупкой, девочка заигралась и разорвала бумажку. Мой отец составил две половинки, подул на них – и они срослись, да так, что никакого шва не заметно было.

Говорили еще и о таком случае. Когда по ту сторону Пряжки в летнюю пору загорелся дом и добровольцы с этого берега побежали было к мосту (который находился довольно далеко), чтобы перейти на другую сторону, отец остановил их и сказал, что можно перейти и напрямик. Он вырвал из записной книжки листок, написал на нем что-то и бросил в реку. Река на небольшом участке тотчас покрылась прочным льдом, люди перебежали на тот берег и еще до приезда пожарных сбили огонь и спасли жильцов. В тушении пожара участвовал и мой отец. Но когда добровольцы хотели перейти обратно по льду, а не через мост, отец им этого почему-то не позволил. Он наклонился над рекой, что-то негромко сказал – и лед мгновенно растаял.

После смерти отца мать прожила недолго. В нашу маленькую квартирку въехала незамужняя сестра матери, тетя Клава, работавшая учетчицей на шоколадной фабрике «Жорж Борман». Она взяла меня на свое попечение и воспитывала в строгости.

Вскоре, когда мне было восемь лет, случилось странное событие. Толику Снегиреву, мальчишке из нашего дома, родители подарили паровозик. Это была дорогая и хорошо сделанная игрушка, и, когда Толик вынес ее во двор, все ребята с завистью смотрели, как он играет. Ночью мне этот паровозик приснился, а когда я проснулся, то нашел его возле своей кровати. Я подумал сначала, что Толик решил сделать мне подарок, но сразу же отбросил эту мысль: Толик был известный жмот.

Весь день я играл дома с паровозиком, а когда тетя Клава пришла с работы, она, увидав эту дорогую игрушку, решила, что я стал вором, и начала бить и допрашивать меня, у кого я ее украл. Я ответил, что ни у кого не украл, но что этот паровозик был у Толика Снегирева, а очутился у меня. Тогда тетя взяла меня за ухо и повела к Толику на квартиру.

– Вот привела его с вашей игрушкой, – сказала она Толькиной матери. – Вы уж простите, больше он воровать не будет.

– Но у Толика никто его паровозика не отнимал, – удивилась Толькина мать, И она повела тетю Клаву в комнату.

Тут мы увидели, что Толик преспокойно сидит на ковре и играет с таким же точно паровозиком, как у меня. Тетя Клава изумилась этому. Она стала сравнивать наши игрушки – и они оказались совершенно одинаковыми. Она с растерянным видом увела меня домой и здесь снова больно побила: теперь она решила, что я где-то украл деньги и на них купил этот злосчастный паровозик.

После этого у меня неоднократно появлялись такие же игрушки и сладости, какие я увидел у других. И каждый раз тетя больно наказывала меня. Она не могла поверить, что игрушки и конфеты появляются у меня ниоткуда. Да я и сам не мог понять, почему они появляются. Но со временем я научился, чтобы избегать побоев, прятать от тети Клавы все эти непонятные подарки судьбы.

Окончив с золотой медалью гимназию, я поступил в Технологический институт. Учился я отлично, но жил бедно – на средства тети Клавы. Я знаю, что сейчас у вас там, наверху, студентам дают стипендию, но при мне этого не было. Меня удручало, что некоторые богатые студенты учатся плохо, а имеют все, чего захотят; я же иду первым – и в то же время беден, как церковная мышь.

Однажды в таком грустном настроении я шел по Садовой в задержался перед витриной ювелира. Там, среди прочих драгоценностей, был выставлен массивный золотой перстень. Я долго рассматривал его, представляя себе то время, когда смогу зарабатывать много денег и приобретать такие вещи. И вдруг на пальце правой руки я ощутил металлический холодок. Я поднес руку к глазам – на мизинце моем красовался перстень, точная копия того, который лежал на черном бархате витрины. И тут я впервые понял, что природа дала мне неоценимый и необъяснимый дар и что мне предстоит прожить необычайную сказочную жизнь.

Желая полнее и тверже убедиться в своих чудесных способностях, я высмотрел на той же витрине золотой портсигар, несколько колец, браслет и серьги с бриллиантами, и вот все эти драгоценности – вернее, их точные копии, очутились в моих карманах.

Когда я вернулся домой в нашу квартирку, окна которой выходили на задний двор, я взглянул на все как бы глазами нового человека и поразился той скудости и убожеству, в которых жил доныне.

– Теперь у нас начнется новая, хорошая жизнь, – сказал я тете Клаве. – Для начала дарю тебе эти серьги.

Тетя Клава взвесила их на ладони и сказала:

– Какие тяжелые! Прямо как из настоящего золота! Ловко нынче подделывают драгоценности!

– Это не подделка, – возразил я. – Это настоящее золото и подлинные бриллианты. И это все – тоже подлинное, – сказал я, выгружая из карманов драгоценности.

Тогда тетя Клава в испуге отшатнулась от меня и бросила серьги на пол, будто они жгли ей руку.

– Где это ты наворовал?! – с плачем спросила она. – Трудом в поте лица такого богатства не наживешь!

Я стал ей объяснять, что ничего мною не украдено, что я владею великим даром, благодаря которому могу создавать вещи из ничего. Но она не понимала моих слов или просто не желала их понять – и продолжала горько плакать.

На следующий день, вернувшись из института, я не застал ее дома. Она ушла навсегда, сообщив в записке, что берет свои пожитки и уезжает в Гдов к дальним родственникам. Больше я ее не встречал.

Внезапный отъезд тети Клавы огорчил меня, но хлопоты по переезду на новую, более благоустроенную квартиру отвлекли меня от печальных мыслей. К тому же вскоре на жизненном пути мне повстречалась славная девушка, студентка медицинского института. Вскоре Лиза стала моей женой. Должен сказать, что полюбила она не мое богатство, а меня самого. Первое время знакомства я встречался с ней вне дома, и она не знала, как я живу. Не знала она и о моей способности создавать вещи из ничего. О своем чудесном даре я сообщил ей после свадьбы, и Лиза не только не была обрадована тем, что узнала, но, наоборот, даже огорчилась.

Вскоре у нас родилась дочь, которой мы дали имя Лидия. Появление нового члена семьи вызвало у меня желание иметь загородную дачу. Но продающиеся дачи были или слишком малы, или слишком некрасивы; строительство же загородного дома обычным путем заняло бы много времени. Поэтому я сам разработал проект виллы, сделал подробные чертежи и нарисовал ее внешний вид. Затем, купив на окраине одного дачного поселка участок земли, я отправился туда, расстелил листы проекта на траве и представил себе свою будущую загородную резиденцию. И вот четырнадцатикомнатная каменная дача возникла передо мной наяву. На другой день мы переехали на новое летнее место жительства.

Однако, когда жена стала искать домашнюю прислугу, никто из местных жителей не захотел наниматься к нам. А владельцы соседних дач стали шарахаться от нас как от чумы. Факт возникновения за один миг здания на пустом месте вызвал среди жителей поселка недоверие к нам и даже панику. Несколько человек, в том числе и священник местной церкви, заболели психически и были в неизлечимом состоянии отправлены в больницу. Нас окружало всеобщее осуждение, и жена часто плакала и все время уговаривала меня не создавать больше предметов и строений из ничего. Кончилось тем, что мы переехали обратно в город, а дачу продали на слом, ибо поселиться в ней никто не хотел.

Вскоре я окончил институт и устроился инженером на частное строительное предприятие. На первых порах, чтобы испытать мои деловые качества, мне поручили спроектировать и построить трансформаторную будку при одном из петербургских заводов. Я составил рабочий проект, наметил место для сооружения, но в то утро, когда должно было начаться строительство, обнаружилось, что строительный материал еще не подвезен. Тогда, желая выполнить работу в срок и даже с превышением, я еще раз внимательно осмотрел все чертежи и мгновенно создал трансформаторную будку со всем ее внутренним оборудованием. Я надеялся, что мое усердие будет отмечено, и я буду повышен по службе, но получилось наоборот. Рабочие выразили недовольство тем, что я лишил их работы, поставщики стройматериалов оказались в убытке и в обиде, а десятник, присутствовавший при сотворении будки, впал в буйное помешательство и был отправлен в больницу, в результате чего семья лишилась кормильца. В довершение всего начальник фирмы вызвал меня в свой кабинет и в частной беседе заявил мне, что если я и в дальнейшем буду строить таким образом, то фирма рискует потерять доверие клиентов. Он потребовал от меня подписки в том, что я больше не буду творить чудес. Я отказался – и получил расчет.

После этого я, временно оставив жену с дочкой в Петербурге, уехал в Сибирь, на одну железнодорожную станцию, при которой строился небольшой поселок для рабочих. Однажды я пошел в тайгу на охоту. В тайге меня настиг лесной пожар. Спасаться бегством было некуда, на меня надвигалась стена огня. Тогда я мгновенно воздвиг высокую кирпичную башню с винтовой лестницей внутри и, поднявшись на вершину этого сооружения, успел спастись от огня; лесной пожар прошел подо мной. Так как башня эта была видна издалека, то о ней пошли разные кривотолки, и один сослуживец, завидовавший мне, написал донос начальству, обвинив меня в краже строительного материала на сооружение башни для личных нужд. Мне стали грозить судом, а доказать, что башня создана мной из ничего, я не мог. Я вынужден был бежать в Петербург.

Вскоре началась империалистическая война. Я считал, что человек с таким великим даром обязан беречь себя как зеницу ока и не должен рисковать собой в сражениях. Поэтому, когда мне прислали повестку с приказанием явиться в часть для отбытия на фронт, я направился в военное министерство и предложил оставить меня дома, в Петербурге, за что обещал ежедневно создавать для действующей армии сто шестидюймовых пушек с полным боекомплектом к ним. Таким образом я бы заменил собой несколько заводов и, взамен одного себя, дал бы возможность мобилизовать в армию несколько тысяч человек, занятых в военной промышленности. Но мое предложение было выслушано с недоумением, а затем меня просто выгнали на улицу, даже не дав мне продемонстрировать мои гениальные способности!

Тогда я избрал более банальный путь для избавления от воинской повинности. Я попросту сунул большие взятки военным врачам и был признан негодным к службе в армии по состоянию здоровья.

Три года мирно и счастливо провел я с любящей женой и подрастающей дочкой, а потом произошла революция, началась гражданская война и интервенция, и меня хотели призвать в Красную Армию. На этот раз врачи взятку брать не посмели, мне даже пригрозили судом за попытку тайного подкупа. Видимо, не нашел подходящего человека. Оставалось идти на войну или бежать с семьей за границу. Воевать я не хотел, так как, будучи человеком исключительным, давно уже решил не вмешиваться в дела других людей, а тем более – в их кровопролитные распри. Но я понимал, что и заграница – не мед, там меня ждут свои невзгоды и неприятности, как всех непрошенных эмигрантов. И тогда я избрал третий путь.

Я решил уйти от людей, от их суеты, от их войн и революций – и вот создал этот тайный подземный дворец. Здесь мы живем как боги, ни в чем не зависим от людей, живем в довольстве и покое и только по радио узнаем, что у нас там, наверху, делается. Наша дочь до недавнего времени находилась у дальней родственницы в Ленинграде, но теперь, окончив школу, она тоже живет с нами… Есть у вас вопросы?

– Вопросы к вам у меня, конечно, имеются, – сказал я. – Почему это у вас такие роскошные подходы к жилой квартире – шахта выложена золотом, лестница из платины, потом идут роскошные нарядные залы, – а сама квартира без всяких драгоценностей и украшений?

– Золото, роскошные залы и весь этот подземный дворец для меня не самоцель, а просто доказательство моей гениальности и могущества, – ответил Николай Алексеевич. – Квартира моя не блещет богатством, ибо для меня достаточно сознания, что я благодаря своему великому дару богаче всех людей на свете. Кроме того… жена моя утверждает, что она себя лучше чувствует в квартире, свободной от излишней роскоши.

– А не бывает вам здесь, в земле, скучновато? – осторожно спросил я.

– Я не в земле, а под землей, – с какой-то обидой ответил мой собеседник.

– В земле – мертвые, а я жив и здоров и многих переживу! И мне здесь ничуть не «скучновато» – здесь я могу иметь все, что захочу. Здесь я сам себе хозяин!

– А не хочется ли вам иногда использовать свой гениальный талант для пользы всех людей? – задал я щекотливый вопрос.

– Я мог бы принести людям много зла, но я этого не делаю, а это не так уж мало, – сухо ответил Николай Алексеевич. – Я держу нейтралитет.

Я понял, что наша беседа накоротке подходит к концу, и в заключение сказал, что мне неудобно такого гениального человека, как он, называть просто по имени-отчеству.

– Нет ли у вас какого-нибудь звания? Может, вы профессор?

– Далеко всем профессорам мира до меня, – с улыбкой ответил Николай Алексеевич. – Знаете, жена моя в шутку иногда называет меня Творителем. Можете и вы именовать меня так, если это вас устраивает.

Мне понравилось это наименование. Только я не знал, как его употреблять: с «товарищем» или с «гражданином». С одной стороны, Творитель был вроде бы буржуем – ведь он лично владел подземным дворцом. Но, с другой стороны, он не извлекал из этого дворца доходов и не держал прислуги. К тому же он не приобрел этот дворец на нетрудовые доходы, а построил его своим личным трудом, без эксплуатации наемной рабсилы. Выходит, он был как бы кустарем-одиночкой и вреда никому не приносил. Но, с другой стороны, он и пользы никому не приносил, а в прошлом, если смело смотреть в лицо фактам, был дезертиром. Поэтому я решил, что товарищем его называть не стоит, и в дальнейшем стал обращаться к нему так: гражданин Творитель.

Графская жилплощадь

Вскоре Елизавета Петровна позвала нас на вечерний чай. Я сидел за столом рядом с Лидой и исподтишка все время поглядывал на новую свою знакомую. Девушка была очень красива, прямо картинка, – куда там Тосе Табуретке до нее. И потом сразу видно было, что Лида эта – добрая, никакой хитрости в ней нет.

После чая Елизавета Петровна снова осмотрела мою ногу и сказала, что недельки три мне придется провести здесь, что нельзя выгонять меня на мороз, пока нога не поправится, – иначе мне грозит ампутация. Должен сказать, что это гостеприимство меня глубоко обрадовало, ибо оно означало, что целых двадцать дней я буду находиться возле Лиды, которая с каждым моментом мне все больше и больше нравилась. К тому же я находился в отпуске, так что пребывание в подземном дворце не являлось производственным прогулом и было вполне законным. Меня только смущало, что все это время я буду жить на чужой счет, ибо кроме трешки, данной мне шофером фургона, у меня имелось семьдесят копеек мелочи – итого 3 рубля 70 копеек. Но когда я высказал это соображение своим хозяевам, они засмеялись и сказали, что деньги им не нужны – ведь Творитель создает все из ничего.

– А теперь надо подумать о вашем жилище, – заявил мне Творитель. – Так как вам придется пробыть у нас не один день, то я создам вам отдельную квартиру рядом с нашей. Составьте в уме проект помещения, в котором вы хотели бы жить. Можете не брать примера с моей скромной личной квартиры или, наоборот, с моего огромного парадного дворца. Составляйте проект по своему личному вкусу. Вообразите, что вы граф или миллионер – я могу сотворить для вас апартаменты на любом уровне роскоши.

Это предложение очень заинтересовало меня. Мне захотелось пожить в графско-миллионерских бытовых условиях – вот Гоша удивится, когда я ему расскажу про такую жизнь.

Я сказал Творителю:

– Извините, гражданин Творитель, я сразу не могу представить, какой должна быть моя временная отдельная квартира, я ведь привык жить в коммунальной. Дайте мне десять минут на творческие размышления.

– Хорошо, я подожду, – ответил Творитель.

Я сел на диван, закрыл глаза и стал напрягать свое воображение по части богатства и роскоши. Я припомнил кое-какие книги, романсы и кинофильмы из жизни графов, купцов и миллионеров, а также пьесы, в которых играл мой друг Гоша. Вскоре в моем сознании стал вырисовываться макет шикарного жилища. Я попросил у Творителя пять минут дополнительного времени, чтобы подбавить роскоши и изящества, – раз уж бывшему беспризорному выпал случай пожить по-графски, то надо на все сто использовать эту возможность.

– Теперь вы готовы? – спросил Творитель, взглянув на часы.

– Теперь готов! – ответил я.

– Идемте за мной. – Творитель повел меня в прихожую, открыл дверь, которой я до этого не заметил, и мы вышли в длинный неширокий коридор, стены которого были окрашены в невзрачный серый цвет. Я шел осторожно, плавно – чтобы не расплескать мысли и не позабыть всего того, что я себе напредставлял.

Вскоре мы уперлись в тупик. Творитель взял меня за руку и сказал:

– Сейчас ваши образы будут восприняты моим мозгом и воплощены в явь. Я сотворю вам ту квартиру, которую вы себе представили.

Он крепко сжал мою руку и уставился в голую стену. И вдруг за стеной послышался неясный шум, а в стене образовалась дверь…

Творитель ушел, насвистывая какой-то мотив, а я робко подступил к двери и коснулся ее медной ручки. Ручка была самая настоящая! Тут я нажал на нее – и дверь открылась.

Я вошел в прихожую. Здесь все блистало графской роскошью. На мраморном пьедестале стояло в полный рост чучело медведя, и на протянутых передних лапах медведь почтительно держал золотой поднос. В ушах у зверя блестели бриллиантовые серьги, а на голове красовался кокошник – вроде как у дореволюционных кормилиц и официанток; но кокошник был не простой, а шитый натуральным жемчугом. Стены прихожей, оклеенные вместо обоев золотой фольгой, красиво отражались в полу из полированного гранита. С потолка свисала люстра в сто лампочек, на манер церковной.

Ошеломленный этим точным исполнением моего творческого заказа, я пошел осматривать сотворенную квартиру. Кроме прихожей она состояла из огромной комнаты, кухни и санузла и еще одной маленькой комнатки. Эта комнатка была мною придумана просто для количества – понимал же я, что графская квартира не может состоять из одной комнаты. Но для второй комнаты я ничего особенного придумать не успел и решил, что она может быть чем-то вроде детдомовского санизолятора на случай болезни.

Зато в большой жилой комнате, которая имела не менее шестидесяти квадратных метров, окна были занавешены голубыми плюшевыми портьерами, в одном углу стоял рояль, накрытый натуральной тигровой шкурой, а в другом углу находился бильярд. Справа вдоль стены возвышался огромный белый буфет с медными поручнями – не хуже, чем на вокзале. Полки буфета ломились от бутылок с коньяком и шампанским. Здесь же имелся большой стол, накрытый парчовой скатертью, а возле него – диван из красного дерева, обитый синим сатином. Пол был вымощен синими и белыми метлахскими плитками, а кровать помещалась на мраморном возвышении. Кровать эта отлита была из чистого серебра, а панцирная сетка ее сплетена из золотой проволоки, и на этой сетке лежала перина гагачьего пуха и лиловое шелковое одеяло; простыни же почему-то не имелось. На стенах повсюду висели охотничьи трофеи – рога лосей и оленей, моржовые клыки, слоновые бивни и мамонтовые челюсти.

Кухня представляла собой обширное помещение со стенами, отделанными хрусталем. В ней стояло много кухонных столов из карельской березы, и на каждом столе – позолоченный примус и инкрустированная перламутром керосинка. На полках блестели золотые кастрюли, сковородки и утюги.

Кроме всего прочего, в новой моей квартире имелось много зеркал. А ванная и уборная – те были сплошь в зеркалах.

От всего этого богатства мне даже начало чудиться, будто я в сказочном сне, – и я стал проверять бытовую технику, чтобы убедиться в том, что все это – наяву. Я начал нажимать на выключатели – они действовали исправно. Потом сел перед роялем и ударил пальцем по клавише – рояль зазвучал. Правда, игре я не был обучен, но факт был налицо: струны звучали! После этого я направился в ванную и открыл кран – вода шла нормально. И все, что я проверял, – все действовало без перебоев. Все было без обмана!

Вернувшись в комнату, я разделся, выключил свет и лег на роскошную серебряную кровать. Но я долго не мог уснуть, мне мешала тишина. Очень уж тихо было под землей! К тому же под тяжестью моего тела золотая панцирная сетка начала растягиваться – очевидно, золото было слишком мягким металлом и не могло заменить собой железо. Я очутился вроде как бы в гамаке: ноги и голова оказались много выше туловища. Но наконец я кое-как уснул.

Будни подземного рая

Ночью у меня разболелась обмороженная нога, да еще вдобавок золотая сетка совсем прогнулась, и я нижней частью тела стал ощущать холод мрамора, на котором стояла серебряная кровать. Проснувшись от всего этого, я решил обернуть больную ногу тигровой шкурой, лежавшей на рояле, и встал с постели. Но спросонок я позабыл, что постель стоит на возвышении, и загремел вниз по ступенькам. Хоть их было всего пять, но все же я набил шишку на лбу, а нога заболела еще больше. От боли я выругался такими словами, которые иногда употреблял в дни беспризорного детства. Ответом мне было глубокое подземное молчанье. Я включил две люстры, проковылял по холодным метлахским плиткам к роялю, взял шкуру и, не выключая света, лег на диван.

Но мне не спалось. Жуть стала забирать меня в этой роскошной огромной комнате, где стояла такая тишина. Тогда я снова встал и начал бродить по квартире, всюду включая свет. Затем прошел в ванную и открыл краны. Вода с шумом полилась в ванну и умывальник, и мне стало уже не так страшно.

Приняв все эти меры, я пошел в домашний изолятор. Это была небольшая, в восемь квадратных метров, комнатка, где стояла простая койка больничного типа. Остальную меблировку составляли большая плевательница, белый стул и белый медицинский шкафчик, полный всяких склянок. Здесь было как-то уютнее, и вскоре я уснул.

* * *

Утром кто-то тронул меня за плечо, и я открыл глаза. Передо мной стояла Лида.

– Уже утро, лентяй! – весело сказала она. – Мама зовет чай пить. Я еле нашла тебя. Что это за комната?

– Как что за комната? – ответил я. – Это домашний изолятор, На случай болезни. Если, например, ангина или коклюш.

– А что у тебя?

– Нет, я лично, если не считать ноги, ничем сейчас не болен, – пояснил я.

– Но раз уж я имею возможность пожить эти три недели как граф-миллионер, то я должен целиком войти в его быт. По-моему, у каждого нормального графа имеется свой персональный изолятор. Не станет же такой тип из-за каждой ангины ложиться в больницу с прочими рядовыми гражданами… А тебе, Лида, можно задать один вопрос? Скажи, почему у вас здесь никакой живности нет? Ты могла бы собаку завести какую угодно, здесь ведь не коммунальная квартира. Я бы на твоем месте завел здесь собак и кошек – жилплощади хватает и еда бесплатная.

– У нас звери не выживают, – с грустью в голосе ответила Лида. – Была кошка, да недолго жила. А раз я вороненка с воли принесла, но он тоже не выжил.

– С воли принесла? – переспросил я.

– Ну да, сверху. Из лесу.

– А ты часто выходишь наверх?

– Нет, я редко выхожу. Отец против этого. Я выхожу наверх только зимой, в метель. Метель заметает следы, и дороги к нам никто не найдет. Да и то каждый раз приходится уговаривать отца.

– А тебе не скучновато здесь, Лида?

– Скучновато, конечно, – неохотно ответила она. – Но сейчас, когда ты здесь, мне веселей… Ну, я пойду. Ты одевайся.

Она ушла легкой походкой, а я встал, умылся и пошел к хозяевам подземного рая пить чай.

После чая Лида позвала меня в свою комнату. Комната у нее была небольшая и без всякой роскоши. На стене висели портреты каких-то девчонок.

– Это мои школьные подруги, я с ними дружила, – объяснила Лида.

– А теперь ты встречаешься с ними?

– Нет, – вздохнула Лида и рассказала, что она жила у какой-то дальней родственницы на Васильевском острове и училась в школе на Двенадцатой линии, а когда окончила школу, отец забрал ее сюда, потому что у матери стало неважно со здоровьем. А подруги думают, что Лида теперь живет во Владивостоке.

– А в Ленинграде ты, значит, бываешь только в метель?

– Да, только в метель.

– А что ты там делаешь?

– Брожу по улицам, по набережным. Смотрю на людей…

– Одна?

– Одна. А почему ты это спросил?

– Так. Я подумал, что с тобой, может быть, кто-нибудь гуляет. Ну, ухаживает, одним словом.

– Нет, за мной никто не ухаживает. Ведь я так редко бываю там, наверху…

– А что ты здесь делаешь? Как проводишь культурный досуг?

– Я очень много читаю.

– А твой папаня и книги делает из ничего?

– Нет, книг он делать не может. Книги он постепенно перетащил сюда из города. Он вообще не может создавать ни книг, ни картин, ни музыки.

– Ясно. А чем он сейчас занят? Может, проектирует кое-что еще почище этого подземного дворца?

– Нет, он больше ничего не проектирует. Он говорит, что теперь ему довольно сознания, что он может построить что угодно.

– Лида, а ты зайди ко мне на Лиговку, когда будешь в городе. Вместе погуляем по улицам, в кино сходим.

– Обязательно зайду, – ответила она. – В первую же вьюгу отпрошусь из дому и зайду. Это будет так интересно!.. Дай мне твой адрес. Вот тебе записная книжка, запиши его своей рукой.

Затем я стал рассказывать Лиде о себе, о том, как был беспризорным, как попал в детдом, как жил в нем. Рассказал я и о своем друге Гоше и его таланте. Девушка слушала очень внимательно, но многое ей было непонятно и Мне приходилось объяснять ей самые простые вещи.

Поведал я своей новой знакомой и о Тосе Табуретке. Чтобы поднять себе цену, я соврал, что Тося меня безумно любит и согласна на брак со мной в любое время, так что все зависит Только от меня… Ах, зачем я сказал это! Вся моя жизнь могла пойти по иному курсу, если бы не эта ненужная ложь.

Через два дня в подземном раю праздновали день рождения Елизаветы Петровны. Я тоже был приглашен. На этот раз на столе стояли разные роскошные блюда и бутылки с дорогими винами. Но пили все очень мало, – кроме меня, пожалуй. Я приналег на какое-то очень вкусное вино с иностранной наклейкой и захмелел. Однако никакого хулиганства с моей стороны допущено не было.

После кофе с пирожными Елизавета Петровна села за пианино и стала играть какую-то серьезную музыку, но затем, видя, что до меня это не очень-то доходит, тактично завела патефон и слушали «Ах, эти черные глаза», «Стаканчики граненые», «У самовара я и моя Маша» и другие хорошие пластинки. Потом Лида, по моей личной просьбе, исполнила на пианино «Рамону», а затем Елизавета Петровна спросила, не пою ли я. Я ответил, что таланта у меня нет, но что я знаю довольно много песен.

– Спойте нам что-нибудь эмоциональное, – попросила Елизавета Петровна.

Что такое «эмоциональное», я в те годы, по своей тогдашней малообразованности, точно не знал.

– Я исполню вам «Гоп со смыком», – заявил я. – А еще из эмоционального я знаю «Ударили Сеню кастетом по умной его голове» и «Сижу один я за решеткой».

– Просим! Просим! – воскликнули все, и я с чувством исполнил вышеупомянутые песни и в первый и последний раз в своей жизни был вознагражден аплодисментами. Только Лида не хлопала, ей видимо, мое исполнение не очень понравилось. Я не обиделся. Я подумал: «Эх, нет здесь моего друга Гоши с его театральным талантом!» И мне стало грустно, захотелось домой, на родную Лиговку. Но я взглянул на Лиду – и утешился. Не видел я никогда такой красивой и симпатичной девушки!

Вскоре праздничный вечер пришел к концу. Мне пора было идти к себе на графско-миллионерскую квартиру. С веселым головокружением добрался я до ее дверей, однако, когда вошел в переднюю, где возвышалось чучело медведя, и когда заглянул в комнату, где ждала меня серебряная кровать на мраморном подножье, мне опять стало жутковато и весь хмель вылетел из головы. Я снова зажег всюду свет, пустил всюду, где мог, воду, чтобы она шумела, и опять направился спать в комнатку-изолятор. Здесь я, чтобы не так страшно было, накрылся одеялом с головой и кое-как заснул.

* * *

Утром опять кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул от страха и побоялся высунуть голову из-под одеяла. Но тут я услыхал Лидии голос, и у меня отлегло от сердца.

– Чего ты прячешься! – засмеялась она. – Иди чай пить!.. И прими мой подарок. Эти часы по моему заказу сотворил отец, и я дарю их тебе.

И с этими словами она надела новые золотые часы мне на запястье и сама застегнула мой старый ремешок. – А почему это у тебя всюду горит свет и всюду вода льется? – спросила она вдруг. – Интересно, зачем ты это делаешь?

– Знаешь, Лида, голубка, мне здесь страшновато, – признался я. – Не думай, что я такой уж трус. Когда я беспризорником был, я где только не ночевал, в склепах даже несколько раз спал, но такого страха у меня не было. А здесь меня прямо цыганский пот прошибает.

– Знаешь, что, Вася, – сказала вдруг Лида, – я буду приходить сюда ночевать. Ты будешь спать в одной комнате, а я в другой. Ты будешь знать, что я близко, и тебе не будет страшно.

– Детка безумная, ты с луны, что ли, свалилась, – засмеялся я. – Неужели ты думаешь, что твои родители пустят тебя сюда ночевать! Ведь они черт знает что подумают… Хотя я, конечно, даю слово, что ничего лишнего себе не позволю. Но ты сама разве не боишься ночевать в одной комнате со мной? Ты ведь меня мало знаешь. А вдруг я какой-нибудь негодяй и чубаровец?!

– Нет, я тебе верю, – серьезным голосом сказала Лида.

– Ну, раз веришь, мне крыть нечем. Но только папаша с мамашей тебя все равно сюда не пустят.

Однако, как это ни странно, она сумела уговорить родителей и в следующую ночь действительно пришла со своей подушкой, простыней и одеялом. Она расположилась в большой комнате на диване: ведь кровать, по случаю слабости золотой сетки, для спанья не годилась. Я же по-прежнему спал в изоляторе. Сознание, что Лида находится близко, отгоняло мой страх, и теперь я мог засыпать спокойно. К девушке я, конечно, не приставал, так как всегда держал свое слово. К тому же у меня к ней возникли очень серьезные намерения. А бывшая моя любовь к Тосе Табуретке развеялась как дым.

Два объяснения

Тем временем моя нога шла на поправку. Я теперь снова мог ходить и даже бегать, правда, не очень быстро. Мы с Лидой часто бродили по бесконечным парадным залам подземного дворца и вели задушевные беседы. А иногда мы принимались играть в прятки. Лида очень ловко умела прятаться, но у нее не было терпения: если я долго не мог ее найти, ей становилось жалко меня и она со смехом выбегала из какого-нибудь закоулка. Потом мы шли в фонтанный зал, садились на скамью возле самого фонтана, и я под шум воды рассказывал Лиде различные происшествия из своей жизни. Она слушала, широко раскрыв свои серые глаза.

Однако шла уже третья неделя моего подземного гостеванья, и я понимал, что пора и честь знать, что скоро надо мне возвращаться на земную поверхность. Надо сказать, что этот подземный рай, несмотря на всю его роскошь, мне не очень-то нравился. Мне здесь было не по себе. Я тосковал по своей трудовой жизни, по Лиговке и по верному другу Гоше. Под землей я чувствовал себя нетрудовым элементом и даже паразитом.

Единственное, что мне здесь нравилось, – это Лида. Я мог смотреть на нее часами, не отрывая взгляда. А вскоре я заметил, что и Лида относится ко мне с симпатией и что жизнь в подземном раю совсем ей не нравится.

И вот однажды случилось то, что должно было случиться. Не подумайте чего-нибудь там такого. Просто мы объяснились с Лидой в любви. Вернее, объяснение начал я, а она продолжила его и сказала, что тоже полюбила меня. Этот светлый факт произошел на моей квартире, когда Лида пришла за мной, чтобы позвать меня на обед. Помню как сейчас; сперва мы поговорили о том о сем, а потом вышли в прихожую, и здесь, возле медведя, я набрался смелости и сделал робкое признанье, на которое получил тихий, но положительный ответ. Здесь же я нежно обнял Лиду, и у нас произошел первый поцелуй.

После этого события я весь день чувствовал себя ошеломленным от счастья. В моей голове плодились и множились счастливые планы нашего прекрасного будущего. Я представлял себе, как Лида поселится в Ленинграде, устроится на работу, как мы выхлопочем себе комнату и будем жить скромной семейной жизнью и по выходным дням вместе ходить в музеи. Впереди мне маячила радостная судьба, и небо казалось ясным и безоблачным. Увы, маяк надежды мигнул мне и погас, и корабль мой так и не пристал к счастливому берегу.

* * *

На следующий день Лида сообщила мне радостную весть. Вернее сказать, эта весть показалась мне радостной, а потом выяснилось, что не такая уж она и радостная.

– Я сказала родителям о нашей взаимной симпатии, и они отнеслись к этому положительно! – вот что заявила мне Лида. А уж потом добавила: – Мой отец вызывает тебя в свой кабинет для личного разговора.

Я поспешил в кабинет Творителя, где он ждал меня, сидя в кресле. Он и мне предложил сесть и дал закурить папиросу «Северная Пальмира», а затем приступил к собеседованию.

– У меня к вам имеется серьезный разговор, – начал он. – Я заметил, что вам нравится Лида, а недавно я от нее лично узнал, что и вы ей нравитесь. Я даже извещен о том, что у вас произошло внезапное объяснение, где обе стороны пришли к соглашению о женитьбе. Так это или не так?

– Это именно так, гражданин Творитель, – подтвердил я. – Я полюбил вашу симпатичную дочь с первого взгляда и до гробовой доски.

– Мы с женой не возражаем против этого брака, – заявил Творитель. – Я, за время недолгого общения с вами, пришел к выводу, что хотя культурный ваш уровень не очень высок, но характер у вас неплохой и что человек вы порядочный и зла моей дочери не причините. А так как Лида полюбила вас, то я не буду ей противодействовать и даю согласие на брак. Рады вы?

– Еще как рад, гражданин Творитель! Я теперь самый счастливый человек! – воскликнул я.

– Но я ставлю одно непременное условие, – продолжал свою речь Творитель. – Вы не должны отбирать у нас единственную дочь и уводить ее отсюда в верхний мир, где ее ждут мелкие и крупные бытовые невзгоды и печали. Вы должны остаться здесь и навсегда исчезнуть для верхнего мира в интересах нашего и вашего покоя и безопасности. С этого момента вы должны забыть о поверхности земли и не подавать туда ни единой вести, чтобы и о вас там забыли. Устраивает вас это?

Я промолчал. Хоть я и был глубоко влюблен в Лиду, но не мог себе представить, как я проживу с ней здесь, под землей, всю жизнь. Заметив это мое замешательство, Творитель нахмурился. Видно, он не ожидал, что я буду оказывать ему моральное сопротивление.

– Неужели вам нравится жить там, наверху? – с удивлением спросил он меня.

– Здесь я обеспечу вас всем необходимым, вы ни в чем не будете нуждаться. Пусть там, на земле, люди ссорятся, воюют, спорят, работают в поте лица, а вы с Лидой будете жить здесь как бог с богиней, и каждое ваше желание будет моментально исполняться без всякого труда для вас! Ну, решайте!

Я стал поспешно соображать, как мне быть. Прожить здесь всю жизнь мне не улыбалось. Да и Лида, я понимал, не будет счастлива здесь, как бы я ни старался сделать ее счастливой. Да и вообще – жизнь все-таки там, наверху, а не под землей. К тому же мне не хотелось навсегда терять своего друга Гошу, не подав ему никакой вести о себе. Я знал, что если я не вернусь, то он будет думать, будто я покончил с собой, чтобы не мешать ему в его ухаживаниях за Тосей Табуреткой. Он будет мучиться совестью, начнет с горя пить, утеряет свой талант и досрочно окончит жизнь под забором… А нельзя ли мне как-нибудь обхитрить Творителя и увести Лиду с собой, чтобы навсегда остаться с ней в верхнем мире?

– В принципе я с вами согласен, – с убедительностью в голосе сказах я Творителю. – Но прежде мне надо закончить наверху свои земные дела: взять расчет, отдать кое-какие долги, перевести лицевой счет на друга Гошу… Да и Лиде надо побывать на земле: ведь здесь, в подземном дворце, не имеется загса. Ведь Лида не шкица какая-нибудь, а порядочная девушка, да и я не шкет и не трепач с барахолки, и наш брак должен быть оформлен через загс. Не так ли, гражданин Творитель?

– Нет, не так! – строго возразил мой собеседник. – Загс – это формальность. Вы просто хитрите, молодой человек, я вас насквозь вижу! Решайте: или Лида здесь – или вы расстанетесь с ней навсегда.

Сердце мое затрепетало при этом жестком ультиматуме. Но я не мог променять всю жизнь на эту золотую и платиновую тюрьму. Я тихо сказал Творителю:

– Тогда отпустите меня наверх, но перед этим выделите мне десять минут, чтобы я мог проститься с Лидой.

– Хорошо, – ответил Творитель. – Даю вам эти десять льготных минут на вечное прощание. – С этими словами он вышел из кабинета, и вскоре туда вбежала Лида. Она была в слезах, так как суровый отец уже доложил ей сложившуюся обстановку.

– Вася, Вася! – сказала она сквозь слезы. – Знала ли я, что наша любовь кончится так печально! Но я тебя понимаю. И я всю жизнь буду помнить тебя и не взгляну ни на одного молодого человека.

– Лидочка! – воскликнул я. – Пусть наша свадьба не состоялась, но я всегда буду мысленно с тобой!

– А ты не женишься на этой Тосе Табуретке? – взволнованно спросила Лида.

– Тося отпала раз и навсегда, – ответил я. – В моей душе – только ты. Если я не женился на тебе, то теперь уже никогда ни на ком не женюсь. Клянусь тебе честным словом бывшего детдомовца!

Тут мы обнялись и стали целоваться сквозь слезы. И вдруг Лида приложила губы к моему правому уху и шепнула:

– Еще есть надежда. Быть может, мне удастся обмануть моего бдительного отца и вырваться отсюда наверх. Жди меня во время вьюги…

Тут открылась дверь, и вошел Творитель с секундомером в руке.

– Ваше время истекло, – строго сказал он. – Лида, иди в свою комнату!

Лида, бросив на меня прощальный взгляд, удалилась. А Творитель открыл шкаф и вынул оттуда бутылку и большой хрустальный бокал.

– Ну-с, поскольку мы прощаемся, вам полагается выпить посошок на дорожку, – сказал он с таинственной улыбкой. – Но, быть может, вы передумаете и останетесь здесь?

– Нет, – ответил я. – Здесь я не останусь.

– Что ж, вольному воля. Вы горько пожалеете о своем решении. Вы всю жизнь будете помнить этот подземный дворец, всю жизнь будете помнить Лиду, но дороги сюда вы никогда не найдете. – И с этими словами Творитель наполнил бокал вином и протянул его мне.

Не догадываясь о коварном подвохе, я залпом осушил этот большой бокал. Вкус вина показался мне странным, я ощутил во рту горечь, привкус не то полыни, не то какой-то химии. В тот же миг у меня в голове словно захлопнулась какая-то дверка и я утратил понятие, где я нахожусь.

Опять на земле

Очнулся я на скамейке в сквере возле Исаакия. Кругом гудела вьюга, а в голове у меня тоже гудело, как после большого перепоя. Я стал вспоминать, что со мной произошло, и вдруг в полной ясностью, как в кино, вспомнил подземный дворец, Лиду, Творителя и все, что там было. Но, как вы, уважаемый читатель, помните, пути туда я не знал, потому что не видел дороги из автофургона. А пути оттуда тоже знать не мог – ведь Творитель опоил меня каким-то зельем и доставил меня в город в бессознательном состоянии. И вот мне уже шестьдесят три года, а я до сих пор не знаю, где находился этот подземный дворец. И теперь не узнаю этого никогда.

Итак, я сидел в сквере в центре Ленинграда и никак не мог собраться с силами встать со скамьи и отправиться к себе домой, на родную Лиговку. А между тем у меня начали мерзнуть ноги, в особенности та, которая была обморожена.

Чтобы согреться, я стал бить ногу о ногу и при этом глянул вниз. С удивлением я заметил, что обут не в дешевенькие потертые пьексы, а в модные желтые ботинки типа «бульдог». Затем я обнаружил, что на мне дорогая бобровая шапка и роскошная шуба на норке, а под шубой – темно-синий бостоновый костюм.

Ошеломленный этими открытиями, я машинально потянулся в карман за привычным жестяным портсигаром, чтобы несколькими затяжками прояснить свое самосознание. И что же: из кармана шубы я извлек массивный золотой портсигар, полный душистыми толстыми папиросами «Дюбек», и золотую зажигалку. Тогда я стал шарить по всем карманам – и убедился, что они набиты золотыми кольцами, браслетами, серьгами и прочими ювелирными изделиями. И я понял, что стал богатым человеком.

Я не мог тогда догадаться, зачем это сделал Творитель. Может быть, он пожалел меня и захотел золотом залечить мою сердечную рану? Или просто решил напоследок показать мне, какой могучей силой он обладает?.. Но теперь я подозреваю, что обогатил меня он не от доброго сердца, а в порядке хитрой мести за мой отказ остаться в его подземном дворце. Да-да! Я подозреваю, что сделал он это для того, чтобы сшибить меня с трудового пути, превратить в бездельника и подтолкнуть к моральной и физической пропасти! Золото Творителя едва не привело меня к гибели…

Но тогда, по молодости лет, я не подозревал этой диверсии. И хоть сердце мое и было полно грустью по случаю разлуки с Лидой, но, скажу честно, богатству я обрадовался. Я встал со скамьи, отряхнул снег с шапки и пышного воротника и направился в Гостиный двор, уде тогда было много частных лавочек, принадлежавших нэпманам. Войдя в ювелирный магазин, я вынул из кармана одна кольцо, положил его на прилавок и сказал, что хочу его продать. Ювелир внимательно осмотрел его и предложил мне сумму, которой мне на своем номерном заводе было бы и за три месяца не заработать. Положив деньги в карман, я с гордым видом отправился в Елисеевский магазин. Там я купил две бутылки отборного коньяку «ласточка», бутылку шампанского, банку зернистой игры, кило черноморских устриц и еще много всякой богатой еды. Обвешанный свертками, я вышел на тротуар, подозвал частника-таксиста, сел в «рено» и поехал на Лиговку.

Когда я вошел в нашу комнату, Гоша был дома. Он только что пришел с работы. В первый момент он даже испугался, так как не узнал меня в новом одеянии. Он почему-то подумал, что к нему заявился агент угрозыска на предмет изъятия духов и составлении протокола. Но когда он разглядел, что перед ним его старый друг, счастью его не было предела. Он обнял меня, и на глазах его блеснули слезы радости.

– Я уж думал, что ты на чем-то засыпался! – воскликнул он. – Я уж хотел по тюрьмам наводить справки, чтобы знать, куда носить передачу!

– Как видишь, я жив и здоров, – ответил я. – И с этими словами я стал выгребать из карманов драгоценности. Только часы оставил на руке, потому что они были подарком Лиды, а все остальное золото выложил на стол.

– Мне пофартило, – сказал я Гоше. – Но так как ты мой личный друг, то будем считать, что все это – чур, на двоих. Ведь у нас с тобой давно такой порядок: что мое – то твое, а что твое – то мое.

Гоша снова обнял меня со слезами на глазах и сказал:

– Вася, не фарту, не добыче твоей радуюсь, а тому радуюсь, что, несмотря на все, ты жив и на свободе!

– Гоша, друг, не тревожься за меня! – воскликнул я. – Это золото добыто хоть и нетрудовым, но честным путем. Мне его подарили добровольно. Плюнь мне на голову, если я вру!

– Вася, я понимаю твою добрую душу, – мягко сказал Гоша. – Ты не хочешь мне ничего рассказывать, чтобы не делать меня вроде как бы соучастником в ограблении. Но знай: если тебя заберут, то я сам заявлю на себя и вместе с тобой сяду за решетку. Что твое – то мое, что тебе – то и мне!

– Клянусь тебе, Я никого не грабил! – повторил я. – Сейчас мы сядем за стол и за бутылкой вина я расскажу тебе все, что со мной произошло. А прежде всего я сделаю тебе одно устное заявление. Знай, что я навеки отказываюсь от всякого ухаживания за Тосей. Моим сердцем завладела другая. Я выхожу из игры и теперь буду всячески помогать тебе, чтобы ты стал законным мужем Тоси. Что ты на это скажешь?

– Чего ж тут говорить, – ответил мой друг. – Раз уж ты полюбил другую, то тут уж ничего не попишешь. Насильно навязывать Тосю я тебе не стану и со спокойной совестью удвою свои ухаживания за ней… А она тобой, между прочим, интересовалась. Спрашивала, куда это ты запропал. Я ей, конечно, не сказал того, что думал, я ей соврал, будто у тебя нашлась тетя в Москве и ты поехал ее навестить.

– А сам-то ты что думал?

– Сам-то я сразу догадался, что ты связался в уголовным миром, потому и не подаешь о себе вестей.

– Ни с каким уголовным миром я не связывался, – воскликнул я. – Ты, Гоша, ерунду вбил себе в голову!

– Ладно, ладно, будем считать, что ты святой, – засмеялся Гоша. – Все это золото боженька дал за святые дела. Так и запишем.

Я не стал с ним спорить, а раскупорил бутылки, развернул пакеты, и мы приступили к пиру. Коньяк мы запивали шампанским и заедали зернистой икрой, сервелатом, пирожными безе и конфетами «Царица ночи». Как полагается есть устрицы, мы не знали, но вышли из положения: попросили у соседей щипцы для орехов и стали раскалывать ими раковины, в которых сидели эти хитрые моллюски. Вскоре мы были и сыты и пьяны. Но пьяны мы были в меру, так как богатая закуска не давала нам сильно хмелеть.

Затем мы закурили, и я начал рассказывать Гоше о том, как замерзал в лесу, и как надо мной наклонилась Лида, и как она повела меня в подземный дворец, и как меня там встретили.

– Заткнись, Вася! – обиженно прервал меня мой друг. – Если не хочешь говорить мне правды – молчи, я ведь ничего выпытывать из тебя не буду. Но не бреши мне про какие-то дурацкие золотые стены и подземные хоромы! Не симулируй из себя ненормального!

И я замолчал. Я понял, что если мне не верит мой верный друг, то кто же еще на свете мне поверит! И молчал я об этом сорок четыре года.

Опасное золото

На следующий день, в воскресенье, мы с утра пошли по магазинам. Мы продали несколько золотых вещей, и Гоша приобрел себе костюм-тройку из лилового бостона, модные желтые ботинки, шубу с шалевым воротником, полубоярскую шапку и шикарные часы. Кроме того, мы выбрали отрез хорошего сукна на дамское пальто, чтобы Гоша от себя подарил его Тосе Табуретке.

Вечером мы с другом, роскошно одетые, подъехали в такси к ресторану «Квисисана», где заказали котлеты по-гатчински, жареного фазана, бутылку импортного коньяка «Наполеон», бутылку ликера какао-шуа, дюжину пива и три десятка раков. Наш столик находился близко от эстрады, и я четыре раза подряд, не жалея денег, заказывал музыкантам «Рамону», мотив которой напоминал мне о Лиде.

На следующий день кончался мой отпуск, но я проснулся с такой тяжелой головой, что решил отсрочить свой выход на работу. Вместо этого я пошел по комиссионным магазинам: я захотел хорошо обставить нашу комнату – на радость Гоше и на тот случай, если Лида вырвется из подземного дворца и явится ко мне. Я приобрел бюро красного дерева, ковер с изображением слона, «Рассвет на озере» – копию с картины неизвестного художника, бюст физика Лавуазье, дюжину бокалов, никелированный самовар и еще кое-какие предметы. Все это было срочно доставлено на Лиговку – и вот комната преобразилась. Гоша, придя с работы, был очень обрадован моей заботой о быте. В ближайшее воскресенье он с моего согласия позвал в гости Тосю Табуретку, и она явилась.

На столе опять красовался коньяк, ликер, дорогие закуски. Богатый стол, стильная обстановка комнаты, шикарная одежда Гоши и его вежливое ухаживание – все это произвело на Тосю большое впечатление. Видя, что я к ней равнодушен, она поняла, что только Гоша может составить ее счастье, и была в этот вечер к нему очень внимательна. А через неделю Гоша радостно сообщил мне, что Тося согласна стать его женой, но просит подождать со свадьбой до следующей зимы: она должна окончательно убедиться в том, что у Гоши есть будущее.

На радостях мы с другом целый месяц вместо чая пили по утрам шампанское. Но Гоша каждый день честно отправлялся на работу, меня же за систематические прогулы отчислили с производства. Однако золота у меня было еще много, и я не очень огорчился увольнением. Я, конечно, понимал, что постепенно превращаюсь в бездельника, проводящего время в ресторанах, пивных и даже игорных клубах. Но до меня тогда не доходило, что я сам, в сущности, помогаю осуществлению коварного и мстительного замысла Творителя, решившего сгубить меня своим золотом. Воспоминание о Лиде и надежда на встречу с ней поддерживали во мне уверенность, что когда-нибудь я начну новую жизнь и снова стану порядочным человеком.

Однако время шло, а Лида не появлялась. Наступила туманная ленинградская весна, впереди было целое лето и долгая осень… Далеко было до зимы. А ведь Лида могла прийти только во время вьюги.

Силовая медицина

Хотя я теперь вел нетрудовую жизнь, но в этой жизни тоже были свои затруднения и сложности. А вскоре эта жизнь еще больше усложнилась.

Однажды я, в день своего дежурства по чистоте, подметая находившиеся на полу окурки и спички, вдруг заметил под кроватью у Гоши полуметровой кусок водопроводной трубы, обтянутый резиной. Там же стоял таз с водой, в которой плавали кусочки льда. Когда я спросил у своего друга, зачем он держит все это под кроватью, Гоша смутился и хотел замять разговор. Но я стал задавать наводящие вопросы, и тогда он раскрыл эту медицинскую тайну.

– Лечить тебя буду, Вася, – строго сказал он. – Ты ведь, Вася, болен.

– Чем я болен?! – удивился я.

– Ты, Вася, болен психиатрически. Ты считаешь себя здоровым, а ты стряхнулся с ума.

И далее Гоша поведал мне, что вначале он думал, будто я вру про подземный дворец, но теперь он услыхал, как я по ночам брежу этим самым подземным раем. Значит, это не ложь, а кое-что похуже, если я сам верю в это. И далее Гоша с уверенностью заявил, что я сошел с ума в результате мокрого дела: то есть я кого-то убил при ограблении и помешался на этой почве. Поэтому он не хочет отправлять меня в психолечебницу, потому что там вылечить-то меня вылечат, но попутно могут раскрыть причину умопомешательства и тогда отдадут под суд. И вот он посоветовался с одним опытным вахтером, понимающим толк в таких проблемах, и будет лечить меня сам.

Я не стал убеждать Гошу в том, что никакого мокрого дела за мной не числится – я уже знал, что это бесполезно. Я только поинтересовался, при чем здесь водопроводная труба.

– Трубой и буду лечить, – пояснил Гоша. – Когда на человека находит, полагается именно в этот момент ударить его тяжелым предметом по голове, а затем облить холодной водой. От удара в тебе должен произойти полный переверт мозга обратно к нормальному сознанию. Желательно, чтобы удар был не смертельным, но как можно более сильным. Иначе результата не будет.

– Гоша, друг ситный, – сказал я, – а что, если мозг у меня от удара перетряхнется к нормальному сознанию, но сам я от такого медицинского вмешательства помру? Может такое случиться?

– Лучше умереть здоровым, чем жить больным, – заверил меня Гоша. – Конечно, врачебная ошибка тут возможна, я могу и недоучесть силы удара. Но на этот случай труба обтянута толстой резиной, так что ты можешь не беспокоиться. Я все предусмотрел. Для здоровья друга мне ничего не жаль.

Меня растрогали эти Гошины слова и его забота обо мне. Но, к стыду своему, я теперь стал бояться уснуть: вдруг начну бредить и Гоша приступит к курсу лечения? Тайком от своего друга, чтобы не огорчать его, я начал принимать меры против сна: стал жевать на ночь чай и грызть кофейные зерна, – это чтобы быть в кровати все время начеку. Но все средства помогали плохо, и когда мне невмоготу хотелось спать, я потихоньку вставал с постели, брал будильник и на цыпочках шел в ванную. Там я ложился на дно ванны, заводил будильник с упреждением на час, ставил его себе на живот и засыпал без боязни. Этот короткий сон немного укреплял мои нервы, и я тихо возвращался в комнату, тихонько ложился в кровать и бодрствовал в ней до утра, пока Гоша не уходил на работу. Тогда я уже засыпал спокойно.

Плохо было только то, что жильцы заметили эти мои прогулки с будильником в ванную, и между ними пополз вредный слушок, что я не вполне нормален. Эта коммунальная сплетня дошла и до Гоши, и он еще крепче уверился в своем медицинском диагнозе да еще решил, что я вдобавок и лунатик. Теперь мой друг тоже стал на ночь пить крепкий кофе, чтобы не спать и поймать меня на бреде или на ночном хождении с будильником. Он удвоил свою бдительность, и я почувствовал, что час силового лечения близок. Чтобы отсрочить это дело, я стал днем запасать коньяк, а вечером склонял Гошу к выпивке. В итоге мы оба засыпали крепким алкогольным сном, и Гоше было уже не до меня, а мне не до него. Но скоро подошли такие события, что мой друг забыл о своем врачебном долге, и опасность лечения для меня отпала.

А золотые запасы тем временем все сокращались и сокращались. Но я как-то не обращал на это внимания. Не о деньгах были мои мысли. Приближалась зима, а с ней и зимние вьюги. И с приближением поры метелей и вьюг росла моя тайная надежда на встречу с Лидой.

Роковая свадьба

Эту тринадцатую, чертоводюжинную главу своего правдивого повествования начну за здравие, а кончу за упокой. Начну со свадьбы, а кончу… но не буду огорчать вас заранее, дорогие читатели.

В начале декабря Тося Табуретка назначила наконец точную дату своего бракосочетания с Гошей: 17 декабря. Не знаю, почему Тося выбрала именно это число. Может быть, просто потому, что оно приходилось на субботу; чтобы в воскресенье можно было отоспаться и опохмелиться после свадебного веселья. Но для меня эта дата стала роковой на всю жизнь.

Свадьбу справлять решено было за счет жениха на жилплощади невесты. У Тоси с ее мамашей были две неплохие комнаты, и после свадьбы Гоша должен был переселиться к молодой жене. Уже за неделю до торжества мой друг, с моей помощью, начал закупать спиртные напитки, продукты, а также подарки для жены и тещи.

Вот тут-то мы с печалью обнаружили, что наши золотые фонды исчерпаны. Мы уже привыкли жить на широкую ногу, нам почему-то казалось, что золота нам хватит чуть ли не на всю жизнь, ан не тут-то было! Хвать-похвать, а в наличии осталось два колечка и одна браслетка. Гоша даже с лица сменился, узнав об этом тревожном факте, и стал обвинять себя в транжирстве, стал обзывать себя растратчиком и живодером. Мне пришлось утешать его и доказывать, что это наше общее золото, что мы его вместе тратили и что Гошиной вины тут нет. Мой друг на несколько минут утешился, а потом вдруг кинулся на постель, уткнулся головой в подушку и зарыдал как ребенок.

– Что с тобой, Гоша?! – испугался я.

– Тося считает меня богатым человеком, – проговорил он сквозь слезы. – Она не пойдет за меня замуж, если узнает, что у меня ничего нет… Лучше уж было бы мне умереть в детстве!

– У тебя есть талант! – строго сказал я Гоше. – Золото – прах и мура, а талант – твердая валюта! Тебе принадлежит золотое будущее.

Гоша снова приободрился. Мы решили, что о своем материальном положении он сообщит Тосе на следующее утро после женитьбы. Он честно заявит жене и теще, что он беден, но талантлив и что они должны почитать в нем деятеля искусства, слава которого еще прогремит. Что же касается оставшихся у нас двух колец и браслета, то их мы решили немедленно продать, а на вырученные деньги произвести дополнительные закупки к брачному пиру, чтобы свадьба была еще пышнее и богаче.

И свадьба состоялась.

Никогда не забуду этого дня.

Зима в том году наступила рано, морозы начались в конце ноября, но снегу было немного, а большого снегопада еще и вовсе не было. А я все ждал, когда же наконец загуляет первая настоящая вьюга. Вы, уважаемые читатели, понимаете, почему я так ждал этого явления природы. Но в день Гошиной женитьбы небо с утра не предвещало снегопада.

Запись в загсе состоялась в три часа дня, а затем молодые супруги явились на квартиру Тоси, где уже был готов свадебный стол на двадцать шесть персон, густо уставленный бутылками и закусками. Гости – все Тосины родственники – уже сидели за столом, но есть и пить еще не решались. Наконец молодожены заняли места во главе стола. На Гоше был шикарный костюм, белая крахмальная сорочка и голубой с зеленым горошком галстук; на Тосе – белое шелковое платье, газовая косынка с лиловой искрой и прическа под Мери Пикфорд. Я, на правах старого друга, произнес краткий тост, в котором поздравил Тосю с талантливым мужем и затем, чтобы жизнь новобрачных была полной, налил себе бокал до краев и выпил за их счастье. Все горячо последовали моему примеру, и пир закипел.

Не прошло и двух часов, как все были сильно под газом. Сам жених, без посторонних просьб, самостоятельно встал на стул и начал проявлять свой талант на радость окружающим. Никогда – ни до, ни после этого дня – Гоша не икал так громко и вдохновенно. Все были очень довольны и приветствовали артиста градом аплодисментов.

Затем гости, кто как мог, стали громко подражать моему другу. Но где там! Смешны и жалки были их бесталанные потуги. Обиженный этим надругательством над искусством, я громко потребовал от самозванных исполнителей, чтобы они заткнулись, ибо то, что дозволено соловью, не дозволено свиньям. Тут некоторые обиделись и потребовали, чтобы я извинился. Но я повторил свой тезис, и тогда гости стали подступать ко мне с оскорблениями, так что мне пришлось перейти к физической обороне. Гоша с криками сочувствия кинулся мне на помощь, но на него навалилось несколько человек гостей, а меня выволокли в коридор, впихнули в кладовку и там заперли.

В этом тесном чулане было свалено всякое старье – поломанное кресло, рваные валики от старого дивана, пустые посылочные ящики – все это чуть виднелось в слабом свете, проникавшем в узкое и грязное окно. И вдруг я заметил, что за оконными стеклами что-то как бы вьется и шевелится. Тогда я, разбрасывая всякий хлам, подобрался к окну и с силой распахнул раму. И сразу же в каморку ворвался снег: там, за стенами, шумела и гудела густая вьюга… На темном дворе уже лежало много свежего снегу. Значит, метель началась давно, я просто не знал об этом, сидя на свадьбе спиной к окну. «А что если Лида сейчас в городе? – мелькнула у меня мысль. – Что если ей удалось покинуть подземный дворец и она идет ко мне? Я должен немедленно вернуться в свою квартиру, чтобы встретить ее!» Я стал колотить кулаками в дверь и кричать, чтобы меня выпустили. Но никто не торопился выполнить мое требование. Тогда я выхватил из хлама старый паровой утюг и начал бить им в стенку и в дверь. Но все равно никто не отзывался. Только минут через десять из коридора послышалась какая-то возня и крик. Дверь наконец открылась. Передо мной стоял Гоша с взъерошенной головой с синяком под глазом. Один рукав его модного пиджака был оторван, разодранная сорочка висела лентами. Это мой друг прорвался мне на помощь сквозь банду гостей и освободил меня. Но поздно, поздно.

Очутившись на воле, я немедленно направился в свою квартиру. Здесь, в кухне, около примуса, стояла тетя Валя, пожилая жиличка.

– Тетя Валя, ко мне никто не заходил? – с прерывающимся дыханием спросил я.

– Заходили, заходили, – охотно ответила она. – Барышня в серой шубке заходила, красивая такая, аккуратненькая, дай бог на пасху.

– Это Лида! – воскликнул я.

– Во-во, именно Лида, она так и назвалась, – подтвердила тетя Валя.

– Вы не провели ее ко мне в комнату? – с дрожью в голосе спросил я.

– Где там! – ответила тетя Валя. – Она чудная какая-то, с норовом. Спрашивает: «Скажите, пожалуйста, где Василий Васильевич?» А я ей: «Известно где, на свадьбе. Тоську Табуретку из четырнадцатой квартиры знаете»? Тут эта твоя барышня с лица сменилась и да и выбежала на лестницу Я за ней, кричу ей:

«Может, что передать ему?» А она мне: «Передайте, что Лиду он больше никогда не увидит».

– Ах зачем вы тетя Валя, ей насчет свадьбы сказали? Что вы наделали!.. – почти выкрикнул я. – Когда это было? Когда?!

– Сейчас скажу, дай бог памяти, – ответила тетя Валя. – Помню, как она вошла, я только что перловку вариться поставила а она, перловка-то, только сейчас готова будет. Значит, четверти часа не прошло.

Я выбежал на лестницу и помчался вниз, прыгая через пять ступенек. Очутившись на улице, я побежал в сторону Невского, расспрашивая встречных, не видали ли они девушку в серой шубке. Но прохожие отвечали, что нет, не попадалась им такая. Некоторые же ничего не отвечали, а шарахались от меня в сторону, – хоть хмель у меня от этого события как ветром выдуло, но спиртным-то от меня все равно несло как из бочки, да и вид у меня был неподходящий: в растерзанном пиджаке, без пальто, без шапки – это в метель-то.

«Только бы найти Лиду!.. Вот сейчас сквозь вьюгу я увижу ее – и все объяснится, и она сама будет смеяться над своей ошибкой, и мы обнимем друг друга, и потом всю жизнь будем вместе… Только бы отыскать ее!» С такими мыслями добежал я до Московского вокзала, а потом повернул обратно – помчался по Лиговке, миновал свой дом, побежал в сторону Обводного канала. Вьюга гудела вовсю, на голове моей наросла сырая снежная шапка, но я не чувствовал холода. На мосту через Обводный канал я заметил небольшую толпу, которая уже расходилась. Я хотел было пробежать мимо, но вдруг услыхал обрывок разговора и невольно остановился. Одна старушка жалостливо говорила другой: «И нашла она, бедняжка, место, где топиться! Ведь тут, в Обводке нашей, и воды, можно сказать нет, одна канализация…» У меня мелькнула роковая догадка.

– Что здесь случилось? – спросил я старушку.

– Девушка тут одна с моста сиганула, видно, обманул ее субчик какой-нибудь, – строго посмотрев на меня, ответила она. – Я-то сама не видела, поздно подошла, а которые очевидцы, те говорят: красивая из себя такая да нарядная. Вбежала, говорят, на мост, шубку серенькую сняла, на перила повесила, а сама – сразу через перила, поминай как звали. Никто и задержать ее не успел.

– А спасли ее? – с замиранием сердца спросил я. – Где она?

– Там она теперь, где мы все будем, – ответила старушка и перекрестилась.

– Нашлись добровольцы, полезли в Обводку, да не сыскали. Ее под мост затянуло, пожарных звать пришлось, с баграми шарили, еле нашли. Потом скорую помощь вызвали – та приехала и уехала: мы, мол, живых только возим. Ну, тогда милиционер ломовика остановил, погрузили ее на подводу, шубкой накрыли и в морг повезли…

От этих слов у меня потемнело в глазах. Я прислонился к перилам, чтобы не упасть. Не знаю, долго ли я простоял так, но когда малость очухался, никого вокруг не было. Только редкие прохожие, съежившись и не глядя по сторонам, торопливо проходили через мост. Было уже совсем темно, вьюга крутилась вокруг фонарей, будто хотела на них намотаться. Я перегнулся через перила и стал глядеть на воду. Вода была совсем черная, ни одной льдинки не было на ней. Ведь Обводный никогда не замерзает – в него стекает бытовая канализация и горячие сточные воды с предприятий. Я смотрел, как над черной водой подымается пар и смешивается с вьюгой. Тут опять на меня накатила такая тоска, что сердце вдруг больно сжалось и все вокруг качнулось, будто настал конец света. Я сделал несколько шагов, зашатался и брякнулся на мостовой настил.

Пролежал я, наверно, долго, потому что упал на мосту. Упади я на улице, дворники бы подобрали меня быстро, но мосты не входят в их подчинение, а милиционера поблизости не было. Не знаю, кто обо мне позаботился, но факт тот, что я очутился в Обуховской больнице, в терапевтическом отделении.

Целую неделю я находился в бесчувственном состоянии, в сильном жару. Иногда сознание ненадолго возвращалось ко мне, и тогда я видел, что лежу в большой палате и серыми стенами и что койка моя у самого окна.

Однажды, не помню: на первый или второй день пребывания в больнице, в такую вот минуту просветления, я слегка приподнялся и посмотрел в окно. Среди больничного двора я увидал приземистое одноэтажное здание. Возле него стоял плачущий человек. Мне показалось, что где-то я его уже встречал.

Мне даже почудилось, что человек этот – Творитель. У меня мелькнула мысль, что он вышел из своего подземного дворца, чтобы разыскать убежавшую дочь, и вот он нашел ее – в морге… После этого я снова погрузился в забытье.

Когда пошла вторая неделя, я почувствовал себя лучше, начал понемногу принимать пищу. Воспаление легких, которое я подхватил, лежа на мосту, шло на убыль. Вот только нога, которую, как вы помните, я обморозил в прошлом году в неизвестном лесу, теперь снова стала сильно болеть.

Настал день, когда ко мне допустили посетителя, – это, конечно, был Гоша. Он рассказал мне, что первая его брачная ночь пошла насмарку. Это потому, что в тот роковой вечер он, узнав, со слов тети Вали, о моем исчезновении из дому без пальто и без шапки, бросился искать меня. Он обошел за ночь все психиатрические больницы, горько проклиная себя за то, что так долго медлил и не применял ко мне силового лечения. Ведь Гоша вообразил, что я убежал из дому в припадке буйного помешательства. Лишь после того как он убедился в том, что меня нет ни в одной психолечебнице, он стал наводить справки в обычных больницах и узнал, что я в Обуховской. Но сразу его ко мне не допустили, так как я лежал без сознания.

А теперь вот он пришел, принес мне мои пальто и шапку, чтобы, когда поправлюсь, было в чем выйти из больницы. Принес и кое-какой еды и даже банку бычков в томате и четвертинку водки, но и водку, и бычки вручать мне медсестра строго запретила, так что Гоше пришлось с ними и уйти. А когда я начал ему рассказывать о том, что случилось со мной на мосту, о Лиде, он ласково положил мне на лоб ладонь и грустно сказал:

– Эх, Вася, Вася, это все тебе мерещится… Эх, не лечил я тебя!

И тогда я окончательно понял, что даже мой верный друг никогда не поймет моего горя.

Но и у Гоши жизнь была теперь не сладкая. Медовый месяц проходил без должной радости и веселья. Друг поведал мне, что Тося, узнав о его бедности, грозит разводом и даже смеется над его талантом. Теща же его иначе как треплом с мыльного завода и не называет. Я стал утешать Гошу, и он ушел от меня немного успокоенным, и от этого и мне стало полегче на душе. Но время шло, и чем ближе был день выписки, тем мне становилось тоскливее. Мне часто снилась Лида, и я просыпался в слезах.

Мокрое дело

Выписали меня из Обуховской больницы через два месяца. В тот день мела февральская метель, и я, прежде чем вернуться домой на Лиговку, долго бродил по улицам. Я невольно ждал – вдруг из метели выйдет Лида и улыбнется мне, и у меня начнется новая светлая жизнь. Мне иногда даже начинало думаться, что с моста в Обводный бросилась не она, а какая-то другая девушка. Но это была ложная надежда.

Дома меня ждал жироприказ на квартплату за два месяца. Гоша ведь выписался на жилплощадь жены, и теперь комната стала моей, но зато и платить надо было больше. Деньги не слишком большие, но у меня никаких уже не было. Поэтому я первым делом пошел к Гоше и занял у него червонец. Гоша, конечно, дал без разговоров. Но я заметил, как ядовито, в четыре глаза уставилась на меня Тося и теща, и понял, что больше занимать у друга деньги мне не придется. Он-то даст, да домашние загрызут его за такую доброту. И я постепенно стал продавать обстановку: продал бюро красного дерева, потом самовар – скоро комната опустела. И только «Закат на озере» – копия с картины неизвестного художника – висел на стене: никто не покупал.

С Гошей я продолжал видеться почти каждый день. Не радовал меня мой друг. Вид у него стал малохольный, будто его пыльным мешком из-за угла тюкнули. Он по-прежнему честно и беспрогульно ходил на работу, но теперь стал выносить духи не только в грелке, а и в резиновом шланге, который обматывал под одеждой вокруг тела. На это повышение выноса продукции его настропалила Тося, которая через моего друга бурно рвалась к зажиточной и красивой жизни. Приходя домой, Гоша первым делом сливал духи в кастрюлю, а жена с тещей, взяв резиновые клизмы, разливали эти духи по флаконам, которые тишком покупали у утильщика. А потом Тося реализовывала товар через своих знакомых.

– Смотри, Гоша, не погори на этом деле, – намекнул я однажды другу. – Эти духи плохо пахнут, они отсидкой пахнут. Надо бы тебе перестроить свою жизнь.

– Сам чувствую, что-то не то с жизнью получается, – признался Гоша. – Я уже совсем было собрался бросить это дело, да Тоська пристает, ей все больше и больше нужно. Как не принесу – скандал, обманщиком меня ругает, очковтирателем. Хоть домой не приходи… И с талантом у меня что-то не ладится, – продолжал Гоша, вздохнув. – В публике уже нет этого энтузиазма. Третьего дня какие-то, с позволенья сказать, зрители даже с критикой выступили: вы, мол, не понимаете искусства!

– Это просто шпана какая-нибудь, – утешал я Гошу. – Все великие люди страдали через свой талант, всех их сперва недооценивали и недопонимали. Плюй в глаза маловерам и верь в свою неугасимую звезду!

– Нет, Вася, это не шпана, – печально сказал Гоша. – Даже коллеги по самодеятельности – и те недовольны. «Ты, – говорят, – своим иком все роли нам портишь». И режиссер ругает, что не расту. «С этим, – говорит, – репертуаром теперь далеко не ведешь».

У друга дела шли шатко, а у меня – и того хуже: ведь на работу в те годы устроиться было не так просто. Пришлось мне загнать свою роскошную шубу и взамен ее купить на барахолке потертый пальтуган на рыбьем меху. Шапку я тоже продал, проел и костюм. Только часы я не продал бы ни за какие тысячи, скорей бы с голодухи помер. Ведь часы эти были памятью о Лиде.

Но скоро Гошины дела стали похуже моих. Гоша попал под суд. Он подозревал меня в мокром деле, а вышло-то мокрое дело у него. Правда, об убийстве тут речи не было, но все-таки дело получилось мокрое.

А произошло это так. Однажды, когда Гоша после смены шел через проходную, у него выпрыгнула пробка из того самого шланга с духами, который был обмотан вокруг тела. И тут все увидели и унюхали, что из-под моего друга течет ароматная струя. Тогда его немедленно обыскали, и открылась тайна безденежного выноса парфюмерной продукции. После этого произвели обыск на дому и взяли с Гоши подписку о невыезде. Тося Табуретка сумела увильнуть от ответственности, все свалила на моего многострадального друга и немедленно оформила развод. Гоша перебрался обратно в нашу комнату и стал ждать суда и возмездия. Вскоре пришла повестка.

– Вся беда началась с этого золота, оно-то нас с тобой и погубило, – высказался Гоша, собираясь на суд. – Пусть меня судят и засудят, так мне, гаду, и надо! Польстился на то, что блестит!

– Гоша! – сказал я другу. – Может, я должен тебя сейчас утешать, но никакие утешительные слова не идут мне на ум. Мне и тебя жалко, а еще больше таланта твоего жалко. Знаешь, что заявил о себе император Нерон, когда его вели на расстрел? «Какой великий артист погибает!» Но Гоша только махнул рукой в ответ на эти слова. Конечно, дали ему не расстрел, а два года, да и то условно, принимая во внимание искреннее раскаяние и тяжелое детство. Однако все эти уголовные события надломили его хрупкий талант. Перед широкой публикой он никогда больше не выступал. А вдобавок его уволили с работы.

* * *

Теперь мы оба оказались у разбитого корыта, оба сидели без денег. Мы даже подушки, одеяла и все остальное снесли на толкучку и спали на панцирных сетках. В комнате остались две голые кровати, мы с Гошей да на стене картина «Рассвет на озере» – вот и вся меблировка. И тогда мы с другом созвали экстренное совещание, и оба приняли единогласное решение, что такое положение больше недопустимо. Мы постановили начать новую трудовую жизнь.

Через день мы добровольно законтрактовались на Север, на лесозаготовки, и честно проработали там три года. Вернувшись в Ленинград, мы оба поступили в техникум и благополучно его окончили, а затем устроились на хорошую работу. О дальнейшей нашей жизни рассказывать много не буду, так как это не входит в тему моего повествования. Скажу только, что Гоша теперь тоже на пенсии. Живет он тоже в Ленинграде, только не на Петроградской, как я, а на Васильевском. О своем пропавшем таланте он вспоминает неохотно; он даже подозревает, что таланта у него не было. У него хорошая жена – не чета Тосе Табуретке – и есть дети и даже внуки. Вспоминать свою молодость он не любит и иногда крепко ругает детей за поступки, гораздо более извинительные, чем те, которые совершал в их годы сам. Это, конечно, и не удивительно, если сравнить, в каких условиях он рос и в каких – они.

Что касается меня, то я так и не женился. Конечно, я не буду вам врать, что прожил жизнь монахом, у меня были всякие личные знакомства с женщинами, но я так и остался холостяком.

Гибель дворца

В этой последней главе вернусь к тому, с чего начал свое повествование. Я расскажу, как и почему исчезли те золотые часы, которые я сорок четыре года носил без ремонта.

Две недели тому назад я, ложась спать, положил эти часы, как обычно, на ночной столик возле постели. А когда я уснул, мне приснился сон.

Мне приснился Творитель. Он лежал в подземном дворце, в своем кабинете на диване, седой и небритый, старый-престарый. Возле него никого не было. В кабинете все было по-прежнему, только теперь портрет Елизаветы Петровны, жены Творителя, был не в светлой, а в траурной рамке. А с другой стороны улыбалась с портрета Лида, но и ее лицо было в черной рамке.

Творитель был тяжело болен, он был при смерти. Сквозь сон я понимал, что сон мой непростой, что где-то действительно умирает человек и что его, быть может, можно еще спасти. Но как прийти к нему на помощь? Ведь я не знаю, где находится подземный дворец.

Творитель еще дышал, но уже доходил. Его губы шевелились, и, прислушиваясь, я разобрал: «Не верь в миражи… Не зарывай талант в землю…» Я понял, что только теперь до сознания умирающего дошли советы, которые давал ему когда-то его отец.

Со смертью Творителя все в подземном царстве сразу начало распадаться и разрушаться. Это происходило прямо передо мной – будто в кино. Я видел, как серой пылью стала опадать золотая облицовка колодца. Платиновая лестница, по которой я когда-то спускался с Лидой, теперь разрушалась у меня на глазах; ее ступеньки и поручни оплывали и падали вниз тусклыми холодными каплями. В парадном коридоре, где когда-то звучали легкие Лидины шаги, крошились и мелкими осколками осыпались стенные яшмовые плиты, мраморный пол ходил ходуном, коробился; из трещин в свод струйками била черная, смешанная с землей вода.

В нарядных залах прогибались высокие лепные потолки, с них обрывались хрустальные люстры и шлепались на пол комками серой слизи. На моих глазах мутнели и слепли зеркала, их серебряная амальгама шелушилась как короста. Стекла зеркал, которые уже ничего не могли отражать, тихо отпадали от стен и без звона падали, не разбиваясь, а превращаясь в тусклую пыль. Стены залов оплывали, кирпичи снова становились глиной. Несущие бетонные конструкции теряли запас прочности, рушились и распадались. Двутавровые железные балки гнулись, скручивались в штопор, опадали мягкими рыжими хлопьями; их, будто холодный огонь, пожирала быстродействующая ржавчина.

Творитель еще дышал, но глаза уже стекленели. В его кабинете тоже бушевало разрушение. Мебель оседала, становясь деревянной трухой, рухнул письменный стол. Диван, на котором лежал умирающий, накренился, будто плот, который вот-вот перевернет волна. Книжные полки гнулись, превращались в мягкие гнилушки. Книги выпали, они в беспорядке валялись на полу, но книгам ничего не делалось, разрушение их не касалось: ведь они были принесены сюда сверху, из наземного мира, они не были созданием Творителя.

Внезапно пол в кабинете вспучился. Потом он лопнул, будто большой нарыв, и из него под большим давлением поползла толстая струя влажной и мягкой суглинистой земли и начала заполнять комнату. Стены качнулись, накренились и стали клониться; два портрета в траурных рамках упали в землю. Потом не стало ни стены, ни пола, ни потолка. Подземного дворца больше не было. Глубоко в земле лежал одинокий мертвый старик.

* * *

Я проснулся в холодном поту, включил настольную лампу и закурил, чтобы немного очухаться после такого ночного кино. Потом я захотел узнать, который час, скоро ли утро – и слегка приподнялся, чтобы взглянуть на часы. Но часов на ночном столике не оказалось. Ремешок был в целости, а вместо часов на ремешке лежала серая щепотка пыли.

На следующий день я пошел на Васильевский к Гоше, то есть извините, к Георгию Дмитриевичу. Я застал его в озелененном дворе и, оторвав от игры в домино, отвел в сторонку и рассказал про сон и пропажу часов.

– Мало ли какая ерунда присниться может, – высказался мой друг. – А часы твои кто-нибудь из квартирных соседей спер. Подобрал ключ – и тихо смыл часы, пока ты дрых.

– Нет, соседи у меня честные, ты уж на них не клепай, – возразил я ему. – И потом, если б часы украли, то украли бы с ремешком. Тут, я уверен, дело с подземным дворцом связано, с Творителем. Он умер – и все, что он сотворил, погибло с ним. Потому и часы пропали.

– Опять в тебе старая дурь заиграла! – рассердился мой советчик. – Эх, не лечил я тебя тогда, не сделал медицинского переверта мозгов! До сих пор жалею… Ты запомни: не было никакого подземного дворца, не было никакой такой Лиды!

– Георгий Дмитрич! Новую начинаем, вас ждем! – закричали пенсионеры-доминошники, и друг мой наскоро простился со мной и поспешил к ним. А я пошел домой, в свое уютное, но одинокое жилье.

Я шел и думал о прошлом.

Пусть мне никто на свете не поверит, но я-то знаю: подземный дворец был. И Лида была. И каждый год 17 декабря иду я пешком через весь город на Лиговку и несу букет дорогих белых цветов. Я подхожу к берегу Обводного и бросаю цветы в воду, которая никогда не замерзает. Букет скромно плывет по черной воде и скрывается под мостом. Нет – но была! Нет – но была! Нет – но была! – вот что выстукивает мое сердце в эти минуты.

А в дни, когда гудит вьюга, мне дома не сидится. Я выхожу из дому и все шляюсь, шляюсь по улицам, и все мне кажется, что кто-то меня должен окликнуть. Потом, когда совсем продрогну, возвращаюсь домой. В комнате у меня чисто и полный порядок. И я уже с удовольствием думаю, что вот сейчас буду пить крепкий чай. И я включаю красивый электрический чайник, его мне подарили сослуживцы, когда я уходил на пенсию.

Но на следующий день, если вьюга не стихает, снова брожу по городу.

Круглая тайна

Полувероятная история

Взаймы у судьбы

В этот июньский день Ю. Лесовалов стоял под придорожной сосной, укрываясь от ливня и поджидая загородный автобус. Шоссе здесь шло под уклон, и по асфальту бежал плоский поток, густо неся лесной сор – мелкие веточки, чешуйки шишек, жёлтые двойные иглы. Казалось, всё шоссе движется, как конвейерная лента. А наверху шло деловое новоселье лета. Там спешно мыли стёкла, проливая на землю потоки воды; там с грохотом передвигали невидимую людям мебель; там стопудовым молотом вбивали в незримую стену незримые гвозди; там, завершая строительные недоделки, сверхурочно работали небесные электросварщики. Небо ходило ходуном, гремело, полыхало.

Во время грозы стоять под деревьями опасно, но Ю. Лесовалов не думал об этом. Он размышлял о том, как бы получше написать очерк и как бы поинтереснее его озаглавить: «Так поступают честные люди» или: «Иначе он поступить не мог». А если так: «Благородный возвращатель»? Это уже неплохо!

Дело в том, что недавно в редакцию пришло письмо, где довольно бессвязно сообщалось, что ночной сторож одного ленинградского клуба, обходя помещение, обнаружил забытый портфель, в котором находилось 10 тысяч рублей. Деньги, как выяснилось в дальнейшем, были забыты в кинозале кассиром Перичко Д. М. Кассир спохватился только на следующее утро и кинулся в клуб, где застал сторожа Н. Лесовалова, сообщившего ему, что обнаруженная находка сдана им в ближайшее отделение Госбанка в целости и сохранности. Письмо было написано и подписано Бакшеевой М. И., делопроизводителем клуба.

Завотделом Савейков решил послать на место происшествия начинающего журналиста Ю. Лесовалова, чтобы тот дал материал о честном ночном стороже. «Тем более он ваш однофамилец, – добавил Савейков. – Это даже интересно: Лесовалов о Лесовалове».

– Только не Лесовалов о Лесовалове, а Анаконда о Лесовалове, – решительно поправил его Юрий. Ему не очень нравилась его фамилия, и он избрал себе творческий псевдоним. Впрочем, статей и заметок под этой экзотической подписью в газете ещё не появлялось: все материалы, которые сдавал Юрий, были слабоваты. Подозревали, что у него нет таланта. И это задание было решающим. Если очерк будет так же плох, как и предыдущие, Ю. Лесовалова отчислят.

На следующий день Анаконда (будем иногда называть его так, раз ему этого хочется) направился в клуб. Здесь он собрал некоторые сведения о Н. И. Лесовалове. Оказывается, за сторожем водились грешки. Выпивает. Иногда даже грубит начальству. Что касается найденного портфеля, то это да, это было. Но ведь это, так сказать, входит в его обязанности. В прошлом году он же, Лесовалов, нашёл в зале дамскую сумочку с 58 рублями и тоже вернул по принадлежности.

Самого сторожа Анаконда в клубе не застал и не только потому, что явился туда в дневное время, но и потому, что сторож, оказывается, третьего дня уехал в деревню Гнездово, в тридцати километрах от города: у него начался отпуск. Узнав точный адрес Н. Лесовалова, Юрий сразу же отправился на автобусный вокзал и вскоре прибыл в Гнездово.

Сторож Н. Лесовалов поселился у родственников, в дощатой пристройке. На стук открыла его жена, пожилая женщина в поношенном и не по возрасту пёстром платье. Она попросила Юрия немного обождать – муж её спал. Оказывается, вчера у него был гость. Кассир Перичко, получив утерянный портфель и раздав зарплату, вскоре приехал благодарить Н. Лесовалова за возвращение находки. Торт «Север» привёз и три пачки кофе натурального. «Ну мой-то, понятно, обиделся – ему не того надо. А тот моему говорит: „Сам после этого рокового случая водки в рот не возьму и других буду против неё настраивать“. Дошло до сознания, видать», – закончила она свою речь и пошла будить мужа.

Наконец из пристройки вышел высокий старик. Он был мрачен – то ли из-за торта, то ли вообще по характеру. Известие о том, что Юрий хочет писать о нём, старик принял без должной радости.

– А звать-то вас как? – хмуро спросил он.

– Юрий Лесовалов… Но вообще-то я Анаконда.

– Что? – угрюмо переспросил старик. – Почему она конда?

– Анаконда – змея такая. Обитает в бассейне реки Амазонки, отдельные экземпляры достигают пятнадцати метров длины.

– Зачем же змеёй себя прозывать? – бестактно поинтересовался сторож.

– Это мой творческий псевдоним, он звучит мужественно и романтично, – терпеливо пояснил Юрий, раскрывая блокнот. – Расскажите мне своими словами, что натолкнуло вас на благородный поступок.

– А ничего не толкало, – равнодушно ответил старик.

– Но тогда вы, может быть, расскажете, как было дело?

– Ночью, значит, сижу в вестибюле. Вдруг почудилось, будто дымом потянуло. Ну решил в кинозал зайти. Уборщица Людка ленивая, она должна после последнего сеанса убирать, а она ушла рано, сказала, что с утра уберёт. А там в заднем ряду ребята иногда курят – известно, шпана. Думаю, не заронили ли окурка. Ну вошёл в зал – всё вроде в порядке. Потом иду проходом – вижу, в последнем ряду из-под кресла блестит что-то. Ну, я туда. А там поллитровка стоит, на дне ещё граммов пятьдесят водки осталось, а то и шестьдесят. Потом разгляделся – вижу рядом этот самый портфель лежит. Ну я, понятно, эти пятьдесят или там шестьдесят грамм допил, не пропадать же добру. Ну а бутылку – в карман. Двенадцать копеек тоже на улице не валяются…

– А портфель, портфель?

– Ну, портфель я, значит, открыл. Вижу – деньги там и бумаги какие-то, накладные. Пошёл в вестибюль, оттуда в милицию позвонил. А там дежурный говорит: «Раз есть документы при деньгах, вы лучше отнесите утром в отделение Госбанка». Ну, утром отнёс, сдал под расписку.

– А какие мысли проносились в этот момент в вашем сознании и подсознании?

– Ничего не проносилось, я спать сильно хотел.

Немного удалось выкачать из старика. И теперь Анаконда стоял и думал о том, как из того немногого, что он узнал, составить яркий, полнокровный очерк.

Гроза кончилась. Так как автобус всё не показывался, Юрий решил пройтись пешком до следующей остановки. Асфальт был ещё влажен, но поток воды уже схлынул с него. Дышалось легко. Мир был заново вымыт и провентилирован. В уме Юрия, в такт шагам, уже начал складываться костяк будущего очерка. Смущали только моральные изъяны старика: мрачность характера, недостаточная интеллектуальность, мелочность («…двенадцать копеек на земле не валяются»), невнимание к представителю прессы… Придётся многое домыслить и творчески переосмыслить, чтобы создать полновесный образ благородного возвращателя.

Вдруг Анаконда остановился.

В двух шагах от обочины лежал коричневый портфель. Это был новый портфель среднего качества. Такой мог принадлежать и школьнику-старшекласснику, и студенту, и даже инженеру. Набит он был неплотно и выглядел бы совсем плоским, если бы не выпуклость в левом нижнем углу: там, по-видимому, находился какой-то предмет. Поверхность портфеля была сухая. Кто-то уронил его совсем недавно, уже после ливня, хотя никто вроде бы за это время по шоссе не проходил и не проезжал.

Оглянувшись по сторонам, Анаконда нагнулся и поднял портфель. Он оказался удивительно тяжёлым. «А вдруг там золото?» – мелькнуло у Юрия.

Он ещё раз оглянулся по сторонам и, торопливо покинув дорогу, вошёл в лес. Сырой мох чвякал под ногами. Горошины влаги, наколотые на кончики сосновых игл, будто подмигивали. Казалось, лес во все глаза смотрит на Юрия. Птицы, молчавшие во время грозы, теперь пели пугающе громко.

Наконец он нашёл пень, окружённый со всех сторон молодыми сосенками. Сел. Открыл замочек. В портфеле было два отделения. В одном лежал большой зеленоватый конверт, в другом – тёмный шар, размером чуть побольше бильярдного. Юрий взял шар и сразу же положил его обратно. Он был удивительно холодный и тяжёлый. Потом вынул конверт. В верхней его части был оттиснут гриф какого-то учреждения с длинным и трудночитаемым названием, ниже шёл мелкий печатный текст. Посредине конверта крупно и небрежно было написано карандашом: «10000 р.». Неужели там действительно деньги?

Анаконда надорвал конверт сбоку. На руку его вывалилась пачка десятирублёвок в полосатой банковской упаковке – 10×100. Потом пачка пятидесятирублёвой (50×100). Потом опять пачка десятирублёвок. Всего денег оказалось 10 тысяч, как и было написано. Юрий застыл в раздумье. В нём совместились две абсолютно противоположные и абсолютно одновременные мысли:

«Эти деньги надо обязательно отнести (совсем не обязательно относить) в банк».

Он закурил сигарету, затянулся и тихо сказал молодой сосенке, росшей возле пня: «Другой бы нашёл и тоже, может быть, ещё подумал бы: возвращать или нет?»

После грозы наступило безветрие, сосенка стояла не шевелясь и помалкивала. Дым запутался в ветке, наклонённой над конвертом, иглы словно помутнели, расплылись. Несколько капелек тихо упали на зеленоватую бумагу. С шоссе донёсся негромкий шум – шла легковая машина. Может, с неё и обронили, а теперь ищут. Но машина прошла, с дороги больше ни звука не доносилось. Мысли Юрия текли торопливо и сбивчиво:

«Старику легко сдавать деньги… Это будет гвоздевой материал. У него нет никаких культурных запросов… только подумать, как все удивятся… Старику ничего не стоило сдать деньги в банк… это будет сенсация: молодой журналист, только что взявший интервью на такую же тему… А мне эти деньги действительно нужны… тоже находит портфель с деньгами и честно относит… Они послужат мне материальной базой… в банк, нет, прежде в редакцию, и все поздра… Но о деньгах знаю только я… вляют с удачей и творческим успе… Я могу думать сам для себя: я эти деньги выиграл…»

Он запихал пачки обратно в конверт и положил его на колени тыльной стороной вверх, чтобы не прочесть случайно грифа с названием учреждения. («Если прочту – буду знать, чьи деньги, и, значит, это будет как бы кража; если не прочту – не буду знать, откуда деньги, и это будет просто безымянная находка».) Потом снова закурил, бросил недокуренную сигарету, опять вытащил деньги из конверта, поглядел на них. Потом встал и принялся рассовывать пачки по карманам. Пиджак сразу стал теснее, он теперь плотно, как резиновая надувная спасательная куртка, прилегал к телу. Анаконда сложил конверт и сунул его в задний карман брюк. Теперь надо избавиться от портфеля, забросить его куда-нибудь, где бы никто никогда его не увидел. На шоссе лучше не возвращаться, надо выйти лесом на другую дорогу.

– Но я не навсегда беру эти десять тысяч! – решительно сказал он сам себе. – Я беру их в долг у судьбы. Когда-нибудь я буду хорошо зарабатывать и тогда прочту то, что написано на конверте, узнаю, кому эти деньги принадлежат, и верну их. Я снесу их в Госбанк и скажу: «Примите сумму от неизвестного…»

Он стал углубляться в лес, стараясь идти по прямой. Но вскоре пришлось свернуть: помешала колючая проволока. Тёмная, словно разбухшая от ржавчины, она висела на полусгнивших кольях, спиралями вилась по земле. Юрий свернул направо и вышел к траншее. На бруствере её росли осинки. На дне, поросшем длинной травой, стояла холодная прозрачная вода. «Вот сюда и зашвырну этот портфель», – подумал Анаконда. Но не зашвырнул, передумал: «Другое место найду. Как-то нехорошо бросать его сюда…»

Он торопливо пошёл дальше, всё ускоряя шаг. Начались низина, кочки, хилые болотные берёзки. Показалось маленькое озерцо с рыжей торфянистой водой. Он пошёл вдоль топкого болота. «Портфель сразу потонет из-за этого тяжеленного шара, что в нём лежит, – размышлял он. – Хоть какая-то польза от этого дурацкого шара».

Он раскачал портфель и бросил его в озерко. Тот, описав параболу, тяжело ударился о воду и ушёл в глубину. По озерцу побежали круги, всплыли со дна пузыри и полопались, потом всё успокоилось. Теперь никто ничего никогда не узнает.

Явленье шара

Изрядно проплутав по топкой низине, Юрий наконец отыскал хорошо утоптанную лесную дорожку. Она, видно, вела к проезжей дороге. Юрий шагал торопливо.

Уже вечерело. Ему было холодно, на болоте он промочил ноги. Ботинки теперь никуда не годились. «Не беда, – размышлял он, – завтра же куплю новые и вообще приступлю к серьёзным покупкам. Обязательно – хороший костюм, потом – магнитофон, потом…» Тут он услыхал за своей спиной шорох и оглянулся на ходу.

По дорожке за ним катился шар. Тёмный шар, размером чуть побольше бильярдного.

Анаконда остановился. И шар тоже остановился шагах в трёх от него. Анаконде стало не по себе. «Тот я забросил в озерцо вместе с портфелем, тот утонул по всем законам физики», – сказал он и, подойдя к шару, нагнулся и взял в руку. Шар был тот же самый! Очень тяжёлый, очень холодный… Юрий вспомнил, как спортсмены толкают ядро, изо всех сил метнул его в мох и быстро зашагал дальше.

Впереди был овражек с мостиком через ручей. «Надо скорей перейти этот мостик», – сказал себе Юрий и оглянулся.

Шар двигался за ним по дорожке. «Какой упрямый! – мелькнуло у Юрия. – Прямо Константин!» (Константин – это был такой один мальчишка с их двора. Все ребята его дразнили: «Костя, Костя, Константин, играть с Костей не хотим!» – а он бегал за ними – бритый, круглоголовый, неотвязный, удивительно неутомимый. Теперь он боксёр в весе пера.)

Да, шар катился за Юрием по дорожке.

– Ну так дело не пойдёт! – крикнул Анаконда и бросился к шару. Схватив его, он добежал до мостика – двух брёвен, перекинутых через ручей, – и кинул в воду, в тёмный омуток. Шар скрылся в глубине. – Там тебе и место!

Юрий сделал два шага, оглянулся и увидел: шар всплыл и катится к нему по поверхности воды, против теченья.

Тогда Юрий бросился со всех ног. Взбегая вверх по откосу овражка, он опять оглянулся. Константин (будем так иногда называть шар для разнообразия, чтобы не утомлять читателя частым повторением слова «шар») без усилий вкатывался за ним по наклонной плоскости. Анаконда кинулся в лес и стал петлять между стволами, чтобы сбить шар со следа. Но вскоре обнаружил, что тот теперь движется по воздуху, на уровне его головы. Константин перемещался в пространстве, выбирая в просветах между стволов кратчайшие прямые. Движения его не походили на полёт: это были как бы беззвучные броски по горизонтали. Порой он менял направление под прямым углом, действуя вне закона инерции. Он ни разу не задел ни одной ветки у живых деревьев, но когда на его пути встала сухостойная сосна, он, не замедляя ходу, беззвучно прошёл сквозь её ствол, и там осталось правильное круглое отверстие.

Анаконда выбежал на полянку, где догорал костёр. Очевидно, недавно, уже после ливня, здесь отдыхали городские охотники, эти отважные борцы со всеми живыми беззащитными тварями. Юрий сел на пенёк, чтобы отдышаться. Константин застыл в воздухе в трёх шагах от него: он висел над землёй неподвижно, будто покоясь на незримом хрустальном столбе.

У Анаконды возникла одна идея. Он пошёл в лес собирать валежник. Шар, не снижаясь, последовал за ним. Набрав большое беремя хвороста, Юрий бросил его в костёр, и тот разгорелся, взметнул высокое пламя. Тогда, подойдя к висящему в воздухе шару. Анаконда нажал на него рукой, чтобы подтолкнуть к огню. Но Константин не поддался. Анаконда жал на него изо всех сил, но шар висел, будто накрепко впаянный в пространство. Юрий в изнеможении сел на пенёк, огорчённо уставился в землю. И вдруг шар, будто угадав, чего от него хотят, снизился и добровольно вкатился в костёр, в самую сердцевину, под горящие сучья.

– Туда тебе и дорога! – с облегчением сказал Анаконда.

Закурив, он протянул ноги к огню. От сырых ботинок пошёл пар, ногам стало тепло. В мире стояла тишина, птицы уже улеглись спать. Вечерняя синева тянулась из лесу на поляну и смешивалась с дымом костра. Костёр горел ярко и дымно. «У шара, верно, все механизмы от жара уже полопались, скоро можно и идти, – размышлял Юрий. – Но до чего нынче у нас всякая техника дошла, такой шар сконструировать! Умные какие-то головы думали, да чего-то не додумали: сам, дурак, в огонь вкатился… Ну, теперь можно идти. Надо бы только костёр загасить. Сейчас наломаю веток и собью огонь».

Анаконда встал, сделал два шага. Вдруг горящие ветви в костре зашевелились, и Константин всплыл из огня, повис над красными лохмотьями пламени. Юрий, поплевав на пальцы, коснулся шара… Такой же холодный, как до костра! «Может, я с ума сошёл? – подумал Анаконда. – Но только какие к тому предпосылки? Ведь я ни о каких шарах никогда не задумывался. И вообще ничем круглым никогда не интересовался, даже за круглыми пятёрками не гнался. Когда глобус проходили – географ мне двойку влепил. И в футбол я не играю, и в баскетбол не играю. А что шариковой ручкой пользуюсь, такими все теперь пишут…»

Прервав его размышления, из шара, как струя воды из брандспойта – только совсем беззвучно – ударил круглый, лимонно-жёлтый луч света. Шар направил его на костёр – и тот сразу погас, почернел, ни единого красного уголька не осталось. В тот же миг погас и лимонно-жёлтый луч. И хоть стояла пора белых ночей, но здесь, в лесу, сразу стало темновато. Анаконда растерянно стоял среди поляны, не зная, в какую сторону ему идти.

Внезапно шар метнулся в воздухе туда-сюда, будто желая привлечь к себе внимание. Из него устремился вниз конус синеватого света. Потом он плавно двинулся вперёд, и Юрий пошёл за ним. Трава и мох, которых коснулся луч, не сразу исчезали в темноте; они продолжали светиться некоторое время после того, как пар уже миновал их. Анаконда шёл как бы по светящейся тропинке. Она неспешно гасла за его спиной. «Шар меня преследует, но он же и помогает мне, – размышлял Юрий на ходу. – Он вроде бы взял шефство надо мной… Но, может быть, в этом-то и есть самое плохое?»

Константин вывел его на шоссе и сразу погас. Справа за дюнами шумело море, впереди виднелась бетонная будочка – автобусная остановка. Возле неё стояло несколько человек.

«Раз от него никак нельзя избавиться, то надо обязательно спрятать его, чтобы люди не видели», – подумал Юрий. Сняв берет, он подошёл к шару, чтобы взять его. Тот спокойно улёгся в берет. Но нести было трудновато, это был очень тяжёлый шар.

А спросят: «Чего это у тебя там?» – скажу: «Это я камень интересный нашёл…»

А если попросят показать?..

Но никто из пассажиров ничего не спросил.

В мире прекрасного

Уже за полночь поднялся Анаконда на свой шестой этаж. По причине позднего часа дверь квартиры была закрыта на цепочку, пришлось звонить. Открыл Вавилон Викторович, самый поздно ложащийся жилец квартиры. На Вавике (так заглазно звали его соседи) голубела пляжная пижама, грудь украшал большой морской бинокль, висящий на лакированном ремешке.

– А это что? – торопливо спросил он Юрия, взглянув на берет. – Ежа отловили?

– Нет, это не ёж… Так, ерунда… – смущённо пробормотал Юрий.

Но Вавик уже забыл, о чём спрашивал. Он поспешно направился к двери своей комнаты, которая находилась рядом с комнатой Юрия.

– Анжелика причёску новую сделала, – озабоченно бросил он на ходу. – Может, зайдёте, Юра? Одолжу цейс на три минуты.

– Вавилон Викторович! Я считаю аморальным подглядывать за девушками! – привычно-негодующим тоном заявил Анаконда, возясь с ключом.

– Я же их не трогаю! – уже из-за двери произнёс Вавик. – Не мешайте мне жить в мире прекрасного!

Анаконда вошёл в свою комнату и положил берет с шаром на стул. Потом включил свет и закрыл дверь на задвижку. Надо куда-то спрятать деньги. Обстановка десятиметровой комнатки не изобиловала тайниками. Имелась кровать металлическая, старинная этажерка, жёлтый крашеный шкаф, два стула и модерновый письменный стол. Всё, кроме письменного стола, досталось Юрию в наследство от тётки, которая воспитывала его. Она умерла в позапрошлом году. Родителей Юрий не помнил.

«Пока спрячу деньги под изголовье, – решил Анаконда и, пересчитав пачки, положил их на панцирную сетку, приподняв матрас. – Только подумать, какой я теперь богатый человек!.. И главное, никто не знает…»

Услыхав негромкое паденье чего-то, он оглянулся. Это берет упал со стула. Шар висел в воздухе в трёх шагах от Юрия, на уровне его глаз.

«Деньги деньгами, а вот это бесплатное приложение мне не очень-то нравится, – промелькнула мысль. – Но, если здраво рассуждать, вреда от него нет. Надо только, чтобы никто, кроме меня, его не видел».

Шар безмолвно висел среди комнаты. В квартире все спали. Только из-за стены слышен был голос Вавика:

Шимми папуасы танцевали,

Шимми неприличным называли,

А теперь танцует шимми целый мир!

В часы хорошего настроения он часто напевал эту песенку.

Вавилон Викторович был начинающий пенсионер, ему шёл шестьдесят второй год. В квартиру он въехал в результате обмена полтора года тому назад. Он не пил, не играл в домино, но у него было странное хобби. По вечерам, выключив свет в своей комнате, часами просиживал он с биноклем у окна. Перед домом находился большой квадратный сквер, а за ним, уже на другой улице, высокое семиэтажное здание. В двух верхних (по четырнадцати окон в каждом) этажах этого здания жили студентки санитарно-экономического техникума. Уверенные в своей визуальной недосягаемости, они редко задёргивали занавески, и Вавилон Викторович с помощью оптики имел возможность вникать в их быт. Всех девушек он давно знал в лицо, и для каждой придумал звучное имя. Там, в скромных четырёхконечных комнатках, жили Одетты, Хабанеры, Травиаты, Аиды. Соседи по коммунальной квартире догадывались о вечерних наблюдениях Вавика и относились к ним отрицательно. Но дело это труднодоказуемое и почти ненаказуемое. Когда Вавилону Викторовичу намекали на то, что поступает он не совсем хорошо, он отвечал:

– У меня нет средств на покупку телевизора. Это общежитие напротив – мой телевизор в двадцать восемь экранов. Девушкам я ничего плохого не делаю! Я не смотрю на них, когда они в дезабилье, я честно отвёртываюсь! Я люблю их отечески, оптически и платонически!

Юрий вдруг почувствовал, что очень голоден. Ещё бы, столько часов провёл в лесу и ничего не ел! Взяв с подоконника чайник, он направился на кухню. Шар поплыл сзади. Пришлось пропустить его в дверь. Юрий тихо прошёл коридором, вошёл в кухню, зажёг газ. Шар был тут, он не отставал. Сопровождаемый им, Анаконда сходил в ванную, умылся, потом вернулся к плите. Чайник уже шумел.

Вдруг из коридора послышались, тихие, шаги. Видно, Вавилон Викторович покинул свой наблюдательный пост и решил перекусить. Сейчас он войдёт сюда и увидит Константина!.. Что делать?! Юрий открыл дверцу газовой плиты и втолкнул шар в холодную духовку. И как раз вовремя. Вошёл Вавик.

– Тоже чайком решили побаловаться? – спросил он, зажигая конфорку. – А булки не успели небось купить… Идёмте ко мне, я вам одолжу, как ассистент ассистенту, – это выражение означало в устах Вавилона Викторовича наивысшую и наиблагороднейшую форму человеческих отношений.

Он вышел из кухни. Юрий пошёл за ним. В комнате Вавилона Викторовича пахло трубочным табаком и хорошим туалетным мылом. Окно было открыто. Внизу, в сквере, поблёскивая молодой листвой, тихо стояли деревья. Вдали, над деревьями, через сквер виднелись окна общежития. Почти все они были уже темны.

– Вот, берите булку, – сказал Вавик. – Со мной не пропадёте… А это что такое? Вот так-так! Это ваш?

Константин висел в воздухе в трёх шагах от Юрия.

– Да, это мой…

Вавилон Викторович взял шар в руку. Тот дался без сопротивления. Потом Вавик отпустил его, и шар повис в прежнем положении.

– Какой тяжёлый и холодный! – сказал Вавик. – И притом не падает… Как умопомрачительно прогрессирует прогресс! Электрички, синтетические ткани, размножение атома, транзисторы… Шарик этот вы не в Гостином дворе приобрели?

– Нет… Мне его подарили… Я прошу вас…

Но Вавилон Викторович уже не слушал. Заметив, что одно из окон в общежитии зажглось, он метнулся к торшеру, выключил свет и теперь, вскинув бинокль, стоял у своего окна, зорко вглядываясь вдаль, как капитан на мостике корабля.

– Аделаида домой наконец явилась, – объявил он. – Видно, со свиданий только что пришла, в такую позднь. Трудно мне с вами, девушки, болею душой за ваш моральный уровень!.. А Леонковалла всё у окна сидит, читает…

– Это композитор был такой, Леонковалло, – несмело уточнил Юрий. – Женского имени нет такого.

– А вот есть! В мире прекрасного свои законы, – отпарировал Вавик. – Вы поглядите, поглядите на неё! – Он сунул цейс в руки Юрию.

Анаконда, боясь рассердить Вавилона Викторовича, ибо теперь кое в чём зависел от него, поднёс к глазам бинокль. Там, очень далеко и в то же время очень близко, за столиком возле окна сидела белокурая девушка в голубой кофточке. Окуляры обвели её лицо тончайшей радужной каймой, как бы нимбом. Девушка что-то читала. Лицо её было задумчиво.

– Славная девушка, – сказал Анаконда. – Очень симпатичная.

– Я же говорю: чистая Леонковалла, – подтвердил Вавик. – Жемчужина общежития! И притом безупречного поведения. Другие по танцулькам шастают, а она всё книги читает. Маленькие такие книжечки.

– Может, стихи?

– Не знаю. Текста бинокль не берёт. Давно уж надо мне технику посильнее… Тут один человек подзорную трубу продаёт. Трофейная, с немецкой субмарины. Да вот с материальными средствами у меня туго… А чайник-то, наверно, вскипел уже!

– Вавилон Викторович, у меня к вам просьбочка, – торопливо сказал Анаконда. – Очень прошу вас никому не говорить об этом шаре.

– О шаре!.. Буду нем как рыба или даже как могила. Но и вы сделайте одно благородное дело. Одолжите мне на эту самую подзорную трубу. Требуется восемьдесят пять дублонов, как говорили древние греки.

– Хорошо, – ответил Юрий. – Я вам одолжу.

Вавилон Викторович пошёл к двери, за ним двинулся Анаконда, сопровождаемый Константином. Вдруг Вавик сказал удивлённо:

– А это что такое? Дыра в двери! Хотел бы я знать, чьё это самоуправство!

Действительно, в филёнке виднелась дыра, абсолютно круглая, с ровными краями. Никаких опилок. Никаких отходов производства на полу не валялось.

– Это шар дыру проделал, – дрожащим голосом объяснил Юрий. – Когда мы вошли сюда, то сразу же закрыли дверь за собой, а он всюду за мной летает.

– Ладно, я завтра рано утром эту дыру фанеркой залатаю. Всё будет шито-крыто… А пиастры, как их называли древние римляне, вы сегодня мне сможете дать?

– Да.

В кухне обнаружилась ещё одна проделка Константина. В дверце духовки зияла круглая дыра. Константин без труда прошёл сквозь два железных листа, из которых она была склёпана. Края дыры – абсолютно ровные, без заусениц и наплавов.

– Ловко ваш шарик действует, – сказал Вавилон Викторович. – Ну ничего, у меня один знакомый есть, он эту дверцу заменит… Кстати, у этого человека имеется продажное зубоврачебное кресло, давно я о таком мечтал. И просит он за него всего шестьдесят пять…

– Но зачем вам оно? – удивился Анаконда. – Вы ведь не зубной врач.

– Конечно, я не зубной врач, – охотно согласился Вавик. – Но у кресла подлокотники очень удобные, и притом наклон головы можно регулировать, чтобы шея не уставала. Из такого кресла наблюдать очень уютно, и я буду меньше выходить из комнаты, и, значит, меньше шансов будет, что я кому-нибудь случайно проговорюсь насчёт шарика.

Верховный сдаватель бутылок

Когда наконец Юрий улёгся в постель, он мгновенно стал подданным автономного государства снов, где не было никаких денег и никаких Константинов. Проснулся он после полудня – так намаялся за вчерашний день. В трёх шагах от его изголовья, на уровне глаз, висел в воздухе тёмный шар.

«А деньги?! – встрепенулся Юрий. – Вдруг они только почудились? Шар есть, а денег нет?!» Он вскочил с кровати, приподнял матрас. Пачки лежали как миленькие. Одна была чуть потоньше других – из неё он вчера вытащил пятнадцать десяток для Вавика.

Перед тем как идти в булочную, он обернул шар газетой и сунул его в продуктовую сеточку. Константин не оказал никакого сопротивления. «Не так уж плохо дело, – подумал Юрий. – Константину нужно находиться всё время около меня, но в каком положении и в какой упаковке – это ему всё равно. Он совсем не стремится к саморекламе. Что ж, ночью буду выпускать его, а днём носить с собой, только и всего. Правда, тяжеловат он, но тут уж ничего не поделаешь».

Проходя мимо двери Вавика, Юрий с удовлетворением отметил, что отверстие аккуратно заделано фанеркой, и фанерка закрашена цинковыми белилами. А когда пришёл на кухню, то сразу бросил взгляд на дверцу газовой плиты. Она была новая, без всякой дыры. Вавилон Викторович сдержал своё слово. «Всё-таки совесть у него есть, – подумал Анаконда. – Правда, совесть дорогая, она мне обошлась в 150 р. 00 к., но лучше уж такая, чем никакой».

Наконец, позавтракав и тщательно заперев дверь своей комнаты, Юрий отправился в Гостиный двор делать покупки. Когда он подъезжал к универмагу на такси, у него мелькнула мысль, что хорошо бы, расплатившись с шофёром, быстро захлопнуть за собой дверцу машины, а шар в сеточке оставить на сиденье. Но он быстро отсеял это искушение. С Константином шутки плохи: возьмёт да и пробьёт собой дверцу «Волги», будет скандал. Лучше уж с ним не ссориться.

Войдя в Гостиный двор, Анаконда первым делом купил сумку – помесь рюкзака с авоськой; такую можно носить и в руках и за спиной. Положив сеточку с Константином в эту удобную сумку, Юрий приступил к дальнейшим приобретениям. Больших денег у него никогда не водилось до этого случая, и поэтому он решил вначале потренироваться на лёгких мелких тратах, а потом уже покупать дорогие вещи. Для разгона купил подстаканник, портсигар металлический с изображением Петропавловского шпиля, пластмассового пингвина, носки, рожок для надевания ботинок, сахарницу из оргстекла, электрический фонарик, зажигалку с газовым баллончиком, вечный календарь, фарфоровую лисицу и настольный термометр. Потом пошёл по второму кругу: купил хорошие ботинки за 35 р., четыре рубашки, джемпер в подарок Кире (45 р.), джемпер себе за 37 р., костюм за 178 р., фотоаппарат «Киев». «На сегодня хватит, – решил он. – Завтра продолжу это приятное занятие, а сейчас перекушу где-нибудь на Невском, а затем поеду домой».

Обременённый покупками, вышел Анаконда из универмага. Вскоре, сидя за столиком, он с удовольствием ел бутерброд с копчёной колбасой, запивая его кофе. Вдруг кто-то пропитым, но громким голосом произнёс над самым его ухом:

Живи, дитя природы,

Будь весел и здоров,

И кушан бутерброды

На грани двух миров.

Юрий вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял молодой человек с припухлым лицом. В руке он держал сеточку, набитую пустой винной посудой.

– Зазнался, Юрка, не узнаёшь школьного товарища! – воскликнул незнакомец и снова перешёл на стихи:

Я верховный сдаватель бутылок

И несбывшийся юный поэт.

Положи мне ладонь на затылок

И почувствуй горячий привет!

Ладонь на затылок ему Анаконда класть не стал. Он распознал в молодом человеке своего одноклассника Толика Древесного. Толик, будучи в школе, слыл начинающим поэтом. Он непрерывно помещал свои стихи в стенгазете, участвовал в поэтических турнирах и вернисажах; на него возлагали большие надежды. После выпускного вечера Анаконда не встречал его ни лично, ни на страницах печати. Теперь Древесный выпрыгнул из небытия в самом неожиданном виде и в самый неподходящий момент.

– Приветствую тебя. Толя! – сказал Юрий, сделав заинтересованное лицо. – Как дела? Где трудишься?

Древесный громогласно ответил стихами:

В управлении винтреста

Я работал день за днём,

Но отчислен я от места,

И душа горит огнём.

Из-за соседних столиков на них начали поглядывать. «Не вляпаться бы в историю, – обеспокоился Юрий. – Заметут в милицию, а там обнаружат шар».

– Сейчас мы зайдём в гастроном, а оттуда ко мне. Я тебя познакомлю с Тусей, – заявил Древесный и опять перешёл на стихи:

Небесный ангел симпатичный

Имелся в небе голубом,

Имел оценку на «отлично»

В моральном смысле и любом.

Он стал объектом материальным,

Женой мне стал. О, счастлив я…

– Идём скорее! – сказал Анаконда, поспешно беря сумку с Константином и свёртки с покупками. Древесный пошагал за ним.

Шар не бездействует

На другой день Анаконда проснулся с каменной головой. Мутило. На полу валялись помятые, рваные пакеты с покупками. Шар висел в воздухе в трёх шагах от кровати. Юрий повернулся на другой бок, попробовал снова уснуть, но такая тоска напала, что сон не шёл. Жизнь стала казаться нелепой и напрасной. Юрий вспомнил, что до сих пор не выполнил редакционного задания. Он чувствовал полное отсутствие творческих сил. Потом припомнилась дурацкая вчерашняя пьянка и как его выгнал этот трепач Древесный. А в каменной голове стучали пневматические молотки, визжали дисковые пилы, грохотали ящики с пустой винной посудой.

– Хорошо бы уснуть и не проснуться, – с тоской подумал Анаконда. – Чтоб не было ни головной боли, ни шара, ни даже меня лично… И зачем я польстился на эти деньги!..

Комната осветилась на миг розоватым светом. Константин приблизился к Анаконде, застыл сантиметрах в восьмидесяти от его лица. На шаре образовался небольшой нарост. Нарост протянулся в сторону Юрия, превращаясь в тугую спиральку. На конце спиральки возникла плоская площадочка. На площадочке выросла маленькая прозрачная мензурка. Мензурка наполнилась жидкостью с голубоватым отливом.

– Отравить меня хочешь! – сказал Анаконда. – Ну и отравляй, так мне, негодяю, и надо!

Взяв мензурку, он залпом выпил горьковатую жидкость и отшвырнул сосуд. Площадочка метнулась на спиральке, поймала мензурку, и всё втянулось в шар. Он опять был гладким, без единой выпуклости. Юрий же стал ждать печального конца.

Но жидкость оказала иное действие. Головная боль пошла на убыль, тоска отхлынула. Анаконда уснул. Проснулся через час бодрым и здоровым. Решил сразу же взяться за дело. Сел за стол. Принялся писать очерк. Вскоре очерк был написан. Начинался он так:

БЛАГОРОДНЫЙ ВОЗВРАЩАЛЕЦ

С лукавинкой, с бодрым юморком и смешинкой встретил меня благородный возвращалец Н. И. Лесовалов в своём скромном, но уютном загородном жилище. Весь высокий настрой жизни благородного возвратителя располагает его к широкой возвращальческой деятельности. Когда я посетил его, этот выдающийся возвращалец пил желудёвый кофе на веранде. Из радиолы лилась мелодичная скрипичная рапсодия. Из магнитофона струилась раздумчивая рояльная мелодия.

– Люблю этот полезный напиток, – с ласковым прищуром поведал мне маститый возвращатель. – В особенности приятно его пить под задушевную, с грустинкой музыку Баха, Римского-Корсакова и др. выдающихся композиторов. С босоногого детства у меня наличествовало два хобби: музыка и возврат находок. Я любил вручать людям утерянные ими монеты, предметы и пищепродукты…

Очерк занял одиннадцать страниц от руки. «Значит, на машинке получится страниц девять, как раз на подвал. На днях приобрету машинку, благо деньги есть. Но хорошо бы сегодня же материал перепечатать…» – Юрий шутливо обратился к шару:

– Хоть бы ты, Константин, мне помог. А то висишь тут в воздухе без дела.

Константин мигнул лиловатым светом. Из шара выдвинулось два витых отростка и несколько штырей. Они опустились на стол, стали расти, переплетаться, образуя сложную рабочую систему. Через четырнадцать секунд один из отростков уже держал в тёмных пластинчатых зажимах страницу рукописи. По строчкам, считывая текст, скользил тонкий синеватый лучик. По чистому листу, зажатому в комплекс каких-то реек и пружинок, беззвучно двигался маленький цилиндр, оставляя за собой чёткий машинописный текст.

Через три минуты сорок семь секунд рукопись была перепечатана в трёх экземплярах. Затем рабочая система начала расплываться, уменьшаться. Шар, втянув в себя штыри и отростки, опять стал гладким. Анаконда тщательно сверил свой текст с машинописным. Ни одной опечатки. В двух местах Константин даже исправил описки. Эта способность шара к корректировке неприятно поразила Юрия.

На следующее утро Анаконда поехал в редакцию. Увы, очерк был встречен холодно. Савейков сказал:

– Много фальши и ложных красивостей. Не ладится у вас дело. И старик не получился. Он тёплый, но бледный. Попробуйте его охладить и оживить. Я там кое-что подчеркнул.

Взяв исчирканную Савенковым рукопись, Юрий угрюмо побрёл домой – оживлять старика. Но как это сделать – он не знал. Он чувствовал, что лучше написать не может. С горя пошёл во Фрунзенский универмаг, купил себе пару нейлоновых рубах, потом подумал, подумал и приобрёл таллинский подсвечник и фарфорового баяниста. Так как покупки были малогабаритные и уместились в сумке, он решил на этот раз не брать такси, а ехать домой троллейбусом. Народу в троллейбусе оказалось немного, и Юрию досталось место у окна. Но не проехал он и двух остановок, как из рюкзака послышалось жалобное мяуканье. «Что за чёрт! – удивился он. – Никакая кошка попасть туда не могла. Это не иначе проделки Константина».

Между тем мяуканье становилось всё громче и жалобнее.

– Безобразие какое! – сказала, обратясь к Юрию, женщина, сидящая через проход. – Если завели кошку, то незачем её мучить. Вы затиснули её своими покупками! Она задыхается в вашей сумке.

– Извините, гражданочка, никакой кошки у меня нет, – вежливо возразил Анаконда.

– Мы глухие, что ли! Врёт и не краснеет! – послышались возмущённые голоса.

– Он украл где-то ценного кота, вот и прячет. Я по голосу слышу: это ангорский кот, – высказался пожилой гражданин-котовед.

– В милицию бы надо свести! – сказал кто-то. – Там выяснят, где тут собака зарыта!

Анаконда схватил рюкзак и спешно направился к выходу. Он сошёл за пять остановок от дома. Едва ступил на асфальт, как мяуканье прекратилось. Но ехать уже не хотелось, пошёл пешком. Он шёл и размышлял о причудах Константина.

Подходя к своей улице, он увидел толпу. Она уже начинала таять, насытясь созерцанием происшествия. Троллейбус, тот самый – Юрий запомнил номер на кузове, – стоял сильно накренясь. В правом борту виднелась большая вмятина. Окно было вдрызг разбито. Это было то самое окно, у которого недавно сидел Юрий.

– Грузовик проскочить хотел, – пояснила Анаконде какая-то гражданка. – Пассажиры все живы, отделались ушибами и испугами. Хорошо, что вон у того окна никто не сидел – не поздоровилось бы!

До Юрия дошло, что Константин его спас. Но когда отхлынула волна радости, на душе стало муторно: раз может спасти, может и погубить.

Разрыв с Кирой

Дома Юрия ждала телеграмма: «Прилетела Крыма жду завтра даче Кира». Текст и обрадовал и встревожил. В предыдущее своё возвращение Кира прислала телеграмму с юга, чтобы Юрий встречал её на аэродроме. Может быть, на этот раз кто-то сопровождал её в самолёте?

С Кирой Анаконда познакомился два года назад на студенческой вечеринке. Девушка ему очень понравилась. Они стали вместе ходить в кино, в театры и на пляжи. Но о любви ещё ни слова не было сказано. Кира – девушка самостоятельная и с гонором, к ней не так-то легко подступиться. Она недавно окончила университет и теперь работала лаборанткой в одном биологическом институте. Отец её был видным профессором гальванотерапии, имелись дача и машина. К чести Юрия надо сказать, что он, когда знакомился с Кирой, Не знал ни о звании её отца, ни о «Волге», ни о даче. Наоборот, он был смущён, узнав о высоком материальном уровне девушки. Отчасти из-за этого он не пошёл после окончания института работать по своей специальности, а устроился в редакцию. Ему хотелось стать известным журналистом и тем самым доказать Кире, что и он не лыком шит. Но, к сожалению, с журналистикой не ладится. Уже три месяца он числится в редакции, но все его материалы бракуют. Теперь единственная надежда на очерк о благородном возвратителе.

Юрий заставил себя усесться за стол и принялся перерабатывать очерк. Однако дело не клеилось. Константин висел рядом, но работе не содействовал. Видно, не желал вмешиваться в творческий процесс. Анаконде очень захотелось спать. Перед сном он проверил пачки, лежащие под матрасом. Всё в порядке! Много ещё денег!

Проснулся он рано. Торопливо умывшись и попив чаю, засунул Константина в рюкзак, выше положил джемпер – подарок Кире – и отправился на вокзал. По дороге купил букет южных роз.

Сойдя с электрички, Юрий за десять минут дошёл до Кириной дачи. Кира сидела на веранде в солнечно-жёлтом платье, которое ей очень шло. Шёл ей и загар. Встретила она Анаконду не то чтобы враждебно, но как-то прохладно. Юрию сразу же показалось, что Кира не очень рада ему. Цветы она милостиво приняла, но от джемпера отказалась.

– Юра, никаких вещественных подарков мне не надо. Ты уж не обижайся. Что, тебя наконец-то напечатали, кажется?

– Аванс под очеркишко получил, – небрежно бросил Анаконда. – Написал неплохой подвал о благородном возвращателе.

– Такого слова в русском языке нет, – ровным голосом сказала Кира. – Между прочим, на пляже в Феодосии я познакомилась с одним интересным человеком. Он тоже ленинградский журналист, но он…

– Меня не интересуют твои пляжные знакомства, – недовольно прервал её Анаконда.

– Не будем ссориться, – спокойно ответила Кира. – Хочешь, пойдём купаться?

– А ты не боишься простудиться после юга? – дипломатично спросил Юрий. Ему не хотелось идти на реку. Он знал, что «Константин» непременно увяжется за ним в воду.

– Простудиться я не боюсь, – с улыбкой ответила Кира. – Я боюсь, что ты стал очень ленивым. Возьми-ка вон там, у гаража, лопату и выкопай в саду ямку для заборного столба. Это мы всех гостей теперь будем заставлять работать… А я пока пойду помогать маме обед готовить.

Анаконда снял пиджак, автоматическим движением схватил сумку с шаром и направился за лопатой.

– А рюкзак-то зачем? – засмеялась Кира. – Ты что, жить без него не можешь?

– Просто ужасно привык к нему. Без него как без рук, – с наигранной беспечностью произнёс Юрий и, захватив лопату, пошёл в дальний конец сада.

Старая изгородь была повалена, и по границе участка, на равном расстоянии одна от другой, виднелись квадратные ямы для столбов будущего нового забора. Некоторые ямы не были выкопаны, был только снят дёрн там, где их предстоит копать. Анаконда, положив рюкзак возле себя, не спеша принялся за работу. И вдруг у него мелькнула одна мысль. Перейдя за территорию участка, он торопливо срезал лопатой квадрат дёрна и быстро начал копать новую яму. Теперь он работал во всю силу, земля так и летела. Когда яма глубиной сантиметров в восемьдесят была готова. Юрий, воровато оглянувшись по сторонам, вынул из рюкзака шар и бросил его на дно. Шар тяжело и покорно лёг на влажный грунт. Анаконда стал забрасывать его землёй.

«Кажется, на этот раз я перехитрил тебя, – подумал он. – Спи спокойно, дорогой Константин! Да будем пухом тебе земля!»

Забросав могилу Константина, Юрий принялся утрамбовывать землю ногами. Потом отошёл на два шага в сторону полюбоваться на дело рук и ног своих. Как светло и просторно стало в мире без шара! Как легко пели птицы! Как весело дышалось!..

Анаконда поднял полегчавший рюкзак и сделал шаг в сторону дачи. На прощанье он оглянулся – и сразу померк день. Утоптанная земля вспучилась, потом показался Константин. Он не спеша всплыл сквозь землю – и вот опять занял своё место в воздухе в трёх шагах от Юрия. Ни одной песчинки к нему не прилипло. Он был такой же, как до своих похорон.

В довершение всего совсем близко послышались шаги Киры и её удивлённый возглас:

– Юра, что это? Почему он не падает?

– Это шар… Шар как шар, – испуганно и невпопад ответил Анаконда. – Можешь взять его в руку.

Кира осторожно взяла шар и сразу же отпустила.

– Тяжеленный какой! И холодный как лягушка. Откуда это у тебя?

– Кира, я тебе всё расскажу, но поклянись, что никому ничего не расскажешь. – С этими словами Юрий повёл девушку к садовой скамье и поведал ей всю правду. Кира слушала не перебивая, потом сказала:

– Конечно, я никому ничего не скажу. Это очень некрасивая история. Да, я давно уже начала разочаровываться в тебе и, по-видимому, была права… Ты уж не обижайся, но у меня к тебе такая просьба: пока с тобой этот ужасный шар – не приходи ко мне.

– Кира, а вдруг этот шар никогда от меня не отвяжется? – с отчаянием в голосе спросил Анаконда.

– Тогда не приходи ко мне никогда.

Научная консультация

В глубоком удручении вернулся домой Анаконда. С тех пор как он подпал под власть шара, ему чертовски не везло. Как вернуть жизнь в прежнее русло? Как избавиться от Константина?

Вспомнив о конверте, обнаруженном в портфеле, он схватился за задний карман брюк. Но там ничего не было, карман был пуст. Анаконду оторопь взяла. Потерял… И вдруг до него дошло, что на нём давно новый костюм, а старый валяется в шкафу. Он бросился к шкафу, вытащил оттуда старые брюки. От них пахло хвоей, несколько сосновых иголочек упало на пол, когда Юрий, ощупав задний карман, извлёк из него конверт.

На конверте было напечатано:

«ПЛАНЕТА ИКС» (название разглашению не подлежит)

ИНСТИТУТ ИЗУЧЕНИЯ ДАЛЬНИХ ПЛАНЕТ

ПОДОТДЕЛ ИССЛЕДОВАНИЯ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ

ГРУППА ПСИХОЛОГИИ И ЭТИКИ

Уважаемый Нашедший!

Поступи с этими деньгами так, как считаешь нужным. Возможно, ты прочтёшь эти строки, когда часть денег будет уже израсходована тобой, однако продолжай их тратить (или хранить) по своему усмотрению.

Текст этот, в сущности, ничего не прояснил, а, наоборот, внёс в душу Анаконды ещё большее смятение. И тогда он вдруг вспомнил, что на днях прочёл в газете об учреждении нового Научно-Исследовательского Института Необъяснённых Явлений Природы (НИИНЯП). Он решил отправиться туда на следующий же день. А вдруг там ему помогут?

Юрия безо всякой волокиты сразу же провели в кабинет научного руководителя НИИНЯПа Рассветова. Когда Юрий показал ему свой журналистский билет, Рассветов сказал:

– Писать об институте рановато. У нас ещё мало фактов, товарищ Лесовалов.

– Вообще-то я Анаконда, – сразу же уточнил Юрий. – Знаете, такая змея. Обитает в верховьях Амазонки, отдельные экземпляры достигают четырнадцати метров.

– Десяти с половиной метров, – уточнил Рассветов. – И давно это с вами случилось?

– Что случилось?

– Ну, что вы стали считать себя змеёй.

– Я вовсе не считаю себя змеёй, – обиделся Юрий. – Просто это мой творческий псевдоним.

– Ах вот оно что! А то, видите ли, к нам вчера приходил гражданин, который считает себя пингвином. Это не по нашей части.

– Ну, я не из таких. Я по делу… Хочу поведать вам одну тайну. Но вы действительно исследуете необъяснимые явления?

– Необъяснённые, – поправил Рассветов. – Да, исследуем. К нам уже начали поступать отдельные… ну, как бы вам сказать… странные вещи. Население охотно идёт нам навстречу. Третьего дня, например, один мальчишка-юннат принёс нам интересный объект. Поймал его на улице.

С этими словами Рассветов отворил дверь. Из соседней комнаты выбежала такса и улеглась на ковре возле стола.

– Какой же это объект? Это собака! – сердито сказал Юрий. – Я к вам как человек к человеку, а вы мне каких-то собак!

– Это не собака, а биоэлектронное устройство, выполненное в форме собаки и заброшенное на Землю для сбора информации, – не повышая голоса, молвил Рассветов. – Вы посмотрите внимательнее.

– Господи, да у неё шесть ног! Что ж вы сразу не сказали? – всколыхнулся Анаконда. – Зачем ей шесть ног?!

– Перестраховщики с Венеры, – бросил Рассветов. – Это их работка. Сконструировали недурное, в общем, устройство, но, чтобы увеличить коэффициент прочности, добавили пару ног… Так что вы хотели мне сообщить?.. Не стесняйтесь, мы у этой «таксы» сразу же вывинтили передающую систему, так что на Венере ничего не узнают.

– Я хочу, чтобы и на Земле ничего не узнали, – заявил Анаконда. – Сейчас я вам тоже одно устройство покажу. Но прежде прочтите, что вот тут написано. – И он сунул в руки Рассветову таинственный конверт.

Рассветов прочёл написанное на конверте, покачал головой и ничего не сказал.

Тогда Юрий вынул из сумки шар, и тот немедленно повис в воздухе. Биоэлектронная собака при виде Константина вскочила с ковра и, поджав хвост, с жалобным воплем кинулась в соседнюю комнату.

– Очень странный шар, – задумчиво проговорил Рассветов. – Не агрессивен?

– Нет, можете взять в руку. Не кусается. Уж лучше бы кусался.

Рассветов подержал шар в руке, потом отпустил. Константин занял прежнюю позицию в воздухе.

– Шар очень странный, – повторил Рассветов. – Аналогов в истории, насколько мне помнится, нет. Удельный вес, кажется, выше чем у свинца. Скажите, температура его часто меняется?

– Совсем не меняется. Даже если в огонь бросить – он всё такой же холодный.

– Странный объект! – в третий раз повторил Рассветов. – Расскажите, как и когда вы вступили в контакт. Что предшествовало тому моменту, когда он сконтактовался с вами? Говорите мне всё без утайки, как врачу.

– Я вам всю правду расскажу, – заявил Юрий, – но вы должны дать мне обещание, что никто за стенами вашего института ничего не узнает о шаре.

– Охотно даю вам такое обещание, – ответил Рассветов. – Но если в процессе исследования шара выяснится, что сохранение тайны поставит под угрозу жизнь и здоровье других людей, а также создаст возможность утечки информации с Земли на другую планету, я буду вынужден отменить своё обещание.

– Я вас понимаю, – сказал Анаконда. – Конечно, если шар может принести вред другим, тут уж придётся пожертвовать тайной… А теперь слушайте.

Рассказ Юрия длился долго. Рассветов внимательно слушал. Потом повёл Анаконду в лабораторию, где шар стали подвергать различным испытаниям. Из института Юрий с шаром ушёл под вечер и в течение недели ходил в НИИНЯП как на службу. Чего только не делали с Константином! Его клали в термостат, опускали в крепчайшие кислоты и щёлочи, подвергали действию электрического тока, били по нему кувалдой, замуровывали в цемент, заваливали стальными плитами и свинцовыми пластинами. К концу недели Рассветов составил карточку исследований, копию которой вручил Юрию.

НИИНЯП

Учётная карточка N 19/ш

Условное наименование исследуемого объекта: ШВЭНС (шар всепроникающий экстерриториальный неземной самоуправляемый)

Аналоги по картотеке необъяснённых явлений: аналогов нет

Внешний вид объекта в состоянии покоя: шар правильной формы тёмного цвета

Степень опасности по 12-балльной системе Каргера при агрессивности: 12 баллов по Каргеру

А. Физико-химические характеристики:

1. Диаметр: 77,631 мм

2. Атомный вес: 265,24

3. Уд. теплоёмкость: отсутствует

4. Температура плавления: не выяснена

5. Реакция на кислоты: не реагирует

6. Реакция на щёлочи: не реагирует

7. Радиоактивность: отсутствует

8. Электропроводимость: отсутствует

Б. Психологические характеристики:

1. Разумен

2. Не эмоционален

3. Не агрессивен (см. п. 1 «Особых примечаний»)

4. Способен предвидеть ещё не свершившиеся события

5. Способен нести многосторонние охранительные функции по отношению к существу, с которым вошёл в контакт

В. Механико-функциональные особенности и аномалии

1. Имея уд. вес тяжелее воды и атм. воздуха, тем не менее плавает и парит в воздухе

2. Свободно преодолевает любую среду

3. Способен к многосторонним физическим, химическим и механическим действиям

4. Универсален

5. Автономен

6. Неразрушим земными средствами

Особые примечания:

1. На разрушение живой ткани или не программирован, или сам принял решение не причинять вреда белковым соединениям

2. Физически экстерриториален

3. Источник энергопитания неизвестен

4. Место возникновения не выяснено.

Анаконда внимательно прочёл карточку.

– А как это понять «физически экстерриториален»? – спросил он Рассветова.

– Исследуя ШВЭНС, мы были вынуждены ввести этот условный научный термин. ШВЭНС экстерриториален в том смысле, что, находясь на Земле, подчиняется не земным физическим законам, а законам той звёздной системы, откуда прибыл.

– От всего этого мне мало радости, – заявил Юрий. – Тут в карточке ни слова не сказано, как мне избавиться от шара. Думаете, легко мне его всё время таскать! Все жилы вытянул! А психически – уж и говорить нечего.

– Никаких практических рекомендаций дать вам, к сожалению, не могу. Случай слишком необычный. Боюсь, что наилучший для вас вариант – это сохранять статус-кво и утешать себя мыслью, что вы – единственный человек на Земле, вступивший в контакт со столь необычным инопланетным объектом.

– Провались они, такие межпланетные контакты! – воскликнул Анаконда. – И почему он именно ко мне прицепился?

– Быть может, ШВЭНС высмотрел вас заранее. Ему нужен был для опыта человек определённого характера… Ну, скажем, порядочный в душе, но не вполне стойкий перед соблазном. Контакт сработал в тот момент, когда вы решили воспользоваться деньгами. С той минуты ШВЭНС взял вас под наблюдение и охрану. Пока существует контакт, ШВЭНС не даст волоску с вашей головы упасть. Он настолько всесилен, что сохранит вас целым и невредимым, даже если вы очутились в эпицентре взрыва атомной бомбы.

– Не надо мне такой целости и невредимости, товарищ Рассветов! Мне бы пожить нормально, а потом нормально помереть… А если мне в суд на себя подать, товарищ Рассветов? Так, мол, и так, присвоил десять тысяч, осудите и дайте срок. Может, в тюрьме шар от меня отвяжется?

– Суд земной вам не грозит, – ответил Рассветов. – С юридической точки зрения вы не совершили ни кражи, ни даже присвоения находки. ШВЭНС фактически подсунул вам, или, если хотите, предложил эти деньги. Поскольку ШВЭНС вполне материален и является существом мыслящим и разумным, то его вполне можно считать юридическим лицом и предыдущим владельцем денег. Так что вы де-юре и де-факто получили десять тысяч в дар от юридического лица – ШВЭНСа. Следовательно, ни перед законом, ни перед людьми преступления вы не совершили. Вы совершили преступление перед самим собой, а вернее сказать – над собой.

– Постойте, товарищ Рассветов, но ведь шар не мог честным трудом заработать эти деньги. Он их или спёр где-то, или подделал. И значит, я имею право быть осуждённым как соучастник преступления.

– За неделю общения со ШВЭНСом я пришёл к выводу, что хоть он и не подчинён земным физическим законам, но к человеческим законам и установлениям относится с должным пиететом. Он слишком умен и слишком всесилен, чтобы вносить излишний хаос в земной мир. Конечно, он мог бы ограбить все банки мира или напечатать миллиарды фальшивых денег, но не думаю, чтобы он пошёл по этому пути…

– Уважаемый ШВЭНС, скажите, пожалуйста, как вы добыли десять тысяч? – обратился Рассветов к шару.

Константин полыхнул зелёным светом, и на стене появилась световая, медленно гаснущая надпись: 1=0; 0=1

– Ну теперь всё ясно, – сказал Рассветов. – Просто он восстанавливает денежные знаки. Ежедневно и ежечасно происходит физическая убыль денежных знаков; они сгорают при пожарах, гибнут при кораблекрушениях, выпадая из обращения. Вот эти дензнаки ШВЭНС и восстанавливает… Проведём маленький опыт.

С этими словами Рассветов вынул из кармана трёшку и спички. Записав номер и серию трёшки, он поджёг зелёную бумажку. Когда они сгорела, Рассветов попросил Константина: «Восстановите, пожалуйста!»

Шар засветился на миг голубым светом, потом из него выдвинулась рейка с квадратной площадочкой на конце. С площадочки на стол упала трёхрублёвая бумажка. Шар вобрал в себя рейку.

– Те же самые три рубля, номер в номер и серия в серию, – объявил Рассветов. – Большое вам спасибо, уважаемый ШВЭНС! Буду хранить эту трёшку до скончания дней… А может, всё-таки скажете, откуда вы к нам прибыли и зачем?

Тёмный шар неподвижно и безответно висел в воздухе в трёх шагах от Анаконды.

– Вот так и торчит около меня, и ничего с ним не поделать, – сказал Юрий. – Неужели никакого выхода нет, товарищ Рассветов?

– Я не вправе давать вам никаких программ поведения, – ответил Рассветов. – Но мне кажется, что поскольку дело началось с денег, то от этого факта и надо вести рассуждения. Итак, ШВЭНС вручил вам десять тысяч рублей. Его интересует поведение ваше при наличии у вас денег. Пока у вас останется хоть копейка из вручённой вам суммы, отношение к вам ШВЭНСа будет неизменным, то есть таким, как сейчас. Вы будете жить под эгидой ШВЭНСа; он будет вести наблюдение за вами и в то же время защищать вас от всех физических опасностей и, возможно, оказывать вам медицинскую помощь. То есть пока у вас есть деньги ШВЭНСа, практически вы бессмертны. Но это довольно грустное бессмертие.

Теперь представим себе другой вариант вашего поведения. Вы ускоренно тратите все вручённые вам ШВЭНСом деньги, и ШВЭНС покидает вас, ибо, логически рассуждая, его миссия закончена, эксперимент проведён. Однако в данном случае в действиях ШВЭНСа возможны вариации. Вариант А: ШВЭНС покидает вас без всяких для вас последствий; вариант Б: ШВЭНС покидает вас, предварительно проведя против вас летальную акцию, дабы не оставлять на Земле ненужного свидетеля. Ведь, перестав быть его подопечным или, что несколько точнее, подопытным, вы…

– Так что ж это получается! Он, выходит, и укокать меня может?!

– Да. Не забывайте, что при всём своём разуме ШВЭНС лишён эмоциональности, он чистый прагматик. Если он сочтёт целесообразным…

– Ну, вляпался я в историю!.. – сказал Анаконда, беря рюкзак с шаром. – Что ж, товарищ Рассветов, спасибо за собеседование… Но вы сдержите слово? Я надеюсь, что в печати о моём контакте с шаром шума не будет?

– Нет, не будет. Поднимать шум стоило бы только в том случае, если бы люди имели какие-то способы воздействия на ШВЭНС. Но ШВЭНС всесилен, всепроникающ и неразрушим. Появление в печати сведений о нём вызвало бы только всемирную панику… В заключение я обращусь к вам с одной просьбой. ШВЭНС отлично знает материальный мир и умеет его преобразовывать и подчинять себе. Но психический мир человека он знает не вполне и в какой-то мере изучает его на вас. Быть может, вы для него эталон. А если это так, то по этому эталону он может вынести суждение обо всём человечестве. Поэтому ведите себя со ШВЭНСом по возможности тактично, или, как говорилось в старину, толерантно.

Важное решение

Вернувшись домой, Анаконда выпустил Константина из сумки, и тот привычно повис в воздухе. Юрий предался размышлениям. Как быть: ускоренно тратить деньги и ждать возможного освобождения или погибели или экономить деньги и печально влачить жизнь под властью Константина? На что решиться?

До ночи сидел он в глубоком раздумье. Потом встал, подошёл к окну. Он загадал: если в сквере мимо вот той скамейки пройдёт мужчина – надо жить экономно; если женщина – надо бесстрашно тратить деньги. И вот через мгновение из аллеи вышла девушка в голубом и лёгкой походкой прошла мимо скамьи. Сквозь прозрачные сумерки белой ночи что-то знакомое почудилось Юрию в её лицо. Да ведь это Леонковалла! Это та симпатичная девушка, которую он однажды видел в бинокль!..

– Буду тратить деньги вовсю, – вынес Анаконда постановление. – Или помру, или снова стану человеком.

Едва успел он это подумать, как раздался тактичный стук в стену, и из соседней комнаты донёсся голос Вавика:

– Юра, не можете ли заглянуть ко мне на минутку?

Анаконда направился к дорогому соседу. Константин поплыл за ним.

Свет в комнате был выключен. Хозяин сидел у окна в зубоврачебном кресле, накрепко принайтовленном болтами к паркету. Голова наблюдателя удобно покоилась на откидной кожаной подушечке. Подзорная труба висела на продуманной системе блоков и растяжек.

– Вот так и живу, погружённый в мир прекрасного, – растроганно начал Вавик. – Но, увы, девушки разъезжаются на каникулы. Знаю, они вернутся осенью, вернутся загоревшие, похорошевшие, неся с собой аромат полевых маргариток, запах лесных ландышей…

– Вавилон Викторович, запаха ведь в подзорную трубу не видно, – прервал его Юрий.

– Ах, не подстригайте крылья у моей мечты! – томно возразил Вавик. И уже другим тоном: – Вы, конечно, с шариком пришли? Вижу, вижу, жив и здоров наш милый шарик… Давненько мы с вами, Юра, не говорили как ассистент с ассистентом.

– Опять денег хотите? – задал Анаконда лобовой вопрос.

– Мой молодой друг, зачем так грубо, так узкоколейно!.. Не денег мне надо, мне надо усилить оптику. Понимаете, один мой знакомый продаёт небольшой портативный телескоп. Просит он за него всего-навсего сто восемьдесят луидоров…

– Я даю вам эти луидоры, – спокойно сказал Юрий. – Мне теперь луидоров не жаль.

Неожиданный вариант

На другой день, взяв сумку с Константином, Юрий направился в агентство Аэрофлота. Он решил лететь в Сочи. Бархатный сезон ещё не начался, и Анаконда без труда купил себе билет на «ТУ-104». Затем он пошёл в универмаг, где приобрёл неплохой чемодан.

– Путешествовать собираетесь? – спросил Вавик, увидев в прихожей Юрия с чемоданом.

– Да, завтра лечу на Чёрное море.

– Рад за вас, Юра… На юге так много прекрасного, достойного наблюдения. Ах, солнце, море, загорелые девушки на пляже, праздник бытия и сознанья!.. Как жаль, что вы купили только один билет! Не подумали вы о Вавилоне Викторовиче, не подумали о человеке, который свято хранит чужие тайны!..

– Ладно, Вавилон Викторович, берите мой билет. И вот вам деньги на обратный путь и на курортные расходы. Я раздумал лететь, – твёрдо сказал Анаконда. Он понял, что лучший способ хоть на время избавиться от Вавика – это послать его на юг, а самому остаться в городе. К тому же Константин будет очень осложнять курортную жизнь.

– Спасибо, Юра! – взволнованно произнёс Вавик и поспешно отвернулся, чтобы скрыть слёзы умиления.

На следующее утро, уложив в позаимствованный у Юрия чемодан пляжные принадлежности и подзорную трубу, Вавилон Викторович отбыл на аэродром и поднялся в воздух. Внизу в лёгкой дымке, как бы в тончайшей нейлоновой сорочке, дремала зелёная равнина. Вскоре справа под крыльями показалась прозелень моря; слева лежали смуглые горы в бюстгальтерах вечных снегов.

В тот же день Анаконда приступил к усиленным тратам. Но если ещё недавно он покупал вещи, имеющие практический смысл, то теперь расходование шло по иным каналам. Придя на рынок, он стал скупать цветы и затем, выйдя на улицу, начал раздавать эти цветы идущим мимо девушкам. Вечером, придя в шашлычную, он громогласно объявил, что сегодня у него день рождения и поэтому он платит за всех едящих и пьющих. Большинство обиженно отказались от такой единовременной ссуды, но нашлись и такие, которые были весьма довольны. Юрий немедленно оброс льстецами и прихлебателями. С этого дня деньги стали таять, как сахар в кипятке.

Через неделю Анаконда обнаружил, что у него осталось сто тридцать рублей. А ещё через два дня, проснувшись с тяжёлой головой после попойки с новоявленными приятелями, Юрий нашёл в пиджачном кармане одну десятку. Порывшись по остальным карманам, он присоединил к десятке два рубля шестьдесят копеек. И он понял, что настал решающий день. Сегодня он истратит эти последние деньги – и шар или улетит от него, освободив от своего ига, или… Будь что будет!

Захватив сумку с Константином, Анаконда направился в ближайший ресторан. Плотно пообедав там, он пошёл бродить по улицам и бродил до вечера. Белые ночи уже кончились, тёплая темнота опускалась на город. В Неве отражались горящие на мостах фонари. Неоновые рекламы на Невском полыхали весёлым светом. По тротуарам шли счастливые пары, шли красивые девушки. «Всё это я вижу, может быть, в последний раз», – с предрасставальной грустью подумал Юрий, шагая домой.

В гастрономе на углу Анаконда купил бутылку коньяка – уж погибать так с коньяком! Ещё купил пачку сигарет «Опал» и коробку спичек. В наличии у него остался один пятачок. Теперь только этот пятачок связывал его с Константином, а может быть, и с жизнью.

Придя домой, он выпустил шар из сумки, и тот, как всегда, повис в воздухе в трёх шагах от него. Затем, налив полный стакан, он выпил его залпом и, не закусывая, закурил сигарету. Потом выпил второй. Пьяное тепло пошло по телу, мир стал пульсировать. Стены комнаты то разбегались по сторонам, то сжимались, будто хотели раздавить Юрия. Наконец, вынув из кармана заветный пятачок, он подошёл к окну.

Дома за окном качались, городские огни вспыхивали и погасали, вспыхивали и погасали, словно световые сигналы бедствия. В общежитии напротив светилось только одно окно, четвёртое с краю. Анаконде почудилось, что на подоконнике сидит девушка в голубом – Леонковалла. Вдруг окно метнулось куда-то вверх и погасло. Юрий бросил пятачок. Тот с тихим звоном упал на диабаз мостовой. Всё кончено…

…Он оглянулся. Константин, как всегда, висел в воздухе в трёх шагах от него. Научное предсказание Рассветова не сбылось. Шар избрал свой, неожиданный, вариант: решил навсегда остаться с Юрием. «А что, если вдруг взять да повеситься, – мелькнула у Анаконды нездоровая мысль. – Пусть потеряю жизнь, но только так я могу избавиться от Константина…»

Шатаясь, он подошёл к кровати, нагнулся и вытащил из-под неё верёвку. Когда-то он состоял в кружке начинающих альпинистов, и эта верёвка входила в оборудование группы. Юрий стал пробовать её на разрыв – куда там, очень прочная. Он начал думать, где бы её укрепить, но думать долго не пришлось: над дверью торчали два толстых железных крюка, на которых когда-то висели портьеры. Выбирай любой.

Шар за спиной Юрия беззвучно полыхнул печально-синеватым светом. В то же мгновение верёвка превратилась в сероватую труху, распалась волокнистой пылью. Крюки исчезли. Там, где они были вбиты, в стене теперь темнели небольшие отверстия.

– И повеситься нормально человеку не дашь! – крикнул Анаконда, замахнувшись кулаком на Константина. – Но я перехитрю тебя!

Он кинулся к открытому окну, вскочил на подоконник и, схватившись руками за голову, сиганул вниз. Безлюдная улица, тёмные деревья сквера, чёрные копья ограды – всё метнулось ему навстречу. Но в тот же миг какая-то пружинящая сила задержала его падение. Он повис над улицей в гамаке, сплетённом из тонких леденяще-холодных пружин, – и шар висел над ним. Потом Константин поднял его к подоконнику и, мягко подобрав стропы, втянул в комнату.

Анаконда в слезах кинулся на кровать.

Обидная жизнь

Юрий проснулся в полдень. Голова тупо болела. Поташнивало. Шар, как всегда, висел в воздухе в трёх шагах от постели. Вспомнив вчерашнее, Анаконда даже застонал. Что теперь делать? И Константин с ним навсегда, и денег ни копейки, и жизнь разбита, и даже Смерти ему нет… Что делать?

Он нехотя встал, вяло оделся, подошёл к столу, посмотрел на пустую бутылку. За время ускоренной траты денег он уже привык по утрам опохмеляться, но ведь теперь денег ни гроша. Правда, у него есть всякие вещи – магнитофон, фотоаппарат, из одежды кое-что. Можно снести в комиссионный. Но в комиссионном сразу денег не получишь, надо ждать, пока продастся вещь. А что он будет есть, ожидая денег? Из редакции его уже отчислили, идти туда просить – стыдно. Что делать?

Шар осветил комнату голубым светом. Из него выдвинулась рейка с квадратной площадочкой на конце. С площадочки на стол упали два потёртых бумажных рубля.

– Значит, решил взять меня на иждивение, – криво усмехнулся Анаконда. – Не очень-то ты щедр, Константин. Но и на том спасибо… Что ж, полезай в сумку, пойдём покупать питьё и пищу.

Первым делом Юрий купил четвертинку «Московской» и пачку сигарет «Памир», потом триста граммов ливерной колбасы третьего сорта и хлеба. Придя домой, он извлёк из сумки покупки и Константина, поставил водку на стол. Выпив первую стопку, он закусил колбасой и, закурив сигарету, подумал про себя: «И не так уж плохо. С водкой можно жить. И главное, от водки можно помереть, и тут ты, друг мой Константин, ничем мне не сможешь помешать. Буду пить систематически, сопьюсь и помру, и кончится эта обидная жизнь».

Шар засветился зеленоватым светом. Узкий пучок лучей метнулся от него к бутылке и погас. Чуя недоброе, Анаконда дрожащей рукой налил вторую стопку, поднёс её к губам – и тотчас с отвращением выплеснул жидкость на пол. Водки не стало, водка превратилась в пресную воду.

Для Юрия началась безалкогольная, безаварийная, бездеятельная и беспросветная жизнь. Каждое утро, получив от Константина два рубля, он клал шар в рюкзак и отправлялся за едой. Вернувшись, он съедал скромный завтрак и, взяв сумку с Константином, шёл бродить по городу. Не глядя по сторонам, упёршись глазами в асфальт, шагал он, сам не зная куда, без всякой цели – лишь бы не быть дома. В комнате совсем уж тоскливо, да и нельзя сидеть в ней всё время: соседи уже начали коситься на него, удивляясь, что он не ходит на работу. И вот он бродил по улицам. Рюкзак с Константином он теперь носил за спиной. Он уже почти привык к нему, как горбатый привыкает к своему горбу.

До одури набродившись по городу. Анаконда возвращался домой, нехотя приготовлял себе несложный обед, нехотя съедал его – и снова шёл бродить. Он опустился, перестал бриться; новый дорогой костюм запылился и залоснился, но он его не чистил. Он ни на что уже не надеялся и ни к чему не стремился и всё больше дичился людей. Потребности его свелись к одной только еде, да и то ему было всё равно, что есть. Тех двух рублей, что выдавал Константин, ему хватало на жизнь. Конечно, у него есть вещи, которые можно продать, но лень нести их в комиссионный магазин. Да и на что ему теперь лишние деньги? Вернувшись вечером домой, он пил чай, заедая его хлебом, валился на постель и сразу же засыпал. Ему ничего не снилось. Казалось, шар отнял у него даже сновидения.

Леонковалла-Таня

Была середина августа. Вдоволь нашлявшись по городу и почувствовав, что пора обедать, Юрий с рюкзаком за плечами шёл к своему дому через сквер. Он не спешил. В этот день ему очень не хотелось возвращаться под сень кровли своей. Дело в том, что вчера днём прилетел с юга Вавик, в связи с чем произошла неприятная сцена.

Вавик вернулся отощавшим, левое веко у него нервически подёргивалось. Он был очень недоволен тем, что Анаконда послал его в Сочи; никогда больше ни за какие коврижки не полетит он туда. Оказывается, одна женщина обнаружила Вавика, когда он в пижаме и с подзорной трубой по-снайперски залёг на скале, находившейся недалеко от медицинского женского пляжа. Эта женщина подняла крик, сбежались другие женщины. Они визжали, щипали Вавика и даже били его подзорной трубой по голове. В результате подзорная труба сильно повреждена, ей требуется ремонт.

– Но у вас, Вавилон Викторович, есть ещё бинокль и портативный телескоп, – заметил Юрий.

– Не спорю. Но ведь каждому человеку хочется иметь полный набор оптических инструментов. Кроме того, я сильно поиздержался на юге, куда вы же меня и послали…

– Вавилон Викторович, моё материальное положение очень покачнулось. Вот хотите – возьмите магнитофон. Вы можете его продать. И вот вам джемпер. Правда, он женский, но и его вы можете продать.

– Вы радуете меня, мой юный друг. Но не могли бы вы мне помочь и наличными?

– Вавилон Викторович, у меня нет наличных. Шар выдаёт мне два рубля в день.

– Юра, если вы ежедневно будете давать мне четверть получаемой вами от шарика суммы, то это пойдёт вам только на пользу.

– Вавилон Викторович, ну что вам мои полтинники?..

– Ах, Юра, я не корыстолюбив. Но оптика требует жертв. Я решил копить деньги на стереотелескоп. Благодаря ему я смогу наблюдать мир прекрасного в объёмном виде.

Анаконда не стал спорить, ему было всё равно. Он вынул из кармана две монетки по пятнадцать копеек и один двугривенный. Вавик протянул руку. Константин окутался на миг опалово-прозрачным облачком.

– Спасибо вам, Юра! – сказал Вавик, беря деньги, и вдруг с криком боли бросил их на пол и стал дуть на пальцы. – Этого я вам не прощу! Подсовывать раскалённые деньги! Безобразие такое!

– Это шар… Он хочет сохранить мой прожиточный уровень, – сказал Юрий и кинулся подбирать монеты. Они вовсе не были горячими.

– Безобразие! – повторил Вавик. – Вас с вашим тёмным шаром давно надо разоблачить перед населением! Завтра же подаю на вас заявление в домохозяйство! – Схватив магнитофон и джемпер, когда-то предназначавшийся Кире, он выбежал из комнаты, гневно хлопнув дверью.

…Да, сегодня Юрию совсем не хотелось возвращаться в свою квартиру. Вполне возможно, что там его ждут новые неприятности. И вот, сняв с плеч рюкзак, он сел на скамейку в сквере и закурил сигарету. Стараясь оттянуть момент возвращения, он курил медленно, с чувством, с толком, и размышлял о том, что хоть курить-то ему ещё можно, этого дела Константин ещё не запретил.

Вот так он и сидел на скамье один, с краю, поблизости от гипсовой урны для окурков. На противоположной стороне аллеи, на такой же скамейке, дремали два пенсионера. Сквер был почти безлюден; в августе Ленинград всегда пустеет: многие взрослые в отпуске, все дети на даче и в пионерлагерях. Было тихо. С неба, с высоты, подёрнутой лёгкой облачной дымкой, исходил ровный неслепящий свет.

Слева послышались негромкие шаги. Юрий оглянулся. По аллее шла Леонковалла. Он сразу её узнал, хоть на этот раз на ней было яркое ситцевое платье. В руках девушка держала небольшую сумку, где на глянцево-белом фоне изображены были танцующие лягушки. «Если она сядет на скамейку, значит, не всё ещё в моей жизни потеряно, значит, есть ещё надежда избавиться от шара», – загадал Юрий. У него вдруг так забилось сердце, будто он не то падал в пропасть, не то взлетал на небо, прямо к солнцу.

Она лёгким шагом миновала скамейку и вдруг, словно вспомнив что-то, остановилась, сделала шаг назад и села на самый её краешек, положив рядом свою сумку.

– Спасибо, Леонковалла! – вырвалось у Юрия.

Девушка с удивлением, но без всякого недоброжелательства посмотрела на него. Потом на лице её появилось тревожное выражение. Она подвинулась ближе к Юрию.

– Вам плохо? – мягко и простосердечно спросила она. – Почему вы так побледнели? Хотите, сбегаю за водой?

– Нет-нет, ничего… Просто я много ходил… Ходил… Ходил… Не надо вам беспокоиться… – Юрий так давно не говорил с людьми (за исключением Вавика), что с трудом подбирал слова.

– Да, теперь вам, кажется, легче, – сказала девушка. – Вы уже не такой бледный… Но почему это я вдруг Леонковалло? Это ведь композитор такой был. Меня зовут Таня. А вас как?

– Вообще-то я был Анакондой. Ну, знаете, такая змея. Обитает в верхнем течении Амазонки. Отдельные экземпляры достигают десяти с половиной метров длины… Но Анаконды из меня не получилось.

– Это был ваш псевдоним? – догадалась Таня.

– Вот именно. Я хотел стать журналистом, но у меня не оказалось таланта. Поэтому считайте, что я просто Юрий. Я живу вон в том доме.

– Мне нравится, что вы так прямо о себе говорите. Я думаю, что вы, наверно, хороший человек.

– Это вы ошибаетесь. Я совершил одно нехорошее дело, так что хорошим я быть не могу. Очень мучит меня это дело…

– Нет, вы не кажетесь мне плохим. Но у вас действительно измученный вид… Знаете, я несколько раз видела вас на улице. Вы всегда идёте и ни на кого не смотрите.

– Ваше лицо мне тоже знакомо. Я видел вас…

– Я же в общежитии живу, вон в том ломе. Вы меня тоже не раз, наверно, встречали на улице…

– Да-да… А почему это вы летом здесь? Почему никуда не уехали на каникулы?

– Мне некуда уехать. У меня нет родных. Вернее, есть в Пскове тётя, но она в апреле вышла замуж, а домик у неё маленький… Но летом в Ленинграде не так уж плохо. Вчера я опять была в Эрмитаже, а завтра собираюсь в Русский музей.

– Одна?

– Одна. А что? Хотите, пойдём вместе.

– Завтра я очень занят, никак не могу, – соврал Юрий.

Ему очень хотелось принять это приглашение, но он понимал, что с рюкзаком ни в какую картинную галерею его не пустят.

– А я вот послезавтра на станцию Мохово за грибами собирался поехать. Не хотите со мной? – Эта мысль о лесе и грибах возникла у него совершенно внезапно.

– Да, – ответила Таня. – Я очень люблю ходить по грибы. А где мы встретимся?

– Давайте вот здесь в семь утра.

Не воспользовавшись лифтом и не чувствуя тяжести шара, лежащего в рюкзаке, взбежал он на свой шестой этаж. И хоть встреча с Таней предстояла ещё через день, Юрию захотелось немедленно привести себя в человеческий вид. Он старательно побрился, затем почистил ботинки. Потом, взяв неизбежную сумку с Константином, направился в ванную, чтобы выстирать там нейлоновую рубашку, а заодно и носки. В коридоре ему попался навстречу Вавик.

– Юра, я вчера, кажется, погорячился, – тихо сказал он. – Говорю вам от всей своей благородной души: заявления писать на вас я не стану. Но я надеюсь, что и вы не будете излишне распространяться о моих оптических путешествиях в мир прекрасного.

– Не буду, – кратко ответил Юрий.

И Вавик направился в свою комнату, напевая:

Раньше это знали лишь верблюды –

Шимми танцевали ботакуды,

А теперь танцует шимми целый мир!

На следующий день, встав возле комиссионного магазина, Юрий по дешёвке, с рук, сбыл свой фотоаппарат, чтобы не на пустой карман ехать за город.

Разговор в лесу

Настало утро встречи, светлое и тихое. Когда Юрий вошёл в сквер, Таня уже ждала его там. Она сидела на скамье и при виде Юрия сразу же встала и пошла навстречу. На ней было простое серое платье, в руке она держала сумку, куда положила плащ на случай дождя.

– Ну, в эту вашу авоську немного грибов поместится, – сказал Юрий.

– Зато у вас большой мешок, – с улыбкой ответила Таня. – Что в мешке? – Она слегка приподняла рюкзак, висящий за плечами у Юрия. – Ой, почему он такой тяжёлый?

– Там болонья: вдруг погода испортится. И ещё там у меня шар. Он очень тяжёлый. Я его ношу нарочно, для тренировки, чтобы потом не уставать от ноши в туристских походах, – находчиво ответил Юрий. Но настроение его сразу же испортилось, и всю дорогу – когда они ехали в трамвае, а затем в электричке, он невпопад отвечал на Танины вопросы. Мысли о безграничной власти Константина над ним не давали ему покоя.

А ещё больше помрачнел Юрий, когда они сошли на станции Мохово и углубились в лес. Этот лес напомнил ему тот, другой. Здесь тоже в одном месте пролегла на пути заросшая осинником траншея, и на полусгнивших кольях тоже висела ржавая колючая проволока. И тоже сперва были сосны, небольшая возвышенность, а потом началась низина. А потом и гроза пришла – как тогда. На этот раз в небе столкнулись крупные боевые силы. Вначале удары были короткие и негромкие. Но вот в дело вступила тяжёлая небесная артиллерия – орудия БМ из Резерва Главного Командования. Шло решающее сражение. Небо гремело и полыхало. Доставалось и земле. Осколки свистели между ветвей, били по листьям. Откуда-то потянуло торфяной гарью. Юрий и Таня, накинув плащи, стояли под берёзой, укрываясь от града.

– Не повезло вам со мной, – хмуро сказал Юрий. – И грибов пока что никаких не набрали, и в грозу опять попали. Вам не страшно?

– Чуть-чуть страшно, но и весело, – ответила девушка. – Но почему вы сказали «опять»?

– Это я оговорился. Для вас это не опять, а для меня – опять. С грозой у меня связано одно плохое воспоминание.

– Вы вообще очень грустный. Точно что-то всё время давит на вас.

– Хотите, я расскажу, что на меня давит? Конечно, после этого вы запрезираете меня и отошьёте навсегда – и правильно сделаете… Но у меня никого нет на свете, кто бы меня выслушал… Пожалуйста, выслушайте. А потом я провожу вас до города, и там мы навсегда расстанемся. – С этими словами Юрий вынул Константина из рюкзака. Тот, как всегда, повис в воздухе.

– Вот он, видите? Как, по-вашему, хороший или плохой этот шар?

– Вижу, – сказала Таня. – По-моему, он не хороший и не плохой. Он страшно чужой.

– Ещё бы не чужой! Это ШВЭНС. Шар всепроникающий экстерриториальный неземной самоуправляемый. Я его прозвал Константином. Сейчас я расскажу, как я влип…

В это мгновение раздался оглушающе-близкий удар грома. Вершина ели метрах в ста оттого места, где стояли Таня и Юрий, задымилась и рухнула вниз. Порывом ветра донесло смолистый запах дыма. Константин засветился розоватым светом, потом опять потемнел. От него отделилось ярко-зелёное световое кольцо и, расширяясь, устремилось в высоту. В тот же миг в тёмных тучах возникла круглая голубая промоина сечением примерно в полкилометра. Показалось солнце. Небесное сражение продолжалось, но над Юрием и Таней образовалась безгрозовая нейтральная зона.

– Это Константин охраняет нас от молний, – пояснил Юрий. – Вернее сказать, он охраняет только меня, больше ни до кого ему дела нет… А теперь слушайте… – И он без утайки поведал Тане о том, при каких обстоятельствах привязался к нему шар и как ему, Юрию, живётся под властью шара.

Рассказ длился долго. Когда Юрий кончил печальное повествование, небесная битва уже шла к концу. Одна воюющая сторона одолела другую, и настал мир на всём небе. В лесу стало тихо, и слышно было, как поют птицы. Юрий поднял глаза на Таню и увидел, что по её лицу текут слёзы.

– Чего вы плачете? – спросил он. – Это мне надо плакать.

– Мне вас очень жалко, вот я и плачу, – ответила девушка. – Надо что-то предпринимать, так человеку жить нельзя.

– Чего ж тут предпринимать, – грустно возразил Юрий.

Он упрятал шар в рюкзак, туда же положил плащ и побрёл через редколесье в сторону дороги. Таня пошла следом за ним, и вот что она сказала:

– Очень даже ясно, что надо предпринять. Надо честным трудом заработать десять тысяч и вернуть их шару. Положить их в такой же портфель и отнести на то самое место у дороги, где вы их нашли. Тогда шар отвяжется.

– Таня, я с самого начала считал, что взял эти деньги в долг у судьбы… Но как мне теперь вернуть этот долг?

– Конечно, столько денег накопить, наверно, нелегко, – задумчиво произнесла девушка. – Но я вам помогу. Через год я окончу техникум и буду неплохо зарабатывать.

– Спасибо, Таня… Но я-то как буду зарабатывать? Журналиста из меня не вышло. По специальности я педагог, но на преподавательскую работу идти не могу: как я посмею учить людей, если совесть у меня нечиста!.. А на производство пойти тоже не могу: что я там буду делать с Константином? Остановят в проходной, спросят: «Покажи-ка, что у тебя в рюкзаке…»

– Юра, вам надо поступить на такую работу, где нет проходной.

– Да, я так и сделаю… Таня, вы не устали? Давайте, я понесу вашу сумку.

– Что вы, она совсем лёгкая… Ну, хотите – понесите. А вы дайте мне ваш рюкзак.

– Но он ведь тяжёлый… Ну, попробуйте для забавы. Только не отходите от меня больше чем на три шага. А не то Константин вырвется из рюкзака.

Таня взвалила на плечи мешок и пошла рядом с Юрием. Вдруг она закричала:

– Ой, я вижу гриб! Наконец-то! Настоящий подосиновик! – И она торопливо направилась к грибу. До него было шагов восемь.

– Осторожно, Таня! – крикнул ей Юрий. – Шар сейчас…

Но шар оставался в рюкзаке. Девушка прошла пять, шесть, восемь шагов – шар оставался в рюкзаке.

– Таня, вы приручили его! – воскликнул Юрий. – Он не вырвался!.. Давайте проделаем ещё один опыт. Снимите рюкзак, положите его на землю и шагайте ко мне.

Она положила мешок на мох и пошла налегке. Но едва сделала четвёртый шаг, как шар вырвался из рюкзака и очутился в воздухе возле неё, а потом метнулся к Юрию. Тот огорчённо вздохнул.

– Не печальтесь, – сказала Таня. – Когда приедем в город, я сделаю заплатку на вашем рюкзаке, а пока понесём шар в моей сумке.

– Я огорчён другим. Я вдруг понадеялся, что Константина можно будет оставить тут, в лесу, что я отделаюсь наконец от него. А получилось гораздо хуже: не только я не отделался от него, а он ещё и к вам привязался. Выходит, что теперь для Константина мы с вами два сапога пара.

– Ну что ж, теперь вам будет полегче, – спокойно ответила Таня.

– Но вам-то будет потяжелее. Вы не боитесь?

– Нет. Я рада помочь вам… И знаете, ведь пока что я живу в общежитии одна. Я могу взять к себе шар на пару дней, чтобы вы хоть немного отдохнули от него. Никто ничего не узнает.

– Спасибо, Таня… Только вот какой вам совет: пожалуйста, по вечерам задёргивайте занавеску на окне. А то в нашем доме есть один любитель смотреть в чужие окна. У него и оптика всякая имеется.

– Спасибо, Юра, что сказали… Вот уж не думала, что кто-то подглядывает… Но занавески у нас кисейные; только одна видимость, что они дают невидимость… Между прочим, наше общежитие скоро переезжает в новое здание. А этот дом передают тресту «Севзаппогрузтранс». В нём будет мужское общежитие.

Возвратившись с Таней в город, проводив её до дверей общежития и вернувшись в своё жильё, Юрий впервые за много дней уснул без шара, висящего у изголовья. Но уснул не сразу. Хоть Константина и не было здесь, но сознание, что он существует в реальности и находится в данный момент у Тани, не очень-то радовало. «Зря я взвалил на неё эту неприятность, – думал Юрий. – Завтра отберу шар».

Утром послышался вежливый стук в дверь. Вошёл Вавик.

– А где шарик? – ласково спросил он. – Я безумно соскучился по нашему общему круглому другу… Юра, не могли бы вы мне хоть немножко помочь в ускорении приобретения мною того оптического прибора, о котором…

– Вавилон Викторович, девушки скоро переедут в новое помещение. А в этом будет общежитие экскаваторщиков и слесарей-ремонтников.

– Какая ужасная весть!.. Рушится мир прекрасного!.. – И бедный старик с поникшей головой и слезами на глазах вышел из комнаты.

Вскоре раздался робкий звонок. Юрий открыл наружную дверь, и в прихожую вошла Таня. В руке она держала тяжёлую сумку с шаром.

– Юра, вы удивлены, что я пришла к вам?

– Я обрадован, – тихо ответил он.

Войдя в комнату, Таня тотчас вынула шар, и тот занял привычную позицию в трёх шагах от Юрия.

– Давайте сюда ваш рюкзак, я его залатаю, – сказала девушка. – И вот вам два рубля. Их мне выдал шар десять минут тому назад. А потом он сразу же направил на стену голубой луч и написал на стене ваше имя и адрес. Не успела надпись потускнеть, как я собралась к вам.

– Спасибо, милая Таня! Хорошо, что вы пришли, и хорошо, что вы принесли Константина. Всё-таки он должен быть со мной, ведь на десять тысяч позарился я, а не вы.

– Юра, но когда вам необходимо отсутствие шара, вы будете на время сдавать его мне. Обещаете?

– Обещаю.

В тот же день Юрий записался на краткосрочные курсы кочегаров парового отопления, где полагалась стипендия, и Константин сразу же перестал выдавать ему ежедневные два рубля. Этот переход на хозрасчёт только обрадовал и Юрия и Таню. Окончив курсы, Юрий стал работать в котельной домохозяйства. А в свободное от дежурства время он ездил на станцию Ленинград-Навалочная, где трудился на погрузке товарных вагонов.

В котельной он всегда дежурил с рюкзаком за плечами и всем говорил, что этот тяжёлый рюкзак носит для тренировки, готовясь к дальнему туристскому походу. Отправляясь же на погрузочные работы, он нередко оставлял Константина на попечение Тани. Или, вернее, Таня сидела дома под надзором Константина.

Через полгода после достопамятной поездки в Мохово молодые люди расписались в загсе, и Таня переехала к Юрию. Свадьбу справили скромно, с пирожными, но без вина. Гостей званых не было. Только неизменный незваный гость – Константин присутствовал на этом безалкогольном брачном пире.

Шар исчезает

Со дня свадьбы прошёл год и несколько месяцев. Юрий и Таня жили очень дружно, но нельзя сказать, что очень счастливо, ибо постоянное присутствие Константина тяжело давило на их психику. Шар был всё такой же: тёмный, холодный, всемогущий и всезнающий. Привыкнуть к нему нельзя было, как нельзя привыкнуть жить в одной комнате с атомной бомбой.

Хоть супруги зарабатывали совсем неплохо (теперь, окончив техникум, работала и Таня), но жили крайне скромно, отказывая себе во всём. Товарищи по работе и соседи по квартире считали их сквалыгами, придя к твёрдому выводу, что они жадные от природы. А Юрий и Таня никак не могли рассказать посторонним людям, почему они оба живут столь экономно. Ведь это была их тайна. Они копили деньги, чтобы вернуть Константину десять тысяч и тем самым избавиться от его настырного присутствия.

Товарищи по работе считали двух молодых людей не только крохоборами, но и несимпатичными, скрытными, необщительными существами, замкнувшимися в своём тесном мирке. И немудрёно: ведь молодожёны никого не приглашали к себе домой, и сами тоже ни к кому не ходили в гости, не участвовали в туристских походах и вообще держались в стороне от людей. Люди не знали и знать не могли, что необщительность Тани и Юрия объясняется вовсе не их плохими душевными свойствами, а желанием сохранить в тайне существование Константина. Люди не знали, что Юрий и Таня сами очень страдают из-за своей вынужденной отстранённости от всеобщей жизни. В особенности тяжело переносила эту оторванность от людей Таня, весёлая и общительная по натуре. Но она несла бремя этой тайны ради Юрия, которого любила. Тайна продолжала оставаться тайной.

Это произошло двенадцатого января.

Юрий шёл домой после ночной смены. Невесёлые мысли владели им в это зимнее утро. Он думал о том, что до сих пор они с Таней положили на сберкнижку только тысячу сто пятьдесят. Сумма, конечно, не маленькая, но чтобы откупиться от Константина, они должны накопить десять тысяч. Сколько же лет им ещё предстоит прожить, во всём себе отказывая? Правда, со временем накопление пойдёт быстрее, так как у него и у Тани зарплата станет больше, но всё-таки… Себя Юрий не слишком жалел, но ему очень жалко было Таню. Она ходит в поношенных платьях, голубая её шерстяная кофточка совсем вылиняла и протёрлась на локтях, пальто давно вышло из моды. В кино за всё время совместной жизни были только три раза, о театре и разговора нет. Правда, Таня ни на что не жалуется, но он-то понимает, что ей не сладко. Ведь так вот и молодость пройдёт…

Шагая к дому наискосок через заснеженный сквер, Юрий поднял глаза и увидал в своём окошке свет. Это его встревожило. Таня к этому времени должна уже уйти на работу. Не заболела ли? Он ускорил шаг, потом побежал. Вот и парадная. Вот лифт. Как медленно он поднимается!

Когда он вошёл в комнату, Таня, понурившись, сидела у стола. Глаза у неё были заплаканные. Перед ней лежало какое-то письмо. Юрий машинальным движением снял со спины рюкзак и выпустил Константина. Тот привычно повис в воздухе.

– Таня, что с тобой? Ты не захворала?

– Нет. Но я ждала тебя. Вот прочти. Это от тёти Вари, из Пскова, – она протянула Юрию листок почтовой бумаги, исписанный крупным почерком.

– Ты, Таня, сама скажи мне, в чём дело.

– У тёти Вари сгорел её дом и всё имущество. Она уже неделю живёт у соседей, в какой-то проходной каморке… А муж её сразу же ушёл к прежней жене… Тётя теперь совсем одна. Мне её очень жаль, ведь она растила меня, ничего не жалела… Понимаешь, она просит у меня тысячу в долг. Но я знаю, что отдать-то она не сможет.

– Но неужели ей на работе не помогут?

– Конечно, помогут. Ей уже дали ссуду. Но ведь у неё всё-всё сгорело, и домик, и всё-всё… И застраховано у неё ничего не было.

Юрий закурил «Памир» и стал шагать по комнате – от окна к двери и обратно. Шар следовал за ним. Потом Юрий сел на кровать и, жадно затягиваясь, минуты две смотрел на Константина, висящего от него в трёх метрах на уровне глаз. Потом перевёл взгляд на Таню; она всё так же сидела у стола в своей потёртой, когда-то голубой, а теперь бог весть какого цвета кофточке. Потом встал, закурил вторую сигарету, оказал:

– Таня, ты иди на работу, а то зачтут прогул. А я вздремну до одиннадцати.

– Почему до одиннадцати? – каким-то растерянным голосом спросила Таня.

– Так ведь сберкасса открывается только в одиннадцать. А потом я схожу на почту. Каким переводом послать: почтовым или телеграфным?

– Телеграфным… Спасибо, Юра. Я ничего другого и не ждала от тебя… Но теперь нам придётся копить деньги заново. Ты выдержишь?

– С тобой – да!

В это мгновение вокруг Константина возникло неяркое, тихо вращающееся кольцо. Из кольца выделился голубой луч и начал двигаться по стене, оставляя на ней чёткие, постепенно гаснущие слова:

Отбываю ЗПТ убедившись в ценных душевных качествах рядового жителя данной планеты ТЧК Отныне Земля будет внесена в реестр планет ЗПТ с которыми возможен дружественный контакт ТЧК Благодарю за внимание

Затем шар поднялся выше, приблизился к окну, выдвинул из себя две чёрные рейки. Те потянулись к форточке, и через мгновение шар, вобрав в себя рейки, очутился за окном. Затем сперва очень медленно, а потом всё быстрее и быстрее ШВЭНС стал удаляться от окна, от дома, от улицы, от города, от Земли. Некоторое время ещё виден был светящийся след, пролёгший над сквером, над дальними крышами и косо уходящий в небо, к звёздам.

Потом и след растаял.

Курфюрст Курляндии

Ненаучно-фантастический рассказ

Уважаемые сограждане и сопланетники!

Считаю необходимым заявить, что 17 мая в 5 часов 19 минут по земному времени в районе поселка Нехвойное твердо и определенно ожидается приземление инопланетного дружественного десанта.

Просьба ко всем научным организациям и отдельным гражданам проявить всемерное внимание к гостям из Вселенной, а также заблаговременно подвезти к месту их приземления возможно большее количество качественных куриных яиц, мобилизовав для этой цели все транспортные возможности.

Вышеупомянутые гости готовятся посетить нашу уважаемую Землю вторично, однако факт их первого посещения прошел мимо внимания широкой публики и известен лишь населению небольшого дачного поселка Нехвойное.

Чтобы не быть голословным и дабы меня не приняли за шарлатана или человека с покачнувшейся психикой, к сему прилагаю ОБЪЯСНИТЕЛЬНУЮ ЗАПИСКУ. Заранее прошу извинения за возможные неровности слога и сбивчивость изложения, ибо я не писатель. Ныне я на пенсии, а прежде работал инспектором по учету городских домашних животных. Только крайняя необходимость и забота о благе населения земного шара заставили меня взяться за авторучку и приступить к изложению нижеперечисленных фактов.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА 1

Девять лет тому назад я по долгу службы должен был посетить одну квартиру на Васильевском острове. От жильцов данной квартиры поступила жалоба на некоего Непарного Николая Дормидонтовича. Вышеупомянутый Непарный Н. Д., вселившись по обмену в одну из комнат квартиры, ввез туда, помимо мебели и личных вещей, некоторое количество кур и петухов в живом виде. Вышеупомянутые куры и петухи якобы мешали нормальному отдыху жильцов квартиры.

Поднимаясь на пятый этаж, где жил Непарный Н. Д., я обратил внимание на повышенное количество котов и кошек на лестнице. Только у двери искомой квартиры я насчитал 9 (девять) физических единиц этих домашних животных, и, когда мне открыли дверь, некоторые из котов и кошек тоже хотели войти в квартиру, но жилец, отворивший мне, воспрепятствовал этому. При этом он заявил мне, что с тех пор как в их квартире поселился Непарный Н. Д. со своими курами, кошки со всего квартала день и ночь дежурят на лестнице в ожидании добычи.

В прихожей чувствительно пахло курятником, а обступившие меня жители квартиры начали излагать мне устные жалобы на кур и петухов, которых разводит в своей комнате Непарный Н. Д. и которые своим кукареканьем и кудахтаньем отравляют жизнь квартирантам. Вдобавок ко всему Непарный Н. Д. иногда выпускает своих пернатых из комнаты для гигиенической прогулки, и тогда петухи нахально гарцуют в коридоре, а куры и цыплята забираются в места общего пользования.

О самом Непарном Н. Д. соседи ничего плохого не говорили и даже сообщили мне, что человек он безвредный, кур он разводит не для продажи, сам курятины не ест и вообще никаких выгод из куроводства не извлекает. Время от времени он со слезами на глазах режет в ванной нескольких кур и бесплатно раздает их жильцам. Если выделить ему во дворе место для курятника, чтобы он жил без куриного окружения, то все были бы довольны. В ответ я заявил, что кур в городе разводить не положено и ни о каком дворовом курятнике речи быть не может. Затем я попросил указать мне комнату Непарного Н. Д. Жильцы повели меня по коридору, и, пока я шел по нему, запах все усиливался.

Непарный впустил меня в комнату, не оказав никакого словесного или физического сопротивления, и только петухи и куры при моем появлении подняли недоброжелательный гвалт.

Несмотря на непоздний час, в комнате было весьма темно, так как стекла не отличались чистотой. Когда Непарный включил свет, я увидел перед собой невысокого человека в очках с большими линзами. На голове у него имелся прорезиненный капюшон, поверх пиджака наброшен был клеенчатый плащ. Я понял, что этим он защищал себя от куриного помета, который порой сыпался сверху, ибо вдоль стен тянулись насесты. Под насестами имелись сколоченные из горбылей навесы, под коими на сене сидели куры-несушки. Из человеческой мебели наличествовали шкаф, стол, стул и кровать, покрытые клеенкой. Всюду сидели и ходили куры, петухи и цыплята. Всего я насчитал 48 (сорок восемь) физических единиц взрослой птицы.

В вежливой форме я указал Непарному Н. Д. на недопустимость содержания кур в домашних условиях и порекомендовал ему ликвидировать куриное поголовье. В ответ Непарный Н. Д. заявил, что кур он разводит ради науки и не может отказаться от их разведения, но в ближайшее же время постарается выехать из этой квартиры. При этом я заметил, что из-под больших очков по лицу его текут слезы. Затем он сказал, что я кажусь ему серьезным и внимательным человеком и он просит меня задержаться на полчаса и выслушать краткую историю его жизни и научных поисков. Я согласился, и он, обтерев сиденье стула газетой и накинув на меня кусок брезента для предохранения моего костюма, изложил то, о чем пойдет речь ниже.

Непарный Николай Дормидонтович родился в 1902 году в семье мелкого петербургского чиновника. Жили они бедно, и курятина на столе бывала лишь по большим праздникам. Однажды, когда мать дала ему и сестре по куриной ножке, у юного Коли мелькнула мысль, что если бы у куры было четыре ноги, то их хватило бы на всю семью: на мать, на отца, на сестру и на него лично. Но у куры имелось только две ноги, и эта несправедливость природы царапнула чуткое детское сердце. И уже тогда у юного Непарного Н. Д. родилась гениальная идея: людям нужна порода четвероногих кур! Это умственное озарение так взволновало его, что он дал себе клятву никогда не есть мяса двуногих кур.

В дальнейшем он был исключен из шестого класса гимназии за то, что сочинение на вольную тему озаглавил так: «Четвероногая кура – будущий друг человечества». В этой работе он логически доказал необходимость породы четвероногих кур. К сожалению, педагоги восприняли это как издевательство над наукой. После исключения из гимназии Непарный продал учебники, гимназическую шинель и некоторые предметы домашнего обихода, а на вырученные деньги купил четырех кур и одного петуха, а также самоучитель гипноза. Устроив на чердаке курятник, он проводил там целые дни, гипнотизируя кур и петухов с целью внушить им мысль о необходимости четвероногого потомства. Вся семья была очень недовольна научным увлечением Николая, и дело кончилось тем, что отец проклял его и навсегда изгнал из дома.

С тех пор прошло немало десятилетий.

Много больших и великих событий произошло в мире. Множество городов и профессий сменил Непарный Н. Д. Он был грузчиком, гипнотизером, почтальоном, разносчиком подписных изданий, заместителем преподавателя физкультуры, проводником в горах и проводником вагона, чертежником, дворником и много еще кем. Где бы он ни жил и в каких бы обстоятельствах ни находился, он всюду раз водил кур, и это влекло за собой неприятности и вы нуждало его менять местожительство и профессии. В семейной жизни ему тоже не везло. Жена прожила с ним два месяца и грубо заявила: «Или я, или куры и петухи». Он, как честный мученик науки, не мог отказаться от своей идеи, и жена ушла навсегда, хлопнув дверью.

И вот недавно, на подходе к пенсионному возрасту, он с трудом вернулся в город, где родился. Но и здесь судьба заставляет его кочевать с квартиры на квартиру. Жизнь его трудна. Ночью он работает сторожем на складе, а днем заботится о своих пернатых. Отказывая себе во всем, он кормит их качественной пищей, добавляя в нее различные медикаменты и вещества, чтобы сдвинуть гены с двуногости на четвероногость. Но результатов пока что нет.

Исповедь непризнанного ученого запала мне в душу. Прощаясь с тружеником науки, я пожелал ему скорейшего осуществления его смелого творческого замысла.

Через месяц пришла коллективная жалоба от жильцов другой квартиры, куда переселился Непарный. В порядке службы я вновь был вынужден посетить его. Поднимаясь по лестнице, я насчитал 17 (семнадцать) физических единиц котов и кошек. Жильцы встретили меня такими же нареканиями на кур и петухов, как и в предыдущей квартире. На этот раз я без посторонней помощи, ориентируясь по запаху, нашел комнату Николая Дормидонтовича, который встретил меня как добрый знакомый. Его пернатые друзья не уменьшились в числе, хотя жилплощадь была меньше прежней. Ученый-самоучка обратился ко мне с просьбой воздействовать на жильцов, чтобы они не писали на него жалоб, ибо он устал переезжать с места на место. В ответ я заявил ему, что его творческая мечта задела мое сознание, и дал ему свой домашний адрес – на случай, если ему захочется посетить меня и поговорить о перспективах науки. После этого я пошел в прихожую, где стал проводить с жильцами беседу о той пользе, которую может принести человечеству четвероногая курица. К сожалению, квартиранты отнеслись к моему выступлению отрицательно, не дали мне договорить, а через день прислали на меня по месту работы острую коллективную жалобу. Будучи вызванным к начальству для объяснений, я произнес короткую речь, в которой дал высокую оценку научным усилиям Непарного Н. Д. по созданию четвероногой курицы. Мое выступление было встречено с холодком, и вскоре меня начали изводить различными мелкими придирками. Кончилось тем, что мне предложили досрочно уйти на пенсию, что я и сделал.

Это было в начале июня, и я решил снять где-нибудь за городом недорогую комнатку, чтобы провести в ней лето. И вдруг пришло письмо от Непарного. В нем он извещал меня, что судьба его круто повернулась к лучшему. Его бездетная старшая сестра недавно скончалась, не оставив прямых наследников. Юридические власти разыскали его и вручили ему права на владение дачей зимнего типа и участком покойной в поселке Нехвойное. Он уже вступил во владение и развернул широкую научную деятельность. Далее он сообщал, что я симпатичен ему как человек и он охотно сдаст мне чердачную комнатку за недорогую цену, если я желаю пожить на лоне природы.

Через неделю я поехал в Нехвойное. В электричке я узнал, что поселок этот состоит всего из восьми домов и расположен далеко от станции. Там очень уединенно и тихо, и туда стремятся дачники, ценящие тишину. За уединенность нехвойнинские дачевладельцы лупят с дачников втридорога, и финансовая лютость их вошла в пословицу среди жителей окрестных селений.

Пройдя пешком двенадцать километров, я добрался до Нехвойного. Дачу своего знакомого я узнал по множеству кур и петухов, разгуливавших на участке. Непарный встретил меня приветливо, но тут же объявил, что чердак свой он уже сдал. Наука требует денег, и, так как один из дачников предложил ему неплохую сумму, он вынужден был пойти на это. Однако он договорился с дачевладелицей Портмонетовой, которая живет через два дома, и она зарезервировала для меня пристройку. Я, грешным делом, обрадовался этому варианту. Конечно, в доме ученого-энтузиаста жить было бы лестно для моего самолюбия, но обилие кур и петухов имело свои отрицательные стороны.

Дачники Непарного еще не прибыли, и все три комнаты были отданы во власть пернатым. Всюду были прибиты насесты, и даже рояль использовался с пользой для науки: внутрь его Непарный складывал свежие куриные яйца и время от времени играл на музыкальном инструменте одним пальцем. Он предполагал, что музыкальные звуки, быть может, сдвинут гены в желательную сторону.

От моего знакомого я отправился к Портмонетовой и договорился за сравнительно небольшую плату жить в пристройке – точнее сказать, это был отсек сарайчика с плоской фанерной крышей. В остальных семи подобных же отсеках уже угнездились дачники, дом тоже был укомплектован от погреба до чердака, и даже в имевшемся во дворе колодце разместилось дачное семейство.

Через несколько дней я переехал на летнее жительство. Несмотря на некоторые бытовые неудобства, в поселке мне понравилось. Я безмятежно прожил там пять летних сезонов.

Все эти пять лет научные дела корифея науки шли неважно. Непарный переживал материальные и душевные трудности, так как его куриное поголовье все росло и требовало много средств на закупку корма и различных химических препаратов. Деньги для кур он получал только за счет дачников, но интересы кур и дачников не во всем совпадали. Куры всю зиму спокойно жили в доме, но с началом дачного сезона ученому приходилось переселять крылатых друзей в дровяной сарай и, произведя в доме посильную уборку, впускать туда дачников. К сожалению, куры не могли примириться со своим временным изгнанием и все рвались обратно в свое родное жилье, а петухи при этом порой клевали дачников. Кроме того, пернатые вечно толпились во дворе возле коллективного таганка, где дачники готовили себе пищу. Они опрокидывали кастрюли и всячески вмешивались в людские дела. Дачники держали активную оборону против пернатых, а порой переходили в контрнаступление. Эта непрерывная война кур и дачников очень огорчала деятеля науки. Он неоднократно проводил с дачниками разъяснительные беседы, в которых подчеркивал важность создания четвероногой куры. Мало того, он ежедневно бесплатно поил дачниц валерьянкой, а дачникам выдавал таблетки валидола. Но, несмотря на все эти заботы о них, дачники, дотянув до осени, больше к нему не возвращались, и каждой весной ему приходилось вербовать новые контингенты.

Чтобы скорей осуществить свою творческую мечту, Непарный шел на все и не жалел затрат. Он часто подкармливал кур мясными консервами, чтобы от мяса четвероногих у них сдвинулись гены на четвероногость. Иногда он ходил за двенадцать километров на станцию и там покупал в буфете бифштексы. Бифштексы были хоть и тонкие, но повышенной прочности, и он рубил их пожарным топориком. Еще он подкармливал своих пернатых друзей изюмом, мылом, пастилой, витаминами на все буквы, камбалой консервированной, глюкозой, ванилином, шоколадом, головастиками и многими другими продуктами и веществами. Кроме того, он нарисовал красками две художественные картины: на одной из них был изображен четвероногий петух в натуральную величину, на другой – четвероногая курица. Эти картины он застеклил и повесил их во дворе на уровне полуметра от земли, чтобы двуногие пернатые всегда могли видеть, какими они должны быть в идеале. Он не щадил для науки своих физических сил и часто, надев галоши на руки и на ноги, ходил по двору на четвереньках, дабы личным примером натолкнуть своих двуногих питомцев на перекантовку генов в сторону четвероногости.

Но все эти творческие усилия не давали пока что желаемого результата. Я стал замечать, что Николай Дормидонтович становится все мрачнее.

В 1966 году я отправился в Нехвойное в апреле, чтобы полюбоваться прелестями ранней весны. Я наслаждался тишиной природы и малолюдностью поселка, ибо пока что был здесь единственным дачником.

В воскресенье, 16 мая, в 16 часов, я, вернувшись с прогулки, прилег отдохнуть на раскладушке в своем отсеке, но вскоре услышал интересный разговор, который не дал мне уснуть. К моей хозяйке, Портмонетовой, зашел ее сосед, Кошельков, и сказал, что видел странный сон. Будто он идет по берегу моря, а на пляже сидят самые настоящие русалки в чем мать родила и торгуют по себестоимости черной икрой в баночной расфасовке. Когда он к ним приблизился, они попрыгали в воду – и все. Тут он проснулся от недоумения.

Портмонетова сразу же заявила, что сон вещий. Русалки с икрой – это так, только для затравки, но что-нибудь да случится, что-нибудь да произойдет.

И что же! Только она это сказала, как во двор вбегает Люська, ее внучка-дошкольница, и говорит:

– Бабушка, смотри, какой цветок мне иностранцы подарили!

– Какие такие иностранцы?! – строго спросил Кошельков. – У нас тут их никогда не водилось.

– За Нюшиной горкой они. Они в двух цистернах приехали. Мы туда с Костей Отпузовым цветы ходили рвать, а там они на полянке.

– Сейчас же сюда Коську приведи! – сказала Портмонетова. – А цветок тут оставь, не таскай, а то пойдут пересуды.

Девочка побежала звать Костю, а Портмонетова и Кошельков стали строить предположения. Девчонка что-то напутала или наврала. Дорога к Нюшиной горке идет через поселок и у горки кончается. Раньше по ней за дровами на делянку ездили. Так что иностранцы должны были бы обязательно через поселок проехать.

Я незаметно выглянул в окошко и увидал цветок, который принесла Люська. Это был подснежник, только раз в пятьдесят больше нормального. Мне даже не по себе стало.

Тем временем девочка привела Костю, мальчика лет двенадцати.

– Какие такие иностранцы у Нюшиной горки? – спросила его Портмонетова.

– Да не иностранцы, это все Люська напутала, – отвечал Костя. – Там инопланетчики снизились, с Марса они.

– Бог мой, только марсианцев нам не хватало! – воскликнула Портмонетова. – Живем, никого не трогаем, а тут марсианцы на нашу голову! Если дачники узнают, что у нас в лесу завелось, они наше Нехвойное за сто верст обходить будут.

– Вполне можем остаться без дачников, – с тревогой произнес Кошельков. – Дачник сюда за покоем едет, а тут вдруг какие-то марсанцы… А может, это и не марсанцы? – с надеждой спросил он Костю.

– Уж я знаю, что говорю! – обиделся Костя. – С детских лет научную фантастику читаю… Правда, сами они толком объяснить не сумели, откуда они. Но я же сам вижу: с Марса. Во-первых, явно представители околосолнечной цивилизации, а по законам межпланетной конвергенции условия Марса в минувшем адекватны условиям на Земле. Во-вторых, явно гомоидный тип живых существ класса «мужчина – женщина», что визуально подтверждается наличием вторичных половых признаков.

– Еще половых призраков нам в лесу не хватало! – вскинулась Портмонетова. – Дачник любит, чтоб в лесу грибы, ягоды, а тут ему марсианцы, призраки, привиденья всякие! Надо бы в райцентре в милицию заявить.

– Упаси бог! Никакие власти в это дело вмешивать не надо, – заявил Кошельков. – Если шумок пойдет кругом – без дачников останемся. Надо засекретить это дело, а марсанцы тем временем, может, и улетят. И твоему дачнику ничего не говори!.. Он где сейчас?

– Да, верно, у дружка своего, у куриного психа торчит.

– Ни дачнику, ни куриному этому придурку – ни гугу!

– Люсенька, сбегай-ка по всем домам, позови взрослых сюда, – сказала Портмонетова. – Надо посоветоваться.

Вскоре явились остальные пять дачевладельцев и решили прибытие гостей с Марса держать в тайне. А если пришельцы задержатся больше недели – идти к ним сообща и просить о скорейшем отбытии. Люсе приказали молчать и за это обещали большой торт из «Севера» на единоличное съедение. Косте объявили, что у него ангина, и освободили на неделю от отправки в школу-интернат, которая находилась в райцентре. К марсианцам ходить ему запретили на три дня, а потом пусть сходит посмотрит, не собираются ли восвояси.

Едва умолкли голоса и двор опустел, я без шума вышел из своего отсека и немедленно направился к Непарному.

Когда я явился к маститому исследователю, он сидел на крыльце и раскупоривал поллитровку «Столичной». Рядом стояло еще несколько поллитровок. Однако не подумайте, что он был пьяницей, – он сроду ничего спиртного не пил. К водке подтолкнула его наука. Скормив курам много всяких продуктов и веществ и не добившись нужных итогов, он решился прибегнуть к последнему сильному средству.

Перед ним на земле стояло невысокое корытце, из которого куры обычно пили воду. Теперь он лил в это корытце водку. Некоторые пернатые, уже отведавшие спиртного, ходили по двору враскачку. Куры при этом бессодержательно кудахтали, петухи хрипло горланили и затевали драки.

Когда я сообщил ученому о прибытии пришельцев из космоса, он сказал:

– Прилет инопланетников надо рассматривать как положительный факт в смысле возможностей создания четвероногой куры. Сейчас мы пойдем к ним.

Затем он заявил:

– Нам надо вручить гостям какие-либо подарки. Вы, как почетный потомственный пенсионер, можете преподнести им бутылку водки. – С этими словами он сунул мне в карман поллитровку. – Но я, как представитель науки, должен подарить им что-нибудь ценное и научно-познавательное.

Он пошел в дом и вынес оттуда авоську и статуэтку из глины. Вылепил ее в прошлом году один начинающий скульптор, снимавший у него комнату. Вещица была высотой сантиметров тридцать и изображала самого Непарного с ног до головы. В вытянутой руке ученый держал крохотную четвероногую куру. На маленьком постаменте скульптор выцарапал булавкой:

НЕПАРНОМУ Н. Д. КУРФЮРСТУ КУРЛЯНДИИ КУРИРУЮЩЕМУ КУР ЗА РУКОВОДСТВО КУРОВОДСТВОМ ВОЗДВИГНУТ СЕЙ МОНУМЕНТ.

Николай Дормидонтович уложил статуэтку в авоську, и мы уже двинулись со двора, как вдруг увидели кота Навуходоносора, который схватил крупного цыпленка.

– Вот кого мы должны отнести инопланетникам, – сказал Непарный. – Котов у них, вероятно, нет, и это грациозное животное должно их порадовать. Навуходоносор ежедневно крадет у меня по цыпленку, но я терпеливо нес этот крест, ибо кот принадлежал покойной сестре и перешел ко мне по наследству. Но теперь, ради укрепления межпланетных контактов, я подарю его пришельцам. Там он, может быть, осознает, что он единственный представитель Земли, и перевоспитается.

Мы подождали, пока кот доест цыпленка, и потом, взяв в сарае кошелку, посадили в нее Навуходоносора. Он не сопротивлялся, так как отяжелел от сытости.

Когда мы взошли на невысокую Нюшину горку, то увидали внизу, там, где начинается болото, две емкости, лежащие на земле. Они напоминали формой те цистерны, что стоят на грузовиках, перевозящих молоко. Только размерами были больше – длиной с пассажирский вагон и высотой с двухэтажный дом. Одна цистерна имела голубоватый, другая – розоватый цвет, но обе были сильно оплавлены. У самого подножия горки, на сухой поляне, окруженной молодым сосняком, стояли непонятные машины и агрегаты. Около них двигались какие-то живые существа.

Чем ближе мы подвигались к лагерю пришельцев, тем больше я убеждался, что они похожи на людей. Вскоре можно было уже видеть, что и одеты они по-людски: на мужчинах имелись брюки и куртки, на женщинах – юбки средней длины и кофточки. Когда мы подошли к стоянке почти вплотную, то я заметил, что женщины весьма миловидны собой, а мужчины имеют хорошее телосложение, но без излишнего нагромождения мускулов. Единственное, что отличало инопланетников от людей, это буквы на лбу. У каждого мужчины на лбу виднелась голубоватая буква, а у женщины розоватая буква другого начертания. Но это нисколько не портило их.

Подойдя к краю поляны, мы громко сказали: «Здравствуйте!», и инопланетники приветственно помахали нам руками. К нам подошел серьезный мужчина средних лет и повел к центру поляны.

– Извиняюсь, вы не с Марса? – спросил я его. – Один местный мальчик сказал, что вы с Марса.

– Ребенок ошибся, – ответил инопланетник. – Мы совсем не с Марса, там ноль жизни. Наша планета Янгез лежит в зеркально-противоположной точке Вселенной.

Посреди поляны стоял массивный стол, а вокруг – стулья. Нас пригласили сесть, но поскольку пришельцы сами не садились, то и мы остались стоять. Инопланетники обоих полов приветливо глядели на нас, но не приставали с вопросами и вообще никакого нахальства не проявляли.

Так как Непарный молчал, погруженный в свои научные домыслы, то первое слово взял я. Вынув из кармана пол-литра, я поставил бутылку на стол и заявил, что это мой скромный персональный дар. Объяснив в доступной форме способ употребления напитка и его животворное действие на организм, если употреблять в меру и нормально закусывать, я сказал пару слов о себе. Затем представил пришельцам Непарного, охарактеризовав его как крупного мученика науки.

Когда я замолчал, Николай Дормидонтович поставил на стол свой скульптурный портрет и сказал, что эта небольшая статуя, перевезенная с Земли на Янгез, будет напоминать нашим новым знакомым о земном человеке, в чьем мозгу родилась идея практического создания четвероногой куры. Надо сказать, что эта идея всегда волновала землян. Так, например, Евгений Шварц упоминает о волшебнике, в сарае которого спонтанно вывелись четвероногие цыплята. На белорусских полотенцах XIX века мастерицы иногда вышивали четвероногих петухов. В Африке найдены наскальные рисунки, где неизвестный художник изобразил живое существо, напоминающее четвероногую куру. Но настало время создать реальных четвероногих кур!

Затем я вывалил на стол из кошелки кота, который был в полудремотном состоянии. Инопланетники с интересом и симпатией смотрели на достойного представителя земной фауны, и одна молоденькая гостья ласково погладила его.

Произнеся несколько прочувствованных слов о пользе котов, Непарный заявил, что вручает его в дар пришельцам от лица землян и просит любить да жаловать. При этом он честно предупредил, что кот поворовывает цыплят, но в новой обстановке он морально перестроится.

Ответное слово взял руководитель экспедиции. Прежде всего он извинился за недостаточное знание земного языка, ибо изучать его они начали лишь вчера, включив для этого все воспринимающие системы. Они оказались здесь случайно, так как держали путь с одной планеты к себе домой, но в плазмопатроне одной цистерны оказалась внеквартная утечка алюмогликогена. Теперь авария исправлена, и они ждут указаний свыше (он указал рукой на небо) о точном времени отлета.

Далее он сердечно поблагодарил за ценные подарки, но тут же добавил, что водки они принять не могут, так как инструкция строжайше запрещает употреблять спиртное в дороге. Статуэтку достопочтенного труженика науки они тоже взять не могут, так как нагрузка цистерн учтена с большой точностью и малейшее повышение веса вызовет перебои в работе интерполяционных дефрижераторов. Кота, вызывающего их искреннее восхищение, они не могут взять по той причине, что у них есть строжайшее правило, по которому они не имеют права брать с других планет ни одного живого существа без его письменного согласия. Тут я позволил себе прервать оратора и сказал, что у нас на Земле к животным относятся иначе и что в здешних лесах из-за охотников-любителей не осталось никакой живности.

Когда руководитель экспедиции спросил, есть ли еще вопросы, я поинтересовался, почему они прилетели в двух емкостях. Он ответил, что одна цистерна – мужская, другая – женская, в последней несколько больше комфорта.

Далее сам Николай Дормидонтович спросил, почему у мужчин и у женщин буквы на лбу, притом разные. В ответ старший инопланетник поведал нижеследующее:

– В древности наши женщины носили юбки и длинные волосы. Мужчины же носили брюки и имели короткую стрижку. Затем настал недолгий период, когда умы пошатнулись и женщины стали носить брюки и стричься по-мужски, мужчины же начали отращивать волосы и носить дамские блузки и брошки. Стало неясно, кто мужчина и кто женщина, и на этой почве происходили разные недоразумения. И тогда, с согласия обоих полов, были введены эти литеры на лбу, означающие пол. Когда временное помутнение умов миновало и женщины снова надели юбки, а мужчины вернулись к мужской стрижке, было решено не отказываться от лобных знаков. Литеры, в частности, удобны тем, что светятся в темноте, и, таким образом, мужчина всегда может уступить дорогу женщине.

– Извиняюсь, – спросил я, – значит, как у вас младенец рождается, так ему сразу на лоб шлепают букву?

– Нет, – ответил инопланетник. – Мы рождаемся уже с лобными знаками. Литеры созданы генетически, путем локально-мутационного сдвига генов.

– Значит, вы владеете тайной передвижки генов! – радостно воскликнул Николай Дормидонтович. – Ваш долг – помочь человечеству и мне лично в создании четвероногой куры!

И он произнес взволнованную речь, после которой руководитель экспедиции немедленно познакомил его с симпатичной инопланетницей средних лет – специалисткой по генетической переподготовке.

Специалистка вынула из кармана книжечку с таблицами, заглянула в нее и затем объявила Непарному:

– Превращение куры двуногой в куру четвероногую практически осуществимо, если подвергнуть куриное яйцо субстанционно-мутационной переквалификации с помощью изоморфических лучевых колебаний. Однако это потребует четыре тонны десять килограммов и пять граммов времени, а мы ждем сигнала сверху на отлет. Поэтому торопливо отправляйтесь в свое жилище и несите нам куриные яйца… Да, я забыла вам сообщить, что у нас весе-метрическая система отсчета времени, а по земному счислению операция займет одиннадцать часов тридцать две минуты и девять секунд.

Схватив кошелку и посадив в нее заповедного кота, дабы он не заблудился в лесу, Непарный приказал мне дежурить около гостей, чтобы упросить их задержать отлет, если сигнал будет получен слишком рано, а сам бегом кинулся домой.

Сев возле стола, я стал наблюдать за дружной работой пришельцев, которые все трудились около своих аппаратов и агрегатов. Затем я задремал и был разбужен короткими гудками, которые шли от какого-то прибора. К этому прибору подбежали все инопланетники и стали слушать гудки. Вскоре ко мне подошел руководитель экспедиции и сказал, что получен сигнал на отлет через четыре тонны и одиннадцать килограммов времени. Следовательно, они успеют провести операцию «четыре ноги», если только земной ученый не очень поздно принесет куриные яйца. Если же он очень запоздает, то операцию придется отложить ровно на шесть лет по земному времени. Через шесть лет после минуты отлета астронавты с Янгеза намерены вновь посетить Землю с целью научных контактов, причем снизятся опять в этом месте.

Прошло немного времени, и на склоне Нюшиной горки, среди вереска и можжевельника, показался Николай Дормидонтович. Он бежал, держа в вытянутых вперед руках кошелку – ясное дело, полную куриными яйцами.

И вдруг все ахнули – я на земном языке, а гости на инопланетном. Случилось нечто ужасное! Маститый ученый, споткнувшись о пенек, упал – и всем телом навалился на свою многообещающую ношу.

Через мгновение он снова побежал вперед, выкрикивая что-то рыдающим голосом. По его костюму стекали желток и белок, из кошелки сочилась давленая яичная масса. Когда он достиг поляны, его окружили сочувствующие инопланетники и я лично. Тут выяснилось, что из пятидесяти штук уцелело каким-то чудом только три яйца. Ученого немедленно подвели к какому-то прибору, и через мгновение и костюм, и кошелка стали совсем чистыми.

Взяв три уцелевших яйца, специалистка по переподготовке генов направилась к какому-то сложному агрегату. Она нажала на несколько кнопок, и из прибора выдвинулся широкий синий световой луч. Она положила яйца на этот луч, и они не упали на землю, а стали тихо вращаться в луче. Над лучом появился конус зеленоватого цвета и с тихим звоном стал кружиться вокруг своей оси.

– Это продолжится много, а сейчас наступил килограмм – то есть, по-вашему, час – ужина, – заявила специалистка-переподготовщица. – Призываю вас отъесть с нами ужин.

Все, за исключением одной инопланетницы, сели вокруг стола. Я уже прежде заметил, что стол был очень массивный. Он покоился на шести треногах из какого-то темного металла, а столешница представляла собою гладкую поверхность из зеленоватого вещества. От стола по земле шел кабель к какому-то сложному агрегату.

Дежурная инопланетница принесла маленький ящичек, а затем вежливо попросила убрать со стола статуэтку ученого; о моей поллитровке, которая тоже имелась на столе, она ничего не сказала. Затем девушка вынула из принесенного ею ящичка малюсенький хлебец, размером буквально с детский мизинец, и положила его посредине стола. Потом она поставила перед каждым по три тарелочки, каждую размером с ноготок, и положила по малюсенькой ложечке, вилочке и ножичку. Из игрушечного термоса она налила каждому супу, затем выделила всем по рыбке размером со снетка и добавила подливки. Затем положила среди стола несколько миниатюрных яблочек и несколько ягодок величиной с земляничку и еще всякие малюсенькие овощи и фрукты.

«Бедновато живете, граждане инопланетники! – подумал я. – Какой-нибудь обыкновенный земной кот – и тот имеет больше питания».

Но тут дежурная попросила меня убрать локти со стола, а сама пошла к агрегату, к которому шел кабель, и стала там нажимать на рычажок, а потом начала поворачивать рукоятку со стрелкой. Я взглянул на стол и обомлел. Махонький хлебец стал расти у меня на глазах. Тарелочки стали увеличиваться вместе с имеющимися на них пищепродуктами. Через две-три минуты, когда девушка выключила агрегат, на столе лежала большущая аппетитная буханка хлеба. Соответственно увеличились и все остальные съедобные вещи и посуда. Рыбки-лилипутки превратились в изрядных рыбин величиной с хорошего карпа, ягодки-малютки стали огромными сочными плодами величиной со средний арбуз. А моя поллитровка, сохранив прежние очертания, выросла в огромную бутыль, ведер этак на пять! И тут передо мной встала мысленная задача, каким способом доставить мне ее домой.

Ужин оказался весьма питательным и вкусным. В процессе еды Николай Дормидонтович спросил у руководителя, с помощью чего произведено такое чудесное увеличение продуктов питания.

– С помощью кванте-лимитрофного астрогенерационного демасштабизатора, который мы в простоте речи называем масштабизатором, – ответил руководитель. – У нас на планете большое число населения, и, чтобы всех напитать, мы выращиваем миниатюрные плоды, овощи и фрукты и разводим мини-рыбок, а затем увеличиваем все это с помощью масштабизаторов. И вообще мы производим все вещи и предметы обихода в маленьком виде, а потом масштабизируем до нужных размеров. Существа разумные, а также теплокровных животных и птиц масштабизации подвергать запрещено, ибо это негуманно. Не подлежат масштабизации также ценные произведения искусства.

Когда все было съедено, пришельцы помогли мне снять со стола бутыль, и дежурная, включив агрегат, уменьшила тарелки, ножи и вилки до прежних размеров и унесла их. Видя, что стол свободен, я положил на него имевшийся у меня бумажный рубль и попросил пришельцев стократно увеличить его, на что они охотно согласились. Но этот научно-финансовый опыт, к сожалению, не удался. Получилась не пачка в сто рублевых бумажек, а один большущий рубль размером в простыню. Уменьшать его я не стал, а свернул в рулон и взял на память, ибо на ошибках учатся.

Непарный тоже заинтересовался практическим действием масштабизатора. Взяв свою статуэтку, он поставил ее на стол и обратился к пришельцам с краткой речью. Он сказал, что идея создания четвероногой куры, зародившаяся в его мозгу в дни детства, ныне близка к осуществлению. Поэтому он чувствует себя достойным не этого маленького скульптурного портрета, а монументального памятника, который он желает при жизни установить среди своего двора. Посему он просит уважаемых гостей произвести такую масштабизацию этой статуэтки, чтобы она достигла высоты двух с половиной метров.

Начальник экспедиции ответил, что просьба уважаемого ученого будет приведена в исполнение. Однако, добавил он, глина – материал непрочный, а у них имеется возможность превратить эту глину в какой-либо металл, например в золото.

– Мне не хотелось бы иметь золотую статую, – заявил Непарный. – Она полагалась бы мне в том случае, если бы я не только сам задумал, но и сам осуществил свою идею. Однако для технического воплощения своего замысла я вынужден прибегнуть к вашей помощи, а посему мне более приличествует статуя не золотая, а бронзовая.

Молодой инопланетник по знаку начальника тотчас же понес статуэтку к какому-то шкафу, из которого при нажатии кнопки выдвинулся ящик. Он вложил вещицу в этот ящик, тот вдвинулся в шкаф, а через три минуты выдвинулся оттуда, и в нем стояла бронзовая статуэтка.

Затем ее поставили на стол, включили агрегат – и через несколько минут мы имели перед собой величественный монумент. К столу подошла самоходная погрузочно-разгрузочная машина и, осторожно сняв статую со стола, поставила ее на землю. Растроганный ученый встал рядом со своим памятником, который был много выше ростом оригинала, дружески обнял его, и слезы радости потекли из-под очков могучего мученика науки.

Тем временем стало смеркаться, и на лбах у пришельцев начали светиться голубые и розовые буквы.

На рассвете ученая инопланетница вручила Непарному три облученных яйца, и тот, тепло поблагодарив гостью, осторожно уложил яйца в кошелку, обвернув их предварительно мягким мхом.

Наступил час отправления пришельцев. В цистернах автоматически раскрылись люки, и гости, взявшись за руки, стали кружиться в прощальном хороводе, как это у них положено при отлете с чужих планет. Затем, помахав нам на прощание, инопланетники направились к своим емкостям. Все агрегаты самоходом двинулись вслед за ними. Вскоре люки захлопнулись, и цистерны плавно оторвались от земли. Несколько секунд они повисели над поляной, потом круто взмыли в небо и пропали из глаз.

Мы остались вдвоем. Ученый стоял возле статуи, я стоял возле бутылки, и перед нами обоими стоял вопрос о транспортировке этих предметов. Ввиду огромного веса монумента Непарный постановил оставить его пока здесь.

Я же решил доставить бутыль в поселок безотлагательно. При помощи хвороста и ремня от брюк я сделал приспособление для волочения, и мы двинулись в обратный путь. Впереди шел Непарный, неся кошелку и мой рулон, позади тащился я, волоча за собой бутыль.

Так как участок ученого был крайним в поселке, то я спрятал бутыль в его сарае, чтобы среди дачевладельцев не было лишней зависти и огласки.

Высиживание трех яиц Непарный поручил самой надежной и старательной наседке. Выделив ей удобный уголок в комнате, он неустанно наблюдал за ней и снабжал ее первосортным кормом. А чтобы создать будущим питомцам наилучшие условия для развития, он решил на этот летний сезон отказаться от дачников.

Прошло две, прошла третья неделя высиживания.

Будут ли они четвероногими? Вот о чем днем и ночью думал ученый. Он лишился покоя и сна, и я старался почаще бывать у него, ибо мое присутствие действовало на него успокаивающе. Последние трое суток я находился на участке непрерывно. Правда, в дом входить Непарный мне воспретил, дабы не нарушать покоя наседки, и я спал в сарае на дровах, рядом с бутылкой. Иногда, чтобы снизить уровень своего волнения, я пользовался ее содержимым.

На двадцать первый день высиживания, утром седьмого июня, Николай Дормидонтович разбудил меня, дернув за ногу.

– Свершилось! – объявил он. – Идите посмотреть на четвероногого цыпленка.

– Петушок или курочка? – спросил я.

– Курочка! Четвероногая курочка! – ответил Непарный.

Он вошел в дом, меня же не впустил, боясь, что я могу по неосторожности раздавить первенца. Стоя во дворе, я в окно увидал сперва Николая Дормидонтовича, который сел на стул, осторожно поджав ноги, затем цыпленка. Он бойко бегал по полу на своих четырех лапках.

И вдруг мое сердце дрогнуло. По-видимому, деятель науки неплотно закрыл за собой дверь, ведущую из кухни, ибо Навуходоносор пробрался вслед за ним в комнату и уже изготовился к молниеносному прыжку, угрожая смертью четвероногому созданию. Ученый, заметив кота, замер от ужаса, не зная, что предпринять. И вдруг кот, разглядев, что у цыпленка не две, а четыре ноги, ощетинился от страха и, отменив свой роковой прыжок, трусливо бросился вон из комнаты.

– Как видите, курочка бойкая и здоровая, – заявил мне ученый, выходя во двор. – Теперь будем ждать появления на свет ее будущего четвероногого ухажера…

Через час по комнате бегали две четвероногие курочки.

– Дело становится серьезным, – сказал ученый, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Если и третий цыпленок окажется не петушком, то род четвероногих кур не даст потомства. Но по закону вероятности теперь надо ждать именно петушка.

«По закону вероятности ждите крупной неприятности», – вспомнил я слова какого-то поэта, однако вслух их не произнес.

К сожалению, поэт оказался прав. Через час вылупился третий цыпленок, который тоже оказался курочкой.

Горе мученика науки не поддавалось описанию. Напрасно я утешал его тем, что через шесть лет сюда снова прибудут инопланетники и тогда можно будет создать хоть тысячу четвероногих кур и петухов. Ученый сидел понурив голову, и слезы текли из-под его очков.

Лето шло, а Николай Дормидонтович все никак не мог очухаться от неудачи. Хозяйство он запустил, а двуногие куры и петухи одичали и бродили где попало. Кот потерял остатки совести и натренировался съедать в день по два крупных цыпленка. Но четвероногих кур он боялся как черт ладана. От них шарахались и двуногие куры, и даже самые отважные петухи панически страшились их. Когда трое четвероногих кильватерным строем выходили на улицу поселка, собаки опасливо обегали их стороной, а маленькие дети начинали плакать. Вскоре три эти куры куда-то исчезли навсегда. Есть подозрение, что их тайно изловило и съело то семейство, которое снимало колодец у Портмонетовой.

Поздней осенью на поляне, где весной приземлились пришельцы, нашли бездыханное тело Николая Дормидонтовича. Он лежал у подножия своей статуи.

Ныне дача принадлежит вдове Непарного. Она в свое время покинула ученого, но, поскольку развод не был оформлен, юристы отыскали ее и ввели во владение. Она яростно уничтожает культурное наследие своего бывшего мужа. Все куры и петухи беспощадно ею съедены, исторический курятник снесен, две художественные картины, висевшие во дворе, валяются на чердаке.

Что касается монумента, стоявшего на поляне, то он давно упал в силу своей тяжести и зыбкости почвы. Четвероногую куру, которую держал в руке ученый, отломали туристы и унесли неизвестно куда. Дачевладельцы, дабы повысить ценность местности, пустили слух среди дачников, что статуя эта очень старинная и привезена сюда из Древнего Рима при Екатерине Второй.

В заключение еще раз призываю достойно подготовиться к будущему посещению Земли инопланетниками и заготовить к их прибытию достаточное количество полноценных куриных яиц.

Когда я был русалкой

1. Мое изобретение

Начну с того, что тогда я был молод и ставил перед собой более обширные задачи, нежели теперь. Я учился в техническом вузе и писал стихи о дружбе, любви и окружающей природе. Я охотно читал их своим однокурсникам, дабы привить им любовь к поэзии.

Но, как и у Леонардо да Винчи, мой рост шел не только по линии художественного творчества, но и по линии изобретательства. Той зимой я разработал проект пишущей машинки, на которой можно работать не только руками, но и ногами. Клавиатура предполагалась в два яруса: на уровне стола – для рук, на уровне пола – для ног. Я высчитал, что после трехмесячной тренировки любой грамотный человек сможет печатать на моей машинке всеми двадцатью пальцами, и это вдвое повысит производительность труда. Помимо прочих благ, массовое внедрение в жизнь пишущих машинок класса «руки – ноги» сулило новый взлет гигиены и подъем мыловаренной промышленности. Ведь каждый работающий на такой машинке должен был перед началом трудового процесса снимать обувь и носки; чтобы не ударить лицом в грязь, он вынужден был бы чаще мыть ноги.

Отослав в Бюро изобретений свою заявку, я стал ждать отзыва. Ответ пришел в первый день летних каникул. Увы, под разными предлогами мой проект был отклонен. И тут я понял, что могу одержать победу над косностью лишь тогда, когда создам действующую модель машинки. Однако для этого нужны деньги. На стипендию не развернешься. Где добыть денег?

В трудном раздумье сидел я в тот вечер в своей шестиметровой комнатке на седьмом этаже дома по Среднему проспекту. Мои размышления были прерваны стуком в дверь.

– Вася, тебя к телефону! – тревожным голосом сообщила старушка соседка. – С эсминца какого-то вызывают!

Радостно побежал я по коридору в прихожую. Я знал, что старушка ошиблась, к военно-морскому флоту этот звонок не имел никакого отношения. Меня вызывал поэт Эсминец. Эсминец – значит решительный, стремительный, не боящийся трудностей. Это был его псевдоним. Он писал стихи, в которых критиковал растратчиков, осуждал нечеткую работу бань и пивных. Он обильно печатался и, кроме того, вел литературную консультацию в одном полутехническом журнале, при котором имелась литературная страничка. Я уже два года еженедельно носил туда стихи, и Эсминец утверждал, что со временем может появиться некоторая надежда на их опубликование.

Но оказалось, Эсминец позвонил мне по иному поводу, тоже весьма приятному. Ему предложили горящую путевку в санаторий «Морская пена» в Ялте, и завтра он уезжает. В его отсутствие кто-то должен вести устную консультацию, но ему не хочется, чтобы это место, даже временно, оседлал кто-либо из его собратьев по перу. Ведь все они завидуют его таланту, и каждый норовит навредить. Поэтому он решил выдвинуть на эту временную должность человека нейтрального, который не держит утюга за спиной, но в то же время что-то смыслит в поэзии. И выбор пал на меня.

Я, конечно, немедленно выразил свое согласие. И Эсминец сказал, чтобы завтра я явился в редакцию.

2. Дразнитель собак

Воистину, удача никогда не приходит одна!

Едва я отошел от телефона, как в прихожей послышался звонок. Один короткий, два длинных, один полукороткий и один полудлинный – это были мои квартирные позывные. Ко мне явился мой школьный друг, которого я в дальнейшем буду сокращенно называть ДС (Дразнитель Собак). Месяца три тому назад мы с ним крупно поссорились на почве непонимания им моих стихов, и он как в воду канул. Но я догадывался, что дело тут не в ссоре. Последние месяцы все свободное время, моего друга уходило на ухаживание за неведомой мне Тосей, которую он характеризовал как Хрупкую Блондинку и которую в дальнейшем я буду именовать ХБ.

ДС учился в гуманитарном вузе и успешно изучал логику. Он был очень начитан. А во время каникул он дополнял свою стипендию тем, что работал Дразнителем Собак. В те годы на одном из пустырей Крестовского острова происходили занятия собачьих групп. Собаковладельцы приводили туда своих псов, и животные под руководством опытных дрессировщиков приобретали различные нужные навыки. Роль же дразнителя заключалась в том, что на нем собаки практически отрабатывали свою готовность служить хозяину (хозяйке) верой и правдой. В толстом ватном халате до пят, в растрепанной шапке-ушанке ДС в заранее условленном месте из-за куста бросался на владельца пса, сопровождая свой бросок агрессивными жестами и хулиганскими выкриками. Пес, обороняя хозяина, с лаем кидался на ДС, вцеплялся зубами в халат, обращал в бегство и преследовал мнимого хулигана, укрепляясь в сознании своей смелости и моральной правоты. Если какая-нибудь слишком ретивая и длиннозубая собака прокусывала спецодежду и оставляла на теле ДС след укуса, то дразнителю сверх зарплаты полагалась от собаковладельца немедленная компенсация. Эти дополнительные деньги утешали укушенного и в то же время побуждали его к более активному дразнению.

ДС явился ко мне с деловым предложением. На Крестовском острове при доме отдыха организована лодочная станция, и требуются два ночных сторожа. Мой друг уже оформился и предлагает и мне завтра же устроиться туда на работу.

Условия меня вполне устраивали. ДС сказал, что завтра сведет меня на лодочную станцию. Меня оформят, и мы будем стеречь лодки вместе.

– Выходит, ты уже не работаешь дразнителем? – спросил я друга. – Ты боялся, что ХБ может не очень понравиться эта твоя работенка.

– Нет, дежурства на станции я буду совмещать с дразнительством. Я не покину своих собачек! И Тося совсем не против дразнения. Когда я признался ей, каким способом зарабатываю деньги, она сказала, что не хочет меня стеснять… Какая у нее чуткая душа! А компенсацию я отдаю ей на хранение.

3. Трудный день

На следующее утро ДС зашел за мной. Он явился с рюкзаком, в котором лежали халат и шапка; моему другу предстоял большой дразнительный день. Мы направились на лодочную станцию, которая базировалась на Невке, совсем недалеко от площадки, где дрессировали собак, что весьма устраивало дразнителя.

Директор станции провел со мной короткое собеседование. Спросив, не доводилось ли мне участвовать в похищении лодок и услыхав мой отрицательный ответ, он проверил мои паспорт, поглядел мне в глаза и велел дыхнуть. Убедившись, что от меня не пахнет спиртным, он обрадовался и зачислил меня на работу.

Мы распростились с ДС до вечера, и каждый пошел по своим делам: он – дразнить собак, я – консультировать начинающих авторов.

Когда я явился в редакцию, Эсминец отвел меня в кабинет редактора, и тот, задав мне ряд общелитературных вопросов, сказал, что я, кажется, пригоден.

– Но нужен подход, подход и подход! – предупредил он. – Не всех можно печатать, но никого нельзя обижать!

Я ответил, что чего-чего, а подхода во мне хватит на десятерых.

Затем Эсминец провел меня в знакомую мне большую комнату и указал на кресло. Здесь предстояло сидеть мне. Прежде я сидел по ту сторону стола, прежде я был консультируемый – теперь я стал Консультантом. «И это справедливо и закономерно! – подумал я. – Именно здесь мое место, по эту сторону стола!»

– Учтите слова редактора, – напомнил Эсминец. – Нужно быть тактичным со всеми. – Затем, переходя на дружеское «ты», он тихо сказал: – Только не вздумай подкапываться под меня! Помни: поднявший утюг от утюга и погибнет!

Я поклялся ему, что никаких подкопов с моей стороны не будет. Эсминец успокоился и, вынув из кармана помятую бумажку, протянул ее мне.

– Возьми и руководствуйся! Я составил список наиболее опасных авторов. Знай, что на сотни нормальных, скромных людей, посещающих редакцию, приходится примерно пяток-десяток агрессивных графоманов. Их бойся!.. Ну, мне пора на вокзал.

Прежде я и думать не думал, что работа литконсультанта сопряжена с опасностью. Я бывал здесь неоднократно, но при мне никаких эксцессов не происходило. Правда, из уважения к моему творчеству Эсминец меня никогда не задерживал долго и пропускал вне очереди.

Я развернул бумажку. Там синими чернилами было набросано торопливо и не совсем связно:

Кого опасаться:

1) Старичок с палкой. Оды и элегии. Слушать стоя! Обещал применить!

2) Брюнетка с альбомом. Интимная лирика. Слушать внимательно! Плюет в уши.

3) Человек с татуир. Хлипкий, но опасный! Стихи о роковом детстве. Плакать! Держать связь с вахтером.

4) Рыжий нетрезв, мужч. Юморист, стихи. Смеяться от души! Применял джиу-джитсу.

5) Автор с бочкой. Стихи о зверях. Такт! Любит подробный разбор. Примеч. стулья.

Под этим роковым списком наискосок шла крупная надпись красным карандашом: ОДЕКОЛОН!!! Из этого я понял, что поэт по фамилии Одеколон куда страшнее пяти предыдущих и что именно против него мне надо крепить оборону. Не скрою, позже выяснилось, что Эсминец сделал эту запись для себя лично, чтобы не забыть купить флакон одеколона перед отъездом на курорт. Но я-то этого тогда не знал! И, естественно, я счел, что этот Одеколон – графоман с очень агрессивными наклонностями. Притом я даже не знал, кто он – мужчина или женщина, ибо такая фамилия могла принадлежать и поэту Одеколону и поэтессе Одеколон. Угроза исходила от любого вошедшего и от любой вошедшей!

И вот настало время приема.

В двери показался юноша опасного телосложения с тетрадкой в руке.

– Стой! – сказал я твердым голосом. – Признайся честно: ты не Одеколон?

Он робко назвал совсем другую фамилию. Успокоенный его мирным поведением, я пригласил его к столу. Полистав тетрадь, я тактично посоветовал ему учиться на лучших образцах поэзии и стал читать ему наизусть свои произведения. Но тут, один за другим, вошли сразу семь авторов. Опросив каждого, не Одеколон ли он (она), я провел быструю литконсультацию. Затем, чтобы этот день навсегда запечатлелся в их памяти, я продолжил чтение своих стихов. Но не прочел я и десяти стихотворений, как авторы начали покидать комнату. Им хотелось поскорей остаться наедине с переживаниями, навеянными моим творчеством.

Вдруг из коридора послышался грохот. Я подумал, что это приближается Одеколон. Но вот в комнату, катя перед собой пустую железную бочку, вошел толстый мужчина. Я понял, что передо мной «Автор с бочкой», который любит подробный разбор. Он поставил бочку на попа, влез на нее и начал читать стихи. Начинались они так:

Пойду я ночью в зоосад,

Ключ подберу от барсенала,

Всех барсов выпущу, барсят –

И поведу их вдоль канала,

Чтоб ты любовь мою поняла.

Выслушав все стихотворение, я приступил к разбору. Я поинтересовался, что такое «барсенал».

– Да ясно же, это где барсы живут! – воскликнул автор. – Барсячье помещение… Разве плохо придумано? Вроде арсенала, только там не оружие, а барсы.

Я спросил его, вдоль какого канала поведет он барсов. Он ответил, что имеется в виду Крюков канал, где живет одна его знакомая. Тут он спрыгнул со своей эстрады и подошел к плану Ленинграда, который висел на стене. Мы стали разрабатывать наиболее краткий и надежный маршрут, по которому надо вести барсов. Затем поэт предложил мне встать на бочку и прочесть несколько моих произведений. Он не шевелясь выслушал пять стихотворений, затем сказал: «Вижу собрата!» – и, схватив со стола лист бумаги, мгновенно сочинил экспромт и протянул его мне. Я прочел:

Как русалка, ты плаваешь

в море стихов,

Гениальный поэт-консультант!

Ты поймешь и услышишь

мой творческий зов,

И во мне ты откроешь талант!

Он ушел, катя перед собой свою трибуну, и после него никто в этот день не приходил. Я в одиночестве сидел за столом и вчитывался в четверостишие. Чем глубже я в него вникал, тем больше меня огорчало несоответствие между второй и первой строчками. Во второй – все ясно и правильно, а в первой я почему-то «плаваю как русалка». А ведь если верна вторая строка, то, выходит, верна и первая? Что, если я и в самом деле русалка?.. Но я с негодованием отверг эту недостойную мысль.

С облегченным сердцем вышел я из подъезда редакции. На улице мне не был страшен никакой (никакая) Одеколон. Я бодро шагал к дому, и в мозгу моем звенела и переливалась строчка: «Гениальный поэт-консультант!» Но когда я прилег вздремнуть перед ночным дежурством, то увидел грустный сон. Мне снилось, будто уже готова модель моей пишущей машинки. И вот я сажусь, чтобы перепечатать свое стихотворение, и вдруг с ужасом осознаю, что не могу освоить нижнюю клавиатуру, ибо у меня вырос русалочий хвост.

4. Беспощадная логика

Когда я явился на лодочную станцию, моего друга там еще не было. С пустыря доносилось рычание псов и их победный лай: ДС работал. Я принял смену у дневных дежурных, пересчитал лодки и стал ждать дразнителя. Хоть то была пора белых ночей, но река казалась темной и таинственной. Я ходил по бону, стараясь держаться посредине, подальше от воды.

Наконец появился ДС. Он пришел на плот прямо с собачьего полигона и сразу, сняв халат и шапку, стал смазывать укусы йодом. Лицо его сияло: план по укушениям был выполнен с превышением. Но сидеть он не мог.

– В прошлом году твой дразнильный халат был длиннее, – сказал я ему.

ДС ответил, что халат укоротила ХБ, заботясь о нем и о получаемой им компенсации.

– Юра, что ты знаешь о русалках? – спокойным голосом спросил я.

– Русалки, они же на юге России – мавки и майки, они же – наяды, ундины, сирены, лорелеи и нереиды, прочно вошли в художественную литературу всего мира. В каком аспекте тебя интересуют эти существа?

– На данном этапе моей жизни литературно-художественные русалки меня не интересуют, – ответил я. – Я хочу навести у тебя справку о самых обыкновенных, нормальных русалках. И вообще – есть ли они? Быть может, это плод суеверия?

– Всякое суеверие зиждется на каком-либо неверно истолкованном реальном явлении, – ответил ДС. – Понятие «русалка» донесено к нам фольклором из глубокой древности, причем без упоминания о наличии у нее хвоста. В дальнейшем сказочники и поэты «приделали» ей хвост. Если же умозрительно рассмотреть современную рядовую русалку, то мы, очевидно, увидим человека, спонтанно приспособившегося к обитанию в водной среде. Я хочу подчеркнуть, что русалки не способны к популяции. Русалками не рождаются, в них превращаются. Вывод: чтобы стать русалкой, надо утонуть. Однако далеко не всякий утонувший становится русалкой. По-видимому, биологический механизм, автоматически переключающий организм на жизнь в водной среде, генетически закодирован не в каждой особи… Но почему тебя заинтересовал этот вопрос?

– Юра, дело в том, что поступил письменный сигнал, будто я русалка. Но я даже плавать не умею!

– Именно неумение плавать повышает твои шансы стать наядой, – беспристрастно изрек ДС. – Ведь твои возможности в отношении утопаемости шире, нежели у умеющего плавать.

– Но я вовсе не хочу идти в русалки! У них женские данные, а я – мужского рода. У них длинные волосы, а я стригусь под бокс.

– В древности зарегистрированы визуально не только русалки-женщины, но и русалки-мужчины, так называемые водяные. Но воспевать русалок-женщин куда интереснее, чем русалок-мужчин. И вот водяные были забыты. Постепенно понятие «русалка» стало понятием собирательным и включило в себя и собственно русалок, и водяных. Возьмем понятие «собака». Когда я говорю, что меня укусила собака, я вовсе не утверждаю этим, что меня укусила именно сучка. Ибо хоть слово «собака» женского рода, но понятие «собака» суть общевидовое определение и вмещает в себя всех собак обоего пола. Поэтому, если поступило сообщение о том, что ты русалка, ты должен подойти к этому факту с должной объективностью.

– Но я не хочу переключаться на русалку! – резко возразил я ДС. – Я нужен человечеству на суше!

Он ничего не сказал в ответ. Все кругом молчало. Раздавленный неопровержимыми логическими построениями своего друга, я был охвачен тревогой. В голове сами собой начали складываться певучие строки:

Раскудахтались мрачно филины,

Потемнела морская даль,

В мозговые мои извилины

Заползла гадюка-печаль.

С берега послышались тяжелые шаги. ДС встрепенулся и стал торопливо одеваться.

– Это Тося! – радостно сказал он. – Какое счастье быть любимым!

Дощатый бон закачался, когда рыжая гражданка агрессивного телосложения ступила на трап. Так вот какова ХБ!.. Чтобы не смущать влюбленных, я спешно удалился в кассу-сторожку и, закрыв за собой дверь, задумался о своих неприятностях… Опасность стать русалкой и возможность пасть от руки Одеколона… Надо завтра же послать Эсминцу телеграмму с оплаченным ответом и запросить все данные об Одеколоне: пол, возраст, особые приметы и род оружия.

Мои размышления были прерваны стуком в дверь.

– Выходи, Тося уже ушла, – сказал ДС. – Ты видел ее?

– Видел. Не такая уж она хрупкая и не такая уж блондинка.

– Что ты понимаешь!.. Я чистокровный атеист, но когда вижу ее, готов поверить в ангелов! Представь себе, она унесла мой дразнильный халат, а завтра сама принесет его мне. Теперь по ночам на нем будет спать ее домашняя кошечка.

– Какая забота о кошках! – высказался я.

– Забота о людях! Забота обо мне! – воскликнул ДС. – Ведь, поскольку от халата будет пахнуть кошкой, активность собак резко повысится.

Утром, возвращаясь домой с дежурства, я зашел на почту и послал Эсминцу задуманную телеграмму. Ответ пришел в тот же день к вечеру. Увы, Эсминец, как видно, не понял моей депеши и принял ее за подкоп, ибо телеграмма его была такова:

ИНДИЙСКАЯ МУДРОСТЬ ГЛАСИТ ДВОЕТОЧИЕ КАПАЮЩИЙ НА БЛАГОДЕТЕЛЯ ПОДОБЕН ЗМЕЕ У ЛИЦА СПЯЩЕГО ТЧК ЭСМИНЕЦ.

5. Опасная попытка

В этот день в городе стояла жара, и из-за этого никто не шел ко мне на консультацию. Тогда, покинув свое кресло, я отправился бродить по редакции, дабы изучить топографию местности и выяснить путь отступления на случай стычки с Одеколоном. Случайно я забрел в машинописное бюро, где сидели две симпатичные машинистки. Чтобы расположить их к себе, я объявил, что для них настал час поэзии. Обе прервали работу и обратились в слух. Я читал им с большим эмоциональным напором и вскоре заметил, что они заразились моим творческим волнением. Одна побледнела, и по щекам ее покатились неподдельные крупные слезы; другая начала дрожать мелкой детской дрожью и ритмично полязгивать зубами. Потом, переполненные впечатлениями, обе, согнувшись, выбежали из комнаты.

Я довольно долго ждал их, чтобы продолжить чтение. Но они все не шли. Тогда, чтобы не тратить времени впустую, я решил, что, поскольку моя действующая модель еще не создана, я могу пока потренировать пальцы ног на обыкновенной машинке. Для этой цели я поставил одну из машинок на пол, затем снял ботинки и носки, аккуратно засучил брюки и, сев на стул, приступил к тренажу. Ноги плохо слушались меня, но лиха беда начало. Первобытному человеку нелегко было действовать даже руками, а потом все наладилось.

К сожалению, этот учебно-познавательный процесс был прерван появлением машинисток. Они вошли в комнату и сразу с визгом бросились обратно. Я босиком побежал за ними по коридору, чтобы растолковать суть дела. Но они забежали в какую-то кладовку, заперлись там и стали звать на помощь. Чтобы успокоить их, я, стоя перед закрытой дверью, начал громким голосом читать им свои лучшие произведения. Но даже это не подействовало! Они продолжали жалобно кричать.

На шум сбежались сотрудники редакции, а затем меня вызвал редактор. Он сразу же объявил, что в моих услугах более не нуждается. Он вменил мне в вину не только происшествие с машинистками, но и то, что якобы молодые авторы жаловались на меня, будто я не слушаю их стихов, а до умопомрачения зачитываю своими.

Деньги за проведенную мною работу выплатили мне немедленно. Я вышел на улицу не в таком уж плохом настроении. Пусть меня здесь не поняли и не оценили, но зато теперь я был избавлен от встреч с опасными графоманами, перечисленными в списке Эсминца.

Меж тем наши ночные дежурства продолжались. Днем ДС по-прежнему работал с собаками. Теперь он ходил на дразнение в легком сатиновом капотике, который ХБ выделила ему из своего гардероба. Кривая укушений ползла вверх, но это уже не радовало моего друга. Он сообщил мне, что ХБ познакомилась с доцентом собаковедения и теперь только о нем и говорит. У маститого псоведа отдельная квартира, два патефона, и к тому же он недавно развелся. Я, в свою очередь, признался ДС, что работа на лодочной станции стала для меня пыткой, ибо возле воды опасность стать русалкой подступает ко мне вплотную. Меня тянет в безводные просторы Каракумов, и только долг перед человечеством удерживает меня здесь.

6. Русалка на миг

Этот день запомнился мне навсегда. По небу торопливо бежали рваные облака. Трамваи через Васильевский не шли: на Большом проспекте порывами ветра повалило несколько деревьев, и они порвали контактный провод. Я прибыл на дежурство с опозданием. Лодки, звеня цепями, бились о бон. С залива шла большая волна. ДС, опустив голову, стоял на качающемся плоту.

– В такую погоду твоя ХБ вряд ли придет сюда, – сказал я ему с дружеской подковыркой.

– Она больше никогда не придет сюда, – грустно заявил ДС. – Вчера она вышла замуж за доцента собакологии.

– А деньги она тебе вернула? Ты должен пожертвовать их на создание машинки «руки – ноги»!

– Ах, мне не до того!.. Тося сказала, что деньги она оставит себе, чтобы они не вызывали во мне грустных воспоминаний о наших счастливых днях… Сколько в ней душевной чуткости!..

На глазах моего друга показались слезы.

Чтобы утешить ДС, я начал читать ему свои стихи. Я знал, что он недопонимает мои произведения, но надеялся, что в эти трудные для него минуты они дойдут до его сознания и помогут ему обрести бодрость. Громко и отчетливо, перекрывая голосом шум ветра и плеск волн, я прочел восемь стихотворений, а затем и девятое, которое приведу здесь полностью:

Собака сторожила гладиолусы,

Маячило ей счастье впереди,

И ветер на собаке гладил волосы

И ей шептал: «С надеждой вдаль гляди!»

Но грянул град, помялись гладиолусы,

Их качественность снижена была.

Собака взвыла ненормальным голосом –

И умерла!

ДС эти строки потрясли, они оказали на него даже слишком сильное действие. Он вдруг затрясся, замахал руками и двинулся на меня. Мне стало страшно, мне почудилось, что передо мной Одеколон. Забыв, где нахожусь, я сделал два шага назад – и упал с бона в воду.

Я очутился в большой затонувшей барже, на четверть занесенной песком. В ней сидели русалки обоего пола. Хвостов ни у кого не имелось. Все были одеты не модно, но вполне пристойно. Некоторые жевали пучки водорослей, другие переговаривались между собой по пальцевой системе, принятой у глухонемых и у наяд; я почти все понимал.

Оказывается, я попал на собрание по распределению жилплощади. Пожилой мужчина-русалка, сидевший в президиуме на корме, встал и сделал сообщение, что вчера в заливе на глубине восьмидесяти метров затонул пассажирский пароход. Команда и пассажиры погибли, поскольку сели в спасательные шлюпки и высадились на берег; спасся только кок, поскольку, будучи в состоянии опьянения, пошел на дно вместе с судном и превратился в русалку. Предстоит распределить семьдесят три каюты.

Кок-русалка в модном заграничном дождевике, уже совершенно трезвый, попросил слова. Он потребовал для себя капитанскую каюту и должность управдома. Заявление было принято к сведению. Затем выступила молодая наяда. Она сообщила, что живет в коммунальном трюме древней галеры, и просила улучшить жилищные условия. Но вслед за ней сразу поднялась старушка русалка и поведала о ее плохом поведении в быту.

Тут до меня дошло, что подводная общественность еще не знакома с моим творчеством. С этой мыслью я немедленно поплыл в президиум и встал лицом к публике. Все замерли, готовясь приобщиться к моей поэзии. И тут произошла досадная накладка. Поскольку я находился под водой, голосом читать стихи я не мог. А когда попробовал передать их зрителям посредством азбуки глухонемых, я не смог движениями пальцев выразить всю напевность и глубину своих произведений. Публика начала торопливо расплываться в разные стороны. Президиум тоже уплыл. Я остался один. В глазах потемнело, я потерял сознание.

Очнулся я на плоту. Меня тошнило водой, я лежал на досках, дрожа от холода, во всем теле была слабость.

– Наконец-то очухался! – услышал я над собой голос ДС. – Я уже четверть часа делаю тебе искусственное дыхание! Три раза нырял за тобой, еле нашел!

Срывающимся шепотом поведал я другу свои подводные переживания и обиды.

– Значит, прогноз о твоих возможностях превращения в наяду был ошибочным, ибо прочного контакта с подводным миром реализовать ты не смог, – сказал ДС. – Не спорю, какие-то мгновения ты был как бы русалкой, однако решающего биогенетического переключения организма на естественное обитание в водной среде не произошло, что едва не привело тебя к летальному исходу.

– Зато теперь твердо установлено, что я не русалка! Как это хорошо! – с облегчением прошептал я. – Ведь там, под водой, никому не нужна машинка типа «руки – ноги» и там никто, никто не поймет и не оценит моих стихов…

Фиалка молчаливая

Рассказ на вечную тему

1. Разрешите мне вас ударить

Я возвращался из города Н. с симпозиума, где обсуждался доклад профессора Кулябко «Современные звукоизолирующие системы и их роль в борьбе с промышленными и городскими шумами». Когда до Москвы оставалось километров полтораста, два соседа по купе сошли на какой-то станции, и я остался один на один с третьим случайным попутчиком, загорелым человеком лет тридцати. Весь вчерашний вечер он молча простоял в коридоре, куря сигарету за сигаретой.

– Извините, у меня к вам будет одна просьба… – застенчиво обратился он ко мне. – Я краем уха слышал ваш разговор с этими двумя, которые вышли, и понял, что вы ленинградец… – Он смущенно замолчал, а затем повел речь о том, что он ботаник, что он возвращается в Ленинград из экспедиции по поискам редкой целебной травки, – название ее он произнес по-латыни, и я сразу же забыл, как оно звучит. Весь личный состав экспедиции выехал неделю тому назад, он же задержался по собственному почину, чтобы поискать еще и… – он опять произнес два латинских слова. Теперь он держит путь домой, но…

Воспользовавшись паузой, я пожаловался Ботанику, что нет прямого поезда и что в такую жару придется в Москве делать пересадку. Впрочем, спешить мне сейчас незачем, добавил я, дома в Ленинграде меня никто не ждет, ибо жена третьего дня улетела на месяц в Кисловодск.

– А вот меня жена ждет, – с неопределенной интонацией произнес мой собеседник и вышел из купе. Но затем вдруг вернулся, встал передо мной и с дрожью в голосе сказал: – У меня к вам такая просьба: разрешите мне вас ударить!

– Вы что, с приветом?! Ненормальный вы, что ли?! – воскликнул я, принимая оборонительную позу.

– Простите… Я все объясню… – прошептал незнакомец. – Я вам за это денег дам, если хотите… Я даже ударять вас не буду. Я прошу вас выбежать в коридор и закричать, что я вас оскорбил и ударил… То есть я прошу сделать так, чтобы по прибытии в Москву мне дали пятнадцать суток.

Тут у меня мелькнула мысль, что передо мной не сумасшедший, а кое-кто похуже. Из детективной литературы известно, что крупные бандиты любят прикидываться мелкими хулиганами, чтобы получить короткую отсидку и замести следы. Поэтому я принял еще более оборонительную позу и сказал: – Нет, вы не отделаетесь пятнадцатью сутками! Вы не уйдете от суда и возмездия и отсидите свои годы сполна!

– Ах, вашими бы устами да мед пить, – сказал Ботаник, мирно садясь на диван. – Не дадут мне годов.

Я вгляделся в его лицо. Да, на преступника он не походил. Но тем непонятнее была его просьба.

– Почему вам так хочется получить пятнадцать суток? – с недоумением спросил я. – Это что у вас, хобби такое?

– Уж какое там хобби, – печально молвил Ботаник. – Просто мне надо отсрочить свое прибытие в Ленинград… Не подумайте худого, я не лодырь какой-нибудь. У меня семнадцать дней переработки… Я хочу иметь законный повод попозже явиться к своей жене.

– А, теперь-то мне все ясно! В экспедиции вы влюбились в симпатичную сотрудницу, решили создать новую семью, написали об этом жене, а теперь готовы любой ценой отсрочить свою встречу с законной супругой, страшась решительного объяснения с глазу на глаз. Ведь так?

– Вы ошибаетесь, – ответил Ботаник. – Я не собираюсь уходить от жены. Но я боюсь ее.

– Ксенофобия, то есть женобоязнь? Или какой-нибудь комплекс по Фрейду?

– Никаких комплексов. Я вполне здоровый человек, – возразил Ботаник. – Тут дело совсем в другом.

И он поведал мне историю, которую я изложу от его лица, но с некоторыми стилистическими поправками, ибо рассказывал он торопливо, сбивчиво, порой повторяясь и даже заикаясь от волнения.

2. Исповедь ботаника

Меня зовут Сергей Васильевич. Я родился и рос в Сибири, в нижнем течении Енисея, в поселке Кержаково, состоящем из трех дворов. Школа-интернат, куда меня отвозили каждой осенью, находилась от нас в ста восьмидесяти километрах.

Семья у нас большая и дружная, и единственное, что, быть может, не всякому бы понравилось в нас, – это наша немногоречивость. Но к угрюмости и мрачности она не имеет никакого отношения – просто мы привыкли выражать свои мысли кратко.

После окончания школы я поехал в Ленинград, успешно поступил в Университет, успешно его окончил, а затем устроился в тот НИИ, где успешно тружусь ныне. Я считаюсь неплохим работником, товарищи относятся ко мне отлично, начальство не притесняет. Но в семейной жизни меня постигла неудача.

С юных лет у меня составился вот такой идеал подруги жизни: она должна быть красива, отзывчива, добра и ни в коем случае не болтлива. Но долгое время я не мог найти своего идеала. Правда, некоторые девушки мне весьма нравились, и я им нравился тоже. Но каждый раз, когда я замечал, что моя симпатия слишком много разговаривает, я сразу же тактично, но решительно порывал с нею. Меня удерживал страх перед жуткой возможностью прожить жизнь рядом с человеком, который все время разглагольствует по любому поводу и без оного.

И вот три года тому назад на вечеринке у друзей я обратил внимание на одну девушку. Она сидела на другом конце стола и выделялась своей красотой и кротким выражением лица. Далее я заметил, что хоть она внимательно слушает разговоры соседей и реагирует на них улыбкой и богатой мимикой, но сама все время молчит.

– Кто это? – спросил я хозяйку, сидевшую рядом со мной.

– Это Валя Л., – ответила соседка. – Она работает лаборанткой в пригородном филиале нашего института.

– Она не замужем?

– Нет, – ответила собеседница. – И вряд ли она найдет себе мужа. Бедняжка – немая.

«Разве молчание – недостаток!» – подумал я, и спросил: – Это у нее от рождения?

– Нет, это случилось два года тому назад. Она летела на юг, и самолет попал в большую воздушную яму, и стал падать, вернее, пассажиры были уверены, что он падает. Летчик, разумеется, выправил курс, но Валентина пережила настолько сильное душевное потрясение, что утратила дар речи. Потом ее долго лечили, но ничто не помогло. Увы, это навсегда…

Когда гости встали из-за стола, я немедленно подошел к Вале, сказал о себе несколько слов и попросил у нее разрешения проводить ее домой. Она одобрительно кивнула, вынула из кармана кофточки блокнотик, четким почерком написала свой адрес и, вырвав листок, с улыбкой подала его мне.

С того дня я думал только о Валентине. Мы стали встречаться, ходить вместе в театры и музеи. Мне было легко и хорошо с этой замечательной девушкой. Мысленно я дал ей такое ботаническое наименование: Фиалка Молчаливая.

Через полгода я признался ей, что жить без нее не могу и прошу ее стать моей женой. И она в ответ написала в блокнотике: «Я согласна…»

Сразу после свадьбы я получил от института двухкомнатную квартиру в новом районе. Началась наша совместная счастливая жизнь. У нас не было ни ссор, ни пререканий, мы жили душа в душу, и я благодарил свою судьбу за то, что на моем жизненном пути встретилась мне Фиалка Молчаливая. Как счастлив я был с ней!.. – воскликнул Ботаник, и слезы навернулись на его глаза.

– «Был»? – переспросил я. – Но разве она умерла?!

– Нет, она жива, – ответил мне собеседник. – Слушайте дальше.

Прошлым летом я решил показать молодую жену своим старикам. До Красноярска мы ехали поездом, ибо после известного вам случая Валя избегала пользоваться воздушным транспортом. Но из Красноярска в мои родные места надо или плыть на пароходе, или лететь. Чтобы сберечь время, я уговорил Валентину преодолеть свой страх, и вот мы погрузились в десятиместный моторный самолетик местной авиалинии. Когда мы произвели промежуточную посадку на каком-то маленьком лесном аэродроме, в самолет залетело несколько больших сибирских слепней, которых там зовут паутами. Едва мы снова поднялись в воздух, эти зловредные насекомые начали жалить пассажиров. Тогда молодой летчик сказал, что он сейчас расправится с паутами, – они не выносят смены давления. Он резко повел машину ввысь, а затем круто спикировал. На пассажиров – то были все местные жители – это не произвело никакого болезненного действия, наоборот, они были довольны: от резкого перепада давления пауты действительно скисли и присмирели. Но Валентина, моя Фиалка Молчаливая, вдруг побледнела и на миг потеряла сознание. Очнувшись, она сказала дрожащим голосом:

– Какой ужас! Мы чуть было не разбились… Мне было так страшно!.. Сережа, но ведь я говорю! – перебила она сама себя. – Какое счастье! Я снова могу говорить!..

Пассажиры были очень удивлены этим чудесным исцелением, но один из наших попутчиков – врач районной больницы – сказал, что никакого чуда здесь нет и что такой спонтанный возврат речи объясняется вторичным шоком в условиях, аналогичных первичному шоку, вызвавшему в свое время торможение речевого центра.

Моя супруга начала немедленно рассказывать всем летящим историю своей жизни с детских лет, и о том, как она летела на юг и едва не погибла, и о том, как печален был бессловесный период ее жизни, и как она счастлива, что может опять говорить не хуже других и не меньше других.

Мои родные встретили Валентину с распростертыми объятьями и были очень обрадованы, что я выбрал себе такую красивую, симпатичную и жизнерадостную подругу жизни. Но уже к вечеру я заметил, что Валина многоречивость начинает подавлять их. Будучи людьми простыми, но глубоко тактичными, они не высказали в ее адрес ни единого упрека, но на следующее утро и отец, и мать, и бабушка с дедушкой под разными предлогами ушли в глубокую тайгу. Вернулись они поздним вечером, искусанные гнусом, но, переночевав, снова скрылись в чащобе, предпочитая жгучие комариные укусы и возможность пасть от лапы медведя обществу моей супруги. Но я, признаться, пока что не очень огорчался. Я полагал, что чрезмерная говорливость Вали – явление временное, что она хочет вознаградить себя за длительное молчание, а потом войдет в норму, и хоть никогда уже не будет Фиалкой Молчаливой, но все же в дальнейшем ее можно будет характеризовать как Фиалку Немногословную.

Увы, по возвращении в Ленинград я убедился, что сверхнормальная многоречивость Валентины – не временное явление, наоборот, она вернулась к своему естественному состоянию. От ее подруг я разузнал, что педагоги той школы, где она училась, с ужасом и содроганием вспоминают о ней, ибо каждый класс, куда ее зачисляли, вскоре становился отстающим: она всех подавляла своими непрерывными разговорами. При этом следует отметить, что сама Валя хорошо усваивала все предметы, несмотря на свою разговорчивость. Стал мне известен и такой факт: на работе Валентину опять перевели в отдельную комнату (как и до онемения), дабы она своими разговорами не снижала производительность труда. А не так давно выяснилась одна пикантная подробность из жизни ее семьи. Оказывается, когда Валя онемела, ее родители, несмотря на свою искреннюю любовь к единственной дочери, встретили это известие с тайной радостью, а бабушка, будучи подвержена религиозным предрассудкам, немедленно пошла в Никольский собор и заказала там благодарственный молебен. Теперь, после исцеления Валентины, в доме родителей царит смятение, хоть она ходит туда не столь уж часто и основная доля ее речевой деятельности падает на меня. Иногда мне кажется, что я схожу с ума…

Но на развод я подать не могу. Можете считать меня человеком старомодным, несовременным, но я считаю, что брак – дело серьезное, и, кроме того, если отбросить Валин недостаток, то в остальном она женщина хорошая и добрая… И в то же время я ее боюсь… Так вы не хотите сыграть роль потерпевшего?

– Нет, – ответил я. – Ваш рассказ тронул меня, но я уверен, что вы сгустили краски и что ваша жена достойна лучшего к ней отношения.

– Что ж, пойду по вагонам, мир не без добрых людей… Как жаль, что всякие правонарушения мне претят и что я абсолютно непьющий, – у пьющих это очень просто получается… Если вы не хотите помочь мне в главном, помогите хоть во второстепенном. Валентина уверена, что я приеду в воскресенье «Стрелой». Пожалуйста, передайте ей мой рюкзак и скажите, что я задержан милицией. Подробности я сообщу ей письмом.

– Но как же я узнаю вашу жену?

– Вот посмотрите, – он протянул мне снимок 9x12, где была изображена очень красивая и симпатичная молодая женщина. – Запомните?

– Запомнил, – ответил я, возвращая ему фото.

Он ушел, пожав мне руку.

Когда поезд прибыл в Москву, я, неторопливо проходя по перрону, увидал возле головного вагона небольшую толпочку, центр которой составляли два проводника, милиционер, Ботаник и некий человек, который, тыча пальцем в Ботаника, восклицал:

– Он меня ударил! Клянусь вам, люди!

На лице потерпевшего никаких следов побоев не было, да и пафос его показался мне несколько наигранным; очевидно, тут имел место сговор или подкуп. Я усомнился в успехе предприятия своего нового знакомого. Но когда на вопрос милиционера, зачем он ударил и действительно ли ударял, Ботаник дерзко ответил: «Захотелось – и ударил!» – по выражению лица милиционера я понял, что мой недавний попутчик получит желаемый срок.

3. Словесная Голгофа

Я закомпостировал билет на «Красную стрелу» и без опоздания прибыл в Ленинград. Город был упакован в легкую утреннюю дымку, перрон был влажно чист, бодро и звонко звучали голоса. В толпе встречающих я издали опознал Валентину. Она оказалась еще красивее и симпатичнее, чем на фото. Воистину, среди встречающих она выглядела как садовая фиалка среди кормовой брюквы! Когда я подошел к ней и представился, она, увидав знакомый ей рюкзак, встрепенулась:

– С Сергеем опять что-то случилось? Да? Не томите, скажите мне всю правду!

Кратко и в оптимистическом тоне я сообщил ей, что муж ее арестован, и приступил было к изложению подробностей.

– Где вы живете? – прервала она меня. – Пойдемте пешком, я вас провожу, по пути вы мне все-все расскажете, – и утерла глаза платочком. Я подумал, что среди нас, мужчин, до сих пор встречаются изрядные подлецы и негодяи, которые плохо относятся к таким прелестным созданиям. Но на словах я сказал только, что живу на Крестовском и что с удовольствием пройдусь пешком в таком приятном обществе.

Она взяла мой портфель, я взвалил на плечи рюкзак, и мы вышли на Невский.

– Говорите, говорите мне о Сергее все, что знаете, – приказала она. – Я вся – внимание. Я умею слушать, а ведь тот, кто умеет слушать – тот умеет и мыслить, как сказал один мудрец. А тот, кто умеет повиноваться, тот умеет и повелевать. Уже в раннем детстве я очень любила слушать взрослых… – И она повела рассказ о днях своего детства, отрочества и юности, и как она едва не погибла в самолете, и как онемела, и как потом заговорила. Речь ее звучала в моих ушах, как лесной ручеек. Но когда я пытался заговорить, этот ручеек уносил мои слова, как опавшие осенние листья, а сам продолжал журчать.

Возле Гостиного Двора Валентина закончила свои воспоминания и повела речь о прохожих, вывесках, о погоде, о природе, о том, что у них дома была кошка Фенька, очень умная, и она с этой кошкой разговаривала, а потом глупая кошка вдруг почему-то выбросилась из окна с шестого этажа.

– Говорите же, говорите! – прервала она сама себя. – Я все время слушаю вас, я так беспокоюсь за Сергея, с ним что-то творится странное. Как счастлив он был, когда я заговорила! А как задушевно поздравляли меня его родные с чудесным исцелением!

И она начала излагать историю своей жизни в новом, расширенном и уточненном варианте. Теперь речь ее уже не казалась мне ручейком. Нет, это был горный поток, вздувшийся от ливня, с грохотом несущий камни, с корнем вырывающий прибрежные деревья, сносящий мосты. До моего сознания начало доходить, что Ботаник не только не преувеличил, а даже преуменьшил размеры своего семейного бедствия.

Когда мы шли через Дворцовый мост, мне удалось вставить в речь Фиалки Молчаливой четыре слова:

– Как приятно иногда помолчать… – начал я.

– Не смущайтесь, говорите, говорите! – пере била меня Валентина. – Я все время внимательно слушаю вас! – И она повела свое жизнеописание по третьему кругу – это было уже академическое словесное издание, с документальными подробностями, с устными портретами родных и знакомых, со ссылками на классиков, с цитатами из писем. Мы вышли на Большой проспект Петроградской стороны, а она не окончила еще и первого тома. А впереди предстояли тома и тома… Мне стало чудиться, что здания пошевеливаются и покачиваются, а из окон выглядывают какие-то странные существа – кто с тремя глазами, кто с перепончатыми крыльями на месте ушей. Начали открываться крышки люков, из-под земли стали постепенно выползать толстые голубые удавы. Остатками угасающего сознания я понял, что у меня начался психический сдвиг.

Меж тем до дому мне оставалось не меньше двух километров. От Фиалки мне не уйти, а с Фиалкой мне не дойти, ибо из-за нее я накрепко сойду с ума, мелькнула тревожная мысль. Есть только один выход: броситься под легковую машину, получить травму и попасть в больницу. Так, ценой телесного ушиба или перелома, я избавлюсь от Валентины и спасу самое ценное свое достояние: здоровую психику.

Пропустив пять «Волг», одну «Победу» и три «Москвича», я, сбросив со спины рюкзак и торопливо набрав в грудь воздуха, ласточкой нырнул под уютный серенький «Запорожец».

Очнулся я на носилках. Их уже собирались задвинуть в машину «скорой помощи». Слабеющим голосом я обратился к милиционеру ГАИ и попросил записать в протокол, что водитель «Запорожца» ни в чем не виноват. Затем я услыхал, как Валентина дает свидетельские показания. Она начала их с описания своего детства. Я снова впал в беспамятство.

4. Тихое пристанище

В открытое окно светило утреннее солнце. Я лежал в большой комнате с голубоватыми стенами. Глянув перед собой, я увидал свою правую ногу. Она стала очень большой и была завернута в белое. Повернув голову вправо, я обнаружил, что на соседней койке спит пожилой человек с усами. К стене возле его изголовья были прислонены костыли. В палате стояла блаженная тишина. Затем тихо открылась дверь, вошла юная санитарка в белом халате, неся широкий поднос, на котором стояли стаканы с чаем и тарелки с сосисками. Тихими шагами, соблюдая благородное молчание, она обошла палату и, поставив на каждую тумбочку завтрак, неслышно удалилась.

Я осторожно, стараясь не шуметь, повернулся на бок и приступил к завтраку. Но на какое-то мгновение я почувствовал боль в ноге и негромко охнул. Этим я разбудил усатого соседа.

– Охайте на здоровье, не стесняйтесь, – добродушно сказал он. – Рад соседству с человеком, который пострадал на проспекте… До вас тут лежал какой-то переулочник, – с оттенком пренебрежения закончил он.

– У меня, по-видимому, перелом? – спросил я его.

– Не по-видимому, а именно перелом и именно правой ноги, – ответил усач. И далее он пояснил мне, что в эту палату кладут только тех, у кого сломана правая нога. Это делается для удобства лечащего персонала и для улучшения самочувствия больных – чтобы у них была общая тема для разговоров. – В соседней палате лежат больные с переломами левой ноги. Среди них есть один мостовик, – добавил он с глубоким уважением, в котором сквозила доля зависти.

– Инженер-мостостроитель? – поинтересовался я.

– Нет, он, кажется, бухгалтер. Но он попал под машину на Кировском мосту. И благодаря ему палата левоножников сразу вырвалась вперед. Мост – это пять баллов, высшая оценка!.. Но зато у нас, правоножников, был один площадник. Он пострадал на площади Искусств, а площадь – это четыре балла. К сожалению, его выписали третьего дня. Врачи ведь не участвуют в нашем межпалатном состязании. Им лишь бы вылечить человека, а мостовик он, или площадник, или двухбалльный улочник, или однобалльник-переулочник – на это им начхать.

– Значит, я, проспектник, тяну на тройку? – сказал я. – Кабы знать бы да ведать!.. Я учту это на будущее.

– Но будьте внимательны! – предупредил меня мой собеседник. – Если вы повредите на мосту левую ногу, то это будет большой проигрыш для нашей палаты.

– Извините за нескромный вопрос, но меня интересует, кто вы по здешней градации – улочник или, быть может, тоже проспектник? – спросил я своего соседа.

– Я вне конкурса, – с грустью признался усач. – Я получил травму на водной поверхности. Попал под речной трамвай. Меня здесь прозвали Трамваич.

– Вы попали под пароход? – посочувствовал я. – Плыли – и не успели от него увернуться?

– Нет, плавать я не умею. Я вышел погулять вниз по Невке, а был туман. И вдруг – этот речной трамвай. Рулевой растерялся: ему бы дать руля вправо – и ничего бы не случилось. А он отвернул влево – и моя нога попала под форштевень.

Видя, что я смотрю на него с некоторым недоумением, Трамваич пояснил мне:

– Я могу ходить по воде. Но я не злоупотребляю этим. В порту я даже дал подписку о нехождении по акватории в рабочее время, чтобы не было лишних разговоров. Я работаю учетчиком в портовом складе.

– А трудно выучиться ходить по воде?

– Не знаю. У меня это наследственное. По семейному преданию, моему деду попалась очень говорливая жена. Он ушел от нее на спецкурсы, получил специальность монаха-отшельника, дал обет молчания и безбрачия и удалился в пустыню. На этом посту он проработал три года, а затем супруга выявила его местонахождение и явилась лично. Поскольку кругом была пустыня, он прыгнул в колодец. Там он обнаружил, что стоит на воде, не погружаясь в глубину. Когда факт непогружения стал известен в верхах, деда хотели повысить в святые. Но потом его дисквалифицировали за моральную неустойчивость: дело в том, что он все-таки вернулся в семью. Он пожалел жену, у которой при виде чуда отнялся язык.

Эта история навела меня на грустные размышления. Я вспомнил, что, когда меня положили на носилки, портфеля со мной не было. Значит, он остался у Валентины. А она, к сожалению, женщина честная, она явится в больницу, чтобы вернуть мне этот портфель. И она будет разговаривать!.. И нет здесь колодца, куда я мог бы спрятаться. И некуда убежать – ведь я прикован к постели… Тогда я спросил Трамваича, скоро ли начинают ходить люди после перелома ноги. Он ответил: кто как. Он лично лежит уже две недели, и костыли стоят наготове – для поднятия духа, но вряд ли он сможет встать на ноги ранее чем через месяц.

Перспектива столь долгого лежания при возможности появления здесь Фиалки Молчаливой весьма встревожила меня. Но пока что в палате царила блаженная тишина.

5. Опять фиалка

Прошла неделя. Если не считать некоторых болезненных процедур, связанных с лечением, жизнь моя текла спокойно и умиротворенно. Я уже вник в те маленькие радости и горести, которые волновали наш дружный правоножный коллектив. Я уже торжествовал вместе со своими однопалатниками, когда из левоножной палаты выписали гордого мостовика и на его койку положили жалкую жертву судьбы – человека, поскользнувшегося на арбузной корке в Фонарном переулке. Я часто беседовал со своим соседом. Трамваич не торопясь рассказывал мне о своем житье-бытье. Он живет на набережной Невки, и в свободное время частенько выходит погулять по реке, и даже доходит до залива. Жильцы дома давно привыкли к его водохождению, но отдельные прохожие на набережной порой пугаются. А некоторые старушки по ошибке принимают иногда его за Иисуса Христа и выкрикивают различные просьбы и пожелания. Тогда он с воды выходит на берег и проводит среди них краткие антирелигиозные беседы. Пароходы он старается обходить, потому что однажды, когда он шел мимо одного судна, туристы приняли его за призрак, и для проверки этого факта начали бросать в него пустыми бутылками. Что касается обуви, то летом он ходит по воде в сандалетах, осенью же совершает водохождение в ботинках с войлочными стельками. Когда семь лет тому назад он отдыхал в Крыму, то ходил по Черному морю босиком.

Да, неплохо текла моя больничная жизнь. Врачи были внимательны, сестры симпатичны и немногословны, товарищи по палате относились ко мне – проспектнику – с должным уважением.

Но на восьмой день моего лежания, когда я спокойно вздремнул после обеда, я вдруг услышал над собой голос:

– …навестить вас сразу же, но ко мне приехала тетя из Рыбинска, а она такая болтливая, замучила меня разговорами, проговорила со мной пять вечеров подряд… Портфель ваш я сдала дежурной в приемном покое, а вам принесла вот эти цветы. Вы – настоящий рыцарь! Я знаю, вы прыгнули под машину потому, что вам показалось, будто она может наехать на меня! Но рассказывайте, рассказывайте о себе! Я вся – внимание… В детстве я однажды чуть было не попала под такси, но это ничто перед тем ужасом, который я испытала, когда чуть не упал самолет. Как плакали мои родные, когда я вернулась домой онемевшей!..

На койках началось шевеление. Два улочника, вначале с симпатией поглядывавшие на красивую Валентину, вдруг, как по команде, слезли с коек и, панически стуча костылями, самоэвакуировались в коридор. За ними вышли остальные больные. Несчастный Трамваич, не в силах последовать их примеру, молча страдал на своей койке. Его усы вздрагивали, как крылья раненой птицы.

Фиалка продолжала говорить.

Я чувствовал нарастающую боль в голове. Потолок палаты вдруг окрасился в оранжевый цвет, на нем образовались трещины, и в этих трещинах закопошились лиловые кузнечики. Я снова взглянул на Трамваича. Щеки его подергивались нервной судорогой, усы вращались на лице, как пропеллер. Вдруг он сел, схватил костыли и, опираясь на них, встал, весь дрожа, – и пошел к двери. Он обрел способность двигаться, на три недели опередив срок, предсказанный врачами!

Но мне некуда было деться. После ухода Валентины меня отпаивали сердечными каплями и делали какие-то уколы.

Всю следующую неделю я с тайным ужасом ждал нового явления Фиалки. Но шли дни – она не появлялась. Зато совершенно неожиданно меня навестил ее муж, счастливо отбывший срок.

– Я пришел сказать вам спасибо за ваш героический поступок, – заявил он. – Жена мне все рассказала. Вы бросились под автобус, чтобы спасти Валентину.

Я честно признался ему, что бросился под «Запорожец», чтобы спастись от Валентины.

Ботаник погрузился в раздумье. Затем он спросил меня, часто ли пускают сюда посетителей. Я ответил, что раз в неделю.

– Терпимо, – задумчиво сказал он. – И вообще это светлая мысль – насчет автомашины… Почему я сам не додумался до этого!.. А что, если я углублю вашу идею и использую более тяжелый и солидный тип автомобиля?

– Но ведь и исход тогда будет более тяжелый и солидный, – высказал я свое опасение.

Но он не слушал меня. Благодарно пожав мне руку, он вдохновенным шагом устремился к двери.

– Постойте, – окликнул я его. – Если вы решитесь на это, то пусть это произойдет на мосту. И жертвуйте правой ногой, а отнюдь не левой!

В больнице Ботаник больше не появлялся.

Дела мои шли на поправку. Я уже встал с койки, и мы с Трамваичем бодро бродили по аллеям больничного сада. Однажды, когда мы шли мимо небольшого пруда, расположенного вдали от строений, Трамваич продемонстрировал мне свое умение. Встав на водную гладь и помогая себе костылями, он пересек водоем и вернулся обратно. На мой вопрос, в чем заключается секрет его искусства, он ответил так:

– Никакого секрета и никакого искусства тут нет. Просто я знаю, что вода тверда.

Через несколько дней он выписался, оставив мне свой адрес. Его койку занял человек, получивший травму на Невском проспекте; он ужасно гордился этим.

Теперь я прогуливался по саду с палочкой. Близился день моей выписки. Однажды, когда возле пруда никого не было, я решился проделать опыт.

– Вода – тверда! Вода – тверда! Вода – тверда! – твердо сказал я себе и ступил на поверхность водоема. Но не прошел я и двух шагов, как провалился. У берега было мелко, но неудача глубоко огорчила меня. Отжав больничные полосатые штаны, я понуро побрел в палату. Я решил, что водохожденца из меня не выйдет.

Ночью мне приснилось, будто я нахожусь в командировке на тихом необитаемом острове и вдруг причаливает черный пиратский бриг. Бледные, дрожащие пираты поспешно ссаживают на берег Фиалку Молчаливую – и корабль снова уходит в океан. Я проснулся в холодном поту и сразу же, не откладывая до утра, тихо выбрался в больничный сад и при лунном свете повторил свою попытку водохождения. На этот раз мне удалось пройти по воде три шага. Через неделю я уже расхаживал по пруду, как по тротуару.

6. Все – к лучшему

Со времени изложенных событий прошло четыре года. Жизнь моя течет неплохо. Сослуживцы и знакомые в один голос утверждают, что после больницы я подобрел, стал коммуникабельнее и сердечнее. Да я и сам чувствую это. Ведь после трех встреч с Фиалкой, две из которых состоялись наяву, а одна во сне, все люди кажутся мне такими тихими, такими безобидными, что нельзя не возлюбить их.

Дома у меня тоже все обстоит хорошо. Что греха таить, когда-то я частенько укорял свою жену в излишней, как мне тогда казалось, разговорчивости. Но, испытав на себе словесный напор Фиалки, я понял, что моя Люся по сравнению с ней – ангел благого молчания.

Единственное, что все эти годы омрачало мое сознание, – это печальные мысли о Ботанике. Я упрекал себя в том, что необдуманно передал ему свой опыт по ускользанию от Валентины. Я не чаял увидеть его в живых. Какова же была моя радость, когда недели две тому назад я встретил Ботаника живым и здоровым в магазине канцтоваров, где он покупал сразу пять пачек писчей бумаги!

Он дружески пожал мне руку и с места в карьер сообщил, что, к счастью, ему не пришлось использовать мою идею. Дело в том, что Валентина вскоре после посещения меня в больнице переключилась с речевой деятельности на письменную. Она начала с того, что написала рассказ «Искупление». Там идет речь о каком-то самовлюбленном человеке, который взялся ее куда-то проводить и всю дорогу говорил о себе, не давая ей вставить ни словечка, но затем искупил свою вину, бросившись ради нее под семитонный самосвал. После этого она сочинила двадцать восемь новелл, одиннадцать повестей и пять романов. Разговаривает она теперь совсем мало – все пишет и пишет. На работе тоже молчит: она там обдумывает сюжетные ходы.

– А как насчет опубликования? – задал я нескромный вопрос.

– Пока что она никуда не носила своих произведений. Она накапливает их, чтобы сразу начать наступление на редакции широким фронтом. Но теперь она, кажется, готова к действиям.

Расставаясь с Ботаником, я от души поздравил его с избавлением от опасности и подумал: «Мужайтесь, редактора, заведующие отделами и литконсультанты! Грядет ваш час!»

В месяцы, когда река свободна ото льда, я частенько навещаю Трамваича. Он уже на пенсии. Добрый старик и его супруга Серафима Егоровна – уютная, молчаливая старушка – угощают меня чаем с домашним печеньем. За чаепитием я, чтобы сделать приятное Трамваичу, завожу речь о нашем совместном пребывании в больнице. Это самый яркий период в его небогатой событиями жизни, и он с удовольствием вспоминает все перипетии нашего тогдашнего бытия. Он по-прежнему убежденный правоножник и с добродушной усмешкой отзывается о наших соперниках из соседней палаты.

Потолковав о прошлом, я будто невзначай предлагаю:

– А не пройтись ли нам вниз по Невке?

– И то неплохо, – отвечает Трамваич. – Почему бы и не пройтись в хорошей компании.

Он не спеша снимает домашние туфли и надевает подержанные, но еще вполне доброкачественные валенки – он приобрел их в комиссионке специально для водохождения: последние годы его донимает ревматизм. Затем, взяв палку с медным наконечником, накинув на плечи брезентовый плащ, он выходит со мной из дома.

Невка здесь не одета в гранит; по пологому, поросшему травой спуску мы сходим на воду и, дойдя до середины реки, держим путь к устью. Под мостом мы закуриваем; он – «Беломор», я – «Аиду». Над нами глухо, как дальний гром, проходят грузовики.

Выйдя из пролета, Трамваич ускоряет шаг. Теперь он идет впереди, я – следом за ним. Порой, споткнувшись о волну, он что-то ворчит себе под нос и все набирает и набирает ход. Я еле поспеваю. Палка его глухо постукивает о воду, полы брезентового плаща развеваются, как паруса. Он кажется высоким, сильным, молодым. Река становится все шире и шире, и берега уже еле видны. На душе у меня становится все светлее и светлее – где вы, печали мои? Нет вас!

Дядя с большой буквы, или великая пауза

1. Преамбула

Уважаемые земляне и землянки!

Близится 2051 год, а ученые мужи, нагромождая одну теорию на другую, все еще спорят о причинах, вызвавших Великую Паузу, – и все впустую. Что касается широкой публики, то ей до ВП как до лампочки. Ведь это случилось давно, в последней четверти минувшего XX века… Конечно, дату ВП вы все знаете – по учебникам, по произведениям писателей того времени, а некоторые – и по личным впечатлениям. Знаете вы, и в чем заключалась суть ВП. Но суть эта, потрясшая тогдашние людские умы, людей XXI века уже не волнует. Двигатели внутреннего сгорания давно канули в минувшее, автомобили можно увидеть только в музеях и исторических фильмах, по дорогам из искусственного льда мчатся бездымные и беззвучные альфатобусы, корабли с альфамашинными установками бороздят океаны, альфалайнеры земного и космического назначения взмывают в небесную высь…

Старушка нефть давно утратила свое значение как горючее, давно стала сырьем для промышленности, однако и оттуда ее вытесняют новейшие сырьевые материалы. Но не так было в дни моей молодости…

Вот об этих-то днях я и поведаю вам, дорогие земляне и землянки. И дело тут не лично во мне, а в том, что я один на всей Земле знаю, почему случилась Великая Пауза.

А вы, ученые мужи, пеплом посыпьте головушки свои! В день опубликования моего сообщения все ваши теории о ВП лопнут, как мыльные пузыри, и останетесь вы у разбитых корыт! Жаль мне вас, уважаемые собратья (я ведь тоже ученый!), – но Истина мне всего дороже. Дядя мой, скончавшийся по причине глубокой старости в 2021 году, дал мне указание помалкивать об этом деле и держать язык за зубами тридцать лет подряд. Но завтра истекает срок хранения тайны! Истекает срок держания языка за зубами!

2. Я и окружающие

Взяв быка за рога, начну с самого себя. Это мне нужно для плавного хода повествования, то есть чтоб не сбиться. Ведь я, учтите это, – не писатель. Я – непризнанный ученый-любитель. Одновременно я уже много десятилетий курирую ларек при одной ленинградской бане. Как известно, многие граждане, несмотря на весь комфорт, дарованный им XXI веком, любят, как в старину, попариться в баньке. Когда-то я продавал им мыло, веники и мочалки, но с той поры как отменили деньги, я им это все вручаю бесплатно. А иногда я собственноножно иду в предбанник и собственноручно раздаю мужчинам эти банные принадлежности. Такой личный контакт дает мне возможность задавать им вопросы по ВОПРОСНИКУ, составленному моим покойным гениальным Дядей. К сожалению, директор бани строго-настрого воспретил мне заходить с ВОПРОСНИКОМ в женское отделение – он не понимает, какой удар он наносит науке! Этот директор – мой личный враг. Он говорит, что чуть ли не полвека тому назад мне следовало уйти «на отдых», и каждое десятилетие вывешивает приказ о моем отчислении. Но, пока я жив, я не покину своего банно-научного поста!

Однако вернусь в минувший век. Я, Виктор Электронович Незверев, родился в Ленинграде в 1963 году. И мать, и отец были геологами. Когда я достиг школьного возраста, родители мои, уезжая на все лето «в поле», заимели привычку «подкидывать» меня Дяде и тете, которые жили в нашем же доме, только по другой лестнице. И Дядя, и Эллада Васильевна (тетя) относились ко мне превосходно, и, когда наступал у них отпуск, увозили с собой куда-нибудь на дачу. А затем, на подходе к пенсионному возрасту, Дядя откупил половину старенького каменного домика в поселке Новые Пеньки – это километрах в ста от Ленинграда. Продал ему эту половину человек, от которого ушла молодая жена, сотрудница одного НИИ, специалистка по нефти (читатель, запомни это обстоятельство!). Дядя в то время был в крупном выигрыше: он угадал шесть цифр в спортлото. Он говорил, что сам скалькулировал свою удачу и вывел формулу выигрыша. Но мир не без злых языков, и некоторые люди имели наглость утверждать, что выигрыш произошел по формуле «дуракам – счастье». А домик этот понравился Дяде тем, что стоял на краю поселка, далеко от дороги. Дядя терпеть не мог шума, в особенности автомобильного и мотоциклетного. Устраивало его и то, что домик не деревянный: каменная кладка более подходит для укрепления на ней мемориальной доски. Несмотря на всю свою скромность, Дядя законно полагал, что имя его будет увековечено.

Если уж я повел речь о домике, считаю нужным сказать и о Дядином соседе – совладельце. Он, сосед, вскоре после того как произошла Великая Пауза, просил меня никогда не упоминать его имени в связи с этим событием, ибо это может повредить ему по службе. Выполняя волю покойного, я скрою его имя и фамилию. В своем повествовании я буду именовать его так: Пресмыканец. Именно так заглазно отзывалась о нем острая на язык Эллада Васильевна. Есть мастера высшего пилотажа, а есть мастера низшего холуяжа, – и Пресмыканец относился к этим последним. Он числился в каком-то полунаучном учреждении и славился там подхалимством перед начальством. Но заряд подхалимажа в нем был такой мощности, что он тратил его и на Дядю – и вроде бы совершенно бескорыстно.

– Как повкуснела вода в нашем колодце! – восклицал он, появляясь с ведром перед Дядиным окошком. – С тех пор как здесь поселился такой кристально чистый человек, как вы, вода тоже стала кристально чистой!.. А как движется ваш неугасимый научный труд?

Но вернусь к своей личности. Окунусь в школьные годы. Должен заявить, что педагоги меня недооценивали. Только не подумайте, что я был каким-то там лодырем отпетым! Наоборот! С третьего класса я погрузился в чтение фантастики, и школьная программа стала мне узка, я перерос ее. Какая уж там таблица умножения и сколько воды вольется в бассейн – я мыслил миллионами световых лет, я размышлял о Внеэвклидовом изгибании пространства, в моем мозгу клубились квазары, кварки, пришельцы из Загалактических туманностей! Родители же, не учитывая моих космических устремлений, наказывали меня за плохие отметки. И только Дядя относился ко мне с пониманием. Он очень ценил во мне одно замечательное свойство: я умел шевелить своим головным волосяным покровом.

3. Дядя и теория хвостоглавия

Трудно писать о непризнанном гении! Сердце трепещет, электронная самописка дрожит в руке моей! Но наберусь отваги и вплотную поведу речь о Дяде. Звали его Афедрон Митрофанович Опенышев. Для краткости и из родственных чувств я всюду в повествовании своем именую его Дядей. Да-да, с большой буквы! Это – из уважения к его научному величию.

Увы, и в нашем просвещенном XXI веке Теория, выдвинутая Дядей и продолженная мной, не нашла признания, а порой подвергается грубому гонению и осмеянию. На днях, задержав публику в вестибюле бани (для чего мне пришлось запереть наружную дверь), я пытался прочесть лекцию «О возможности существования хвостоголовых гуманоидов на дальних планетах». Не успел я произнести и десятка фраз, как среди слушателей возник нездоровый ажиотаж, затем кто-то вызвал директора, и этот гонитель науки сам раскрыл двери, после чего публика с ехидной поспешностью покинула вестибюль.

Но вернусь к Дяде. Дядя мой не имел ни научных титулов, ни знакомств. С молодых лет он работал калькулятором во Дворце Быта. Единственным его недостатком было обильное курение. Будучи человеком тонкой души, он, чтобы не отравлять дымом сослуживцев, почти все свое рабочее время проводил не в служебной комнате, а в просторном холле Дворца, куда выходили двери различных служб быта. Прохаживаясь там, он любил смотреть сквозь стеклянную широкую дверь на работу парикмахеров. При этом он не раз задавал себе вопрос: для чего людям волосы? Ведь ежели мыслить логически, от них одна морока – их надо мыть, стричь, тратить на них время и деньги.

Однажды его внимание привлекли две симпатичные дамы, ждущие очереди к мастеру. Одна из них шутя сказала другой, что умеет шевелить волосами. И действительно, она, не прикасаясь рукой к голове, кокетливо шевельнула своей прической: все волосы на ее симпатичной головке пришли в некоторое волнообразное движение. Тут Дядя вспомнил, что при сильном испуге волосы у людей встают дыбом. Он сопоставил эти факты, и его осенила гениальная догадка: головной волосяной покров человека – это рудимент хвоста! Голова создана матерью-природой для того, чтобы на ней находился хвост! Несомненно, что в доисторические эпохи на головах людей красовались пышные вертикальные хвосты! Осененный хвостом, человек смело шел сквозь доисторические века! На первоначальной стадии развития люди еще не умели шить одежду и ходили голышом – и хвост давал им возможность отмахиваться от мух, слепней и прочих насекомых. Это высвобождало руки человека для охоты, работы, ухода за детьми. Более того, хвост помогал мыслить: вместо того чтобы ежесекундно давать себе пощечины, убивая назойливых комаров, человек отмахивался от них персональным хвостом, а сам в это время мог предаваться размышлениям на отвлеченные темы. Ныне хвост стал рудиментом, но кто знает – не пожалеет ли человек в будущем, что утратил его? Скажем, при заселении безлюдных отдаленных планет, где в изобилии водятся всякие летающие насекомые, хвост был бы определенно полезен.

Когда Дядя поделился своим научным озарением с сослуживцами, они отнеслись к этому сообщению без должной серьезности, а женщины почему-то даже обиделись. И тогда Дядя решил доказать все это письменно. Он приступил к работе над рукописью, которую озаглавил так: «Хвостоглавие как основа земной цивилизации. Догадки и доказательства». Этому труду Дядя посвятил всю свою жизнь.

После ухода на пенсию Дядя очень много времени проводил в Новых Пеньках. Сидя в своей тихой комнате, он вдохновенно писал страницу за страницей, выявляя то звено человеческой истории, которое прошляпили маститые ученые во главе с Дарвином. Летом Дядя часто ходил по окрестным деревням и проводил индивидуальные опросы поселян и дачников по составленному им ВОПРОСНИКУ, дабы выявить людей, имеющих какое-либо отношение к хвостоглавию. Но результаты не радовали: никто не желал признаваться в том, что его предки носили на голове хвост. Некоторые несознательные граждане смеялись над тружеником науки и делали намеки, что он «с приветом». Юноши, носящие длинные волосы, сердились на него, когда он выпытывал у них, не сказывается ли в их прическах подсознательная тяга к хвостоглавию. Впрочем, были и удачи: одна старушка проявила гражданское мужество и сообщила, что во время запоев ей снятся какие-то не то люди, не то черти с кобыльими хвостами на головах. Этой ценной старушке Дядя посвятил в своем труде главу, где доказал, что под воздействием алкоголя человеку могут сниться сны, в которых закодирована генетическая реликтовая информация.

4. Гостья из космоса

В то достопамятное лето родители опять подкинули меня к Дяде и тете. Прибыв в Новые Пеньки, я нашел и Дядю и Элладу Васильевну в удрученном состоянии! Еще бы! Дорожники спрямили шоссе, и теперь оно пролегало метрах в тридцати от Дядиного жилища! По шоссе с гулом и треском мчались грузовики, легковушки и мотоциклы, и это мешало Дяде собраться с творческими мыслями. Тетю же возмущали девушки, враскорячку сидящие на багажниках:

– Такие здоровые девицы, прямо девки-лошади! Им бы своим ходом ходить, а они, негодницы, к молодым людям на мотоциклы лезут!

– Проклятая автомобилизация! – гневался Дядя. – О, как я завидую своим хвостоголовым предкам!

Пресмыканец, разумеется, выражал Дяде сочувствие:

– Скорблю за вас! Вы вправе жаловаться в высшие инстанции! Учитывая всемирное значение вашего гениального труда, дорогу должны закрыть для транспорта!

Но Дядя, по скромности, никуда не слал жалоб. Поникший и бездеятельный, сидел он за своим письменным столом. Работа над рукописью застопорилась. Иногда он обращался ко мне:

– Пошевели головным покровом, мой юный друг, утешь меня!

Я с радостью выполнял Дядину просьбу, и лицо его ненадолго светлело.

В тот вечер мы втроем сидели на верандочке и пили чай. Вдруг на дорожке послышались шаги, и перед нами предстала стройная девушка. Платье ее светилось в сумерках.

– Разрешите присутствовать? – спросила она мелодичным голосом.

– Добро пожаловать, – вежливо ответила Эллада Васильевна и предложила ей чашку чая, ведь эта девушка совсем не походила на тех, что разъезжают на багажниках. Я-то лично сразу догадался, что она неземного происхождения.

Изящно помешивая ложечкой чай, незнакомка сообщила, что она – руководительница детской экскурсии. Сегодня они побывали в Африке, в Арктике, а теперь снизились здесь. Через час – отлет на родную Каракатиду, седьмую планету в созвездии № 354275… К сожалению, на осмотр Земли взрослые каракатидяне запланировали только одни сутки.

Тут я спросил ее, почему она так хорошо знает русский язык. Девушка скромно ответила, что при подлете к Земле их Электронный Уловитель впитал в себя лингвистические земные знания и мгновенно «перекачал» их в сознание экскурсантов.

Меж тем Дядя вынул из кармана свой ВОПРОСНИК.

– Встают ли у вас дыбом волосы при сильных эмоциях? – обратился он к пришелице.

– Нет, – ответила она.

– Не припомните ли вы случая, когда в вашей Деревне кто-либо упоминал о своих предках, у коих на головах имелись полноценные хвосты?

– Нет, такого случая я не припомню.

– Умеете ли вы, ваша мать, отец, бабушка, сестра шевелить головным волосяным покровом? – с угасающей надеждой в голосе спросил Дядя.

Получив и на этот раз отрицательный ответ, он утратил интерес к инопланетнице. А та, вынув из небольшой сумочки плоский ящичек, положила его на стол и сказала:

– У нас, каракатидян, есть обычай оставлять подобный сувенир, отбывая с чужой планеты.

– Извиняюсь, а что это? Это фотоаппарат? – спросила Эллада Васильевна.

– Нет, это Исполнитель Желаний. Надо изложить на бумажном квадратике желание, вложить его вот в это отверстие и нажать вот эту кнопку. К сожалению, прибор может осуществить только два желания – большим запасом энергии он не обладает.

– А какие, извиняюсь, желания он исполняет? – спросила тетя.

– Любые.

– Каков радиус действия данного прибора? – поинтересовался Дядя.

– Он действует глобально, в масштабе данной планеты.

– А вы не боитесь, что мы тут на Земле такое отчудим, что потом век не расхлебать? – задала вопрос тетя.

– Разве взрослое разумное существо может замыслить что-либо дурное! – со строгим удивлением произнесла девушка. – К тому же этот прибор предназначен в подарок самому мудрому на Земле, вы-то уж, конечно, знаете кому…

– Теперь все ясно, – со скромной улыбкой сказал Дядя. – Благодарю вас, девушка, от лица человечества! Этот прибор предназначен именно мне!

Я проводил симпатичную гостью. Звездолет был пришвартован к Земле между двумя холмами, что за Егорьевским лесом, – километрах в трех от Новых Пеньков. Межпланетный корабль напоминал не то старинный дирижабль, не то исполинский огурец. Возле него играли инопланетные ребятишки, очень похожие на наших, только более дисциплинированные. Вскоре они культурно, во главе с девушкой, вошли в звездолет – и он взмыл в высоту.

Когда я вернулся, Дядя и Эллада Васильевна все еще сидели на веранде. Ящичек поблескивал на столе. Затягиваясь неизменным «Беломором», Дядя размышлял вслух:

– Конечно, Элладушка, твоя мысль – внушить глобально всем девицам, чтоб они не ездили на багажниках, – мысль заманчивая. Но не будем торопиться… Заманчива и идея дать прибору приказ о мгновенной хвостизации всех людей планеты. Но мне не хочется идти таким насильственным путем. Я должен закончить свой капитальный труд – и, ознакомившись с ним, все люди сами поймут величие моей идеи… Давай-ка вопрос о конкретном применении прибора отложим до завтра. Утро вечера мудреней.

5. Великая пауза

На следующий день Дядя встал в семь утра и приступил к работе. Ободренный тишиной, он вдохновенно набрасывал новую главу: «Головной хвост как средство сигнализации и информации у доисторических племен». Стоя в палисаднике у окна, я наблюдал, как трудится великий ученый. Авторучка его так и порхала по бумаге.

Вдруг с шоссе послышались мотоциклетные выхлопы. Потом пронесся самосвал. И пошло и поехало… Дядя бросил самописку и выбежал из дома. Подойдя ко мне, он скорбно сказал:

– Пошевели головным покровом, мой юный друг, утешь меня!

Я выполнил просьбу, и лицо его озарилось улыбкой, но ненадолго. Помрачнев, он сел на скамью.

В это время подошел Пресмыканец.

– Вижу, как вы страдаете от автомобилизма, и рыдаю душой! – воскликнул он, низко поклонившись Дяде. – Но позвольте узнать, что это за аппетитная фигурка посетила вас вчера вечером? – игриво закончил он.

Тут Дядя вспомнил о приборе и выдал Пресмыканцу полную информацию.

– А это не розыгрыш? – поинтересовался Пресмыканец.

– Вроде бы нет… Элладушка, будь добра, принеси тот ящичек!

Эллада Васильевна принесла прибор. Пресмыканец обнюхал его со всех сторон и сказал, что изделие – явно инопланетное. Затем он спросил у Дяди, как тот намерен его применить.

– Еще не решил, – ответил Дядя. – Мне думается, что с помощью этого прибора можно как-то стимулировать мою научную деятельность!

– Ваш могучий мозг не нуждается ни в какой стимуляции! – заявил Пресмыканец. – Иное дело, если использовать этот прибор для снятия помех, мешающих вашему творческому процессу…

В этот момент по шоссе пронесся междугородный автобус.

– Хорошо бы повелеть, чтобы весь транспорт перестал издавать шум, – сказал Дядя.

– Это паллиатив, – возразил Пресмыканец. – Ведь бесшумным станет только тот автотранспорт, который наличествует на Земле в момент нажатия на кнопку. А машины тысячами каждый день пекут.

– А что, если приказать всем шоферам объезжать Новые Пеньки по другим дорогам? – высказалась Эллада Васильевна.

– Кардинальное решение имеется только одно, – тихо молвил Пресмыканец. – Но тогда нам придется отказаться от керогазов.

– Не улавливаю вашего замысла, – сказал Дядя.

– Замысел очень прост, – заявил Пресмыканец. – Надо, чтоб нефть и все ее производные утратили горючесть. Глобальный масштаб мероприятия создаст благоприятные условия для вашего творчества. Частичный ущерб, нанесенный этой мерой планете, будет с лихвой компенсирован тем, что вы сможете подарить людям свой коронный научный труд.

– Элладушка, а ведь в этом есть рациональное зерно! Скажи свое веское слово.

– Я боюсь, самолеты попадают, да и корабли останутся болтаться в море без горючего, – молвила тетя. – Да и нам без керогаза трудно будет.

– Самолеты не побьются, и корабли не лягут в дрейф, – возразил Пресмыканец. – Мы сформулируем спецзаказ так: «Полная негорючесть нефти и ее фракций в земле и на земной поверхности». Водной поверхности и воздушного океана это не касается.

С шоссе послышался остервенелый моторный рев. Подвыпивший парень в пестро размалеванной каске мчался на мотоцикле без глушителя, на багажнике восседала ухмыляющаяся красотка.

– Ладно, обойдемся без керогаза – будем на плитке и на дровах готовить! – сердито буркнула Эллада Васильевна. – А только нельзя ли в эту писульку заодно и водку вписать, чтобы вся водка на свете превратилась в воду? Тогда мы враз покончим и с автомобилизмом, и с алкоголизмом.

– Что вы! Что вы! У спирта же совсем другая формула! – забеспокоился Пресмыканец.

Итак, взрослые приняли решение. Мысль о том, что Земля останется без горючего, потрясла меня до глубины души. Дело в том, что я давно мечтал о мопеде, и родители обещали мне подарить его будущим летом, если я не останусь в классе на третий год. А ведь мотор-то у мопеда работает на бензине!..

Когда заявка была вложена в отверстие прибора, Эллада Васильевна вдруг встрепенулась.

– Часика три повремени! – сказала она Дяде. – Обед на керосине в последний раз сварю. И еще дров закупить у Михеевых хочу, они давно предлагали. Это сегодня надо сделать, завтра-то дровишки ой как вздорожают!

С хозяйственными делами тетя управилась только часам к четырем дня. После обеда Дядя вынес прибор на веранду; отсюда дорога просматривалась что надо. Движение в этот час было небольшое. Но вот в поле зрения показался серенький «Москвич». Дядя нажал кнопку на инопланетном ящичке. Автомобиль сбавил ход, потом и вовсе остановился. Водитель выскочил из машины на шоссе. Лицо его выражало полное недоумение и даже ошаление.

Вскоре Дядя удалился в свою комнату, закурил «беломорину», и его благословенная авторучка забегала по бумаге. Потом к Дядиному окну подошел Пресмыканец и спросил, доволен ли тот наступившей тишиной.

– Наконец-то я творю в нормальных условиях! – ответил Дядя. – Спасибо вам за добрый совет!

– И вам спасибо! – потирая руки, молвил Пресмыканец. – Ведь и я имею моральный выигрыш на этом деле! Моя бывшая женушка пишет диссертацию на нефтяную тему, но кому теперь нужна ее писанина, если нефти как таковой больше нет!.. А не блуди! Не покидай, жена, мужа своего!

6. Конец великой паузы

В шестом часу вечера Дядя попросил меня съездить за папиросами на станцию – в тамошнем ларьке всегда имелся «Беломорканал». Я оседлал велосипед и погнал по шоссе. Ехать было одно удовольствие: никто не клаксонил мне, чтобы я уступил дорогу, никто не норовил прижать меня к обочине. Весь автотранспорт стоял как вкопанный. Шофера и пассажиры или обалдело сидели в машинах, или слонялись возле них, осовело глядя по сторонам.

На станции меня поразила необычная суета. Народу на платформе было полно – и все были чем-то встревожены. Ларешница объяснила мне, что поезда не идут. Электрички-то вроде бы в порядке, но что-то случилось с двумя дизельными поездами, и из-за них возникла пробка.

Вручив Дяде пять пачек папирос, я начал было рассказывать, что творится на шоссе и на станции, но он, всецело охваченный творческим процессом, слушать меня не стал, и только спросил, почему я не привез спичек. Я ответил, что про спички он мне ничего не говорил, – и он опять погрузился в работу. А я побрел в кухню, где стоял небольшой телик, и вместе с Элладой Васильевной стал наблюдать, что деется в этом лучшем из миров. Все полагающиеся по программе передачи были уже отменены – и фильм из жизни шпионов, и тираж спортлото, и выступление поэта Вадима Шефнера, и футбольный матч. Передавали только срочную информацию.

На всех нефтепромыслах планеты приостановилась работа: нефть, таящаяся в земной толще, превратилась в мутную негорючую жидкость. Улицы всех городов мира были запружены неподвижными автомобилями и автобусами. Во всех полях стояли омертвевшие тракторы, полевые работы прервались. Самолеты приземлялись благополучно, но взлетать уже не могли: в миг приземления горючее в их баках мгновенно теряло горючесть. Корабли, причалив к пирсам, теряли способность отчаливать от них. В кафедральных соборах, в мечетях, в пагодах, в молитвенных домах, а кое-где и на площадях под открытым небом, при свете факелов, проводились срочные богослужения о Ниспослании Нефти. Некоторые малые страны объявили частичную мобилизацию и начали подтягивать к границам пехотные подразделения… Впрочем, уважаемые читатели, вы ведь не хуже меня знаете, что происходило в тот день, – вы ведь учили историю!.. Сидя перед экраном, я глубоко переживал происходящее: теперь ясно было, что даже при всех прочих благоприятных обстоятельствах мопеда мне родители не подарят. Мои горестные размышления были прерваны голосом Дяди, донесшимся из его комнаты:

– Элладушка, поищи-ка в кухне спички, у меня все вышли!

Тетя кинулась к полке и схватила коробок. Он был пуст.

– Ты же сам потаскал у меня все спички! – крикнула она. Затем попросила меня сбегать за спичками к Пресмыканцу.

Я вышел в палисадник. Увы, дверь, ведущая в половину Пресмыканца, была заперта, и сквозь нее слышался густой храп. Сосед изрядно выпил на радостях и теперь спал. Вернувшись, я доложил обстановку Элладе Васильевне, и в этот миг в кухню вошел Дядя. В руке он держал авторучку, в зубах – незажженную папиросу.

– Я сейчас схожу за спичками к Мушкиным, – сказала тетя.

– Мушкины – заклятые враги моей Теории Хвостоглавия! – гневно заявил Дядя. – Мне не нужно огня от Мушкиных!

– Что теперь делать будем – ума не приложу! – растерянно проговорила тетя.

– Эврика! И как это я запамятовал! Ведь братец-то мой в субботу зажигалку у нас забыл! – радостно вскричал Дядя и бросился в свою комнату. Мы поспешили за ним.

Дядя выдвинул нижний ящик письменного стола и вынул оттуда никелированную зажигалку. Он поднес ее к папиросе. Лицо его озарилось предвкушением затяжки. Послышался щелчок, но огонька не возникло.

– Дрянь зажигалка! – буркнул он. – Вроде бы полна бензином – и никакой вспышки.

– Вспышки и не будет! – сказала тетя. – Ты же сам, под мутным руководством Пресмыканца, все бензины-керосины аннулировал! Сейчас все на свете зажигалки не действуют!

– Как странно ты рассуждаешь! – обиделся Дядя. – Если все на свете зажигалки бездействуют, то, по-твоему, выходит, что и моя зажигалка должна бездействовать?! Но ведь я курить хочу! У меня без куренья работа не движется! – И далее он объявил, что науськивание Пресмыканца против нефти он теперь расценивает как диверсию против науки и лично против него, Дяди.

Через несколько минут Дядя вложил в ящичек пожелание, чтобы нефть и все ее производные снова обрели свои прежние свойства. Положив указательный палец одной руки на кнопку прибора, другой рукой он поднес к папиросе зажигалку. Неземная и земная техника сработали одновременно. Дядя радостно затянулся и вскоре весь окутался синеватыми клубами табачного дыма. А прибор Двухразового Действия окутался зеленоватым туманом, затем утратил четкость очертания и исчез, распылился в воздухе.

Со стороны шоссе послышались выхлопы автомобильного мотора, затем промчался мотоцикл – и пошло и поехало…

Великая Пауза кончилась.

7. Эпилог

Дядя жил долго. Он пережил и Элладу Васильевну, и Пресмыканца, – но так и не завершил своего монументального труда. И теперь я, достойный продолжатель его дела, тружусь, не жалея сил, разрабатывая его Теорию.

Незадолго до его кончины, я спросил у Дяди, можно ли будет мне в своих воспоминаниях упомянуть о подлинных причинах Великой Паузы, дабы посрамить ученых мужей, громоздивших по этому поводу одну гипотезу на другую, – и одновременно открыть людям Истину.

Великая скромность прозвучала в его ответе. Он сказал, что только лет через тридцать после его кончины я смогу осветить этот вопрос в печати, ибо ему, Дяде, стыдно перед человечеством. Он считает себя виновным в том, что из-за своей страсти к курению слишком рано прервал Великую Паузу. Ведь вернув нефти и ее производным горючие свойства, он тем самым вернул в мир и автомобильно-мотоциклетный шум, и этот шум в дальнейшем замедлил его работу над рукописью, опубликования которой с таким нетерпением ждет население нашей планеты.

Спи спокойно, Дядя! А ты, директор бани, трепещи перед величием науки! На днях я приступил к двухсотой завершающей главе Теории Хвостоглавия.

Записки зубовладельца

1. Ночное пробуждение

Милостивые граждане!

Если размышлять о зубах в мировом масштабе, то получаются весьма обнадеживающие цифры. По данным статистики, население нашей уважаемой планеты перевалило за три миллиарда душ. А чем больше людей – тем больше зубов. Откинем стариков, которые уже не имеют зубов; откинем младенцев, которые еще не имеют зубов; не будем брать во внимание инопланетчиков антропоидного типа, тайно заброшенных на нашу Землю, ибо количество их, как мы знаем, весьма незначительно. Будем упрощенно считать, что на планете имеется ровно 3 000 000 000 законных зубовладельцев и что каждый из них носит положенные ему природой 32 зуба. Теперь произведем несложное умножение:

3 000 000 000 X 32 = 96 000 000 000

Вот сколько зубов у человечества! Ему есть чем гордиться! Эти величественные, вдохновляющие цифры не оставляют места для пессимизма!

В моей жизни зубы сыграли решающую роль.

Случилось это в те давние довоенные времена, когда в Ленинграде моста Александра Невского еще и в проекте не было, а Володарский мост только проектировался; в те времена, когда почти все дома отапливались дровами, а в кухнях гудели примуса. А я в те давние времена уже полностью существовал на свете. Я был молод, холост и хоть учился на втором курсе Деревообделочного техникума, но подозревал, что будущее мое заключается в поэзии. В стенгазете я уже успел поместить два стихотворения. Одно называлось так: «Поменьше стружки, друзья и подружки!» В нем я боролся за уменьшение древесных отходов. Второе было узколирическое и называлось «Ночь на Мадагаскаре».

В тот субботний вечер в комнате общежития было очень тихо. Все три моих однокомнатника отсутствовали по неуважительным причинам. Пользуясь тишиной, я полностью окунулся в творчество. Я начал писать балладу на историческую тему, в которой решил разоблачить графа Анжуйского. Начиналась она так: «Жил на свете граф Анжуйский, у него был нрав буржуйский». Однако, за отсутствием дальнейших фактов и улик, я решил отложить работу на утро. Улегшись на койку, я вынул из тумбочки брошюру «Как избавиться от застенчивости». Я штудировал ее ежедневно, так как страдал недооценкой своей личности. Вскоре книжечка незаметно выпала из моих рук, я уснул.

Проснулся я от острой зубной боли.

Я стал метаться по комнате, держась за левую щеку. Ходики на стене показывали четверть второго. Я вспомнил, что в прошлом году зимой у меня тоже ночью заболел зуб. Я тогда побывал на Невском, в зубной поликлинике, где есть ночное дежурство. Опять туда?

Когда я спустился по лестнице к вахте, вахтерша беспрепятственно открыла мне дверь: по моему искаженному страданьем лицу было видно, что я иду на улицу не с аморальными целями.

Общежитие находилось на Васильевском острове. Невский же проспект расположен на другом берегу Невы. Так как никакого транспорта в этот час уже не было, я решил повторить свой зимний пешеходный маршрут: Шестая линия – мост Лейтенанта Шмидта – площадь Труда – бульвар Профсоюзов – улица Герцена – Невский.

Был конец мая, когда намечаются белые ночи. Я шел по панели ровным крейсерским ходом, левой рукой держась за щеку, а правой размахивая в такт шагам. По случаю прохладной погоды гуляющих было мало. Недалеко от кино «Форум» меня окликнула дворничиха, поохала и дала такой совет: если у тебя срочно заболел зуб, иди весной в поле, найди фиалковый корень, высуши его в тени, растолки в ступке и смешай с бурой, которой выводят тараканов. Смесь прими внутрь с молитвой.

У Большого проспекта меня задержала парочка влюбленных. Прервав поцелуи, она и он дали мне по зубоврачебному совету.

Знаю, знаю – многие не любят добрых людей, дающих им устные зубоврачебные рецепты. В средние века зубным советникам грозила плаха. В Древнем Египте за неквалифицированную зубную помощь бросали в воды Нила. Подплывал дежурный крокодил и карал зубного советника съедением (из-за этого-то и стали там крокодилы священными животными). В наше время человек вспорхнул на вершины цивилизации, он имеет отличные бормашины и лекарства – но не вымирает племя зубных советников!

Но я на них не в обиде. Наоборот, я им благодарен… Слушайте, что было дальше.

Когда я вышел на набережную, то увидел, что у моста Лейтенанта Шмидта стоит группа людей. То были опоздавшие! Мост только что развели. Приди я на пять минут раньше – и я бы спокойно перешел на другой берег. Советники зубные, встретившиеся мне на пути, похитили у меня эти минуты. Не предвидя счастливых последствий этого опоздания, я выругался и перестроил свой маршрут. Теперь он стал таким: Университетская набережная – Дворцовый мост – Невский.

Я зашагал по направлению к сфинксам. В этот момент от группы, стоявшей с моста, отделился пожилой мужчина и пошел рядом со мной. Он держался за правую щеку. Все было ясно без слов: ко мне примкнул мой безвестный собрат по зубному страданью. Сомученик кратко поведал мне, что он из Гавани, и мысленно я прозвал его Гаванцем.

Когда Дворцовый мост был уже близок, мы увидели, что пролеты его начинают подниматься. Увы, началась разводка. Опять опоздали.

У меня вырвалось скорбное проклятье. Гаванец застонал.

После тяжелого раздумья я предложил новый маршрут: Биржевой мост – пр. Максима Горького – Кировский мост – Марсово поле – Садовая улица – Невский. Гаванец выразил свое согласие мычанием, и мы двинулись мимо Ростральных колонн к Малой Неве. Здесь к нам присоединилась старушка в черном пальто. Она держалась за левую щеку. У нашей новоявленной сестры по страданьям был неплохой шаг. Однако, когда мы вплотную подошли к Биржевому мосту, там уже поставили барьеры, и милиционер свистками отгонял пешеходов. Середина моста начала как бы горбиться; обе половины разводной части плавно поднимались.

Тут Старушка, не обращая внимания на свистки милиции, бросилась к барьеру, перелезла через него и помчалась вперед по дощатому настилу. Мы последовали ее примеру. Теперь мы все трое бежали по шершавым доскам безлюдного моста. Старушка лидировала. Полы ее длинного пальто развевались; она походила на самолет, набирающий скорость перед взлетом. Внезапно передо мной разверзлась бездна, на дне которой блестела вода. Я напряг силы – и, оторвавшись от края пропасти, перемахнул на другую сторону моста.

Уважаемый Читатель, если б зуб у меня не болел, я бы ни за что не решился на такой прыжок! Не наводит ли это Вас на мысль, что зубная боль стимулирует физические силы и творческие способности человека?

О зубах существуют превосходные рассказы, анекдоты, а также масляные полотна и художественные кинофильмы. Но не пора ли поднять зубы на принципиальную высоту и выявить их коренную роль в развитии цивилизации?

Начну с мрачных отдаленных времен. В Библии сказано следующее: «Каин убил Авеля». Никаких разумных объяснений действию Каина не дается. Убил, мол, – и все. Заинтересовавшись этим странным фактом, я выяснил, что Авель в тот день с утра маялся зубами. Его стоны и жалобы слышал Каин. Он глубоко сочувствовал страждущему младшему брату, но ничем не мог ему помочь, так как лекарств и зубоврачебных инструментов в те времена не имелось. Наконец, когда Авель слезно стал умолять братана принять какие-нибудь меры, Каин решился прибегнуть к общему обезболиванию. Это была первая медицинская помощь в истории человечества. Правда, прошла она не совсем гладко. Но, так или иначе, цель была достигнута: зубы у Авеля болеть перестали. В связи с этим пора пересмотреть отношение к Каину.

Но не только медицина возникла благодаря зубам. Давайте нырнем в глубокую древность и проследим зарождение песни. У одного первобытного мужчины однажды заболел зуб. Мужчина стонал и выл от боли и вдруг заметил, что если стонать и выть ритмично, то боль несколько смягчается. Через день она прошла сама по себе. А еще через несколько дней охотник вернулся с неудачной охоты и был в большой грусти. Но, вспомнив, что ритмичный вой помог ему однажды, он повторил его и в этом случае. И на душе стало легче. После этого он стал выть при всякой возможности и передал свой творческий опыт детям и внукам. Так в мире возникла песня.

Но довольно примеров. И без того ясно, что вся цивилизация покоится на зубах.

2. Пополнение рядов

Когда мы перешли на Петроградскую сторону, из подворотни выбежал молодой человек в бостоновом костюме, с цветком в петлице, но без галстука. У него было ошеломленное лицо. Он держался за щеку. Из его горестных возгласов стало понятно, что он – Новобрачный. Еще час тому назад он пировал на своей свадьбе, а затем уединился с молодой женой. Но внезапная острая зубная боль согнала его с брачного ложа и выгнала на улицу.

Теперь нас стало четверо.

Но едва мы миновали угол Гулярной улицы, как наша страдальческая группировка пополнилась сразу двумя новыми мучениками. Это были братья Близнецы. Им обоим исполнилось в этот день по шестнадцать лет. Родители отметили это событие, пригласив к братьям их школьных товарищей. Съедено было много сладкого, и ночью у обоих Близнецов заболело по зубу. Оба они держались за левые щеки, и оба были абсолютно похожи друг на друга, и на обоих были одинаковые вельветовые курточки. Только у одного на лацкане красовался значок в виде парохода, а у другого – жетончик с изображением диснеевского поросенка. Брат-Пароход и Брат-Поросенок присоединились к нам, и дальше мы шагали уже вшестером.

У Введенской улицы к нашему мученическому коллективу примкнул еще один страдалец. В одной его руке был бубен, другой он держался за щеку. То был молодой Бубнист-Любитель. Зубная боль пронзила его на концерте самодеятельности во время сольного исполнения, и он спрыгнул с эстрады, выбежал на улицу и уже часа три мотался по городу. Он очень обрадовался, что мы знаем, где ночью лечат зубы. Боль иногда отпускала его, и тогда он принимался петь и бить в бубен, приплясывая при этом. Видимо, он хотел допеть ту песню, которую не успел исполнить на концерте:

Не прочь бы выпить, братцы, я.

Да денежки нужны. –

Но, ах, организации

Мне денег не должны!

Увы, этот кипучий самодеятель не принес нам счастья! Когда мы подошли с Кировскому мосту, уже шла разводка. Поздно, поздно… Эта очередная неудача повергла нас в глубокое смятенье. Но боль требует действий, и после короткого совещания наша группа приняла единогласное решение идти через Выборгскую сторону. Новый маршрут выглядел так: улица Куйбышева – Сампсониевский мост – Пироговская набережная – Литейный мост – Литейный проспект – Невский. Теперь мы шли не по тротуару, а по мостовой. Лидировала по-прежнему Старушка.

Но вскоре она уступила свое лидерство. Когда мы подходили к одному высокому дому, мы заметили, что с шестого этажа по водосточной трубе лезет вниз какой-то мужчина. Когда он благополучно слез, то сразу издал громкий стон и схватился руками за обе щеки. Выяснилось, что жена этого несчастного, отправляясь на ночную смену, в порядке ревности заперла комнату на ключ, а снаружи подперла дверь кухонным столом. Ночью у супруга заболел один зуб справа и один зуб слева. Не имея возможности выйти через дверь, бедняга, в поисках медицинской помощи, вынужден был вылезти через окно. Этот человек немедленно примкнул к нам и по праву возглавил шествие. Ведь то был не просто рядовой страдалец, а Сверхмученик.

Но и на нем не кончились наши пополнения. На подходе к набережной мы увидели мужчину, сидящего на каменной тумбе и держащегося за щеку. Одет он был во все новое, и, когда шевелился, с него так и осыпались магазинные ярлыки. Вокруг лежали различные вещи и предметы. То был Счастливец. Он жил в Гдове и выиграл там по займу пять тысяч. И вот минувшим утром он приехал на день в Ленинград, чтобы срочно реализовать эту крупную сумму. Весь день он мотался по универмагам, комиссионкам, толкучкам – и отчасти по пивным и ресторанам. Заночевал он у двоюродного брата. Ночью у Счастливца заболел зуб. Брат порекомендовал ему идти на Невский, в зубную поликлинику. Счастливец пошел, забрав с собой все вещи, ибо поезд в Гдов уходил ранним утром. Теперь Счастливец присоединился к нам. Он занял место в конце процессии, предварительно взвалив на себя все приобретения.

Среди них, в частности, были: керосинка, мясорубка, швейная машина, набор сковородок, патефон, ламповый радиоприемник, железный штырь для громоотвода и портрет основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы в золоченой раме. Портрет ему всучили на барахолке, строго заверив, что это изображен знаменитый физик Бойль-Мариотт.

Подойдя к Сампсониевскому мосту, мы обнаружили, что его готовятся развести. Но теперь нас было целых девять человек. Из страдальцев-одиночек уже выкристаллизовался боевой коллектив. У нас уже была своя иерархия и свой походный порядок. Поэтому, ведомые Сверхмучеником, мы отодвинули рогатки и барьеры, заграждавшие нам путь, и смело ступили на дощатый настил. Речной милиционер не только не протестовал, но даже отдал нам честь.

Разводка моста была отсрочена специально для нашего прохождения. Вскоре мы шагали по Выборгской стороне.

Когда мы проходили мимо небольшого сквера, к нам подошла плачущая девушка, державшаяся за правую щеку. Она робко спросила, где мы надеемся получить медпомощь. Узнав нашу цель, она присоединилась к нам. Мой общий вид, по-видимому, внушил ей доверие, потому что она сразу же пошла рядом со мной.

Несмотря на свое болезненное состояние, я не мог не отметить, что девушка весьма симпатична собой. Мысленно я прозвал ее Малюткой. От нее пахло дорогими духами «Не покидай». Ее белокурые локоны изящной волной выбивались из-под синего берета с алмазной пряжкой. В ее больших голубых глазах блестели слезы. На ее приятной фигуре имелись шерстяная розовая кофта и экономическая черная юбка фасона «долой стыд». Конечно, официально такого фасона не было, это название в те годы придумали пожилые женщины, завидующие своим молодым соперницам.

Малютка, постукивая по мостовой гранеными каблучками, шла рядом со мной и доверчиво, сквозь слезы, рассказывала мне свой анамнез. Зуб заболел у нее среди ночи оттого, что она его простудила. Дрова в этом году плохого качества, очень много осины и мало сосны и березы. У нее есть один знакомый, он обещал доставить три кубометра сосны, но никаких других вольностей она ему не разрешает.

Речь ее, несмотря на страдание, звучала, как маленький серебристый водопад, и я даже не заметил, как мы дошли до Литейного моста.

Увы, его уже развели… Мы опоздали. Но отступать было некуда. Мы решили идти к Охтинскому мосту. Путь предстоял долгий.

…Мы шли по булыжной мостовой в строгом походном порядке. В тишине белой ночи шаги наши звучали гулко и тревожно. Изредка попадавшиеся прохожие с удивлением, переходящим в остолбенение, взирали на торжественно-скорбное шествие. Впереди, держась за обе щеки, шагал Сверхмученик. За ним шли в паре Старушка и Новобрачный. Следом двигался я с Малюткой. За нами топали Бубнист и Гаванец. Четвертую пару составляли Близнецы. Брат-Пароход нес на правом плече штырь громоотвода, брат-Поросенок тащил портрет Игнатия Лойолы, доверенный ему Счастливцем. Сам Счастливец плелся в арьергарде. Все остальные покупки он нес на себе.

Он двигался тяжело, как корабль, груженный выше ватерлинии. Время от времени он вынужден был останавливаться, чтобы положить вещи на мостовую и подержаться за щеку.

3. Тайное задание

Охта в те времена была малолюдным местечком. Это сейчас там высятся огромные жилмассивы, а тогда там стояли маленькие домики, разделенные садами.

Когда мы проходили мимо одного длинного забора, мы почуяли запах сена и конского навоза. Затем увидели на воротах надпись: «Контора № 9 Ленгужтранса». Мы бы спокойно прошли мимо. если бы не Старушка. Она сказала:

– Конский навоз от зубов очень пользителен, от умных людей знаю. Если к щеке конское яблоко привязать – сразу полегчает.

Навозотерапия заинтересовала почти всех. Но пугали препятствия.

– Ворота закрыты, – сказал кто-то из страдальцев. – Ночь ведь.

– А перелезть через забор можно. На то Бог руки-ноги дал, – заявила Старушка. – Надо выделить добровольцев, и пусть себе лезут на здоровье. Греха тут нет, это святое дело.

Братья-Близнецы вызвались сами, но больше никто на это святое дело выделять себя не решался. Тогда опасная Старушка указала на меня и высказалась за голосование. Меня выбрали добровольцем. Только Малютка воздержалась. Зато Сверхмученик поднял сразу обе руки.

Тут Бубнист, у которого в этот момент наступила светлая безболевая минутка, ударил в бубен и запел, приплясывая:

Чтоб угостить приятеля,

Мне денежки нужны,

Меж тем как предприятия

Мне денег не должны!

Но его попросили замолчать, чтобы не разбудить конюхов.

– Нас десять душ, значит, должны вы десять конских яблок достать. Никого не обидьте! – проинструктировала Старушка добровольцев.

– Мне потребны два кругляша! – заявил Сверхмученик.

– А мне не нужно ни одного, – мягко сказала Малютка. – Я боюсь испортить цвет лица.

Все посмотрели на нее с осуждением, как на вероотступницу. Но я почувствовал к Малютке еще большую симпатию.

Близнецы, согнув спины, встали у забора. Я по их плечам поднялся вверх и, ухватившись за торцы досок, подтянулся. Переметнув туловище через верх забора, я уперся ногами в поперечную доску и по очереди подтянул к себе братьев. Мы одновременно спрыгнули внутрь двора, где стояли телеги. Из конюшни доносилось сонное топтанье лошадей. Крадучись пробрались мы туда и остановились у больших распахнутых дверей. Кони спали стоя.

Надо было приступать к выполнению задания, но тут возникла неожиданная закавыка. На полу конюшни имелся конский навоз в достаточном количестве, но не в виде кругляшей. Он был рассыпчатой и даже жидкой консистенции. Мы не знали, во что его собирать и как его транспортировать через забор. Да и годится ли такой навоз для лечения: ведь речь шла только о яблоках?

Вдруг из-за угла конюшни вышла могучая пятнистая собака с большой головой. Вся ее шерсть была в сенной трухе – видно, спала где-то, а теперь учуяла нас и решила проявить оперативность. Мы замерли в неприятном ожидании. Собака степенно подошла ко мне и деловито, без лая и озлобления, укусила меня за ногу. Я подпрыгнул, но смолчал. Мне не хотелось, чтоб мой болезненный крик услыхала Малютка. С другой стороны, я воздержался от крика потому, что боялся появления сторожа. У меня было опасение, что если нас поймают, то могут припаять статью за конокрадство.

Меж тем собака подошла к двум братьям и осуждающе посмотрела на них. Но кусать не стала. Они были так похожи один на другого, что у нее произошло раздвоение сознания, и она не смогла решить, какого брата надо наказать в первую очередь. Собака отошла от Близнецов, вернулась ко мне и задумчиво укусила меня за вторую ногу, для симметрии. Я опять подпрыгнул, но смолчал. Было очень больно, но в то же время я, как это ни странно, чувствовал некоторое облегчение. Очевидно, боль в ногах оттянула на себя боль от зуба. Но тут у меня возник вопрос, почему молчит собака. Не бешеная ли она?

Все это происходило вроде бы при полном согласии и взаимопонимании. Собака меня кусала, но не лаяла. Я был кусаем, но не кричал. Однако на Близнецов такая пантомима произвела угнетающее впечатление, и они с шумом бросились к забору. В это мгновение из домика, примыкающего к конюшне, вышел сторож в ватнике. Я ожидал потока извозчичьей ругани или даже физических действий.

И вдруг увидал, что этот человек держится рукой за щеку. Я понял, что наш брат по страданиям не причинит нам зла.

– Конских яблок сегодня нет, овес дали плохого качества, – произнес незнакомец с каким-то нездешним акцентом. – Что касается собаки, то она не бешеная. Она немая с детства.

Я с изумлением спросил его, откуда он узнал мои мысли и наши намерения.

– Многое знаю я, – уклончиво ответил конский сторож. – А сейчас я присоединяюсь к вам.

Нездешний (так окрестил я его) вернулся в сторожку, разбудил своего напарника, затем повел нас к воротам, открыл их и вместе с нами примкнул к шествию.

4. На краю гибели

Когда мы, усталые и измученные, вышли к Охтинскому мосту, выяснилось, что его развели за шесть минут до нашего прихода. Это был наш последний мост. Выше по течению Невы мостов в те годы не имелось… Но надо было действовать, и вот мы постановили идти дальше вверх по Неве и искать перевоз.

Город кончился. Нева здесь не была одета в гранит: поросший деревьями и кустами берег выглядел совсем не по-ленинградски. Мы шли по пустынной дороге долго-долго.

И вдруг за кустарником мы увидели большой костер, казавшийся неярким в свете белой ночи. Потом послышались голоса. Мы вышли на полянку у самой воды, где вокруг костра сидели пять мужчин разного возраста. Они молча уставились на нас, мы молча смотрели на них. Наконец Самый Пожилой из незнакомцев сказал:

– Мать честная, мы-то думали – облава. А это опять зубники! Ишь, сколько их развелось! Вчера шесть штук приперлось, а сегодня целых одиннадцать!.. Из-за мостов? – обратился он к Сверхмученику, учуяв в нем предводителя.

– Из-за мостов, – скорбно ответил Сверхмученик. – Но нас не одиннадцать штук, а одиннадцать персон.

– Ладно, персоны так персоны, – добродушно согласился Самый Пожилой. – Идите к огню, погрейтесь.

Незнакомцы тактично освободили место, и мы встали вокруг костра. Каждый, подержав руку над огнем, торопливо прикладывал ладонь к щеке; после нескольких таких прикладываний зубу становилось немножко легче. Сверхмученик совал обе руки прямо в пламя, а затем молниеносно подносил их к лицу. Пахло паленым.

Уважаемый Читатель! Вас, конечно, интересует, что это за люди уступили нам место у костра. То были невские речные пираты. В те времена они еще существовали и гнездились главным образом на Охте и выше по правому берегу матушки-Невы. Это были люмпены, которые имели лодки, – большею частью краденые. На корабли они, конечно, не нападали, и черного флага с черепом и двумя костями у них не имелось. С этой мрачной эмблемой они были знакомы лично только по этикеткам на бутылках денатурата. Речные пираты промышляли тем, что продавали налево бревна, оторвавшиеся от сплавных плотов, брали то, что плохо лежит, с береговых пристаней и складов. Они же охотно перевозили пассажиров с одного берега на другой, заламывая за это пиратскую цену. Действовали они главным образом по ночам.

Согрев свои зубы, Сверхмученик вступил в коммерческие переговоры с руководителем пиратов. Самый Пожилой потребовал за перевоз к спуску Летнего сада по полтиннику с души. Мы быстро собрали деньги, причем я уплатил за Малютку: она выбежала из дома без кошелька. Братья-Близнецы скинулись каждый по семнадцать копеек, больше у них не имелось. Со Счастливца руководитель пиратов взыскал рубль, дополнительно за вещи.

– Вас Леша-Трезвяк переправит. В моторке поедете, прямо как графья, – заверил нас Самый Пожилой. – Леша, подгони свою посудку!

От группки пиратов отделился один в кепке цвета восходящего солнца и шаткой походкой пошел по берегу, за кусты. Через несколько минут послышалось тарахтенье мотора, и вскоре Леша-Трезвяк подрулил на моторке к мосткам, находившимся совсем близко от костра. На носу суденышка было написано: «Надежда». Увы, оптимизм внушало только название.

– Страшно на такой лодке плыть, – заявила Старушка. – Вполне затонуть можно.

– Вы, бабуля, на людей панику не нагоняйте! – возразил руководитель пиратов. – Вам давно газета с того света идет, а вы за лодку беспокоитесь.

Мы стали грузиться.

Сверхмученик обосновался на носовой банке, все другие на трех остальных. Моей соседкой оказалась Малютка; она села между мной и Бубнистом.

Счастливец долго грузил свои покупки; пираты помогали ему в этом деле. Леша-Трезвяк занял место на корме и стал возиться с мотором. Тот нехотя завелся. Леша на своем пиратском жаргоне дал совет:

– Сидите спо, не вертухайтесь! А не то мо и уто!

Но какое уж тут вертуханье! Мы понимали, что вполне можем утонуть, если начнем шевелиться. Лодка сидела в воде очень низко.

Когда мы удалились от берега, Леша-Трезвяк вдруг заглушил мотор и, сняв с головы кепку, произнес:

– Прошу пожертво кто сколько мо от чистого се! Но не менее тридцати ко!

Все, конечно, возмутились! Сверхмученик гневно заявил:

– Это безобразие! Мы уже уплатили!

Но пират-моторист сказал, что те деньги – в общий котел, а эти – лично ему. На текущий ремонт. Он пустил кепку по кругу, и каждый из пассажиров внес требуемую сумму. Только Близнецы ничего уже не могли дать. А за Малютку опять уплатил я, и в ее лучистых глазах блеснули слезы благодарности.

Ссыпав в карман пожертвования, Леша-Трезвяк завел мотор, и вскоре мы очутились на середине Невы. И вдруг Счастливец, сидевший ближе к корме, заявил:

– Лодка течет! Мои новые ботинки промокли!

Когда выяснилось, что у всех ноги уже в воде и вода все прибывает, Леша добросовестно объяснил, что в носовой обшивке поломана одна рейка, а лодка перегружена, потому и течет.

– Пора принять срочные пожарные меры против утопления! – вдумчивым басом заявил Сверхмученик. – Нужно облегчить лодку!.. Гражданин, придется вам повыкидывать за борт вещички, – закончил он, обращаясь персонально к Счастливцу.

Но тому не хотелось расставаться с имуществом.

– Кои веки пофартило, а теперь, выходит, я должен свое счастье в воду кидать! Уж лучше я сам за борт сигану, только б вещи были живы!

Однако, чтобы успокоить общественное мнение, он выкинул за борт портрет Игнатия Лойолы, и тот в своей позолоченной раме поплыл вниз по Неве к новым свершениям.

– Мало! Мало! – послышались голоса страдальцев. – Картинками не отделаешься!

Тогда Счастливец, с отчаянием на лице, схватил штырь громоотвода и метнул его за борт. Но он не рассчитал движения: острая железина, перед тем как упасть в воду, ткнулась в бензобак и пробила его. Запахло бензином. Мотор фыркнул два раза и заглох.

В наступившей тишине послышался заинтересованный голос Старушки:

– Боже, ответь, что с нами будет?

Но бог молчал. Лодку кормой вперед несло по стрежню реки. С поворота стал виден Охтинский мост. Нам угрожало две опасности: или моторка затонет сама, или ее нанесет на быки моста и она перевернется.

Тут у Бубниста вдруг наступил краткий безболевой проблеск, и он звонко запел, ударяя бубном по головам соседей:

Нужны, нужны мне денежки

Повсюду и везде,

Мне требуются денежки

На суше и в воде!

Но никто не примкнул к его порыву. У всех возникла мыслишка, что если мы очутимся в воде, то в дальнейшем денежки нам уже не потребуются.

Меж тем Леша-Трезвяк, убедившись в полной неработоспособности мотора, встал на корме во весь рост, повернувшись к нам и скрестив руки на груди, как это любил делать ныне покойный император Наполеон.

– Правильно, значит, в песне поется: лю гибнут за ме! – печально сказал пират.

– Скажите, неужели нет шансов на спасенье? – спросил Лешу Новобрачный, и все замерли в ожидании ответа.

– Возможен оверкиль, – ответил Леша загадочным голосом.

Мученики, услышав этот непонятный для широких сухопутных масс морской термин, заметно приободрились. На симпатичном лице Малютки блеснул светлый луч надежды. Но у меня в яхт-клубе был хороший приятель, и через него я теоретически знал, что означает это слово. «Оверкиль» – это когда судно перевертывается килем вверх. Однако в данных условиях я не счел нужным делиться с окружающими своими морскими познаньями.

Зная, что жить осталось считанные минуты, я решил подарить эти минуты человечеству, то есть использовать их для поэтического творчества. Вытянув из кармана блокнот и карандаш, я стал набрасывать строки моей лебединой песни. Озаглавил я ее так: «Колыбельная аварийная». Не буду приводить ее здесь, ибо если Вы, уважаемый Читатель, человек культурный, то Вы, конечно, знаете ее наизусть, как и другие мои произведения.

Когда до моста оставалось метров пятьдесят, Нездешний вдруг проявил активность. Этот скромный конский сторож быстро пробрался на корму и, вежливо отстранив Лешу-Трезвяка, склонился над мотором. Затем он вынул из кармана нечто вроде портсигара. Я подумал, что человек захотел покурить перед смертью. Но когда он раскрыл эту металлическую коробочку, никаких папирос в ней не оказалось. Там был какой-то очень сложный механизм, а на внутренней стороне крышки виднелось зеркальце.

Нездешний направил зеркальце на небо и произнес несколько слов на непонятном языке. С неба послышался негромкий приятный голос. Руки Нездешнего начали светиться розоватым огнем.

– Господь! Ты явился к нам! – воскликнула Старушка.

– Гражданка, вы ошибаетесь, – тактично сказал конский сторож. – Я никакой не господь, а я просто скромный гость с Аллиолары, седьмой планеты в Загалактическом созвездии Амплитуда.

С запада подул сильный, но нерезкий ветер и начал нас отжимать от моста. Нездешний неторопливо провел светящейся ладонью по поверхности бензобака – и металл на пробитом месте сразу сплавился и сросся, будто там и не было никакой пробоины. Затем он отвинтил пробку бака, сложил ладони лодочкой и стал черпать воду из лодки и вливать ее в бак.

– Можете запускать мотор! – скомандовал он Леше-Трезвяку.

Тот недоверчиво завел двигатель. Послышались выхлопы, запахло бензиновым дымом. «Надежда» рванулась вперед.

– Итак, мы спасены! – подытожил Сверхмученик. – Спасибо вам, товарищ Пришелец! Скажите, как вас звать?

– Мой земной псевдоним – Афанасий Петрович, – ответил Нездешний и возложил руки на воду, скопившуюся в лодке. В лодке стало сухо. Ладони нашего спасителя перестали светиться, он сел на мое место и схватился за щеку.

После пережитого волнения зубная боль завладела всеми с новой силой. Воцарилось молчание, прерываемое охами и стонами. Бодр был только Леша-Трезвяк. В нем происходила бурная переоценка ценностей. Вынув из кармана деньги, собранные с нас, он всыпал их в кепку цвета восходящего солнца и пустил ее по кругу, чтоб каждый взял свои монеты обратно.

Тут я спросил у Нездешнего, почему это он, обладая такой властью над стихиями, в то же время мается зубами и ищет помощи у земных врачей?

– Направляясь на Землю, я дал на Аллиоларе подписку ничем не отличаться от землян, – ответил Афанасий Петрович. – Правда, только что я вынужден был для вашего и своего спасения прибегнуть к неземной технике, но предварительно я связался с Аллиоларой и испросил на это разрешение. Оно было дано, ибо там выяснили, что спасение данной группы людей не внесет существенных перемен в историю Земли.

Я хотел сказать ему, что он ошибается: ведь из того факта, что я спасен, вытекал тот исторический факт, что я еще одарю Землю своим творчеством. Но застенчивость помешала мне высказать это вслух.

– Еще вопросы имеются? – молвил Афанасий Петрович.

– Скажите, сколько у вас там стоит кубометр березовых дров? – послышался мелодичный голос Малютки.

– Дровами мы давно не пользуемся, – мягко ответил Нездешний.

– А есть у вам там ужа преступле? – поинтересовался Леша-Трезвяк.

– Увы, случаются. Года шестьдесят четыре тому назад вся Аллиолара была потрясена ужасным преступлением. Один муж бросил в свою жену куском туалетного мыла. Правда, не попал. Но ужасен сам факт. Наши газеты много писали об этом.

– Сколько мерзавцу за это дали? – спросила Старушка.

– Он был оправдан. Выяснилось, что у него болел зуб и жена начала давать ему зубоврачебные советы. Она успела дать около шестнадцати советов.

– А какая система счета у вас? – задал вопрос Новобрачный.

– На Аллиоларе, как и на прочих высокоцивилизованных планетах, принята единая тридцатидвоичная счетная система. Основой ее послужили зубы. Суть в том, что у всех разумных существ на всех планетах всегда по тридцать два зуба. Все мы – братья по разуму и по зубам!

5. Счастливые итоги

Вскоре «Надежда», целиком оправдав свое наименование, причалила к гранитному спуску возле Летнего сада, и десант зубных страдальцев без потерь в личном составе высадился на твердую землю. Леша-Трезвяк помог Счастливцу выгрузить вещички и по просьбе последнего, используя имевшиеся веревки, привязал к его спине все покупки надежными морскими узлами. Для этого Счастливец встал на четвереньки. Дальнейший путь он совершал именно в таком положении.

Леша отчалил, крикнув на пиратском жаргоне последнее приветствие, и мы направились к цели, соблюдая прежний походный ордер. Впереди посреди мостовой, держась за обе щеки, шагал Сверхмученик, за ним – все остальные. Шествие замыкал Счастливец на своих четырех. Он ступал тяжело, как боевой слон. Набор сковородок, привязанных к голове, громыхал устрашающе. Прохожие, рискуя опоздать на работу, останавливались и долго смотрели вслед нашему подразделению. Верующие крестились.

И вот наконец желанная зубная поликлиника!..

Братство зубных мучеников распалось. Из зубной лечебницы все уходили поодиночке, уже чужие друг другу. И только мы с Малюткой вышли вдвоем. Чтобы подождать, когда окажет действие лекарство, положенное в наши зубы, мы сели на скамью в сквере.

Боль шла на убыль. На душе становилось все радостнее и светлее, и только одно огорчало меня: близился миг расставания с Малюткой. Чтобы продлить общение с симпатичной девушкой, я стал читать ей свои стихи. Малютка слушала как вкопанная. Затем спросила, нет ли у меня чего-нибудь о дровах. Я признался, что про дрова мною пока что ничего не создано. Но под ее вдохновляющим влиянием я со временем, несомненно, дорвусь и до этой темы – если, конечно, наше знакомство продолжится. Затем, преодолев застенчивость, я заявил Малютке, что мне хотелось бы с ней никогда не расставаться и что я готов оформить свои чувства через загс.

Малютка погрузилась в глубокое молчание. Судьба моя висела на волоске… Потом она прошептала:

– Любовь побеждает!.. Я, кажется, согласна… Ты рад?

– Еще бы не рад! – воскликнул я. – Этот день плотно войдет в мои стихи и через них – в мировую поэзию.

– Но брак – дело серьезное, – зардевшись, молвила Малютка. – Поэтому я хочу задать тебе один интимный вопрос… Ты умеешь носить дрова?

– В каком это смысле? – со смущением спросил я.

– В самом прямом, – обиженно сказала Малютка. – И, поскольку ты теперь мой жених, а я твоя невеста, я должна открыть тебе одну тайну: я живу на седьмом этаже. Лифта нет.

– Дорогая, я согласился бы носить тебе дрова, если б ты даже жила на верхушке Адмиралтейского шпиля! – прошептал я.

Через месяц мы сочетались законным браком.

В день свадьбы в печати появилась «Колыбельная аварийная», положившая начало моей общеизвестности. Вскоре была опубликована поэма «Дрова и судьбы», принесшая мне славу во всемирном, а быть может, и в космическом масштабе (ибо я уверен, что Афанасий Петрович прочел эту замечательную вещь в журнале, восхитился ею, перевел на аллиоларский язык и транслировал в Космос).

С Малюткой мы живем душа в душу. Со дня нашего бракосочетания миновало уже 32 года и 8 лет, но за это время я не метнул в нее ни одного куска туалетного мыла.

Так, благодаря зубам, ко мне пришли личное счастье и творческий расцвет, чего желаю и всему остальному человечеству!

…Но для глубоко мыслящего человека нет полного счастья. Сознание, что я до сих пор не преодолел своей природной скромности, угнетает меня. И до сих пор, как в дни своей молодости, ежедневно перед сном я штудирую старенькую, потрепанную брошюру – «Как избавиться от застенчивости».

32 декабря 3216 г.

(по Галактическому календарю)

Отметатель невзгод, или Сампо XX века

1. Предупреждение

Автор предуведомляет читателей, что события, изложенные им, происходили более десяти лет тому назад, а потому, в силу истечения срока давности, ни автор, ни прочие описываемые им лица в уголовных деяниях обвинены быть не могут и судебной ответственности не подлежат.

2. Роковое задание

– Без дачи домой не возвращайся! – крикнула мне вдогонку ТТ (так я именую свою тещу, которая является Типичной Тещей). Ссутулясь под тяжестью этого задания, вышел я на улицу. Мне предстояло найти себе комнатку в дачной местности на время моего отпуска, который уже начался. Обычно мы с женой отдыхали у ее дальней родни в Симферополе, но этим летом Валентине навязали командировку в Кустанай, а на всем курортном юге стояла на редкость устойчивая дождливая погода.

Валентина и ТТ двое суток рыскали по дачным окрестностям Ленинграда, но ничего для меня не нашли; в том году спрос превышал предложение. Тогда они решили ввести в действие последние тыловые резервы, то есть меня лично. ТТ и логическую базу под это подвела: ему, мол, в силу некоторых свойств его мыслительного аппарата, должна сопутствовать удача. Она сослалась даже на одну пословицу, цитировать которую я не считаю уместным.

Полагаясь на мою интуицию, ни жена, ни ТТ никаких конкретных указаний мне не дали. Таким образом, все дачные просторы были распахнуты передо мной. И я решил – чем черт не шутит – отправиться в Хворостово. Я там никогда не бывал, но от одного сослуживца-хладмейстера слыхал, что там хорошая, полезная природа – и много изящных дачниц. В последнем хладмейстеру можно было доверять вполне: он потомственный холостяк и знает толк в женской красоте.

И вот я отправился на нужный мне вокзал и через пять минут уже ехал в нужной мне электричке. Напротив меня восседали мужчина и женщина – и между ними мальчик лет девяти; он внимательно читал журнал «Пожарное дело». Родители его вели меж собой разговор, из которого я понял, что они тоже держат путь в Хворостово, причем с той же целью, что и я. Когда мы проехали километров десять, мальчишка вдруг оторвался от чтения и спросил меня, курю я или нет. Я с легким юмором ответил, что вообще – курящий, но в данный момент – не курю.

– Каждый курящий – носитель пожарной опасности! – изрек мой визави и снова уткнулся в журнал.

– Это у него хобби такое – борьба с огнем, – пояснил мужчина. – Он – вундеркинд пожарного дела. По викторине «Что горит, где горит?» на все сорок вопросов ответил. Необыкновенные противопожарные способности, причем с грудного возраста.

– Он, еще будучи в пеленках, начал, по мере детских сил, бороться с пожарной опасностью! – горделиво подтвердила мамаша. – И пусть другие родители выковывают из своих детей дирижеров или там фигуристов, а мы из нашего Вити вырастим чемпиона пожарного дела. Победителя Огня!.. А вы случайно не по пожарной линии работаете?

– Нет, я – изобретатель. В настоящее время конструирую зонтики для северных оленей.

– Хо! Зачем оленям зонтики?! – бестактно вопросил отец Противопожарного ребенка.

В ответ я повел речь о том, что наш НИИ занят работой по созданию нового сорта ягеля (северного оленьего мха). Неоягель будет солнцеустойчив и сможет произрастать в пустынях юга, в частности, в Каракумах, а в дальнейшем даже…

– И скоро такой мох создадите? – с глумливой миной перебил меня собеседник.

– Пока что имеются некоторые отрицательные явления, – тактично ответил я.

– Но при чем тут олени и при чем тут зонтики? – с наигранным удивлением спросила мамаша Противопожарного ребенка.

– Ягель – подножный корм, – терпеливо начал я. – Каждому олуху понятно, что когда пустыни юга порастут неоягелем, то возникнет новая среда обитания. Для заселения ее не потребуется даже выводить новые породы животных; в бывшие пустыни будут десантированы на авиалайнерах обыкновенные северные олени. Там они станут пастись и размножаться. Однако любой болван и любая дура понимают, что эти олени привыкли в тундре к более умеренному климату и что для предохранения от солнечных ударов каждое животное должно быть снабжено противосолнечным зонтиком. Моя изобретательская мысль…

– А вдруг в пустыне начнется засуха и возникнет огневая опасность? Предусмотрены ли должные охранительные мероприятия? – нахально вмешался Противопожарный ребенок.

– Над этим мыслят люди повзрослее и поумнее тебя, – сдержанно ответил я. – А ты, двоечник, лучше бы о том позаботился, чтобы тебя твои неразумные родители воспитывали построже!

Это поучительное мое замечание вызвало недоброжелательную реакцию папаши и мамаши. Вагонная публика, вслушивавшаяся в спор, но ничего в нем не понимавшая, приняла сторону родителей Противопожарного ребенка, в силу чего я вынужден был перейти в другой вагон.

Древняя заповедь гласит: «Отыди от зла – и сотворишь добро». Покинув склочный вагон и очутившись в соседнем, я сотворил себе добро: я встретил там друга.

Когда-то мы с ним учились в одной школе, но потом я пошел по линии изобретательства, он же выбился в поэты. Однако дружба наша с годами не зачерствела, время от времени мы встречались.

Вы, уважаемый читатель, конечно, встрепенулись; что за поэт, да какой он из себя, да как его зовут? Но я, учитывая головокружительную скромность и некоторые другие свойства характера моего друга, закодирую его так: П-Р (Поэт-Рецидивист). Дело в том, что, когда он выбросил в свет первую свою книгу, критики ее не одобрили, а когда он разродился второй, в одном журнале появилась статья «Рецидив прежних ошибок».

Мы дружески поздоровались. П-Р сообщил мне, что ездил в город, а теперь возвращается в Твордом, расположенный на одной из станций этой железной дороги. В Творческом доме он трудится над новой блестящей поэмой. Затем он поинтересовался, как идут дела в моем НИИ, скоро ли мы продвинем северных оленей на знойный юг.

– Пока что имеются некоторые отрицательные явления, – ответил я, а затем объяснил П-Р цель своей поездки и попросил его оказать мне посильную помощь.

– Дач в Хворостове снимать мне не приходилось, – ответил он. – Но старая дружба не ржавеет. Я сойду на твоей станции и помогу тебе. К твоему одинокому уму я приплюсую свой ум – и из нас возникнет мощный мозговой трест. Наш девиз: «Динамизм и дипломатичность?»

Поезд подкатил к Хворостову, мы направились в поселок. Когда проходили мимо закусочной, я предложил П-Р зайти и принять по чарке для поднятия динамизма.

– Никаких чарок! – отрезал он. – Разве Юлий Цезарь «принял чарку», перед тем как форсировать Рубикон?! Разве «принял чарку» Наполеон, перед тем как вступить на Аркольский мост?! И, наконец, разве я «принимаю чарку», перед тем как сесть за письменный стол?! Нет! Трезвость – вот основа великих деяний!

Мы начали обход. Увы, все всюду было уже занято. Наконец, нам посоветовали толкнуться к Богдыханову – этот куда-нибудь да затиснет. Богдыхановская дача оказалась большой, двухэтажной, с двумя верандами; крышу увенчивала застекленная башенка. Вокруг основного строения теснились сарайчики, в них тоже кишели дачники. Богдыханов и Крысанида Михайловна (его жена) приняли нас в своей личной комнате, обитой коврами и оснащенной двумя телевизорами.

– По профессии не музыкант? – начала допрос Крысанида.

– Упаси боже! – воскликнул П-Р. – Он – изобретатель, человек тихой профессии. Конструирует зонтики для оленей.

– Люблю культурных, – откликнулся Богдыханов. – Я тоже, между прочим, квадрат гипотенузы знаю, Эйнштейна почитываю. Лично знаком с его теорией вероятности происхождения человечества от обезьян.

Затем супруги задали мне ряд вопросов: не сидел ли я по мокрому делу, не лунатик ли, не собачник ли. Получив успокоительные ответы, стали совещаться. В разговоре между собой они называли своих жильцов не по именам и фамилиям, а применяли шифрованные наименования.

– Если Жабу Очкастую перегнать на вторую веранду, а туда Сыча Сонного подселить, а в ванную Бочку Пучеглазую из подвала перегнать, то освободится место для этого, – Крысанида оценивающе поглядела на меня, – для этого Хмурого Сморчка.

– А может, Сморчка этого в восьмой подвальный отсек поместить? – предложи Богдыханов.

Я вслушивался в их деловое собеседование, и меня коробило, что они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Огорчило и то, что дама с ходу приклеила мне клеветническую кличку. Но, с другой стороны, наличие прозвища обнадеживало: ведь это означало, что я уже не безымянный нуль, что я включен в некую систему.

– Извините, а как у вас со здоровьем? – спросила вдруг Крысанида.

– На здоровье не жалуюсь! – ответил я и улыбнулся бодрой улыбкой.

Но ответных улыбок не последовало.

– Помнишь, Крысанидушка, у нас в запрошлом году Хороший веранду снял?.. Побольше бы таких дачников! – вздохнул Богдыханов.

– Как не помнить Хорошего! – откликнулась Крысанида. – Снял веранду, за два месяца вперед уплатил, а на третий день поехал в город – и помер. И никаких претензий! Побольше бы таких порядочных людей!

– Уважаемые супруги! – воскликнул П-Р. – Поражаюсь той творческой точности, с которой вы охарактеризовали моего друга. – Да – именно Хмурый! Да – именно Сморчок! Но под этой хмуростью, под этой сморчковостью таится душа хорошего человека, недаром он рос под моим облагораживающим влиянием! Он только из деликатности не признался вам, что в этом году у него было семь инфарктов. Противник лести и ловкачества, живет он в дымке голубой, но прочный гроб со знаком качества уже спланирован судьбой! Дорогие супруги! Усладите закатные дни Хмурого Сморчка! Дайте ему кусочек жилплощади! Он честно внесет свои деньги вперед – и скоро, надеюсь, достойно умрет. Он к даче уже подготовлен иной – его ждут два метра землицы родной. С жилплощади этой он прыгнет, как рысь, в бессмертное лето, в небесную высь.

– А не дать ли Сморчку вышку? – обратился Богдыханов к супруге.

– Дадим ему вышку! – решительно подтвердила Крысанида.

Сердце мое дрогнуло от этой зловещей формулировки. Но затем я понял, что под вышкой они подразумевают стеклянную башенку, – и душа моя возрадовалась. Вдохновенная импровизация П-Р дошла до дачевладельцев!

Богдыханов повел меня и П-Р на чердак, где тоже гнездились дачники. Оттуда по вертикальному трапу мы проникли в башенку. Она была круглая, с круглым люком в полу и круглой скамьей, наглухо прибитой к стенке.

– Боюсь, раскладушка здесь не поместится, – засомневался я.

– Боже мой, зачем вам раскладушка! – удивился Богдыханов. – Вы будете спать на скамейке.

– Но она же не прямая. Придется изгибаться в виде буквы С.

– Радуйся, что не в виде латинского S, – вмешался П-Р. – И не кобенься! Смотри, сколько здесь света. Ты приглашен в гости к Солнцу!

– Меня устраивает это помещение! – торопливо заявил я. – Сколько?

– Двести. Деньги – вперед! – ответил Богдыханов.

– А не дороговато?

– Договоримся внизу, – сухо буркнул хозяин. Но договариваться не пришлось. Когда мы спустились в комнату к Крысаниде, я узрел там Противопожарного ребенка и его родителей.

– Мальчик у нас тихий, – услыхал я голос мамаши. – И, главное, с ним насчет огня можете быть спокойны, он еще материнским молоком кормился, а уже проявил себя как борец с пожарной опасностью.

– А плату мы вам сразу внесем, – добавил папаша.

– Поджигатель явился! – тихо, но выразительно произнес Противопожарный ребенок, указывая на меня пальцем. – Он хочет ваш дом сигаретками спалить!

Богдыханов строго уставился на меня.

– Так вы, значит, курящий?! А еще и торгуется!

Супруги приступили к новому раунду совещания. Кобылу Старую решили передислоцировать из ледника в подвал, Барана Игривого из подвала на вышку, подвал уплотнили Мымрой Курносой и Лахудрой Ленивой, – в результате чего высвободился шестой отсек сарая, куда и постановили вселить семейство, предводительствуемое Противопожарным ребенком.

– А вы, гражданин, свободны, – обратился ко мне Богдыханов.

В ответ на это хамство я решительно стукнул кулаком по телевизору и произнес несколько обличительных слов против дачного колониализма и лично против Богдыханова и его супруги, после чего те подняли крик, обвинили меня в хулиганстве и пригрозили мне приводом в милицию.

3. Встреча с Разводящим

По выходе на улицу П-Р заявил мне, что наши дипломатические возможности были использованы не в полной мере, в результате чего наш динамизм натолкнулся на демонизм дачевладельцев. В этот момент мимо шла женщина с почтовой сумкой. Мы в один голос спросили ее, не знает ли она, где можно снять комнату.

– Ой, родные, все всюду уже занято! Попробуйте разве что к Богдыханову.

– Мы только что от него, – скорбно сообщил я.

– Тогда больше некуда. Дачников-то нынче, что мышей.

– А вот я вижу симпатичную дачу-дачурку, – ласково сказал П-Р, указав на участок, соседствующий с богдыхановским.

– Туда не суйтесь! Разводящий там живет! – строго предупредила женщина.

– Да, неудобно проситься к военному в дачники. Тем более – к разводящему, начальнику караула, – согласился я.

– Военным отродясь он не был, – объявила почтальонша. – Его Разводящим прозвали потому, как он одно время попугаев и сиамских кошек разводил. Потом свернул это дело. Теперь с цветов живет. Правда, цветы у него прямо-таки необыкновенные, покупатели на них так и кидаются.

– Интересный человек! – воскликнул П-Р. – Каким парадоксальным складом ума надо обладать, чтобы одновременно содержать и кошек, и пташек… Скажите, а дачников он не держит?

– Дачники у него не держатся. Больше недели не выживают.

– В каком смысле «не выживают»? – встрепенулся П-Р.

– Сбегают от него, вот в каком… Ну, заболталась я с вами, а мне по адресам надо.

Я предложил П-Р продолжить поиски на другой улице. Но он ответил, что мудрого удача ждет именно там, где все прочие потерпели фиаско. Не Разводящий ли это маячит за калиткой?

Мы подошли к невысокой изгороди. На крыльце домика стоял аккуратно одетый человек; правый глаз у него отсутствовал. Мужчина был в начальном цветущем пенсионном возрасте, вид имел бравый и прочный, на лице играла бодрая улыбка. Однако в глазу его мне почудилась грусть.

– Позвольте узнать, не Разводящий ли вы? – обратился к одноглазому П-Р.

– Да, именно так именуют меня местные олухи, – Ответил Разводящий. – А по имени-отчеству я Валериан Тимофеевич.

– Какое исцеляющее имя! – с чувством произнес П-Р. – Следующего своего сына я нареку именно Валерианом, а если будет дочь – Валерьянкой. В вашу честь!.. А пока хочу порадовать вас дачником. Я уверен, что мой друг подойдет вам по всем духовным параметрам. Ведь он с юных лет находился под моим духовным руководством и потому впитал в себя все лучшее, что есть в человечестве. Хоть я и материалист, но друг мой так душою чист, что я его без лишних слов причислить к ангелам готов! Морально прочен, как блиндаж, он весь участок дачный ваш преобразит в цветущий Крым святым присутствием своим! Лелейте друга моего! Добру учитесь у него! Ведь, между нами говоря, достоин он монастыря!

– Мне святого дачника не надо! Мне грешный нужен! – отрезал Разводящий. – И чем хуже – тем лучше!

У меня сердце захолонуло. Заборчик, отделяющий нас от одноглазого, мгновенно превратился в каменную крепостную стену. Но юркий творческий ум П-Р моментально нашел лазейку в этой, казалось бы, непробиваемой стене.

– Позвольте мне уточнить свою рекомендацию, – обратился он к Разводящему. – Хоть мой знакомый и вобрал в себя некоторые достоинства, поскольку когда-то сшивался около меня, но даже я не смог вытравить у него дурной наследственности. В лице Хмурого Сморчка, как охарактеризовали его ваши соседи, мы имеем дело с двуличным типом. Под его внешней хмуростью, под наигранной сморчковитостью таятся едкие уголовные замыслы. И, конечно, когда я сказал, что «достоин он монастыря», под монастырем я подразумевал некое заведение, куда…

– Уважаемый Валидол Тимофеевич! – не удержался я. – Мой товарищ несколько перегибает…

– Слышите! – вскричал П-Р. – Уже хитрит, уже вьется ужом!.. Но нет, обижать я не стану ужей, – здесь дело выходит намного хужей. Я с коброю бы сравнить его рад, но кобра честнее его во сто крат! О Муза, пронзи его словом-штыком, – он помесь удава с вонючим хорьком!

– Это уже неплохо! – молвил Разводящий. – А способен он…

– Он на все способен! – перебил его П-Р. – Матерый матерщинник, паразит поразительный. Критики не выносит. В день свадьбы гостей покусал, «скорую» вызывали… Но позвольте побеседовать с вами наедине, я боюсь в его присутствии сказать всю правду о нем.

Разводящий милостиво кивнул головой, П-Р отворил калитку, и оба удалились за угол дома. Я же остался по эту сторону заборчика и стал разглядывать ту часть территории Разводящего, которая была открыта моему взору. Справа, от дома до сарая, тянулись кусты. Сквозь просветы между кустами виднелись грядки с гладиолусами и тюльпанами; даже на расстоянии меня поразила почти противоестественная величина и пышность этих цветов. Среди грядок, в самом центре участка стояла какая-то будочка, из крыши которой торчал металлический столб, увенчанный неким подобием граммофонной трубы. Эта «Труба» не была закреплена наглухо, а соединялась со столбом при помощи шарнирно-консольного устройства, из чего я понял, что она может вращаться по горизонтали вокруг столба и менять угол наклона; в тот момент Труба «смотрела» в мою сторону.

Размышляя о практическом назначении этого странного сооружения, я машинально закурил сигарету и бросил спичку за калитку. В то же мгновение спичка, еще не коснувшись земли, перелетела через изгородь обратно и упала около моих ног, вне территории Разводящего. То же произошло и с окурком сигареты; брошенный в направлении крыльца, он моментально перелетел обратно. Но, как известно, только поливариантность опытов может подтвердить наличие исследуемого явления. Поэтому, выбрав цель в виде почтового ящика, который был прибит к столбику на территории Разводящего и находился в четверти метра от калитки, я плюнул в намеченном направлении, В тот же миг мой плевок, рикошетировав от незримой преграды, попал мне в лицо. Огорченный этим необъяснимым хамством, от дальнейших опытов я решил воздержаться. В ту же секунду Труба повернулась в другую сторону, как бы утратив интерес ко мне.

Из-за угла до моего слуха донеслась взволнованная речь П-Р.

– Я вам скажу не наугад: приятель мой – редчайший гад. В нем нет возвышенных идей, он проходимец и злодей. Душою он – презренный гном. Но бойтесь: может грянуть гром! Прочтите «гром» наоборот – и станет ясно, что вас ждет! Он…

– Перспективный товарищ! – подытожил Разводящий. – Вот такой-то мне и нужен!

Вскоре они вышли из-за угла и направились в мою сторону.

– Ах, дача-даченька, моя удаченька! – пропел П-Р и подмигнул мне.

– Товарищ Сморчок, я согласен предоставить вам бунгало, – произнес Разводящий. – О цене, думаю, договоримся.

– Веронал Тимофеевич! Меня зовут (я назвал свое имя-отчество) – и никакой я вам не Сморчок!

– Ну, милые бранятся – только тешатся… Мавр сделал свое дело – мавр едет в Твордом писать поэму. – И, пожелав мне радостного отдыха, П-Р покинул владения Разводящего.

– Гражданин Сморчок, следуйте за мной! – скомандовал дачевладелец.

Я покорно пошагал за ним. Ладно, потерплю пока, пусть кличет меня Сморчком, мелькнуло в моем сознании. Зато теперь я – дачник. А кличка эта кратковременная. Не пройдет и недели, как Разводящий, убедившись в моих высоких моральных качествах, станет звать меня грибом более высокого ранга – ну, скажем, Подберезовиком или там Подосиновиком. А недели через две я дослужусь до Трюфеля или до…

– Вот ваше бунгало, – прервал мои мысли провожатый.

Мы вошли в большую хибару. В углу виднелась кухонная плита, посредине стояли стол и два стула. Меня неприятно поразил застоявшийся зоологический запах. Мало того, все помещение было разделено по горизонтали металлической сеткой, причем на таком уровне, что ходить можно было только согнувшись.

– Семьдесят рублей за месяц, – заявил Разводящий.

– Согласен! – ответил я. Цена была божеская, и у меня сразу же возникла идея, что Валентине и ТТ я назову более крупную сумму, разницу же смогу использовать на личные увеселения. В душе моей зазвучали фужеры и виолончели.

– Согласен! – повторил я. – Завтра я вручу вам деньги.

4. Краткое сообщение

Вернувшись домой, я доложил, что дача – снята. ТТ (она так и сидела у нас в тот день, не уходя домой) сразу заявила:

– Я же говорила – ему повезет. Таким всегда везет.

– А за сколько? – спросила Валентина.

– Разводящий заломил полтораста, но я настоял на ста двадцати.

– Но почему разводящий? Это что-то военное… Разве можно сдавать дачи на военной территории?

– Он никакой не военный. Просто такое прозвище. В этом Хворостове всем клички дают. Меня знаешь как прозвали? Шампиньон!

– Утром сразу и отправляйся, на вокзал меня мама проводит, – распорядилась Валентина. – И вот что: ключ от квартиры пусть у мамы хранится, так у меня на душе будет спокойнее.

5. Разводящий выпускает когти

Сложив все привезенное с собой имущество под навес крыльца, я тактично постучался в дверь Разводящего. Но безрезультатно! Тогда я пошел к бунгало, Там к двери была пришпилена записка:

Достопочтенный Сморчок!

Прошу вас подождать МЕНЯ. Когда приду – впущу вас в помещение. И не вздумайте цветы мои рвать.

Ниже виднелась извилистая, змеевидная, неразборчивая подпись.

Возмущенный издевательским тоном записки и умышленно оскорбительным способом ее написания, я, чтобы отвести душу, начал изо всей силы ногами пинать дверь бунгало. Однако дверь эта, такая хрупкая на вид, оказалась прочной, как железо. Разгневанный сопротивлением материала, я схватил свой зонтик и подбежал к окну, дабы побитием стекол выразить законное негодование. Я замахнулся – и вдруг зонтик как бы завяз в некоем незримом студне. Тогда я кинулся к грядке с гладиолусами. Нет, я не буду рвать твои цветы, зловредный Разводящий, Я потопчу их!

Но когда я занес ногу над грядкой, незримая, но мощная сила грубо оттолкнула меня от цветов, едва не повалив на землю. Мой праведный гнев утих, силы мои иссякли. Я взглянул на таинственную Трубу. Ее жерло было направлено на меня.

И вдруг Труба «отвернулась» от меня. Угол ее наклона резко изменился, она теперь «смотрела» вверх, в небо, в ту сторону, откуда надвигалась плотная темная туча. Вскоре загремел гром, засверкали молнии. Начался ливень. Стоя под навесом крыльца, я с огорчением думал о том, что после такой обильной поливки цветы Разводящего станут еще пышнее. Но вот шум дождя сменился иным – дробным, звонким. Я догадался; это град! Теперь каюк лилиям и гладиолусам Разводящего! Небо мстит за меня!

Однако происходило нечто странное: падение градин доносилось откуда-то совсем не издалека, но возле крыльца не упало ни единой градины!

Когда гроза кончилась, я прошелся по участку. Земля была черна от влаги, деревья и цветы были омыты дождем, но – никаких следов градобития. А когда подошел к калитке и глянул за изгородь, то был ошеломлен: вне территории Разводящего во множестве лежали на земле еще не растаявшие ледяные горошины!

Меж тем Труба уже не смотрела в небеса, она опять нацелилась в мою сторону. И я решил осмотреть загадочную будку, над которой она торчит. Пройдя меж кустами и грядками, я приблизился к таинственному объекту метров на семь – и вдруг почувствовал, что окружающая среда оказывает мне некое сопротивление. Сперва среда подавалась, как тугая резина, но затем, в трех метрах от будки, я увяз в пространстве, не в силах сделать ни шагу дальше. Тогда я вернулся на крыльцо.

Наконец появился Разводящий. Открывая калитку, он небрежно кивнул мне и направился к необъяснимой будке. Та, при его приближении, не оказала ему никакого противодействия. Через минуту он вышел оттуда и, подходя к крыльцу, пробормотал непонятную фразу:

– Так-так! Семь кило град наработал, да шестьсот грамм Сморчок добавил. Неплохо, неплохо!

Затем он пригласил меня в свой дом – для собеседования. Комната, куда я вошел вслед за ним, роскошью не блистала: ни ковров, ни горок с хрусталем. Но зато стояло четыре больших книжных шкафа. Поглядев на корешки книг, я был удивлен широким диапазоном интересов их владельца. Имелись научные пособия по сопромату, электронике, радиотехнике, по различным разделам физики, химии и высшей математики, по метеорологии, психологии, медицине…

– Господин Сморчок! Не глазейте на мои книги! Извольте присесть вон там, – нахально изрек Разводящий, указав мне на стул возле шахматного столика.

Я выполнил распоряжение, однако счел нужным заявить, что в шахматы не играю, ибо не считаю нужным растрачивать свой ум на игры, в то время как предо мной стоит проблема оснащения северных оленей противосолнечными зонтиками.

– Не забивайте мне голову оленями! – нагло заявил мой собеседник, – Вам следует заняться ослами, это дело у вас лучше пойдет.

– Валокордин Тимофеевич! Хочу развеять ваше заблуждение, – мягко начал я. – Ослы – коренные обитатели юга, задача же нашего НИИ состоит именно в том, чтобы аборигенов севера, тундровых оленей, сделать обитателями субтропиков, а в дальнейшем – и…

– Деньги привезли? – грубо прервал меня Разводящий.

– Привез, – вежливо ответил я и, вынув из кармана бумажник, положил его на столик. В тот же миг мой визави протянул руку и завладел моим бумажником.

– Что вы делаете, Кодеин Валидолович! Ведь там – все мои деньги и документы! Я сам отсчитаю вам семьдесят рублей!

– Портмоне будет храниться у меня! – с дьявольской ухмылкой заявил насильник. – Я его верну вам в день, когда вы отбудете полный срок пребывания в моем бунгало. Деньги на питание я буду выдавать вам через день – из расчета полтора рубля на сутки.

Индийская пословица гласит: «Мирный буйвол во гневе страшней боевого слона». Гнусное поведение дачевладельца довело меня до белого каленья.

– Гони мне мой бумажник, сучья лапа! Верни мои родные сбережения, гад одноглазый! – воскликнул я и, встав во весь рост, схватил шахматный столик, чтобы обрушить его на грабителя. Но невидимая сила воспрепятствовала моим законным действиям, столик застрял в пространстве, не коснувшись головы Разводящего. Я машинально взглянул в окно и увидел, что жерло Трубы направлено в мою сторону.

– Новокаин Кодеинович, верните мне хоть мои документы, – взмолился я.

– Они будут храниться у меня. Ничего им не сделается. Вот вам три рубля на жизнь… А теперь идемте в бунгало.

* * *

– Аспирин Тимофеевич! Почему вы не убрали сетку? Я не могу жить согнувшись! – заявил я, едва вошли мы в отведенное мне помещение.

– Ничего, поживете сгорбившись. Небось перед институтским начальством еще ниже гнетесь!.. Здесь тридцать попугаев над сеткой жили, а под сеткой двадцать сиамских кошек. А вы здесь один будете обитать!

– Стрептоцид Тимофеевич! Не ставьте меня на одну плоскость с котами и попугаями. – Я – человек! Я – надежда Вселенной!

Сказав в ответ какую-то тупую колкость, Разводящий покинул хибару. Я же вынул из портфеля ножницы и попробовал разрезать сетку. Но тонкая сеточка не поддавалась! Виновата была Труба; глянув в окошко, я убедился, что она глядит в мою сторону. Тогда я решил примириться с неудобствами. Ведь в бунгало много времени проводить мне не придется; я могу гулять по лесам, загорать на пляже, знакомиться с пикантными дачницами… А здесь я буду находиться только в сидячем и лежачем положении.

Я поставил раскладушку, постелил на стол газету, сходил к колодцу за водой, включил электрочайник, вынул привезенные продукты. И вдруг – новая напасть: на стол полезли тараканы. Я стал смахивать их на пол и попытался давить ногами – да не тут-то было! Каждый таракан был окружен невидимой броней. Насекомые жили под защитой Трубы!

В ярости я выскочил из хибары и побежал к Разводящему. Тот сидел в своем доме у окна.

– Пантокрин Тимофеевич! Какая подлость! В бунгало полно тараканов!

– Отнюдь не полно, мистер Сморчок! – с садистской усмешкой ответил изверг. – Учтите, что в старину в гостиницах допускалась законная квота: не более восьми тараканов на квадратный фут. А в предоставленном вам жилище план по тараканам даже недовыполнен. И знайте, что они обитают на моей жилплощади, и потому вы не смеете посягать на их жизнь, ибо они являются моей движимой собственностью.

Терпеливо выслушав эту издевательскую тираду, я затрясся от гнева. Взгляд мой упал на клумбу, окаймленную бордюром из кирпичных половинок. Схватив такую половинку, я воскликнул:

– Вот как двину тебя по черепу, так узнаешь движимую собственность!

Я изо всей силы метнул смертоносный снаряд, нацелив его в голову негодяя. Но, не долетев до окна, кирпич вдруг распался, рассыпался, красноватым песком опал на землю.

– Явное покушение на убийство, – спокойно резюмировал Разводящий. – А теперь оставьте меня в покое.

Понурив голову, побрел я в хибару.

Надо бежать от Разводящего! – пришло мне на ум. Но куда? Те немногие сослуживцы, с которыми я в хороших отношениях, сейчас как назло в отпуске. Ключа от нашей квартиры ТТ мне не даст, как ни проси. Конечно, есть такой вариант; поведать ТТ о моих мытарствах и натравить ее на Разводящего. Она-то с мясом вырвет из него мой бумажник, она этого злыдня в дугу согнет! Но вот беда: явившись сюда, она, ясное дело, пронюхает о моей финансовой операции (120 – 70 = 50) и плохо, плохо придется мне. Это страшнее, чем все злодейства Разводящего!

Я направился на помойку, отыскал там четыре пустые консервные банки – и «обул» в них ноги стола; затем налил в банки воды. Это я сделал в порядке пассивной обороны от тараканов. На душе полегчало, блеснул робкий луч надежды на светлое дачное будущее, на встречи и знакомства… В душе моей тихо зазвучали фужеры и виолончели.

6. Гибель мечты лучезарной

Утро следующего дня в смысле погодных условий не оставляло желать лучшего. Я сходил в магазин, купил кое-какой еды, а после завтрака отправился на пляж. Раздевшись до плавок, я вошел в воды залива и долго брел по мелководью. Когда воды стало по грудь, и я уже готов был плыть, в пяти шагах от меня внезапно вынырнула миловидная блондинка в лиловом купальнике. На левом плече ее отчетливо синели слова татуировки; «Учти: измен я не прощаю!»

– Вы замечательно плаваете! – воскликнул я. – Совсем как русалка! Или даже как подводная лодка!.. Откройте мне ваше симпатичное имя!

– Ну, Марина. А вам-то что? – мелодично произнесла красавица.

– Для меня вы навсегда останетесь Субмариной. Вы вынырнули внезапно, как субмарина, и торпедировали мое сердце!

– Не подкрадывайтесь к моим чувствам! Знаю я таких!.. Вы, конечно, живописец?

– Субмарина, вы ошиблись. Я изобретатель. Конструирую самораскрывающиеся зонтики для северных оленей, чтобы в будущем эти ценные животные могли спокойно пастись и размножаться в южных широтах, не боясь солнечного удара.

– Странно, – задумчиво произнесла прекрасная дачница. – В первый раз такое слышу: мужчина – и вдруг не живописец… Вы меня прямо-таки заинтересовали.

– Приходите ко мне для личной разъяснительной беседы, – предложил я. – В своем скромном бунгало на Камышевской, семь, я расскажу вам, как в душе моей поют фужеры и виолончели.

– Послезавтра я очень занята, но завтра могу вас навестить, – скромно потупясь, ответила Субмарина. – Но чтобы никаких домогательств с вашей стороны! А как вас зовут?

– Зовите меня Шампиньоном.

– Шампиньоном? Это ж гриб такой… А может, вы, наоборот, из французов?

* * *

В тот день я проснулся с первыми лучами солнца и сразу вспомнил, что сегодня предстоит свидание с очаровательной Субмариной. И сразу же в моей чуткой душе зазвучал зуммер тревоги: ведь гостью нужно угостить, а денег у меня кот наплакал! Надо срочно идти на поклон к Разводящему.

Я нашел его на цветочной плантации. Разрыхляя грядку лопатой, он сыпал из ведерка в почву какой-то желтый порошок.

– Бороментол Тимофеевич! Буду говорить с вами как мужчина с мужчиной. Мне требуется десятка на шампанское и шоколад. Я познакомился с обаятельной дачницей, и во мне, как сказал один поэт, загорелось влюбленности нежное пламя…

– Переведите нежное пламя на хозрасчет, товарищ Сморчок!

– Любовь не знает финансовых границ! – с достоинством отпарировал я. – Нитроглицерин Тимофеевич, подбросьте хоть пятерку!

Разводящий воткнул лопату в грунт и показал мне кукиш.

– Вот, фигушка вам, а денег не дам! Это надругательство над высокими чувствами столь возмутило меня, что я схватил лопату и занес ее над головой оппонента. Но дальше дело не пошло: орудие святого возмездия завязло в пространстве.

– Еще одно покушеньице на мою жизнь, – бесстрастно констатировал Разводящий.

* * *

…Вместо запланированного шоколада я вынужден был купить четыреста граммов конфет «Старт», а взамен шампанского приобрел три бутылки кваса, – дабы количеством возместить проигрыш в качестве. Завтрак я сервировал на вольном воздухе под осиной, на столе, ножки коего были врыты в землю; здесь же стояла скамья. Рядом находилась грядка с цветами.

Субмарина явилась в полдень. На ней был строгий вечерний купальный костюм и шляпа типа сомбреро.

– Неплохая хавира! – мелодично произнесла красавица, указав ресницами на дом Разводящего.

– Я, собственно, живу не совсем здесь. Я выбрал вон то бунгало. Дружеское общение с северными оленями привило мне вкус к простоте.

– А какой там интерьер, Шампиньончик? Я хочу оценить стиль вашей мебели.

Я нехотя повел гостью к хибаре и попросил ее обождать меня у двери. Сам же вошел в помещение и, согнувшись, стал торопливо прыгать, дабы распугать тараканов.

– Чего вы тут скачете? – удивилась Субмарина, войдя в комнату. – Или это все французы так?

– Я танцую от счастья. Радость нашей встречи передалась в мои конечности.

– А сетка здесь для чего? Чтобы крышу головой не пробить?

– Сетка – в научно-экспериментальных целях. Это изверг-хозяин, чтоб ему помереть без поминок, натянул ее, – дружески признался я.

– А моя змея-хозяйка поклонников моих чернит: мол, не живописцы они, а лживописцы, самозванцы. Когда уезжать буду, я мыла настрогаю и в колодец высыплю. Это будет моя скромная месть.

Вскоре мы покинули бунгало, и я пригласил изящную гостью к пиршественному столу, где нас ждали милочки-бутылочки и сладкая закуска.

– Но при чем здесь квас?! – в каком-то мистическом испуге прошептала Субмарина. – К чему нам эти иностранные замашки?!

– Скромный пикник в духе ретро, – пояснил я. – Интимное квасопитие на фоне сельскохозяйственного пейзажа, неторопливая задушевная беседа под сенью старого дуба.

– Ах, какие изящные продукты природы! – пропела гостья, глядя на цветочную грядку. – Хотела бы я быть лилией!

– Вы вполне тянете на лилию! – заверил я. – А для меня лично вы ценнее всех лилий и хризантем!

– Ах, не говорите! Живописцы за мной лучше ухаживают, они буквально утепляют меня в роскоши. А с вашей стороны уход плохой. Хотя бы цветочек подарили!..

Я кинул взгляд в сторону Трубы. Она смотрела в нашу сторону. Предчувствуя недоброе, я все же нагнулся к грядке. Тотчас же пальцы мои ощутили незримую, но непреодолимую преграду.

– Не могу сорвать, – грустно сказал я. – Извините за невозможность.

– Боитесь, что хозяину заплатить придется! Экономите, Шампиньонище!.. А вот я сама сорву!

Субмарина резко наклонилась над цветком. Но ничего не получилось.

– Это что еще за французские фокусы! – обернулась она ко мне. – Гипноз на меня наводишь! Учти, я тебе не кошка подопытная!

Она взяла в правую руку бутылку с квасом, левой же снова потянулась к грядке.

– Если сейчас же не разгипнотизируешь меня – бутылкой по чердаку! Или – или!

Так как лилия по-прежнему сохраняла неприкосновенность, Субмарина привела угрозу в действие. К счастью, посуда оказалась хрупкой, некачественной – она разбилась о мою голову на мелкие осколки, не причинив мне большого ущерба. Вот только квас от удара вспенился и теперь хлопьями сползал с моей головы. Я даже не сразу заметил, как к нам подошел Разводящий.

– Продолжайте в том же духе! Повторение – мать учения! – обратился он к Субмарине.

– А вы чего подначиваете?! Не вмешивайтесь в наш личный разговор! – отбрила его красавица. – И вообще, кто вы такой?

– Я – хозяин этого участка.

– Так это, значит, ты, куркуль одноглазый, гипнотизмом здесь исподтишка занимаешься?!

– Это он! Это он, инквизитор дачный, во всем виноват! – подтвердил я. – Затем, стряхнув с лица квасную пену, схватил бутылку и метнул в Разводящего.

Так же поступила и моя прелестная гостья. Но наши метательные снаряды, не долетев до головы злыдня, разбились о незримую преграду, опали на землю осколками, растеклись коричневатой лужицей.

– Коллективное покушение на жизнь, – с удовлетворением в голосе изрек Разводящий и неторопливой походкой ушел с поля боя.

В моральном изнеможении опустился я на скамью, Субмарина села рядом. Она заплакала, и я обнял ее. Обнял не как кавалер даму, а как брат сестру, как страдалец страдалицу. Я поведал ей о своих дачных муках; она, рыдая, рассказала о кознях своей хозяйки. В частности, эта гадюка не позволяет никому из гостей Субмарины засиживаться после двенадцати вечера. Приходит со шваброй и изгоняет живописцев.

– А меня мой кровопивец иначе как Сморчком не зовет, – признался я. – Для всего человечества я – Шампиньон, а для него – Сморчок.

– Забудь об этом мракобесе, – ласково приказала гостья. – Расскажи мне что-нибудь научно-утешительное.

– Индивидуальные зонтики, укрепленные на головах оленей, будут, при помощи электронного устройства, раскрываться с восходом солнца и тем самым оберегать самцов, важенок и оленят от прямого воздействия солнечных лучей, – вдохновенно поведал я. – Тем не менее поросшие ягелем пустыни не сразу станут естественным ареалом для рогатых гостей с севера. Как дополнительную меру борьбы с жарой в пустынях намечено установить специальные кондиционеры из расчета один прибор на один квадратный километр. Олени, пасущиеся где-нибудь в Каракумах, будут время от времени подбегать к холодильникам, чтобы поохладиться. Причем это совершенно бесплатно.

– Хотела бы я быть оленем! – прошептала Субмарина.

Мы расстались друзьями.

7. Могучая сила Трубы

С тяжелым сердцем проснулся я на следующий день. Надо бежать от Разводящего, от его издевательств. Но куда?.. А что, если попросить убежища у П-Р?

Получив у скопидома трешку, я направился на станцию, сел в электричку и вскоре очутился в том поселке, где находился Твордом. Я застал П-Р в его комнатке за большим письменным столом. Ради меня он прервал творческий процесс.

– Ну, как наша дача-даченька-дачурка? Как поживает твой друг Разводящий?

– Будь проклят этот дачный вампир! – воскликнул я и далее поведал о своих муках.

П-Р воспринял мое сообщение несколько отстраненно.

– Как жаль, что я прирожденный поэт, а не прозаик! Ведь тут намечается интересный сюжет. Нечто вроде черного готического романа в духе Анны Радклиф, но на базе современной дачной действительности. Герцог Икс, владелец фамильного замка, сдает комнаты пилигримам. В целях более рационального использования жилплощади он, получив квартплату за месяц вперед, на третий день убивает жильцов – и вселяет новых для последующего убиения. Трупы несчастных он тайно зарывает в цветочные гряды, дабы создать питательную среду для цветов и тем самым повысить качество продукции. Свою прекрасную дочь эксплуататор ежедневно посылает на рынок торговать гладиолусами. Однажды дева, прельстившись красотой молодого монаха, вручает тому букет по безналичному расчету. Ночью монах, сидя в своей одиночной келье за бутылкой бенедиктина, зрит виденье…

– Извини, – прервал я П-Р, – мне сейчас не до монахов и не до видений. Мне негде жить. Нельзя ли мне поселиться у тебя?

– Дом твоего друга – твой дом! – ответил П-Р. – Но, как видишь, здесь тесновато, да и мебели подходящей нет. Письменный стол отпадает: на нем пишущая машинка; кроме того, спать на столе – дурная примета. Что касается диванчика, то он завален книгами… Лучше всего тебе ночевать на ковре (он указал на коврик, лежащий перед кроватью). Но учти: иногда мне снятся творческие сны, и тогда я сразу просыпаюсь и кидаюсь к столу, чтобы зафиксировать их на бумаге. В порыве вдохновения я могу забыть о твоем горизонтальном присутствии и наступить на тебя.

– Такая перспектива меня не радует, – честно признался я. – Ведь в физическом отношении ты субъект весьма весомый.

– Я весом не только в физическом смысле! – огрызнулся П-Р, – И если тебя не устраивает мое гостеприимство…

– Очень даже не устраивает, – правдиво ответил я и добавил к этому несколько критических замечаний в адрес зазнавшегося пиита.

Несолоно хлебавши вернулся я в опостылевшее Хворостово, и опять у меня произошла там стычка с моим угнетателем – Разводящим. И опять окаянная Труба помешала мне воздать ему по заслугам. А ночью грянуло событие, подтвердившее таинственное всемогущество Трубы.

Виновником происшествия, как позже выяснилось, оказался Противопожарный ребенок. Поощряемый своими родителями, он развернул среди дачников широкую разъяснительную кампанию по борьбе с огнем и курением. Но этого ему показалось мало. Он решил проверить бдительность и оперативность местной пожарной команды. Ночью, когда все народонаселение богдыхановского дачного участка крепко уснуло, многообещающий мальчик на цыпочках, не нарушая сна родителей, выскользнул из семейного отсека, имея при себе спички, кухонный нож и очередной номер журнала «Пожарное дело», – и приступил к операции «Проверка». Подойдя к штабелю хозяйских дров, расположенному у стены сарая, он нащепал лучины, разорвал журнал на узкие полоски и чиркнул спичку. Сперва загорелась бумага, потом – лучинки, потом – дровишки. Когда огонь перекинулся на стену сарая, Противопожарный ребенок вышел на улицу и стал ждать появления пожарных.

В наше время пожарные не дежурят на каланчах, а то бы они, конечно, приехали раньше. Пламя охватило уже значительную часть сарая, когда пробудились дачники. Началась суматоха. Богдыханов побежал на почту – там была телефонная будка. Когда примчалась пожарная машина, сарай пылал вовсю. Я проснулся от криков, от шума. Комната была залита красноватым светом. Тараканы, учуяв экстремальность ситуации, деловито, без излишней паники, строились на полу в походные колонны. Я выбежал из хибары.

Пылающий сарай граничил с территорией Разводящего, причем дом Разводящего находился совсем недалеко от источника опасности. И ветерок дул в нашу сторону. «Ну, – подумал я, – капут твоему домику, господин Разводящий! Так тебе, извергу, и надо!.. Гори-гори ясно, чтобы не погасло!» – запел я, приплясывая от радости.

Разводящий стоял на своем крыльце. Он нисколько не был взволнован. Затем я обнаружил нечто совсем противоестественное: да, ветер дул в нашу сторону, но пламя, как широкий красный парус на незримой мачте, выгнулось в противоположном направлении. А из великого множества искр ни одна не упала на наш участок!

Я взглянул на Трубу. Ее раструб гипнотизирующе глядел в сторону пожара. Я погрозил Трубе кулаком.

Вскоре усилиями пожарных огонь был сбит. Дом Богдыханова не пострадал. Не пострадал и дом Разводящего. Когда я вернулся в бунгало, тараканы уже разошлись по своим щелям. Я уснул, и снились мне мрачные сны.

8. Напрасная попытка

Миновали две тяжкие недели. Каждый день – да что там каждый день! – по нескольку раз на дню вступал я в стычки с коварным Разводящим, обороняясь от его издевательств. И всякий раз Труба вступалась за него. Наконец мне стало невмоготу. Остаток своего отпуска я решил провести в родном НИИ – и поехал в город.

Институт, по мере моего приближения к нему, представлялся мне все в более светлом облике. Там я найду пристанище, там ждет меня деловой, творческий уют. Там я обрету бодрость!.. Мне вспомнились стихи ягельмейстера Прометейского, помещенные в стенгазете:

Вдалеке от льдов угрюмых

И от тундровых болот,

В самом сердце Каракумов

Неоягель расцветет!

Отрицательных явлений

Там не будет никогда,

Будут северных оленей

Там разгуливать стада!

Да-да!

«Сколько оптимизма! – размышлял я. – Эти строки надо выбить золотыми буквами на мраморе!»

У институтского подъезда я вспомнил, что у меня нет с собой пропуска: он в портмоне, а портмоне – в когтях у Разводящего. Но вахтер не обратил на меня никакого внимания, он сидел в своей будочке, уткнувшись в какую-то толстенную книгу. Во мне всколыхнулось чувство гордости за наш НИИ – даже самый скромный работник читает солидные фолианты! Правда, мне показалось, что книгу он держит как-то странно – вверх ногами, если можно так выразиться.

Первым делом я направился в свой ООХ (Отдел Охлаждения). Там я застал лишь четырех сослуживцев, остальные были в отпуске. Мне бросилось в глаза, что столы всех четырех завалены книгами; прежде такого не наблюдалось. Перед хладмейстером Васинским высилась стопка томов Мопассана. Один из них был раскрыт; хладмейстер, как и вахтер, читал его почему-то тоже «вверх ногами». Рядом с книгой лежал лист бумаги, испещренный какими-то астрономическими числами. В руке Васинский держал авторучку.

– При чем здесь Мопассан, и почему ты так странно его читаешь? – спросил я.

– Как ты отстал от жизни! – укоризненно произнес хладмейстер. – Я не читаю Мопассана, я его считаю. Подсчитываю буквы. А если вдаваться в содержание, то можно сбиться со счета. Главное в книгах – это количество букв… Сейчас все в НИИ заняты считанием.

– Странное отношение к литературе!.. Чья это мутная инициатива?

– Это личное указание нового директора. Он исходит из того, что, когда мы создадим солнцеустойчивый ягель, наш НИИ будет перебазирован на юг. Там нам придется вести визуальный подсчет бурно растущего оленьего поголовья – для отчетности. Поэтому необходим умственный тренаж. Сегодня считаем буквы – завтра будем считать оленей! Но уже сегодня лучшие считатели будут премированы четырнадцатой зарплатой!

– Теперь мне все ясно! – воскликнул я. – Какой прозорливый загляд в грядущее, какое мудрое предвиденье!.. И опять же – забота о людях!..

Я представил себе, как кассирша Людочка выдает мне внеплановую премию. Я честно кладу денежки в карман, а ни жена, ни ТТ о том и знать не знают, ибо тайна сия велика есть! В душе моей зазвучали фужеры и виолончели. Я поспешил в институтскую библиотеку.

– Дусенька, выдайте мне полное собрание сочинений Льва Толстого! Уж считать так считать! – обратился я к библиотекарше.

– Что-о-о?! – сделала она большие глаза. – Не по чину запрос!.. Толстого сам директор считает!.. Пора бы быть в курсе.

– Ну, тогда выделите мне Боборыкина или хотя бы Стендаля. Только полностью!

– Может быть, вам еще БСЭ выдать? – кокетливо рассмеялась Дуся. – Поглядите-ка на полки.

Стеллажи опустели. Считателями были разобраны даже книги таких писателей, которые только издавались, но никем никогда не читались. Лишь кое-где сиротливо лежали худенькие книжонки – то были сборники стихов. Я хотел было взять такую книжечку – сочинения какого-то Вадима Шефнера.

– Дайте хоть эту, Дусенька. Я ее за час просчитаю.

– Считать стихи директор не рекомендует, – с дружеской интимностью прошептала аппетитная библиотекарша. – Он убежден, что поэты мухлюют: вместо того чтобы честно заполнять буквами всю страницу – пишут узенькими строчками.

– Если вдуматься – он вполне прав, – выразил я свое мнение. – Эти всякие поэты-рецидивисты, прикрываясь рифмами, втирают очки культурному человечеству!.. Нет, не надо мне этой книженции!

Я направился к директору, но по пути заглянул в бухгалтерию, в цветник нашего НИИ. По случаю жаркого дня, а также поскольку весь персонал состоял из дамского пола, счетоводки одеты были легко, почти по-пляжному.

– Не бухгалтерия, а прямо-таки бюстгальтерия, – шепнул я миловидной счетоводочке Тамаре. – Хотел бы я быть здесь главбухом.

– И через день сбежал бы. Работы – невпроворот. Штат увеличили на две единицы – и все равно приходится работать сверхурочно. Ведь на нас взвалили проверку считателей! Мы должны перепросчитывать просчитанные ими книги… Мы захлебываемся в литературе…

Действительно, книг кругом было полно. Они маячили и на столах, и на подоконниках, и даже на полу – штабелями и пирамидами.

Наконец я проник в кабинет нового директора. Он был погружен в считание. Я представился ему как хладмейстер, назвал свое имя и фамилию, но добавил, что в порядке дружеского общения он может именовать меня Шампиньоном.

– Шампиньон – это звучит обнадеживающе! – произнес директор, оторвавшись от книги. – Кого вы сейчас считаете?

Я ответил, что нахожусь в отпуске, но, поскольку до меня дошли вести о новаторском движении книголюбов-считателей, я досрочно прервал свой отдых, дабы включиться. Кроме того, на летнее время, пока не спадет жара, я готов возглавить работу бухгалтерии, где намечается прорыв. В порядке научного энтузиазма я могу трудиться в НИИ с утра до позднего вечера, ночевать же буду на опытном ягельном поле.

– К сожалению, все финансовые лимиты исчерпаны на три года вперед, – с грустью признался директор.

Пред моим умственным взором возник Разводящий и распроклятое бунгало. Дрожь прошла по моему телу.

– Для блага родного НИИ и для вас лично я согласен работать бесплатно! – отчетливо и весомо объявил я.

– Увы! Я не могу нарушать трудового законодательства, – ответил директор и, взяв авторучку, погрузился в считание. Я понял, что аудиенция окончена. Рухнула последняя моя надежда.

9. Утешение страдальцев

Я вернулся в Хворостово доживать последние каторжные дни. А Разводящий благоденствовал. Каждое утро к его калитке выстраивалась длинная терпеливая очередь. Он продавал огромные гладиолусы, исполинские тюльпаны, сказочно пышные ирисы и еще какие-то там сногсшибательно роскошные цветы. Цены он заламывал чудовищные, он обирал покупателей, но они даже не торговались. В очереди стояло немало молодых людей, то были влюбленные, желавшие порадовать своих избранниц небывалыми цветами; из таких субъектов – хоть веревки вей. Я невольно вспоминал, что в дни, когда ухаживал за Валентиной, однажды купил ей букет мимозы, трех рублей не пожалел. Но здесь дело пахло не трешками! Не раз я, в порыве справедливого негодования выбежав из бунгало, публично обвинял Разводящего в грабительстве, не раз призывал покупателей объявить ему бойкот и намять ему бока. В ответ я нарывался на грубые оскорбления и со стороны цветовода, и со стороны публики. А главное, Труба была всегда против меня, все время она держала меня на прицеле.

Что немного утешало – это встречи с Субмариной. Сдерживая слезы, изливали мы друг другу наши дачные печали.

– Меня моя хозяюшка Шлындрой окрестила, – жаловалась страдалица. – А разве я виновата, что здесь кругом кишат живописцы… Я теперь, когда хозяйки дома нет, овчарку ее подпаиваю. Я вином, которое живописцы приносят, с ней по-товарищески делюсь. Налью в миску – и кусок колбасы туда же. Собака уже прочно вступила на зыбкий путь алкоголизма. Так ей и надо!

– Кому так и надо?

– Да хозяйке же! Ведь когда я вернусь в город, собаку некому будет подпаивать. И тогда она обозлится на дачевладелку за то, что та ее в трезвости держит, и покусает ее.

– Ценное начинание! – соглашался я. – Увы, мне такое мероприятие недоступно. С одной стороны, у Разводящего нет собаки, с другой стороны, у меня нет вина. Но даже если Разводящий заведет собаку, а у меня заведутся деньги на покупку спиртного – все равно, я уверен, Труба учинит мне очередную пакость и помешает осуществить справедливое возмездие.

– Влипли мы с тобой, Шампиньончик, – вздыхала Субмарина. – Успокой меня, расскажи мне что-нибудь научно-оптимистическое.

– Зонтифицирование северных оленей следует осуществлять по двухцветной схеме. Олени-самцы будут оснащены зонтами голубого цвета, для важенок запланирован розовый. Это позволит работникам НИИ со специальных обзорных башен вести статистический подсчет поголовья с учетом пола животных. Кроме того, это облегчит узнавание издалека самцами важенок и важенками – самцов, что увеличит их шансы на интимное сближение и, несомненно, будет способствовать популяции. Так, благодаря солнцеустойчивому ягелю и противосолнечным зонтикам, в пустыне расцветет жизнь на вечные времена. Радует это тебя, Субмариночка?

– Радует, Шампиньончик. Хотела бы я быть пустыней!

10. Тайна Трубы

Настал последний день отпуска. Утром я пошел на почту и позвонил домой. К телефону подошла Валентина, она только что вернулась из командировки. Вход в квартиру был для меня открыт! Я немедленно направился к Разводящему.

– Диабет Тимофеевич! Я уезжаю! Гоните мне мое портмоне.

Я ожидал сопротивления, но цветовод без лишних слов выдвинул ящик своего письменного стола и – и отдал мне бумажник. Я проверил его содержимое. Деньги, за исключением тех, что пошли на мое питание, были в целости, документы – тоже. Я отсчитал семьдесят рублей и честно протянул их Разводящему. Он секунду подержал бумажки в руке и, в свою очередь, протянул их мне.

– Валериан Тимофеевич, почему вы их мне возвращаете?! – радостно удивился я.

– Я вам многим обязан и потому прошу вас, товарищ э… э…

– Не стесняйтесь, зовите меня просто Шампиньоном, – корректно подсказал я. – Я охотно приму эту скромную сумму как материальное извинение за все неприятности, причиненные мне вами.

Разводящий опять выдвинул ящик стола, вынул пачку десятирублевок, отделил от нее десять красненьких и вручил их мне.

– Это вам, товарищ Шампиньон, от меня лично. Так сказать, премия за пребывание на моей территории.

Признаться, я был ошеломлен. Впервые в мировой истории не дачевладелец получал деньги от дачника, а, наоборот, дачник от дачевладельца!.. Не во сне ли я? Я ущипнул себя, потом пересчитал десятки. Явная явь: сто рублей налицо! Еще одна неподотчетная сумма! В душе моей победно зазвучали фужеры и виолончели. Но затем мелькнула досадная мысль: не слишком ли мала эта компенсация, если учесть все муки и унижения, пережитые мной?

– Нитроглицерин Тимофеевич, я поклонник стиля ретро. А в старину люди вели счет дюжинами.

Этот тактичный намек возымел действие. Разводящий добавил мне еще две красные кредитки.

– Получайте, Шампиньон, мне не жалко. Ведь вы помогли мне много денег заработать.

– Позвольте, как я мог помочь вам заработать деньги? – изумился я. – Я понимаю, что общение со мной обогатило вас духовно, но ведь материальный доход приносят вам цветы.

– И тем не менее ваше присутствие, товарищ Шампиньон, на цветах моих и делах сказалось весьма благотворно, ибо все ваши негативные замыслы, высказывания и действия имели для меня позитивное значение. Мне нужен был именно такой человек, как вы. Вот сводка: за время пребывания на моем участке вы семьсот четырнадцать раз внушали мне мысленно, чтоб я сдох, пятьсот десять раз желали мне разорения, пятьсот три раза ругали меня цензурно и нецензурно, шестьдесят пять раз пытались повредить мою движимую и недвижимую собственность и тридцать два раза физически покушались на убийство.

Кровь моя вскипела от этой оскорбительно-клеветнической тирады, и рука невольно потянулась к массивному письменному прибору, украшавшему стол Разводящего. Но пальцы мои натолкнулись на незримое препятствие. Я взглянул в окно. Труба смотрела в мою сторону.

– Проклятая! – прошептал я и погрозил ей кулаком.

– Не она, а он, – спокойно поправил меня Разводящий. – Это – Отметатель Невзгод, сокращенно – ОН.

Далее цветовод устно поведал мне то, что я сейчас изложу письменно. Повествование буду вести от его лица, однако отброшу различные научно-технические тонкости. Мне-то в изобретении Разводящего ясны все детали, но ведь я тоже изобретатель, вы же, уважаемые читатели, в этом деле мало смыслите.

Слово – Разводящему

Люди делятся на умных и глупых, добрых и злых, красивых и некрасивых, отважных и робких – и т. д., и т. п. Я же, в первую очередь, делю людей на везучих и невезучих. Ибо мне не везло с самых ранних лет.

Первое воспоминание о невезении связано с детсадом. Воспитательница ведет нашу группу по Ропшинской улице – и вдруг из подворотни выбегает рыжая собака и начинает бегать вдоль строя детишек в рассуждении, кого бы укусить. Затем больно кусает меня в правую ногу и безнаказанно убегает. Представьте себе, из сорока ног она выбрала именно мою правую ногу! Это был сигнальный укус судьбы. В дальнейшем собака-судьба только и делала, что кусала меня физически и морально.

Когда я подрос, некоторые люди перестали общаться со мной из боязни, что я заражу их своим невезением. И даже мать родная сказала мне однажды, что меня надо было назвать не Валерианом, а Макаром: ведь на меня все шишки валятся. А двоюродный брат Андрей (он учился уже в университете на филолога) как-то раз в насмешку посоветовал мне отыскать волшебную мельницу Сампо, которая, мол, перекалывает все несчастья в золото, ибо тогда я стану богатейшим человеком в мире. Наверно, именно в тот день у меня и зародилась идея: я должен изобрести Бедоотвод, то есть прибор, практически оберегающий людей от невзгод и несчастий. Одновременно я пришел к мысли, что для осуществления такого замысла я должен стать всесторонне образованным человеком. Я начал читать книги по физике, химии, электротехнике, кибернетике, генетике, медицине, психологии и еще по многим дисциплинам. В школе я вскоре прослыл самым развитым учеником, однако отметки имел средние: меня вызывали к доске именно в тех редких случаях, когда я не выучил урока.

По окончании десятилетки я решил поступить в один технический вуз. Все шло хорошо, но после удачной сдачи последнего экзамена я, гуляя по городу, зашел в зоопарк – зверей посмотреть и себя показать, И вдруг, по недосмотру смотрителя, из клетки вырвалась пума и выцарапала мне правый глаз. Тем не менее вуз я окончил, а затем поступил на работу в одно конструкторское бюро. Одновременно я стал учиться заочно в другом вузе; а всего за свою жизнь я окончил пять высших учебных заведений различного профиля. Но все это сопровождалось невезением. Я неоднократно болел инфекционными хворями, четырежды получал травмы при авариях транспорта, трижды был бит хулиганами, дважды пострадал при пожарах, а однажды получил серьезное отравление при производстве химического опыта и полтора месяца пребывал между жизнью и смертью. Не везло мне и по семейной линии. Жена ушла от меня к директору магазина, дочь вышла замуж за фарцовщика, а сын отрастил бакенбарды и стал гитаристом в ансамбле.

Эти непрерывные напасти и огорчения как бы торопили меня, подстегивали, твердили мне: «Скорей изобретай Бедоотвод!» И я год за годом трудился над этой проблемой, посвящая ей все свободное от основной работы время. И вот наконец принцип действия будущего агрегата стал мне ясен – и я собственноручно перенес его на чертежи! Это произошло в год моего ухода на пенсию.

Теоретически задача была решена! Своему детищу я присвоил имя ОН (Отметатель Невзгод) – это звучит более весомо, нежели Бедоотвод.

В том же году скончался мой престарелый дядя – и перед смертью завещал мне дачу в Хворостове. Когда я, оформив все документы, вступил на свой дачный участок, с высокой осины – при полном безветрии – упал скворешник. Пришлось отлежать два месяца в больнице, после чего я поселился на даче и стал разводить для продажи сиамских кошек и зеленых попугайчиков. Дело в том, что мне нужны были деньги, ибо для некоторых деталей агрегата требовались платина и иные дорогостоящие материалы. Сколотив потребную сумму, я ликвидировал свое кошачье-попугайское предприятие и приступил к реальному осуществлению давней творческой мечты.

Мне удалось создать агрегат локального действия с радиусом защиты пятьдесят два метра. Вот уже два года ОН бесперебойно работает на моем дачном участке, оберегая меня – и только меня – от неприятностей, напастей, огорчений, стрессов, бед, опасностей и враждебных нападок. Отводя от меня все невзгоды, ОН перехватывает их, классифицирует, фиксирует письменно и перерабатывает в некую субстанцию, в желтоватую муку, которая является идеальным удобрением для всех растений, – в том числе и для цветов. И чем серьезнее угрожающая мне невзгода – тем больше она дает удобрительной муки. ОН помогает мне выращивать необыкновенные цветы – и я получаю большие деньги и кладу их на сберкнижку. Когда денег накопится очень много – я пожертвую их человечеству на сооружение всемирного Отметателя Невзгод. Могучий ОН, вынесенный спутником в околоземное космическое пространство, будет охранять землян от всех бед земных и небесных, от всех превратностей судьбы. Принимая на себя все невзгоды, ОН станет перерабатывать их в уже упомянутую мной удобрительную муку, которая будет осаждаться на поля, нивы и сады нашей планеты, благодаря чему небывало повысится урожайность. Таким образом…

* * *

– Аспирин Тимофеевич, можно один вопросик задать? – прервал я докладчика.

– Ну, можно.

– Имеются ли у вас отрицательные явления?

– Как ни странно – да. В моей ситуации отрицательным явлением является падение количества отрицательных явлений. Это не софизм! Ведь чем больше невзгод переработает ОН, тем больше выдаст удобрительной муки и, следовательно, тем пышнее будет урожай цветов, и тем больше денег – и тем ближе день создания мощного космического ОН, который осчастливит человечество и прославит мое имя на все века. Когда я разрабатывал схему своего агрегата, невзгоды так и кишели вокруг меня. Но вот ОН создан, а неприятностей стало меньше. Учтите и то, что ОН действует только на моем дачном участке и мне приходится находиться здесь – в ожидании необходимых невзгод. Иногда мне кажется, что у собаки-судьбы выпали зубы. Но порой у меня возникает мысль, что эта собака перехитрила меня и умышленно вредит мне тем, что перестала мне вредить. Так или иначе, чтобы загрузить агрегат работой, я вынужден прибегать к искусственным мерам. В частности, я беру на постой людей с э… э… своеобразными душевными свойствами. До вас у меня прожил несколько дней некий буйный скандалист, характер которого осложнен еще и манией величия. После вас я надеюсь поселить в бунгало одного агрессивного субъекта, неоднократно судимого за…

– Пироксилин Тимофеевич, меня не интересуют ваши дефективные дачники, – высказался я. – Меня интересуете лично вы. Я один колючий вопрос приготовил.

– Ну, говорите.

– Пенициллин Тимофеевич, – начал я, – почему это… – Но дальше не мог сказать ни слова. Язык будто свинцом налился, а верхняя челюсть примкнула к нижней, как магнит к железу. Я онемел!.. Машинально взглянув в окно, я увидал, что жерло Отметателя Невзгод направлено в мою сторону. «Ну, я перехитрю тебя, сукино дитя!» – обратился я мысленно к Трубе и, вынув из кармана записную книжку и авторучку, написал:

«Декамевит Тимофеевич, почему это…» Но и тут потерпел неудачу: пальцы мои свела судорога.

– Вы, наверно, хотели задать какой-то неприятный для меня вопрос? – обратился ко мне Разводящий, заметив мое замешательство.

– По-видимому, да, – ответил я, вновь обретя дар речи.

– Как видите, ОН строго стоит на страже моего душевного спокойствия… А теперь я провожу вас до станции и помогу вам нести ваш багаж. Мне хочется оказать вам эту любезность, ведь я вам многим обязан.

Когда мы вышли на тихую дачную улочку и прошли по ней шагов десять, покинув зону действия Трубы, я решил снова обратиться к Разводящему по интересующему меня вопросу.

– Достопочтенный Валериан Тимофеевич! – уважительно начал я. – Вот человек вы для своего возраста очень даже бодрый и крепкий, и спортивная стать этакая в вас, а одинокий глаз-то ваш невесело смотрит, печали в нем и на два глаза с лихвой бы хватило. Между нами, изобретателями, говоря, счастливы ли вы?

– Призовите на помощь логику, товарищ Сморчок!.. Поскольку я живу на своей дачной территории, где ОН охраняет меня, и поскольку я покидаю свой участок весьма редко – вопрос ваш нелеп! Я защищен от всех несчастий – следовательно, я счастлив. И попрошу вас прекратить разговор на эту тему!

Дальше мы шагали молча.

Когда дошли до станции, я вынул из внутреннего кармана 190 рублей – и сунул их в боковой наружный карман Разводящего.

– Вот вам на чаек, Скипидар Тимофеевич. За то, что чемоданчик мой поднесли.

– Это еще что такое! – напыжился Разводящий.

– А ничего такого, Глицерин Тимофеевич! Я по натуре человек и такой и сякой, я, говорят, человек даже сволочной отчасти, и к тому же я человек небогатый, а только проживу я и без вашей милостыни! Чувствую, не принесут мне веселья ваши денежки, не зазвучат мне через них фужеры и виолончели. Мое вам с кисточкой!

На том и расстались.

11. Эпилог

С того лета прошло одиннадцать лет.

На днях, по наущению ТТ, Валентина погнала меня в школу (там в третьем классе наш сын учится) объясняться по поводу якобы плохого поведения Васи. ТТ убеждена, что в Васе моя наследственность бурлит, а потому, мол, я и должен в первую очередь заботиться, чтобы ребенка из школы не исключили. Дело в том, что Вася там иногда стекла бьет, когда ему отметки несправедливые выпадают. Но ведь не на уроках бьет! Обиженный мальчик терпеливо отсиживает урок, а стекла бьет во время перемены. Эта врожденная склонность к самодисциплине должна бы радовать педагогов! Такой тезис я и выдвинул, беседуя с завучем, но в ответ посыпались грубые нападки на Васю и на меня лично, и я вынужден был повысить голос. И что же?! Мне пригрозили приводом в милицию!

Понурив голову, шел я по улице, и вдруг слышу:

– Сморчок Шампиньонович! Гад вы мой драгоценный, скандалист вы мой незабвенный! Узнаете меня?

Передо мной стоял Разводящий. Он заметно постарел и одет был без прежней аккуратности – пиджачок какой-то потертый, брюки неухоженные. Но единственный глаз его излучал веселье, причем веселье натуральное, безалкогольное; спиртным от старикашки ничуть не пахло.

– Помню, помню ваше дачное тиранство, Мышьяк Тимофеевич! – молвил я.

– И я вас помню! Ни при ком другом мой ОН не работал так производительно, как при вас!.. А как обстоит дело с зонтифицированием северных оленей?

– Намечается ряд несомненных достижений, но мешают отрицательные явления, – с деловым благородством ответил я и, в свою очередь, поинтересовался, скоро ли человечество, благодаря Отметателю Невзгод, избавится от всех бед и напастей.

– Бедоотвода моего уже семь лет не существует, – без грусти ответил Разводящий. – В процессе размышлений я пришел к выводу, что отсутствие несчастий – это еще не счастье. Оно в чем-то другом. После этого я взял кувалду и разбил свой агрегат. В результате цветы мои захирели, сбережения пошли прахом, ибо я стал одалживать деньги в долг без возврата. Что касается дачи, то я ее передал дочери, поскольку дочь с двумя детьми ушла от мужа-фарцовщика.

Старикан весело подмигнул мне – и мы пошли каждый своей дорогой.

Я шагал домой и размышлял о счастье. Ну пусть оно – не в отсутствии бед, невзгод и неприятностей. Но в чем же оно тогда?

В чем счастье, уважаемый читатель?

Лачуга должника

По крутому горному склону на ловитву я шел и редчайший цветок ар… (лакуна) узрел, сулящий счастье и долголетие почетное нашедшему. И сорвал его. Но когда срывал, (то) камушек малый нарушил стопой своей, н покатился он (вниз) и увлек другие камни. И возник (родился) обвал, и обрушился в долину на дом ближних моих.

Ответь, путник: виновен ли невиновный? Грешен ли не замышлявший зла, но причинивший (зло)?

Ты не виноват – говорит (мне) разум. Но почему лачугой должника, пещерой изгнанника, ямой прокаженного стал для меня мир подзвездный?

Алантейская стела. Фрагмент четвертый. Расшифровка Г. Ван-Виддера и А. Чарко

1. Предварительное сообщение

Приступая к воспоминаниям о недавних событиях, участником и свидетелем которых мне довелось быть, считаю нужным предварить Уважаемого Читателя, что в мою задачу не входит детальное описание полета «Тети Лиры» на планету Ялмез, ибо все дела экспедиции подробнейше изложены в «Общем официальном отчете». Моя цель значительно скромнее. Я хочу рассказать о своем друге Павле Белобрысове и обо всем, что с ним связано. Лишь там, где это необходимо для последовательности повествования, я буду вспоминать обо всех других и обо всем другом. В частности – о дяде Духе, о Терентьеве, о Чекрыгине, о ялмезианском профессоре Благопупе, о природе Ялмеза, об ужасных метаморфантах («воттактаках») и о прочих лицах, явлениях и событиях.

Ручаюсь за точность и беспристрастность своего изложения там, где речь идет о конкретных фактах. Но я не писатель. Сам того не желая, я могу допустить погрешности в обрисовке людских характеров. Более того: хоть подробно поведать о Павле Белобрысове могу только я, ибо только мне он доверял полностью, но опасаюсь, что верного словесного портрета не получится. Признаюсь Вам, Уважаемый Читатель: внутренний мир, духовный облик моего друга мне самому до сих пор не вполне ясен.

И еще одно предуведомление-извинение – специально для земных Читателей. По ходу своего повествования я порой буду повторять некоторые общеизвестные истины и с излишней дотошностью толковать о том, что всем землянам отлично и без меня известно. «Почему?» – спросите Вы.

А потому, что труд мой предназначен не только для жителей Земли, но и для иномирян. Издательство известило меня, что в дальнейшем он, возможно, будет астрофицирован. Естественно, разумные обитатели иных планет хуже, нежели мы, знакомы с реалиями земной жизни, и я, считая своим долгом полнее удовлетворить их любознательность, не вправе избегать подробностей, детальных описаний и пояснительных сносок.

2. Кто я, кто мы

Герой моего повествования – Павел Белобрысов. Но, повествуя о нем, о событиях, в которых мы с ним участвовали, о людях, с которыми были знакомы, мне неизбежно придется упоминать и о себе. И довольно часто. И, поскольку я вынужден присутствовать в своем повествовании, позвольте представиться Вам, Уважаемый Читатель.

Я:

Имя Степан

Отчество Архипович

Фамилия семейная Данников

Фамилия личная Кортиков

Год рождения 2113

Место рождения Ленинград Образование Высшее Профессия Воист

Напомню, что слово ВОИСТ возникло из слияния двух слогов: ВО(енный) и ИСТ(орик). Смысл его неоднозначен: кроме понятия «воин», «воитель» в нем звучит и корень слова «истина». Это слово отражает смысл нашей деятельности: на мирной Земле мы изучаем историю минувших войн, строго придерживаясь научной истины.

Попробую кратко очертить круг наших обязанностей.

Мы:

1. Пишем научные труды и издаем книги и реферативные журналы по военной истории Земли.

2. Преподаем в школах и вузах военную историю. (И добавлю: «воюем» с Управлением Средней и Высшей школы за увеличение количества учебных часов. Их выделено нам-по сравнению с другими дисциплинами – ничтожно мало.)

3. Курируем военные музеи и следим за сохранностью военно-исторических памятников.

4. Проводим изыскания в военных архивах.

5. Организуем раскопки древних фортификационных сооружений.

6. Консультируемый рецензируем поэтов, прозаиков, видеодраматургов, живописцев, скульпторов, композиторов, творящих на военно-историческую тему или частично затрагивающих эту тему а своем творчестве.

Добавлю к сему, что на воистов возложена некая оборонная миссия. Не буду останавливаться на ее деталях (они секретны), но смею заверить Уважаемого Читателя, что в случае нападения на нашу планету агрессору будет дан должный отпор. Возможность нападения на Землю какой-либо инопланетной воинственной цивилизации ничтожна, однако она все же есть, и это надо учитывать. И это – учтено. Что должен знать воист? Он должен знать всемирную военную историю, стратегию, тактику, боевые уставы всех армий прошлого, все роды оружия, баллистику, химию взрывчатых веществ, атомную физику, основы кораблевождения, авиационное дело, сопромат, картографию, интендантское дело, геральдику – и еще много, много другого.

Как стать воистом?

После окончания Средней школы надо подать заявление на Военно-исторический факультет. Во-ист-факи имеются при университетах, но не при каждом, а лишь при одиннадцати на всей планете. Срок обучения – двенадцать лет. На седьмом курсе студент получает звание сержанта Военной истории и начинает специализироваться в избранной им – отрасли. Сдав выпускной экзамен, он становится лейтенантом Военной истории. Далее, при отсутствии порочащих обстоятельств, воист повышается в звании через каждые пять лет. (Напомню, что пункт 17 Устава воистов гласит: «В случае малейшего проявления жестокости по отношению к людям, животным или мирным обитателям иных планет воист подлежит разжалованию».) Сколько воистов на Земле?

Нас более семи тысяч. Благодаря отсутствию войн и успехам геронтологии некоторые воисты доживают до весьма преклонных лет и весьма «ысокикипинов. Мы гордимся, что 'в нашем? содружестве числятся 87 генералов и 54 адмирала. Правда, это дало повод одному журналисту сострить, что у нас „на каждого капрала-четыре генерала“. Однако далеко не все воисты – долгожители. Среднестатистическая длительность жизни воиста значительно короче, нежели у остальных землян, ибо один из пунктов нашего Устава гласит: „Воист не должен уходить от опасности“.

Приведу два примера.

Во время Великого Африканского землетрясения 2102 года первыми в эпицентр событий прибыли спасательные бригады воистов, чтобы оказать помощь пострадавшим (хоть отлично знали, что ожидается „второй вал“). Они спасли не одну тысячу человек, но сами потеряли 317.

Во время Большой чумы на Клио, планете Второго пояса, туда были переброшены наряду с высокоспециализированным земным медперсоналом 1700 добровольцев-воистов; они работали там как братья милосердия. 256 из них похоронены на Клио.

Поступить на Во-ист-фак не очень-то просто. Ведь пункт 2 нашего Устава читается так: „На мирной Земле и выше воист обязан быть носителем лучших человеческих и воинских качеств“. Помимо усложненного экзамена по многим отраслям знаний, испытуемым даются особые тесты, проводятся испытания на выносливость, на памятливость, на способность к взаимовыручке на суше, на море, в воздухе и в космическом пространстве. Особое внимание уделяется способности испытуемого к разумным и хладнокровным действиям при летальной опасности.

Строгость приемных испытаний не смягчается даже в случае недобора. Не утаю, недобор на наши факультеты – явление не столь уж редкое. Одних отпугивает строгость испытаний, других – долгий срок обучения. Некоторые считают военную историю наукой бесперспективной.

Но пора упомянуть и о наших прерогативах. Мы, воисты, единственные люди на Земле, имеющие право носить военную форму. Более того, по общепланетным праздникам мы можем ходить с оружием, взятым под честное слово из музейных фондов.

Есть у нас и еще одна привилегия. При комплектовании космических экспедиций воисты в возрасте до пятидесяти лет, при наличии у них второй специальности или хобби, отвечающего задачам данной экспедиции, освобождаются от специспытаний. Это объясняется просто: ведь при поступлении на Во-ист-фак человек проходит более жесткую проверку (в смысле умственных, моральных и физических качеств), нежели рядовой претендент на полет в космос. Руководители космоэкспедиций весьма охотно включают нас в состав своих групп, ибо знают: воист не подведет и в случае опасности примет удар на себя, выручая товарищей. И пусть над нами порой подшучивают, приводя уже упомянутую мной шутку о капралах и генералах, но гораздо чаще, желая кого-либо похвалить, говорят: „Он смел, как воист!“ И каждый землянин со школьных лет знает стихотворение известного поэта Парнасова, первая строка которого звучит так: „Воисты – рыцари Земли!..“ Как и почему я стал воистом?

Во всяком случае, не по наследственной линии. Моя мать, Агриппина Васильевна Догова-Данникова – ветеринар-невропатолог. Мой отец, Архип Викторович Данников, вошел в историю как биотехнолог сапожного дела. „Вечные сапоги Данникова“ (в просторечии – „вечсапданы“) известны не только на Земле, но и на других планетах, где разумные существа передвигаются при помощи своих конечностей. Шестиногие аборигены планеты Феникс, поверхность которой отличается острозернистой каменистой структурой и обилием пресмыкающихся, воздвигли в честь моего отца „Пилон благодарности“. Некоторые земные франты и франтихи к вечсапданам относятся пренебрежительно, но большинство землян носит их охотно. Вечсапданы изготовляют из активной биомассы, имеющей способность самоочищаться, самовосстанавливаться и саморазвиваться за счет окружающей среды и тепловой энергии, выделяемой человеком при ходьбе. Они увеличиваются синхронно с ростом ног своего владельца. Практически одна пара вечсапданов может служить человеку с его отроческих лет и до глубокой старости.

Если взглянуть на остальную мою родню, то и там воистов нет. Тетка по материнской линии, Забава Васильевна Струнникова, – учительница музыки; дядя, Глеб Васильевич Путейцев, – инженер. О дяде по отцу, Фоме Викторовиче Благовоньеве, позже я расскажу подробнее, пока же сообщу, что и он не воист. Он талантливый композитор парфюмерной промышленности и теоретик ароматологии. Его перу принадлежит солидный, но малоизвестный труд „Запахи в судьбе великих людей прошлого“. В дни моего детства и юности дядя Дух (так прозвала дядю моя сестрица Глафира – за его пристрастие к духам и всяческим ароматам) постоянно обитал в нашей квартире на Лахтинской набережной, ибо был одинок; жена покинула дядю из-за его чудачеств. Он неоднократно проводил с моей сестрой и со мной просветительные беседы о запахах, надеясь, что мы пойдем по его стопам. Но сестру интересовало швейное дело, меня же тянуло ко всему морскому.

Когда мне исполнилось десять лет, я вступил в яхт-клуб на Петровской косе и там научился ходить под парусами. Позже я овладел навигационным делом уже в океанском масштабе. Однако парусный спорт всегда интересовал меня чисто практически, а как будущего воиста меня с детства влекли к себе корабли послепарусной эпохи. Еще в ранние свои школьные годы я стал частым посетителем Военно-морского музея. Там я запоминал внешний вид моделей броненосцев и дредноутов, а затем, в помещении школьного кружка моделистов, воспроизводил корабли в материале, причем старался делать это с большой точностью. Не из хвастовства, а для внесения ясности сообщаю, что память у меня-11,8 по 12-балльной шкале Гроттера-Усачевой и что, взглянув на пульсационный стенд Любченко, я могу затем нарисовать, повторяя все цвета и оттенки, сорок девять геометрических фигур из пятидесяти. Эти параметры памяти даже несколько выше тех, которые необходимы (разумеется, при наличии всех прочих требуемых данных) для поступления на Во-ист-фак.

Вначале мой интерес простирался только на внешние формы кораблей – на их обводы, палубные надстройки, барбеты и орудийные башни. Но затем моя любознательность обратилась на технологию, на старинные судовые двигатели, на внутрисудовые коммуникации, на проблемы живучести кораблей. А потом как-то незаметно для самого себя я перешел к чтению военно-исторических книг, где разбирались действия флотов, причем с особым тщанием штудировал те труды, где речь шла о битвах эскадр послепарусной эпохи.

Будучи учеником 8-го класса, я написал статью „Бой неиспользованных возможностей. Просчеты британского командования в морском сражении у Доггер-банки 24 января 1915 года“. Я пытался доказать, что если бы английская эскадра не потратила даром времени на добивание германского броненосного крейсера „Блюхер“ (который был уже серьезно поврежден, потерял остойчивость и фактически утратил значение как боевая единица), а продолжала бы преследование кайзеровской эскадры, то британцы, имея перевес в линейных крейсерах, могли бы развить значительный оперативный успех, который в дальнейшем ходе морской войны положительно сказался бы на всех действиях Грандфлита. Эту статью, сопроводив ее начерченными мною же схемами, я послал адмиралу Военной истории Кубрикову и с трепетом стал ожидать его отзыва.

Я никак не предполагал, что отклик последует столь быстро. Через два дня, в воскресенье 5 июня 2128 года (эту дату я запомнил на всю жизнь!), адмирал связался со мной по альфатону. Стоя в нашей гостиной перед альфэкраном, я впервые увидал Кубрикова так близко. Он казался моложе своих лет, свежевыбритое лицо его дышало энергией; пахло от него каким-то очень приятным одеколоном. Он сказал, что через двадцать восемь минут посетит меня лично. Когда изображение померкло, у меня мелькнула мысль: уж не сон ли это?

Но, к счастью, то была явь. В этом я убедился, когда в гостиную вошел дядя Дух.

– Пахнет парфюмом, – заявил он. Затем, вытянув шею, он с шумом вдохнул воздух и, выдохнув его, изрек: – Одеколон „Вечерний бриз“, автор композиции Марфа Полуянова, день разлития эссенции – восемнадцатого или девятнадцатого декабря минувшего года; рецептурных нарушений не ощущаю… Парфюм недурной, одобряю твой вкус.

– Это не мой вкус! – воскликнул я. – Это вкус адмирала Кубрикова! Он только что беседовал со мной по альфатону. И, представь себе, он направляется сюда!

Известие это дядя Дух воспринял без должного восторга. Он не одобрял моего увлечения военно-морской историей.

– Только адмиралов нам здесь и не хватало! – ворчливо произнес он. Удивляюсь, как это ВЭК не жалеет сотен тысяч уфедов на эту чудаческую ассоциацию воистов!» А проект моей Установки, проект, сулящий людям душистую радость, был безжалостно зарублен, как якобы бесполезный! – С этими словами он нервным шагом покинул гостиную, направляясь в свою комнату-лабораторию.

В те дни дядя Дух был в большой обиде: только что отклонили проект его Пульверизационной Установки. Композиционный замысел дяди заключался в том, что каждую улицу Ленинграда надо снабдить постоянным индивидуальным запахом. Помимо сооружения огромной сети микротрубопроводов и мощных нагнетательных установок осуществление этой идеи потребовало бы создания нового парфюмерного комбината; к тому же и сама суть творческого замысла не встретила сочувствия среди горожан и даже вызвала насмешки. Проект был отвергнут.

В назначенное время к причальному балкону нашей квартиры плавно подлетел серый, окрашенный под цвет старинного военно-морского судна, одноместный дирижабль. Поймав швартовый конец, я ловко закрепил его в магнитном держателе и выдвинул трап. Адмирал, в скромном темно-синем кителе, сошел на балкон, пожал мне руку и сказал, что хотел бы представиться моим родителям.

Я ответил, что их, к сожалению, нет дома: отец – в командировке на планете Диамант, мать же срочно вылетела в другой конец города, на Фонтанку: у одного из ее пациентов, престарелого пуделя, острый приступ пресенильной меланхолии.

Посочувствовав бедному животному, Арсений Тихонович последовал со мной в мою комнату.

– Я сделал тут кое-какие пометки, – заявил он, кладя на стол рукопись. – В целом статья свидетельствует о вашей начитанности, однако концепция ее не нова: яечто подобное высказывали в свое время Коррендорф, Лоули, Щукин-Барский. Я лично придерживаюсь в данном вопросе несколько иной точки зрения и вообще считаю, что права древняя поговорка: «Легко быть стратегом после боя». В дальнейших своих исследованиях вы должны учитывать, что в ходе сражения на флотоводца влияет очень много составляющих. Например, надо иметь в виду, что на исходе Доггер-банкского боя у контр-адмирала Мура произошла путаница с расшифровкой радиограммы, посланной ему вице-адмиралом Битти. Не следует исключать и того, что главные силы германского флота могли подойти на подмогу эскадре Хиппера, и Мур, вероятно, опасался этого.

– Теперь я понимаю, что статья моя несамостоятельна, легковесна и воиста из меня не получится, – сокрушенно произнес я, выдавая тем самым свою сокровенную мечту.

– Нет! Не отчаивайтесь! – твердо сказал адмирал. – Я чую в вас военно-историческую хватку! Наращивайте знания, укрепляйте себя физически и нравственно – и упорно держите курс к намеченной цели!

Арсений Тихонович беседовал со мной в течение часа, и за это время я проникся верой в себя на всю свою жизнь. В тот же день я сообщил матери, что решил стать воистом. Она отнеслась к моему решению весьма сдержанно, но отговаривать не стала; и отец в дальнейшем не чинил мне препятствий. Что касается дяди Духа, то он перестал со мной здороваться.

3. Краткое сообщение

В 2143 году я окончил ленинградский Во-ист-фак и получил звание лейтенанта военной истории. За последующие пять лет в моей жизни произошли следующие события:

1) Вступил в брак с Мариной.

2) Написал ряд статей по военно-морской истории.

3) Был произведен в старшие лейтенанты в/и.

4. На пороге решения

Утром 8 сентября 2148 года я сидел в кабинете нашей (то есть Марининой и моей) квартиры и трудился над статьей «Береговые фортификационные сооружения второй половины XIX века в свете их возможности противостоять массированному огню корабельных орудий главного калибра». Статья предназначалась для журнала «Минувшие битвы», и я, боясь опоздать со сдачей ее в набор, уже неделю не выходил из дому, всецело поглощенный работой.

Дело в том, что в августе я участвовал во Всемирной Океанской Регате, и хоть показал на своем одноместном катамаране «эРБэДэ» («Риск-Благородное Дело») неплохую скорость, однако на обратном пути попал в шторм у Канарских островов и вернулся домой позже, нежели предполагал.

Сроки поджимали, но тем не менее я тщательно продумывал каждую фразу. Отшлифовав ее в уме, я подносил ко лбу черный кружочек идеафона, – и сразу же на столе из-под зубчиков воспроизводящего устройства выползало еще несколько сантиметров бумаги с законченным предложением; оно было как бы написано от руки моим почерком. Знаю, многие писатели и журналисты считают этот метод устаревшим, а некоторые поэты творят нынче прямо в типографиях, вдохновенно диктуя свои рифмованные мысли непосредственно печатным агрегатам. Но я воист – труд мой требует неторопливости и вдумчивости.

Наконец статья была завершена. Вот тогда-то я почувствовал, что очень устал. Я направился к дивану, лег на спину и локтем нажал на стенную кнопку потолочного экрана. Пора было узнать, что творится на белом свете.

По потолку поползли светящиеся заголовки последних известий:

«ПОИСКИ НЕРУДНЫХ ИСКОПАЕМЫХ НА ПЛАНЕТЕ ОЛИМПИЯ.-СЕЙСМОУСТОИЧИВЫЙ ВЫСТНЫЙ ДОМ НА МАРСЕ.-НА ПЛАНЕТЕ АРФА ОТКАЗАЛИСЬ ОТ НУМЕРАЦИОННОГО УЧЕТА ЖИТЕЛЕЙ И ПЕРЕШЛИ НА ИМЕННУЮ СИСТЕМУ.-СТАБИЛЬНЫЕ УРОЖАИ В САХАРЕ – НЕ ПОВОД ДЛЯ САМОУСПОКОЕННОСТИ.-ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН ПЕРЕСВЕТОВА „ПОСЛЕДНИЙ БРАКОНЬЕР“ БУДЕТ АСТРОФИЦИРОВАН. – РЕЗУЛЬТАТЫ СЧИТЫВАНИЯ РЕЛИКТОВЫХ ЗВУКОВЫХ ОТПЕЧАТКОВ С ГОДОВЫХ КОЛЕЦ ДУБА.-ПИЩЕВАЯ ПЕНСИЯ ЖИВОТНЫМ, ДОБРОВОЛЬНО УШЕДШИМ ОТ ХОЗЯЕВ, РАСПРОСТРАНЕНА И НА КОШЕК…»

Все в мире обстояло неплохо, но, как всегда (или почти как всегда), в этом потоке новостей о воистах ни слова не было. Мне стало обидно – нет, не за себя – за моих современников, чьи труды на ниве военной истории достойны похвалы и упоминания… Я уже хотел выключить экран, но в этот миг на нем возникли строки, приклеившие к себе мое внимание:

«ЭКСПЕДИЦИЯ НА ПЛАНЕТУ ЯЛМЕЗ СОСТОИТСЯ. ЭТО БУДЕТ МОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ. ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ КОРПУС МЕЖПЛАНЕТНОГО КОРАБЛЯ СООРУДЯТ НА ВЕРФИ».

Мою усталость как рукой сняло. Вскочив с дивана, я нажал кнопку уточнителя. Строки на потолке померкли, а на стене возникло лицо дедика. Он произнес следующее.

– Планета Ялмез – в третьем, предпоследнем поясе дальности. С Земли ненаблюдаема. Существование ее, геоподобная структура и соотношение суши к акватории как один к шести теоретически доказаны в две тысячи сто двадцать восьмом году гениальным, слепым от рождения, астрономом-невизуалистом Владимиром Баранченко и позже подтверждены Антометти, Глонко и Чуриным. Экологическая картина материковой поверхности нам не известна. Возможно, она таит для землян иксовую опасность. Поэтому посадку экспедиции решено произвести на водную поверхность. Изучение суши следует вести путем засылки на нее исследовательских групп на мобильных плавсредствах, используя как базу дальнолет, приспособленный к передвижению по акватории. Заострите внимание! Впервые в истории корпус межпланетного корабля будет сооружен на судоверфи.

– Благ-за-ин – сказал я дедику. – А когда начнется комплектование?

– Подача устных заявлений – завтра с девяти утра. Организация экспедиции поручена СЕВЗАПу.

– Но почему именно СЕВЗАПу, а не Всемирному Центру? Это объясняется ведомственными причинами или космическими?

– Климатическими. Ученые предполагают, что климат Ялмеза в средних широтах близок климату бассейна Балтийского моря. Поэтому, в целях большей вероятности акклиматизации, вся космогруппа будет укомплектована жителями Балтийского побережья. Притом только теми, кто родился не далее девяти километров от Балтморя и его заливов и чьи предки обитали в этой местности на протяжении не менее трех поколений.

Я. По этим параметрам я годен… Смею надеяться, прерогативы воистов не будут нарушены?

Дедик. Увы-увы. Ужесточение отбора коснулось даже воистов. Впрочем, только сухопутных. Привилегии воистов-моряков остаются в силе.

Я. Благ-за-ин! Есть ли еще какие-либо особенности отбора в эту экспедицию?

Дедик. Особенностей много. Это объясняется морской спецификой экспедиции и повышенной степенью риска. В частности, отбирать будут только мужчин. Намечено провести строжайшие испытания поведения на море. Подробности узнаете в СЕВЗАПе… Я вижу у вас на стене портрет молодой женщины и двух детей. Это ваши дети?

Я. Мои.

Дедик. Это хорошо. Мужчин, не успевших обзавестись потомством, в экспедицию брать не будут, дабы не прервалась генетическая линия.

Я. Какова степень опасности?

Дедик. По прикидкам Ануфриева и Онтилаки, численное соотношение «вернутся – не вернутся» прогнозируется как сорок семь к пятидесяти трем. Однако Институт Космических предостережений занял в этом вопросе еще менее оптимистическую позицию: тридцать два к шестидесяти восьми.

Я. Кого прочат в руководители?

Дедик. Николая Денисовича Терентьева. Он происходит из морской семьи и даже среди дальнолетчиков выделяется смелостью и решительностью. Однако он не всем симпатичен; я слыхал, что при комплектации он отбирает людей по своим принципам, не всегда логичным и…

Я. Ну, это уж из области досужих разговоров… Благ-за-ин!

Дедик. Разрешите угаснуть?

Я. Угасайте.

Изображение дедика померкло. Я сел на диван и задумался. Моему мысленному взору предстали морская даль иной планеты, таинственные берега, неизвестные мне гавани. А что, если на этой геоподобной планете обитают человекоподобные разумные существа? А что, если у них есть флот – и не только коммерческий, но и военный? Вдруг мне удастся увидать эскадры в действии?! Разве долг воиста-моряка не повелевает мне стать участником этой морской космической экспедиции?

Я размышлял около часа. Много разных соображений промелькнуло за это время в моей голове, всего не пересказать. Скажу кратко: я решил предложить СЕВЗАПу свои услуги.

5. Луга милосердия

Решив добиваться участия в экспедиции, я счел необходимым известить об этом свою жену, причем известить лично, не прибегая к пространственной связи. Жена моя, Марина Александровна Квакунина, – специалистка по амфибиям; ее научно-популярная книга «Жабья жизнь» не раз переиздавалась на Земле и выше. Однако в описываемый мною день супруга моя занималась делами, к бесхвостым земноводным никакого отношения не имеющими: она дежурила на Лугах Милосердия. Поскольку дежурство должно было продлиться еще трое суток, я решил отправиться к ней немедленно. Надев военно-морскую форму, я вышел на балкон, скинул чехол со стоящего там универвела, довернул плазмопатрон, сел в седло – и, набрав ход, оторвался от разгонной дорожки.

Минут десять я летел над улицами и кровлями зданий, затем замедлил лет, выключил иннерцион и, приземлившись на велотрассе, влился в поток движущихся по ней универвелистов. Справа от вело-дороги, за газоном с белыми лилиями, пролегало ледяное шоссе. По нему, обгоняя меня, но тоже без. излишней спешки, беззвучно скользили открытые летние двадцатиместные магнитные сани и большие двухэтажные магнитобусы дальнего сообщения.

Неторопливо нажимая на педали, я размышлял о тем, что в старину люди очень гнались за скоростью и даже находили в этом нечто романтическое. Они мчались в громыхающих поездах, в смердящих бензоповозках («автомобилях»), сверхзвуковых авиалайнерах, – они все время спешили куда-то. Им казалось, что этим они удлиняют и обогащают свое бытие, – на самом же деле они крали у себя радость дороги, они проглатывали пространство, как безвкусную пилюлю. Но иначе они и не могли. Лишь в XXI веке, когда вся планета стала жить разумно планируемый жизнью, землянам стало ясно, что большие скорости нужны только в космонавтике, а на Земле – лишь в тех случаях, если необходимо оказать кому-либо срочную медицинскую помощь.

Те Луга Милосердия, где дежурила Марина, находятся в Гатчинском районе, невдалеке от поселка Елизаветино. Подобные Луга, как известно, разбросаны по всей планете – во всяком случае, в тех ее регионах, где имеется молочный скот. От употребления мяса в пищу люди отказались в минувшем веке, но молоко и натуральные молочные продукты по-прежнему потребляются в большом количестве. Еще сравнительно недавно состарившихся безудойных коров убивали за ненадобностью, но в 2122 году известный поэт Лапидарио в своем стихотворении «Вот она – благодарность людская!..» обнажил аморальность такого жестокого прагматизма и воззвал к людской доброте. На призыв откликнулось почти все население Земли, и в первую очередь женщины. В 2123 году вступил в силу. Закон, согласно которому престарелым коровам и быкам отведены специальные хлева и пастбища, где животные обитают и пасутся до своей естественной смерти. При каждом таком заведении имеется штатный дирпаст (директор-пастух), ветврач и зоопсихолог. Непосредственный уход за пожилыми животными осуществляют добровольные дежурные, главным образом женщины и дети. Число записывающихся на дежурства весьма значительно, и, как образно выразился один журналист, «очередь на добрые дела простирается в вечность».

Через два часа я был у цели. Прислонив свой универвел к кованой ограде, отделяющей Луга Милосердия от велотрассы, и, полюбовавшись на ее звенья, выполненные по эскизам художника Травникова в виде гигантских стеблей осоки и каких-то сказочных ромашек, я отворил калитку. Миновав палисадник, вошел в здание гостиницы для дежурных: в ее вестибюле находился пропускной пункт. Представившись вахтерше, миловидной девушке в зеленом халате, я спросил ее, где сейчас трудится Марина Квакунина.

– Ваша жена с детьми работает в хлеву номер три, – ответила вахтерша и указала на виднеющееся из окна длинное зеленое строение в левой части большого поля. – Но должна вас предупредить: месяц тому назад один престарелый бык чуть было не забодал посетителя, и дирпаст распорядился, чтобы впредь никто не выходил на поле без симпатизатора2. Позвольте вручить вам симпатизатор.

– Благ-за-ин! Но позвольте возразить вам, – произнес я. – Разве вы не видите, что на мне военная форма?! А пункт двести первый Устава воистов гласит: «К технологическим пространственным средствам защиты воист вправе прибегать лишь в случае серьезной опасности». В данном случае подобная опасность отсутствует.

– Не смею спорить, – с улыбкой сказала девушка. – Идите уж так… Только не попадайтесь на глаза дирпасту!

Я вышел в поле. Шагая мимо мирно пасущихся коров-старушек и быков-стариков, я вспоминал заповедники Сибири, льды Арктики, тропические джунгли Амазонки, чащобы Азии – все те места, куда меня сбрасывали на парашюте и где я, ориентируясь по компасу и звездам, должен был в определенный срок явиться в определенную точку. Все это входило в программу испытаний на право стать воистом. Вот тогда-то мне приходилось применять симпатизатор – при встречах с белыми и бурыми медведями, волками, тиграми, слонами, крокодилами, удавами и ядовитыми змеями.

Однажды в Африке, при внезапном появлении молодого льва, вышедшего из зарослей в десяти шагах от меня, я по неопытности, прежде чем направить на него незримый луч, нажал не белую кнопку (для млекопитающих), а зеленую, предназначенную для симпатизации змей и пресмыкающихся. Получился перебор. Лев-подросток проникся такой симпатией, что подбежал ко мне и начал возле меня прыгать и кувыркаться, как бы приглашая и меня порезвиться. При этом он задел лапой мое правое плечо, разодрав комбинезон, а заодно и вырвав кусок кожи вместе с мускульной тканью. Я уговаривал зверя утихомириться, да куда там. К счастью, из кустов вдруг послышался требовательный львиный рык – по-видимому, мать-львица позвала к себе своего питомца; он покинул меня. Наскоро перевязав рану спецбинтом, я продолжал путь. В пункт рандеву я явился с опозданием на семь с половиной секунд, однако добродушный чернокожий воист – инструктор в чине фельдмаршала – поставил мне в зачетке удовлетворительный балл, после чего вызвал аэролет скорой помощи. Мне пришлось отлежать в больнице девятнадцать суток.

…Но быть может, Вы, Уважаемый Читатель, ждете какого-либо происшествия, последовавшего в результате того, что я не взял с собой симпатизатор? Ждете, что на меня кинется бык и я героически отражу его натиск? Должен Вас огорчить: на пути к хлеву я не встретил ни свирепого быка, ни строгого дирпаста. Хочу напомнить Вам, что я пишу не роман, и ни к каким выдумкам и литературным приемам для возбуждения Вашего интереса прибегать не намерен.

…Едва я вошел в светлое и просторное здание хлева, как увидел Марину и детей. Жена в зеленом платье стояла возле пустого стойла, направляя из шланга струю воды на зеленоватые плитки пола. Дочь Нереида и сын Арсений (названный так в честь адмирала Кубрикова) маленькими лопаточками выгребали навоз из соседнего стойла, тоже пустующего, на вагонетку. Дети обрадовались моему неожиданному появлению, Марина же и обрадовалась, и встревожилась: она сразу догадалась, что прибыл я неспроста.

153-й пункт Устава воистов гласит: «Трудный разговор начинай с главного». Я сразу же сообщил жене все известные мне сведения о планируемой экспедиции и о своем намерении стать одним из ее участников. Сообщением моим Марина была явно огорчена. Не упоминая – из чувства такта – об опасностях, она сказала:

– Как долго тебя не будет с нами! Ведь Третий пояс дальности – это минимум год полета… Только туда…

– Это не так уж много, – утешающе возразил я. – Надо радоваться, что Белышеву, Нкробо и Ога-таяме удалось открыть формулу, благодаря которой человечество преодолело парадокс времени. А то я бы вернулся только при наших правнуках.

– Да, ты прав. Но при антипарадоксальном полете невозможна связь с Землей… Мы ничего не будем знать о тебе до твоего возвращения.

– Тут уж, Марина, ничего не поделаешь. Каждый плюс носит в себе свой минус.

– Может быть, тебя еще и не включат. Ведь у тебя нет космической специальности, – с надеждой произнесла Марина.

– Моя морская выучка и практические знания могут пригодиться в этой экспедиции, – ответил я.

– Что ж, лети, если считаешь это необходимым, – дала согласие жена.

Затем мы прошлись по длинному коридору мимо стойл. В некоторых из них, лениво пережевывая комбикорм, лежали коровы, – это были совсем дряхлые животные, они уже не могли выходить на пастбище. Над их кормушками виднелись экраны объемного телевидения.

– В определенные часы им показывают короткометражные видеоленты с изображениями летних лугов, полевых речек, прудов; это стимулирует аппетит и благотворно действует на психику, – пояснила мне Марина.

– Не слишком ли обеднен репертуар? – пошутил я.

– Репертуарный вопрос не так-то прост, – серьезно сказала жена. – Год тому назад один зоопсихолог выискал в киноархиве игровые кинофильмы из сельской жизни двадцатого века, придал им объемность и стал показывать престарелым животным. В результате аппетит у коров понизился, агрессивность повысилась; были случаи умышленного прободения видеоэкранов рогами. Один бык, правда очень великовозрастный, получил инфаркт и умер, не приходя в сознание. В конце концов зоопсихолог был лишен медицинского диплома за жестокое обращение с животными, а дирпаст получил строгий выговор.

Вскоре Марина отвела детей в гостиницу, проводила меня за калитку. Покинув пределы Лугов Милосердия, она тотчас нажала на пуговицу-цветорегулятор, и ее платье из зеленого превратилось в голубое. На территории Лугов все обязаны ходить в зеленом, а ведь этот цвет далеко не каждому к лицу, посетовала она.

Усевшись на свой универвел, я помахал жене рукой и начал набирать высоту; для сбережения времени я решил вернуться домой по воздуху. Завтра мне предстоял серьезный день.

6. Знакомство с Павлом Белобрысовым

На следующий день, то есть 9 сентября 2148 года, к 9 часам утра я явился в Северо-Западное Управление Космических Исследований. Здание СЕВЗАПа, как известно, находится возле речки Пряжки, в той части Ленинграда, которая в старину называлась Коломной.

Войдя в просторный вестибюль, я уселся в одно из многочисленных кресел и тотчас нажал кнопку в подлокотнике. Элмех, стоявший в центре зала, сразу же встрепенулся; ловко лавируя на трех своих ногах между людьми, он бесшумно подошел ко мне и почтительно произнес:

– Осмелюсь догадаться, вас интересует экспедиция на планету Ялмез? Будьте ласковы объявить ваш устный паспорт.

Я назвал свое имя, личную фамилию, специальность, семейное положение и градацию здоровья по общепланетной шкале.

– Информированы ли вы о степени опасности? – спросил элмех, передвинувшись ко мне ближе, но отведя в сторону свои наблюдательные линзы.

– Да, – ответил я.

– Есть ли у вас космическая специальность?

– Нет. Но мое практическое знание навигационного дела, а также прикладные знания, полученные на Во-ист-факе, могут оказаться полезными для экспедиции.

– Благ-за-ин! Будет доложено Терентьеву. Сидите и ждите вызова. Не покидайте нас, молю! Не принести ли вам чашечку кофе?

– Нет, спасибо. – Откинувшись на спинку кресла, я стал разглядывать посетителей СЕВЗАПа, вслушиваться в голоса. Кроме русской звучала литовская, немецкая, шведская, латышская, польская, эстонская, финская речь. Однако народу было меньше, нежели я предполагал. Как видно, условия комплектации оказались слишком сложными и специфическими, да и коэффициент опасности сыграл свою роль. Что ж, это повышает мои шансы, подумал я. Благоприятствует и то, что вся публика – штатская, я, кажется, единственный здесь воист.

Мои размышления прервал чей-то хрипловатый голос:

Зайцу молвила медведица:

Разрешите присоседиться?

– Рад буду соседству, – ответил я, не подавая виду, что меня удивило это странное двустишие.

Передо мной стоял светловолосый человек; на вид он был старше меня лет на семь. Незнакомец плюхнулся в соседнее кресло. Рука его потянулась к кнопке вызова, но затем он отдернул пальцы, будто боясь обжечься, и застыл, погрузившись в свои мысли.

Я сидел, ожидая вызова к Терентьеву, и изредка поглядывал на соседа. Меня поразило сложное выражение его лица: на нем можно было прочесть и ум, и добродушие, и душевную прямоту – и одновременно какую-то хитроватость, настороженность и даже растерянность. Странными показались мне и его глаза: не то чтобы усталые, не то чтобы печальные, но какие-то вроде бы не соответствующие лицу, какие-то чужие. Одет он был в умышленно эклектическом стиле – так в том году одевалась гонящаяся за модой молодежь: шитый серебром голубой фрак, сиреневые брюки гольф, алые рубчатые носки до колен; на ногах, разумеется, не скромные вечсапданы, а плетеные позолоченные сандалеты. Он производил впечатление человека, который хочет казаться моложе своих лет. Это, признаться, не располагало в его пользу.

– А публика-то валом не валит на это дело. Кой у кого, видать, от страха из-под хвоста цикорий посыпался… – внезапно молвил он, повернувшись ко мне. – А для меня это и лучше, шанец растет! Значит, буду действовать!

Лишай стригущий, бреющий полет…

В чем сходство их? В движении вперед.

И ты, приятель, брей или стриги,

– Но отступать от цели не моги!

Произнеся это загадочное четверостишие, сосед мой нажал кнопку вызова.

– Насколько понял, вы желаете войти в состав экспедиции? Если объявите свой устный паспорт, буду обрадован я, – проговорил подошедший к нему элмех.

– Павел Васильевич Белобрысов, – отрекомендовался мой странный сосед. Родился в Ленинграде в две тысячи сто седьмом году. – Произнеся это, он почему-то покосился в мою сторону. – Имею много специальностей, которые могут пригодиться где угодно. Здоровье – двенадцать баллов с гаком.

– Не все понял я, уважаемый Павел Васильевич, – почтительно произнес секретарь. – Что вы имеете честь подразумевать под словом «гак»?

– Гак – металлический крюк на древних кораблях, служивший для подъема грузов и шлюпок, – пояснил я элмеху.

– Благ-за-ин! – поклонился мне элмех. Затем, обернувшись к Белобрысову, спросил: – Значит, могу зафиксировать и доложить Терентьеву я, что вы можете заменить собой металлический крюк и персонально осуществлять передвижение тяжелых предметов?

– Да нет, это дядя шутит… Вернее, я шучу, – пробурчал Белобрысов.

– Благодарю за дружеское отношение! Посмеяться вашей шутке рад я! – Элмех включил свое хохотальное устройство и залился бодрым, но тактичным смехом. Отсмеявшись, он снова обратился к Белобрысову:

– Вы ничего не сообщили о своем семейном положении. У вас есть потомство?

– Потомства у меня вагон… Короче говоря, есть.

– Вы женаты первично? Вторично? Третично? Четверично?

– Двенадцатирично и трагично, – хмуро буркнул Белобрысов. Не в соборе кафедральном Венчан я на склоне дня, С хрупким уровнем моральным Есть подружки у меня!

– Что этим сказано, не понял я, уважаемый Павел Васильевич.

– Это стихи. Сам сочинил.

– Восхищен я! С поэтом беседую я! Сбылась мечта существования моего! – с повышенной громкостью произнес элмех, отступив от Белобрысова на два шага. Затем, понизив громкость, спросил: – Вы проходили курс лечения в нервно-психической клинике однажды? Дважды?

– Психически я вполне здоров и никогда не лечился! – сердито ответил мой сосед. – Но учти: я вспыльчив! Если ты, сучье рыло, будешь липнуть ко мне со своими расспросами, я тебя по стене размажу!

Умрешь – и вот не надо бриться, Не надо застилать кровать, В НИИ не надо торопиться, Долгов не надо отдавать!

– Благ-за-ин! – изрек секретарь. – Интимностью, активностью, оперативностью вашей очарован я! Ожидайте вызова к Терентьеву. Будьте как дома. Мужской туалет – в коридоре «А», третья дверь налево.

Едва элмех отошел от нас, Белобрысов сразу же спросил у меня взволнованно:

– Товарищ старший лейтенант, не наплел ли я ему чего лишнего?

Меня обрадовало, что он обратился ко мне по званию. Увы, мало кто в наши дни разбирается в погонах, в военных чинах.

– Не беспокойтесь, Павел Васильевич, ведь элмех – это промежуточная инстанция. Все, в сущности, зависит от самого Терентьева, – утешающе сказал я.

– Во-во! Терентьевым я давно интересуюсь. Но строг он, строг… Ну, вы-то проскочите. Я ведь знаю, кто вы, вас по голяку не раз показывали. Вы на нынешней Всемирной регате опять первый приз отхватили – «Золотую мачту-2148»… А как вы думаете- по первому вашему впечатлению обо мне, возьмут меня в полет?

126-й пункт Устава воистов гласит: «Правдивость – высшая форма вежливости». Поэтому я ответил своему собеседнику, что не уверен в его успехе; всего вероятнее, ему будет отказано.

– На чудеса лес уповал, Но начался лесоповал, с чувством проскандировал Белобрысов. – Но мне надо, надо побывать на Ялмезе! Изо всех сил хлопотать буду, чтобы зачислили!

Словечко «хлопотать» задело мое внимание. В устной речи я его еще ни от кого не слышал, я его помнил по какому-то роману XIX или XX века, где один молодой человек «хлопотал», чтобы устроиться в какой-то департамент. По тому, что Белобрысов применил это словцо, и еще по некоторым архаическим оборотам его речи я начал догадываться, что собеседник мой принадлежит к числу хоббистов-ностальгистов.

Как известно, движение хоббистов-ностальгистов за последние два десятилетия получило на нашей планете не то чтобы очень широкое, но все же заметное распространение. Эти люди (самых различных профессий) считают наш XXII век слишком прагматичным, благополучным и малоромантичным и потому «самоприкрепляются» к какому-либо из минувших столетий. К сожалению, представления их о минувших веках базируются обычно на поверхностных сведениях, почерпнутых из нынешних исторических романов и телеобъемных фильмов; что же касается военной истории, то здесь их познания и вовсе минимальны. Ностальгисты очень падки на аксессуары, любят всевозможные имитации под «избранный» ими век, обставляют квартиры «старинной» самодельной мебелью; порой они готовят пищу по древним кулинарным рецептам (заранее включая при этом альфатонную связь с пунктом скорой помощи – чтобы в случае отравления немедленно оказаться под надзором врача). Кроме того, они часто листают старинные словари, выискивая там вышедшие из употребления слова, чтобы щегольнуть ими в разговоре.

Один из моих школьных товарищей, ныне инженер-диэлектрик по специальности, а по хобби – ностальгист XX века, иногда приглашает Марину и меня в гости. Стены его квартиры увешаны репродукциями с картин Бёклина, Борисова-Мусатова, Сальватора Дали, Куинджи, Марке и многих их современников. На кривом самодельном комоде с резьбой, изображающей первый полет на Марс, стоят одиннадцать гипсовых слонов и клетка с макетом канарейки – неизменная (по убеждению моего товарища) принадлежность великосветских салонов начала XX века. Всем гостям, на время их пребывания в доме, выдаются калоши и стеки; кроме того, дамам вручаются веера, а кавалерам – цилиндры. Хозяйка угощает всех щами из клюквы, блинами на горчичной подливе, квасом и морковным чаем; торжественно откупоривается бутылка условной водки. Гости-ностальгисты и хозяева ведут за столом изысканную беседу в духе старинной вежливости. То и дело слышится: «Отведайте еще блина, милостивый гражданин!»; «Чекалдыкнем по третьей, уважаемая барышня!»; «Благ-за-ин, ваше сиятельство!»; «Нравится ли вам чай, достопочтенная курва?» Затем под звуки старинного магнитофона гости и хозяева танцуют древние танцы – румбу, шейк, полонез, яблочко, «танец живота», танго, «барыню-сударыню», а в перерыве между плясками поют старинные фольклорные песни: «В лесу родилась елочка», «Шумела мышь», «Гоп со смыком», «У самосвала я и моя Маша». В завершении праздничного пира избирается «царица бала»; ей дается право запустить бутылкой в зеркало. Мой товарищ убежден, что в XX веке каждый светский раут заканчивался битьем зеркал.

Некоторые правила этого древнего этикета кажутся мне странными, некоторые – явно вымышленными, но кое в чем я вынужден верить своему товарищу-ностальгисту. Ведь условия мирного быта минувших поколений я знаю куда хуже, нежели военную историю.

…Белобрысов сидел, уставясь в раскрытую записную книжку; он читал, шевеля от усердия губами, словно торопясь заучить что-то. Вот еще одно доказательство его ностальгизма, думал я; записными книжками давно никто не пользуется, их заменили запоминательные пьезобраслеты. Странно только, что одет этот человек так суперсовременно: ведь ностальгисты любят одеваться в стиле избранного ими века. Надо полагать, в данном случае выбор одежды объясняется какими-то сугубо личными причинами. Быть может, Белобрысову нравится женщина моложе его – и вот он старается примолодиться?

Сосед мой явно волновался. Он часто отирал пот с лица розовым платком. Вдруг он вскочил с кресла и изрек очередное двустишие:

Она, забыв девичью честь,

С себя скидает все, что есть!

С этими словами он снял с себя роскошный фрак, под которым оказалась рубашка спортивного типа. Кладя фрак на спинку кресла, он уронил с подлокотника записную книжку, она раскрытой упала на пол. Я нагнулся, чтобы поднять ее и вручить владельцу, но тот с нервной поспешностью опередил меня. Мне бросилось в глаза слово ЛЕГЕНДА, написанное крупными буквами и подчеркнутое; ниже шел какой-то мелкобуквенный текст.

Я успел подумать, что новый знакомец мой не просто ностальгист, но, видимо, еще и литератор-любитель, сочиняющий стихи и легенды в духе полюбившейся ему. старины. В этот момент ко мне подошел элмех и пригласил следовать за ним.

Терентьев сидел в небольшом кабинете за большим и почти пустым письменным столом. Он предложил мне сесть и начал беседу.

– Ваши военно-исторические знания едва ли пригодятся на Ялмезе. Но я осведомлен о высокой степени ваших прикладных знаний и о вашей способности разумно действовать в экстремальных ус лориях… Приходилось ли вам держать курс без навигационных приборов?

– Да. Я умею ориентироваться по созвездиям.

– Там будут другие созвездия, – усмехнулся Терентьев.

– Но тоже каждое на своем месте, – отпарировал я.

– Вам придется освоить некоторые новые для вас специальности. Согласны? И потом: готовы ли вы выполнять любую случайную, текущую работу – быть мальчиком на все руки, как в старину говорилось?

– Согласен, – ответил я.

– Я вас зачисляю условно в состав экспедиции. Вам надо будет, как и всем, пройти тестологические испытания и спецподготовку. От спецморских испытаний я вас освобождаю.

– Спасибо за доверие, но хочу вам возразить. Мне не хочется быть белым вороном, как говорили наши предки. Я хочу подвергнуться морским испытаниям наравне со всеми.

– Одобряю ваше решение, – молвил Терентьев. – Завтра в десять утра приходите в СЕВЗАП на собеседование.

7. Случай на собеседовании

Когда утром следующего дня я вошел в конференц-зал СЕВЗАПа, народу там оказалось куда меньше, нежели вчера в вестибюле; Терентьев, видно, многим дал отвод уже по первому кругу. Заняв место в заднем ряду, я начал считать, сколько нас в зале, но тут услышал торопливые шаги и затем увидел Белобрысова. Я был настолько уверен, что Терентьев «отсеет» его, что на мгновение даже усомнился, Белобрысов ли это; тем более что и оделся он совсем не по-вчерашнему, а очень скромно и неброско.

Заметив меня, он сразу направился в мою сторону и, перед тем как сесть в соседнее кресло, радостным шепотом сообщил нижеследующее:

– Вчера Терентьев гонял-гонял меня по разным вопросам, семь потов с меня сошло. А потом он и говорит: «Наврали вы, Белобрысов, мне с три ящика! Давайте начистоту!» Ну, тут я ему всю правду о себе и выложил. Он прямо онемел от удивления, задумался. Потом, видать, поверил. И говорит мне: «Рискну, возьму вас на Ялмез. Если, конечно, все предварительные испытания выдержите».

В чем заключалась эта «вся правда», расспрашивать Белобрысова я не стал. Но, хоть я и был уже наслышан, что Терентьев человек весьма широких взглядов и парадоксальных действий, все же я был удивлен его решением. Скажу откровенно: я, при тогдашнем моем отношении к Белобрысову, в полет его бы не взял. Что-то странное в нем было, слишком уж он врос в свой ностальгизм. Однако, забегая вперед (дабы не возбуждать в Уважаемом Читателе ненужного беллетристического интереса), скажу, что все специспытания Белобрысов выдержал вполне благополучно и что вообще сомневался я в нем напрасно.

Но вернусь к совещанию в СЕВЗАПе. Открыл его Терентьев. Его выступление, так же как и выступления других, зафиксировано в «Общем отчете», так что пересказывать мне все это нет смысла. Но считаю нужным упомянуть об одном событии, которое в официальные анналы не вписано.

Когда прения по докладу Терентьева подошли к концу, у двери в конференц-зал послышались взволнованные голоса. Два элмеха уговаривали кого-то повременить, не входить сейчас в зал.

– Но я должен сделать срочное сообщение общемирового значения! – восклицал человек. – Впустите меня немедленно!

– Нам никого не ведено пускать! Войдите в нашу ситуацию! – убеждали человека секретари.

Человек прорвался в зал. Элмехи, которым, как всем квазиразумным механизмам, запрещено применять физическое воздействие по отношению к людям, прибегли к пассивной обороне: они пытались заградить человеку путь к президиуму. Однако нежданный гость упрямо шел вперед, и элмехи вынуждены были отступать. Один из них отступал недостаточно поспешно, и человек толкнул его. Секретарь упал, три ноги его звонко застучали по плиткам пола, потом замерли. Второй элмех, дабы эмоционально воздействовать на вошедшего, коснулся на груди своей кнопки ретроконтура, перестроил речевой строй на женский регистр, включил рыдальное устройство и нежным, плачущим девичьим голосом взмолился:

– О сжалься, добрый мужчина! Не тронь меня! Помоги мне сэкономить невинность мою! Покинь помещение!

Но мужчина не сжалился. Отстранив элмеха, он по трем ступенькам поднялся на кафедру, которая в тот момент пустовала, – и тут я увидел, что человек этот – дядя Дух! Я не встречал его уже много лет: из квартиры моих родителей он давно съехал, поссорившись с ними; меня в моей новой семейной он не навестил ни разу, я тоже не искал с ним общения. За эти годы он постарел, но в голосе его по-прежнему звучала нестареющая убежденность в своей правоте.

– Дело мировой важности! Прошу предоставить мне десять минут! – обратился он к Терентьеву.

Терентьев, видимо, уже встречался с ним или был осведомлен о нем. Он не то поморщился, не то ухмыльнулся и сказал: – На десять минут согласен. Но не более. Дядя Дух извлек из портфеля старомодный стенописный прибор и поставил его перед собой. Едва он произнес вступительную фразу своей речи, как она вспыхнула алыми письменами на сероватом мраморе стены, высоко над головами сидевших в президиуме. Строки возникали, как бы набросанные от руки торопливым, вдохновенно-пророческим почерком, и затем угасали, чтобы уступить место следующим.

«ЗАДУМАНО! СОВЕРШЕНО! ЗАЯВЛЕНО!

В минувшие века на Земле случались убийства, грабежи и иные уголовные деяния. Для обнаружения преступников применялись так называемые розыскные собаки. Собака-ищейка шла по следам правонарушителя – и настигала его, руководствуясь исключительно своим нюхом. Почему же она не могла спутать его следы со следами других людей? Да потому, что каждый человек имеет свой запах. Если дактилоскопия утверждает, что нет на Земле двух индивидуумов с одинаковыми узорами на кончиках пальцев, то ароматологией, наукой о запахах, столь же неопровержимо доказано, что каждый землянин пахнет по-своему.

Давно на планете нашей изжита преступность. И хоть много собак на Земле, но порода собак-сыщиков давно сошла на нет, ибо надобность в ней отпала. Однако и те четвероногие друзья человека, которые существуют ныне, не могут пожаловаться на отсутствие нюха. За сотню метров ощущает пес или псица приближение хозяина – и заливается радостным лаем.

Мы, увы, не собаки. В смысле обоняния мы позорно отстаем от них, мы в этом отношении плетемся в хвосте у четвероногих. Человек силен умом и духом, но слаб нюхом…

Так было, дорогие космопроходцы, так было… Но впредь так не будет! В результате усиленных творческих поисков мне, Фоме Благовоньеву, удалось синтезировать новое вещество, которому я дал наименование ТУЗ – Тысячекратный Усилитель Запахов. Любой человек, принявший внутрь таблетку ТУЗ, мгновенно становится обоняем для окружающих. Срок действия каждой таблетки – двадцать семь земных суток.

Учитывая, что не все люди пахнут приятно, я внес в ТУЗ ароматические добавки. Основной запах каждого индивидуума, вступая в реакцию с ними, становится приятным для нюха окружающих – и в то же время не теряет индивидуальности. Пока что мы имеем шесть разновидностей таблеток: с запахом вербены, акации, черемухи, лаванды, липы цветущей и березы весенней. В недалеком будущем я расширю шкалу ароматов. Недалек тот день, когда каждый землянин, варьируя набор добавок, сможет составить для себя персональную ароматическую композицию. Предвижу то время, когда друзья и знакомые будут издалека узнавать друг друга по тончайшим, благороднейшим благоуханиям.

Внимание! Первую опытную партию таблеток ТУЗ я сегодня вручу вам, отважные звездопроходцы! Вы станете проводниками моей идеи!» – Благ-за-ин! – послышался голос Терентьева. – Но боюсь, человечество еще не доросло до практического осуществления вашего творческого замысла. Однако дядя Дух гнул свою линию.

– Дабы все знали, что ТУЗ безвреден для здоровья, я на глазах у вас приму таблетку! – заявил он. Затем вынул из портфеля маленькую розовую коробочку, извлек из нее нечто миниатюрное и проглотил, запив водой из стоявшего на кафедре стакана. – Обоняйте меня, люди добрые! Вскоре до меня донесся какой-то весьма странный, густой, но отнюдь не неприятный запах.

– Вроде бы банным листом повеяло, – внятным шепотом произнес мой сосед Белобрысов.

Поверь в счастливую звезду,

Цветок в петлицу вдень –

Пусть для тебя, хоть раз в году,

Настанет банный день!

Тем временем дядя Дух, покинув кафедру, подошел к столу и перед каждым членом президиума положил по розовой коробочке. Затем торопливо начал обходить всех сидящих в зале. Дойдя до меня, он остановился в удивлении, буркнул что-то себе под нос и коробочки мне не вручил.

– Почему это он обделил вас? – поинтересовался Белобрысов. – Всех одарил, а вам фигу с маслом.

– Это мой дядя. У него ко мне личная неприязнь.

– Дядя?.. Странный он какой-то. Вам не кажется, что он с приветом?

– Наоборот, он отнесся ко мне весьма неприветливо.

– Я не в том смысле… Он вроде бы психически сдвинутый.

– Нет, он вполне нормален. Он хочет людям добра, правда, избрав для этого не совсем обычный путь.

Когда дядя Дух наконец покинул зал, на кафедру поднялся главврач будущей экспедиции и попросил всех присутствующих немедленно сдать коробочки ему, не прикасаясь к их содержимому. Производство этих таблеток не утверждено Главздравом планеты.

Меня поразило, что, выслушав это заявление, сосед мой вырвал из своей записной книжки листок, вынул из розовой коробочки голубой шарик, завернул его в бумажку и спрятал в карман. Что вы сделали! – шепнул я ему. – Ведь главврач только что сказал…

– Хочу теще втихаря в кофе подложить, – подмигнул он мне. – Ведь это не яд же!.. И ведь не побежите же вы к главврачу жаловаться на меня?!

– Не побегу, – ответил я. – Но разве в этом дело?!

– А не побежите – никто здесь и не узнает. Все будет шито-крыто!

Меня удивила эта странная логика. И в дальнейшем Белобрысов не раз меня удивлял.

8. Краткое сообщение

Вскоре начались тестовые испытания, которые продлились три месяца. Они подробно перечислены в «Общем отчете», так что описывать их не буду. Скажу только, что Терентьев придавал большое значение «тестованию» и всегда присутствовал в аудиториях. Что касается Белобрысова, то иногда он вел себя странно, а порою склонялся к явно алогичным решениям. Я весьма часто вступал с ним в споры.

Когда тесты закончились, некоторые из испытуемых были отчислены. И хоть нас было еще больше, чем надо, и кое-кому еще предстояло «уйти в отсев», но уже началась многомесячная практическая учеба. Мы с Белобрысовым вошли в водолазную группу и одновременно принялись за освоение еще нескольких специальностей.

Время от времени Терентьев вызывал нас поодиночке – для собеседования. Однажды он вызвал меня в свой кабинет и сказал, что во время предстоящего практико-испытательного плавания испытуемые будут размещены в двухместных каютах. Есть ли у меня возражения против помещения в одну каюту с Белобрысовым?

Я ответил в том смысле, что я воист и Терентьев для меня командир, в слово командира – закон.

– Вы увиливаете от прямого ответа, – молвил Терентьев. – Белобрысов вам несимпатичен?

– Белобрысов – человек неплохой, – сказал я. – Но есть в его характере черты, которые мне неприятны. Однако о том, что мне в нем не нравится, я не хочу толковать, как выражались в старину, заспинно. Если вы вызовете его сюда, то в его присутствии я скажу все, что о нем думаю.

Терентьев вызвал Белобрысова и сразу задал ему вопрос, какого он мнения обо мне. Тот ответил, что я «товарищ невредный, но очень уж заутюжен этим своим воизмом».

– А вы заутюжены своим ностальгизмом! – заявил я. – Вы так прочно присосались к своему двадцатому веку, что порой забываете, в каком столетии живете! В этом есть что-то театральное, фальшивое.

– Не оплевывайте двадцатый век, – рассердился Белобрысов. – Может, в двадцатом-то веке люди посмелее да поталантливее нынешних на Земле обитали!

– Не клевещите на наш двадцать второй век! – воскликнул я.

– Я и не клевещу, – возразил Белобрысов. – Но только учтите: не произойди того, что произошло в двадцатом веке, люди бы, может быть, до сих пор сидели на своей Земле, как приклеенные, и ни о каких космических полетах и мечтать бы не смели. Двадцатый век был поворотным веком в судьбе человечества! Первая НТР, без которой не произошло бы и Второй, первый полет в Космос…

– Все это я и без вас знаю, – ответил я. – Не забывайте, что я тоже изучал историю, и, смею думать, не менее…

– А все-таки, товарищи, я помещу вас в одну каюту, – прервал наш спор Терентьев. – Вы люди во многом очень несхожие, но именно шероховатости способствуют сцеплению. Уверен, что вы подружитесь и в трудную минуту придете на помощь друг другу.

И далее он высказал несколько странную мысль: он комплектует экспедицию, руководствуясь отнюдь не сходством характеров и гладкостью взаимоотношений, ибо знает, что именно в слишком однородном коллективе при возникновении экстремальной ситуации может произойти опасный разлад.

9. Практический тест на море

15 мая 2149 года всех соревнующихся за право стать участниками экспедиции на Ялмез привезли в Таллинн, где мы погрузились на пассажирское судно «Балтия». Кроме нас многие каюты были заполнены научными инструкторами СЕВЗАПа. Каждому из нас вручили по спецбраслету. Его нельзя было снимать с руки ни на секунду: браслет непрерывно улавливал данные о физическом и психическом состоянии носителя и слал информацию в фиксирующий центр.

Когда мы ступили на борт «Балтии», Белобрысов, приняв глубокомысленный вид, нагнулся, постучал по палубе согнутым пальцем и замер, будто прислушиваясь. Затем печально покачал головой и изрек:

– Они все ушли!..

– Кто? – поинтересовался я.

– Крысы ушли с этого ржавого ночного горшка. Но не будем падать духом!

Хочешь стать барабулькой, Славной рыбкой морской – Утопай и не булькай, Распрощайся с тоской!

Судно и впрямь оставляло желать лучшего: дряхлый, давно вычеркнутый из списков регистра экскурсионный лайнер водоизмещением в 27 000 тонн. Правда, его ради нас подремонтировали, но все равно во время нашего плавания постоянно случались ЧП: выходили из строя рабочие системы, нарушалась связь внешняя и даже внутренняя, а нам часто приходилось участвовать в авральных работах. К тому же гидростабилизационная система вообще была снята, и из-за этого «Балтию» валяло даже при небольшом волнении. Некоторые испытуемые, которых, по их заверениям, прежде никогда не укачивало, здесь чувствовали себя неважно, и в дальнейшем их отчислили. Посудина эта выбрана была СЕВЗАПом неспроста – и именно для того, чтобы создать для нас умышленно трудные условия. Нам с Белобрысовым была выделена каюта номер 47 по правому борту. Когда мы вошли в нее, он сказал:

– Выбирайте любую из коек; вам по званию положено выбирать первому, ведь вы лейтенант, а я, можно сказать, рядовой.

Одни судьбу несут, как флаг, Другие тащат, как рюкзак.

Чья ноша легче – впереди, Чья потяжелыпе – позади.

Стишок резанул мне уши, но предложение выбрать койку свидетельствовало о проявлении такта. Чтобы не остаться в долгу, я произнес:

– Нет, это судно не военное, и живем мы во времена невоенные. Пусть первым выберет себе койку тот, кто старше по возрасту.

– Неужто это так заметно, что я стар? – спросил Белобрысов с какой-то странной интонацией.

– Я не сказал, что вы стары; я сказал, что вы старше.

– Это – да! Я намного старше вас, – согласился он и напыщенно, с шутовской интонацией произнес очередной стишок:

Вы Вечность по черепу двиньте,

Клянуся, в ней радости нет:

Слепой лаборант в лабиринте

Блуждает три тысячи лет!

«Крепись, воист, крепись! – приказал я себе. – Еще немало подобной дребедени придется тебе выслушать в этой каюте!» А вскоре я обнаружил, что кроме дневных своих антидостоинств мой однокаютник имеет некий ночной недостаток: он храпит. К счастью, моя способность к засыпанию в усложненных условиях равняется 9,8 единицы по кривой Калистратова – Шумахера, так что храп не оказал на меня какого-либо отрицательного действия. Однако поутру я задал Белобрысову законный вопрос: почему он утаил от приемной комиссии СЕВЗАПа это свое свойство? Ведь он знал: храпящих во сне в полет на Ялмез не зачисляют.

– Потому и утаил это дело, что храпунов в космос не берут, – не без цинизма ответил он. Затем добавил примирительно: – Но ведь вы-то спали спокойно, я сам два раза от своего храпа просыпался, а вы, извиняюсь, всю ночь как сурок дрыхли.

– Дело не во мне, – уточнил я. – Дело в том, что вы солгали.

– Очень прошу вас: не докладывайте начальству об этом факте, – просительно произнес он.

– Не волнуйтесь, «об этом факте» докладывать я никому не собираюсь. Даже если бы ваш храп мешал мне, я бы никому не сообщил об этом. Волей СЕВЗАПа и Терентьева вы мой товарищ по плаванию, а какой же воист станет подводить своего товарища!

– Спасибо вам!.. А как вы думаете, вот эта штуковина меня не выдаст? – Он постучал пальцем по своему спецбраслету.

– Не беспокойтесь, браслет засекает все соматические и психологические изменения, однако ведь для храпящего храп не болезненное, а естественное явление.

– Да, к сожалению, это не болезнь. Будь это болезнь, медики давно бы ее под корень вырвали. Эх, знали бы вы, сколько я в жизни натерпелся из-за этого «естественного явления»! Даже в интимном плане…

– Насколько мне известно, в свое время корабельный врач Губаровский-Семченко опубликовал в «Военно-медицинском ежегоднике» реферат «О некоторых неучтенных возможностях по преодолению ночного храпа». Помнится, он рекомендовал…

– Не верь в романы и рассказы, А верь, в что видят твои глазы! – с раздражением перебил меня Белобрысов. – Ничего из опытов его не вышло. Я был у этого Губаревского на приеме, за месяц вперед записался, медсестре коробку конфет всучил, – а результаты…

– Позвольте, позвольте! – прервал я своего собеседника. – Ведь этот врач жил в двадцатом веке!

– Ах да, я фамилию перепутал, я у другого врача был, – небрежно поправился Белобрысов. – А об этом Губареве я читал где-то… Нам на завтрак топать пора.

Мы направились в кают-компанию. Во время завтрака я думал о том, что Белобрысов настолько прочно приклеил себя к излюбленному XX веку, что порой теряет чувство реальности. Вполне ли здоров он психически?

А теперь, Уважаемый Читатель, я опять отсылаю Вас к «Общему отчету», где подробно изложены все наши учебно-практические успехи на «Балтии» и все реальные тесты, которым мы подвергались, а сам приступаю к описанию последнего дня нашего испытательного плавания.

Плавание это окончилось на две недели ранее, нежели мы, испытуемые, предполагали. Накануне мы попали в шторм, он настиг нас в Тихом океане возле острова Нарборо (группа Галапагосских островов). «Балтию» так валяло, что один из тетраментоновых двигателей сорвался с квантомагнитной подушки и при этом повредил основной комплексатор. В результате судно потеряло ход. В течение нескольких часов основная команда и испытуемые были заняты авральным ремонтом. Под утро группу, в которую входили мы с Белобрысовым, подсменили; отдыхающим приказали спать не раздеваясь. Мы спустились в каюту и уснули.

Внезапно я был разбужен: кто-то толкал меня в бок. Затем я услыхал голос Белобрысова:

Насколько я, граждане, понял,

Для радости нету причин,

Поскольку мы, граждане, тонем

Во тьме океанских пучин.

Моя способность к осмысленным действиям в первую секунду пробуждения квалифицируется как 1:973 по скользящей схеме Латон-Баттеля. Поэтому, мгновенно осознав опасность, я вскочил с койки, надел спасательный жилет, вынул из ящика стола свою незаконченную статью (я писал ее урывками на «Балтии», используя каждую свободную минуту) «О вспомогательных действиях броненосцев береговой обороны во время первой мировой войны» и сунул ее в водонепроницаемый карман. После этого обратился к Белобрысову, с которым уже месяц был на «ты»:

– Паша, я готов. Но ты уверен, что мы действительно тонем?

– Степа, ты так и смерть свою проспишь! – ответил он. – Я проснулся от здоровенного толчка. Или на нас кто-то наехал, или мы сами на что-то напоролись. И уже сигнал опасности передавали.

Тут из радиоустройства, вмонтированного в потолок каюты, послышался голос капитана «Балтии»:

– Повторяю! Пробоина ниже ватерлинии по левому борту в носовой части! Всем занять свои места согласно аварийному расписанию!

Мы поспешили на палубу и там, держась за леера, встали возле спасательного бота номер 19. Судно дрейфовало лагом к волне. По океану шла крупная зыбь. «Балтию» мотало, и все явственнее ощущался крен на левый борт и дифферент на нос. Почти все члены команды были вполне спокойны, лишь у очень немногих на лицах отражалась растерянность.

Когда один особенно высокий вал окатил нас по самые плечи, Белобрысов, приблизив губы к моему уху, вдруг произнес с какой-то зловещей задушевностью:

– Хорошо бы нам в этой обстановке малыша на двоих раздавить, а?

Бедняга от страха сошел с ума, мелькнула у меня зловещая догадка. Хочет убить какого-то ребенка и подговаривает меня стать соучастником преступления. Он даже не помнит, что на «Балтии» только взрослые.

Однако, когда следующая большая волна оторвала одного из испытуемых от борта и потащила по палубе, Павел мгновенно среагировал, кинувшись на выручку вместе со мной. Вскоре я пришел к выводу, что он нисколько не испуган происходящим. Я начал догадываться, что «раздавить малыша» – это какая-то идиоматическая ритуальная фраза двадцатого века, которую предки наши произносили в ответственные минуты их бытия. И меня опять поразила ностальгическая привязанность Белобрысова к старине. Даже здесь, на тонущем судне, он продолжал играть свою роль «пришельца из минувшего»!

– Плавсредства не применять! К нам идет помощь! – послышался голос капитана, и через мгновение в двух кабельтовых от нас из океана вынырнул оранжевый УТС. Он облетел «Балтию» по широкому кругу, – и вокруг гибнущего судна возникло просторное ледяное поле. Спасатель снизился на лед рядом с «Балтией» и распахнул свои люки, из которых выдвинулись три трапа.

– Всем перейти на УТС! – распорядился капитан. – Плавание завершено, заключительный испытательный тест «Катастрофа в океане» закончен!

Через четыре часа мы были в Ленинграде.

Нас собрали в аудиториуме СЕВЗАПа, где диркосм объявил нам результаты испытаний и сообщил имена тех, кто включен в состав экспедиции. По сумме плюсовых пунктов Павел Белобрысов прошел первым, я – вторым.

10. Справка о наименовании

Поскольку все дальнейшие стадии обучения и подготовки подробно изложены в «Общем отчете», мне хотелось бы сразу перейти к описанию полета. Но прежде я должен объяснить Уважаемому Читателю, почему наш межпланетный корабль получил такое странное имя – «Тетя Лира».

По давно установившейся традиции наименования межпланетным средствам сообщения дают те, кому предстоит лететь на них; производится некая жеребьевка, в которой участвуют все члены экспедиции. Когда наш корабль был спущен на воду со стапеля судоверфи, диркосм СЕВЗАПа созвал всех нас и вручил листки бумаги, чтобы каждый написал то название, которое следует, по его мнению, присвоить кораблю. Написав на своем листке «Адмирал Кубриков», я вручил его диркосму. Остальные тоже сдали ему свои листки. Все бумажки диркосм (человек, в полете не участвующий) перемешал, перетасовал и направился в ближайший сад. Наименователи все шагали за ним, соблюдая дистанцию в двадцать шагов. Когда в аллее сада показалась молодая женщина, ведущая за ручку девочку лет четырех, диркосм подошел к ней и спросил, умеет ли ребенок читать.

– Нет, что вы! – ответила мать. – Читать Маруся еще не умеет.

– Тем лучше! – сказал диркосм и, разложив на земле бумажки, попросил ребенка выбрать одну из них и отдать матери. Девочка так и сделала.

– «Тетя Лира», – с удивлением прочла женщина. – Кто это?

– Не кто, а что, – огорченно произнес диркосм. – Так будет называться космический корабль.

– Не обижайтесь, это я такое название придумал, – заявил Белобрысов. – В честь одной гражданочки… Вернее, в память о ней.

– Я считаю, что мы все должны проголосовать за отмену подобного наименования, – громко произнес я. – Назвать так корабль!..

– Название вполне идиотское, – высказался Терентьев. – Но оно уже существует. Закон есть закон!.. Да и кто знает, может, эта тетя принесет нам удачу. Увы, Терентьеву «эта тетя» удачи не принесла.

11. День отбытия

И вот настало 12 июня 2150 года – день нашего отбытия в небесное пространство. «Тетя Лира» стояла на плаву в открытом море на траверзе Толбухина маяка. Был полный штиль, и наш громадный космический транспорт – гибрид звездолета и морского корабля – четко отражался в водах Балтики. С утра палуба его кишела людьми, провожающими своих родственников, корреспондентами, сотрудниками СЕВЗАПа и просто любопытными. Все время снижались на универвелах новые и новые посетители.

В этой толпе с некоторым удивлением приметил я и дядю Духа. Неся пузатый портфель, престарелый ароматолог целеустремленно лавировал среди публики, направляясь к трапу, ведущему в глубь корабля. «А он-то зачем сюда явился?» – мелькнула у меня мысль. Но я тотчас забыл о нем, ибо увидал в воздухе Марину; рядом с ней на детских универвелах летели моя дочка Нереида и сын Арсений. Нажав кнопки вертикального спуска, все трое припалубились возле меня и спешились, прислонив универвелы к фальшборту. Я повел свое семейство во внутренний коридор. Мы подошли к Пашиной и моей каюте. Я постучал в дверь, ибо знал, что однокаютник мой здесь: он заранее сказал мне, что никого не известил о дне отлета, поскольку «долгие проводы – лишние слезы», и добавил к этому странное двустишие:

Должник из дому уезжает –

Его никто не провожает.

Когда мы вошли, я заметил, что Павел поспешно убрал со столика бутылку.

Марина и дети бегло оглядели каюту, пожелали Белобрысову счастливого возвращения, и мы вышли в коридор.

– Тебе не кажется, что в каюте пахнет как-то странно? – тихо спросила меня жена. – У меня даже возникло подозрение, что товарищ твой пьет не условную, а безусловную водку…

– Этого я за ним не замечал, – ответил я. – Но сегодня особый день, а Павел, как я тебе уже говорил, убежденный ностальгист, причем, он самоприкреплен к двадцатому веку. Учти, что в те времена люди при особых обстоятельствах употребляли иногда безусловные спиртные напитки. Но куда это так торопится дядя Дух – смотри, смотри!

Дядя Дух, торопливо выйдя из библиотеки, сразу устремился в противоположную дверь – в чью-то каюту. Через несколько секунд он выбежал оттуда и направился по коридору в сторону кают-компании.

– Час от часу не легче! – тревожно сказала Марина. – Поверь, он здесь неспроста! Он фанатик! Ты должен предупредить Терентьева!

– Марина! Марина! – воскликнул я. – Ну о чем я должен предупредить Терентьева? Да, дядя со странностями, но разве может замыслить он что-либо заведомо дурное!

– От него всего можно ожидать!.. Вот увидишь… Я показал жене и детям корабельный информа-ториум, рубку визуальной вахты, госпитальный сектор, сауну, камбуз, лаборатории. В спортзале Нереида и Арсений принялись было играть в рюхи, но в это время по локальной передающей системе послышался голос космоштурмана:

– Провожающие! Прощу распрощаться с отлетающими и покинуть «Тетю Лиру» в течение пяти минут!

Расставшись с Мариной и детьми, на верхней палубе я опять мельком увидел дядю Духа. Портфель его утратил недавнюю округлость. У меня шевельнулось неясное подозрение, захотелось подойти к ароматологу и спросить напрямик, что он делал на корабле. Но дядя Дух уже взвился в высоту на своем универвеле.

Вернувшись в каюту, я застал Павла Белобрысова в понуром состоянии. От него явственно пахло безусловной водкой. Он сидел в кресле, уставясь глазами в пол. При виде меня он встал и продекламировал с пафосом:

Мы на небо отбываем

Не такси и не трамваем,

Выпьем стопку коньяка

И взовьемся в облака!

Затем, уже с улыбкой, от протянул мне листок бумаги:

– Читай, Степа! Это прощальный привет матушки-Земли… Понимаешь, я тут, извини, в гальюн на минутку удалился, а вернулся – на столике это вот воззвание лежит… Упорный человек твой дядюшка! В старинные времена из него великий мученик науки мог бы получиться или, наоборот, жгучий прохвост!

На листке зеленым светящимся шрифтом было напечатано следующее:

«Отважные космопроходцы!!!

Меня не будет с вами в пути, но я буду незримо присутствовать на корабле вашем как КОМЕНДАНТ ПО ЗАПАХАМ.

Дабы внести в жизнь вашу ароматическое разнообразие, я снабдил „Тетю Лиру“ набором ароматов высокой концентрации. Запахи будут варьироваться в течение всего полета. Появление запахов благовонных и антиблаговонных будет происходить по разработанной мной художественно-контрастирующей схеме. Пример: запах Магнолии Цветущей – запах Ила Болотного; запах Розы Весенней – запах Навоза Свежего. Именно такая система сменности создаст вам ощущение многогранности и полноты бытия.

Сохранность ароматических веществ и своевременность их распространения гарантируются высокой прочностью и термоустойчивостью микробаллонов Елецкого и точностью действия пробок Тетмера.

На первую декаду вашего полета считаю нужным ввести в действие Запах Кошачий, дабы даровать всем вам ощущение домашнего земного уюта.

Пусть радость принесут вам земные ароматы на вашем небесном пути!

Комендант по запахам Ф. Благовоньев»

Прочтя эту прокламацию, я подумал, что жена моя, быть может, и права: в действиях дяди Духа есть нечто фанатическое.

В дальнейшем выяснилось, что микробаллончики он успел широко распространить во многих помещениях «Тети Лиры». Вскоре значительная часть их была найдена и уничтожена, но какое-то количество уцелело, ибо некоторые из них дядя ухитрился спрятать в самые неожиданные места: в тепловентиляционные прорези, в малые контейнеры техсклада, в складки изолировочной обивки аудиториума. Отдельные серии баллончиков были снабжены полимагнитной облицовкой и покрыты «хамелеоновой» краской, что затрудняло их обнаружение.

Однако вернусь к дню нашего отлета.

Едва я успел прочесть воззвание дяди Духа, как из динамика послышался голос Терентьева:

– Уходим в пространство! Каждый занимает свою компенсационную камеру!

Мы с Павлом открыли две узкие дверцы в переборке каюты и вошли в некое подобие шкафа, весьма тесного. Мы стояли рядом, нас разделяла только решетчатая стенка. Дверцы автоматически закрылись: охватывая, оплетая меня, выдвинулись эластические щупальца. Запахло озоном и каким-то лекарственным составом.

Белобрысов и здесь не мог отказать себе в удовольствии пошутить в рифмах; как бы сквозь сон услыхал я его голос:

В полете свою проверяя судьбу,

Два парня стоят в вертикальном гробу.

Но «гроб» сразу же утратил свою вертикальность. Я почувствовал короткий толчок, рывок и ощутил себя уже не стоящим, а лежащим; лежа я падал куда-то в небытие. А вскоре я уже ничего не ощущал. Меня как бы не стало.

12. Тревожные догадки

– Каждый считает вслух до десяти! – услышал я механический командный голос.

При счете «десять» дверцы компенсатора распахнулись, и мы с Павлом шагнули в свою каюту. Часы-календарь показывали 14.05. и 14.06.2150 по условному земному времени. Скорость была неощутима; о том, что мы летим, можно было догадаться только по негромкому вибрирующему гудению, доносившемуся из главного отсека, где работал уравнительный альфоратор. На круглом телеэкране, вмонтированном в подволок каюты, мерцали звезды, разбросанные среди черного пространства.

– Первое – извините, граждане, – ощущение от космоса непраздничное, проговорил Белобрысов, садясь в кресло у столика. – Все тело ноет, будто сто стометровок пробежал, а в душе какое-то смутное ожидание.

Какие дьяволы и боги К нам ринутся из темноты Там, где кончаются дороги И обрываются мосты?

– И понимаешь, Степа, мне кажется сейчас, будто я видел сон, а теперь проснулся, – но это тоже сон. А потом проснусь во сне – и опять буду во сне. И так без конца…

Скажи мне, на какого пса Дались нам эти небеса?..

– Разве ты, Паша, забыл, что врач-синдролог рекомендовал всем нам в течение первых четырех декад полета не размышлять на отвлеченные темы в не думать о макропространственных формах материального мира? Он советовал в это время чаще размышлять о вещах и делах земных, вспоминать своих родных, близких.

– А ежели мне никого вспоминать не хочется? – с какой-то странной интонацией произнес Белобрысов.

Мне стало неловко, я понял, что задел его больное место: ведь он, при всей своей разговорчивости, ни разу не упомянул при мне о своих родных; очевидно, они чем-то обидели его.

– Благ-за-ин, Паша! Извини меня! Постараюсь больше никогда не напоминать тебе о твоих близких, – торопливо высказался я и сразу ощутил, что только усугубил свою бестактность. Павел смотрел на меня хмуро, исподлобья; мне показалось даже, что слезы навернулись на его глаза.

– Степан, незачем тебе передо мной извиняться, – после долгой паузы проговорил он. – Родни близкой на Земле давно у меня нет, одни только дальние родственники. Может, на Ялмезе кой-кого близкого встречу, на это вся надежда…

Средь множества иных миров Есть, может, и такой, Где кот идет с вязанкой дров Над бездною морской.

Это признание моего однокаютника весьма меня озадачило. Врач-синдролог предупреждал, что в условиях космического стресса даже небольшие психические отклонения порой перерастают в остропротекающие душевные заболевания. Сопоставив чрезмерную ностальгическую приверженность Белобрысова к двадцатому веку и его маниакальное тяготение к рифмачеству с нынешними его высказываниями, я невольно пришел к печальному выводу, что передо мной человек с надтреснутой психикой.

Дальнейшее поведение Павла, казалось, подтвердило мою догадку. Вынув из своего личного контейнера некий плоский предмет, он протянул его мне и сказал:

Полюбуйся, Степа, на наше семейство. Здесь все в полном сборе.

Это был снимок, наклеенный на лист серого картона и заключенный в охранную рамку из квазифера. На плоскости размером девять на двенадцать сантиметров я различал двух взрослых – женщину и мужчину – и двух мальчиков дошкольного возраста, очень похожих один на другого. Странная одежда, в которую были облачены все четверо, указывала на давность фотодокумента; это подтверждала и выцветшая надпись, сделанная в нижней части картона лиловатыми чернилами: «Март 1951 г.».

– Узнаешь? – спросил меня Павел, ткнув пальцем в изображение одного из мальчиков.

– Какое-то сходство есть… Это твой прадед?

– Нет. Это я – собственной персоной. Хошь верь – хошь проверь. А рядом мой брат Петя.

– Почему же он не провожал тебя в полет? – спросил я, чтобы только не молчать и не дать заметить моему собеседнику, что я ошеломлен его высказываниями.

– Брата Пети давно нет в живых, – тихо ответил Белобрысов. – Я убил его… Потом я тебе расскажу, как это дело случилось.

Я еще не знал, как мне поступить. Согласно пункту 17 «наставления для действий вне Земли», утвержденного Космическим центром, я обязан был срочно направиться к корабельному врачу и доложить ему, что мой однокаютник болен психически, – на предмет помещения его в спецкаюту-изолятор. Однако пункт 39 Устава воистов гласит: «При заболевании товарища в походных условиях воист должен в первую очередь заботиться о нем, а не о себе».

Я вспомнил известный на Земле и выше случай, когда в 2125 году, во время экспедиции на планету Таласса (Второй пояс дальности), воист Олаф Торкелль вызвался пойти на выручку Нару Парамуоту – водителю обзорного микродирижабля, потерпевшему аварию в таласских джунглях. Найдя Нару, Олаф четверо суток нес его на руках через густые заросли, отлично зная, что при аварии тот укололся колючкой желтого дерева, вызывающего острозаразную лихорадку, для лечения которой земляне тогда еще не имели никаких лекарственных средств. Торкелль принес Парамуоту в промежуточный бункер, где поместил его в медицинский изоляционный бункер, и остался при нем. Он ухаживал за больным, хоть и сам уже заболел неизлечимо. Через восемь суток Нару умер. Вскоре, не покидая бункера, умер и воист Олаф Торкелль. С сугубо практической точки зрения решение Торкелля принять участие в спасении человека, которого спасти уже нельзя, было заведомо алогичным, ибо вместо одного экспедиция потеряла двух. Однако воист вправе отвергать прагматизм там, где дело касается его чести. Недаром адмирал Кубриков в одной из своих статей бросил крылатую фразу: «Нас, воистов, слишком мало на Земле, чтобы мы смели чего-нибудь бояться!» Хоть между тем, что произошло на Талассе, и той ситуацией, в которой очутился я, сходства весьма мало, но тем не менее эта талассианская история натолкнула меня на твердое решение: о душевной болезни своего товарища докладывать врачу я не должен. Если психоз примет резко агрессивную форму – только тогда я извещу об этом главврача. Если же Белобрысов, почувствовав необоримое стремление к убийству, ударит меня чем-либо, когда я сплю, я все же успею нажать кнопку тревоги возле изголовья своей койки и таким образом предупрежу всех об угрожающей им опасности. Даже если Павел нанесет мне смертельное ранение, то я все-таки смогу дотянуться до кнопки, – ибо, по утверждению Кросса и Оленникова, каждый человек, чье здоровье характеризуется цифрой «12» по шкале Варно, находится в сознании еще две секунды после клинической смерти. Правда, теория Кросса-Оленникова практически еще никем не подтверждена, но у меня нет оснований не верить этим маститым ученым.

Ко всему вышесказанному считаю долгом добавить, что мои алармистские прогнозы оказались, счастью, неточными: ни во время полета, ни после высадки на Ялмезе никаких агрессивных намерений по отношению к кому-либо Павел Белобрысов не проявлял. И если в своих доверительных разговорах со мной он неоднократно высказывал некоторые маниакальные идеи, то, когда речь заходила о делах конкретных и повседневных, его высказывания были вполне разумны, так же как и его действия.

Вот и теперь, через несколько минут после своего «признания в убийстве», Павел, взглянув на часы, заявил, что нас должны уже позвать в кают-компанию на обед.

Друг-желудок просит пищи, В нем танцует аппетит, В нем голодный ветер свищет И кишками шелестит!

Словно в ответ на это, по внутренней связи послышался голос:

– Вниманию всех! Тревога нулевой степени! Всем членам химбригады немедленно явиться в Четвертый отсек. Обед откладывается на четверть часа. Двери кают без надобности не открывать!

– Хорошо, что мы не входим в химбригаду, – признался Павел. – Терпеть не могу противогазов!.. Но что-то стряслось.

На пивном заводе «Бавария» В эту ночь случилась авария.

– Если и авария, то весьма мелкая. Тревога только нулевой степени, высказался я.

– Надо все-таки разведать, что произошло, – молвил Белобрысов. Подойдя к двери, он нажал на рукоять магнитного замка. Дверь подалась. В каюту сразу проник густоконцентрированный кошачий запах.

– Вот оно что! Это работа дяди Духа! – догадался я. – Паша, закрой же дверь!

– Побольше бы таких дядь! – воскликнул Павел. – Мне возвращены ароматы моей молодости! Так пахло на ленинградских лестницах в эпоху управдомов, жактов и жэков.

«Опять он сбивается на свою ностальгическую ахинею, – с огорчением подумал я. – Какие-то жакты, жэки…» Чтобы отвлечь его от навязчивых мыслей, я бодро произнес:

– А вонь-то на убыль пошла. Молодцы наши дегазаторы!

– Действительно, аромат уже послабже стал, – согласился он.

Прекрасное, увы, недолговечно,

– Живучи лишь обиды и увечья.

13. Беседы в «пенале»

В полете мы жили по условному двадцатичетырехчасовому времени. Расписание дня было весьма жесткое – практические занятия в спецотсеках, технические опросы, микросимпозиумы, тренировочные получасовки… Перечислять все считаю излишним, поскольку к услугам Уважаемого Читателя имеется «Общий отчет». Добавлю только, что изредка деловая монотонность наших будней нарушалась: по всем коридорам и отсекам «Тети Лиры» распространялись вдруг неожиданные запахи, иногда весьма малоприятные. Это самораскрывались баллончики дяди Духа; все их так и не смогли выявить и ликвидировать.

Спорадические нашествия ароматов служили неисчерпаемой темой для шуток, в особенности когда мы все собирались за обеденным столом. Наибольшим успехом при этом пользовался Павел Белобрысов. Сам Терентьев не раз с наигранной строгостью говаривал ему:

– Не смешите нас слишком, Белобрысов! Мы пришли в кают-компанию питаться, а не хохотать!

Мои опасения в отношении Павла оказались напрасными: в разговорах с участниками экспедиции он никогда не переступал логической нормы. Мало того, его ностальгические словечки и рифмованные безделушки охотно повторялись другими. Его уважали и считали, что у него легкий характер. На «Тете Лире» он обрел немало доброжелателей, хоть сам в друзья никому не навязывался и в откровенности ни с кем, кроме меня, не пускался.

Мне же он порой рассказывал такое, что я не знал, что и думать; это походило на бред наяву. Однако в его ностальгических излияниях была какая-то завораживающая внутренняя последовательность, изобилие подробностей быта, живая обрисовка характеров.

Становилось ясно, что он досконально изучил материал, прочел тысячи исторических исследований, но вместо того чтобы описать это в романе, сам себя сообразил человеком двадцатого столетия; очевидно, сказалось умственное перенапряжение. Мне припоминался аналогичный случай, опечаливший в свое время весь наш Во-ист-фак: один мой сокурсник, человек явно талантливый (ему предрекали блестящую воистскую будущность), неожиданно заявил, что он полководец Аларих, и потребовал, чтобы ему воздавали высшие воинские почести. Бедняга был отчислен с четвертого курса.

Я слушал Павла, не перебивая, еще и потому, что мне льстили его безоговорочное доверие ко мне, его полная уверенность, что я (хотя бы в силу того, что я воист) никогда не подведу его. И одновременно я улавливал в его отношении ко мне какую-то загадочную снисходительность – отнюдь не унизительную, а вполне дружескую.

Каждые пять суток все участники полета поочередно должны были держать четырехчасовую визуальную вахту в «пенале» – так в просторечии именовался овальный нарост из сталестекла, расположенный в верхней носовой части корабля. Целевое назначение этого дежурства было неясно. Возникни на пути следования что-либо непредвиденное – это бы задолго до вахтенных засекли ромбоидные альфатонные искатели и иные средства слежения и наведения.

Некоторые утверждали, что Терентьев ввел вахту для того, чтобы мы все ощутили величие космического пространства. Вахту эту всегда несли по двое и, как правило, однокаютники.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице в термотамбур и размагнитив гермощит, мы с Павлом входили в небольшое помещение с прозрачными овальными стенами. Приняв от сменяемых нами товарищей вахтжетоны, мы усаживались в принайтовленные к полу кресла. Перед каждым был пюпитр со светящейся курсовой схемой и двумя клавишами; на зеленую полагалось нажимать каждые десять минут, на красную следовало нажать в случае появления в окружающем пространстве чего-либо неожиданного. Здесь стояла полная тишина. От курсового табло исходил неяркий фосфорический свет, а за прозрачной броней «пенала» простиралась тьма, черное ничто, кое-где пронизанное звездами. Привыкнуть к этому нельзя. Каждый раз, приняв вахту, мы с Павлом несколько минут молчали, подавленные и ошеломленные. Первым приходил в себя Паша, и каждый раз изрекал какой-нибудь стишок вроде нижеследующего:

Подойдет к тебе старуха,

В ад потащит или в рай –

Ты пред ней не падай духом,

Веселее помирай!

Слово за слово, у нас затевалась беседа.

Именно во время этих вахт Белобрысов был со мной предельно откровенен, если можно назвать откровенностью его ностальгические вымыслы о самом себе, в которые он, видимо, верил и хотел, чтобы поверил и я. И надо признаться, что порой он так ловко подгонял «факты», строил из них такие квазиреальные ситуации, что речь его звучала убедительно. В то же время я сознавал, что если поверю – значит, я сошел с ума.

Но, повторяю, одно было для меня несомненно: в лице моего друга пропадает недюжинный писатель. Однажды я сказал ему:

– Паша, я тебе советую: когда вернешься на Землю, возьмись, говоря фигурально, за перо и напиши историко-фантастический роман с бытовым уклоном. Я уверен, его не только на все земные языки переведут, но еще и астрофицируют.

Грустно покачав головой, Белобрысов ответил:

– Нет, прозаика из меня не получится. А графоманом быть не хочу, графоманы – это письменные сумасшедшие… Стихи я когда-то писал, это правда… Эх, Степа, кем я только не был: и поэтом, и кровельщиком, и затейником, и сантехником… Тридцать три профессии сменил. Может быть…

– Постой, постой, Паша, – перебил я его. – Ты говоришь: «был» поэтом. Разве можно быть поэтом, а потом перестать быть им?!

– У меня случай особый, – ответил Павел. – Как ты думаешь, вот если бы Пушкину или там Гомеру, когда они были в юном возрасте, сказали бы: «Ты проживешь миллион лет», – стали бы они великими поэтами?

– Но они и проживут миллион лет! – отпарировал я. – То есть их стихи.

– Вот именно, их стихи. А если бы сами эти авторы получили достоверную уверенность в том, что просуществуют физически миллион лет, – стали бы они великими?

– Это сложный вопрос, – начал я размышлять вслух. – Миллион лет – это почти бессмертие. Возможно, у поэта, убежденного в своем телесном бессмертии, может возникнуть тенденция к «растяжению» или к пунктирному распределению во времени своих творческих возможностей. Он может утратить уверенность в том, что сумеет «охватить» своим талантом такой гигантский объем событий и перемен. Впрочем, все это голая схоластика.

– Для кого голая схоластика, а для кого – печальная реальность, – возразил мне Павел. – Честно тебе скажу: с той поры, как я стал миллионером, дарование мое пошло резко на убыль. Вот я теперь стишками иногда говорю – это осколки моего разбитого таланта.

– Час от часу не легче! – воскликнул я. – То ты обвиняешь себя в братоубийстве, то заявляешь, что ты миллионер какой-то!..

– Я миллионер в том смысле, что проживу миллион лет, – если, конечно, не случится чего-нибудь такого… – с полной серьезностью ответил Белобрысов.

14. Очень-очень большая глава

Уважаемый Читатель, я чувствую, что настало время предоставить слово самому Павлу Белобрысову. Но прежде – небольшое предисловие.

После того как в 2124 году Алексей Строчников опубликовал свой нашумевший роман «Аякс и Ма-руся», в мировой литературе возникло понятие «двуединый роман» (или «роман в романе»). В наше время у Строчникова немало последователей, и недаром десять лет тому назад литературовед Альфред Ренг выдвинул свою «Теорию яйца», согласно которой каждый роман отныне должен состоять из «белка и желтка», то есть из двух повествований, ведущихся в двух разных стилевых и хронологических планах, но объединенных единым замыслом («скорлупой»). Ренга поддержал известный критик Замечалов, попутно не без ехидства напомнив в своей статье, что один русский писатель, живший и работавший в Ленинграде, уже в последней четверти двадцатого века осмелился предпринять нечто подобное.

Я не писатель. Но я тоже «осмелюсь». Не из подражания литературной моде, а чтобы соблюсти документальность и фактологическую последовательность в описании характера Павла Белобрысова, я вынужден вложить в свое повествование «желток» – то есть все то, что Белобрысов сам поведал мне якобы о себе самом.

Напомню, что память моя равняется 11,8 по шкале Гроттера-Усачевой и из 100 процентов устной информации я усваиваю 97. Однако, учитывая кривую временной утечки по формуле Лазаротти, смысловая точность моего пересказа будет равняться 88 процентам. Что касается стилевой достоверности, то она будет ниже смысловой на 6,4 процента. Это объясняется тем, что не все архаические выражения поддаются расшифровке, а также и тем, что порой Белобрысов вставлял в свою речь слова, которые нельзя воспроизвести в печати.

В своих «откровениях» Белобрысов не придерживался событийной последовательности, я же попытаюсь придать всему услышанному от него некоторую биографическую хронологичность. Тем не менее в повествовании будут пробелы, оно будет «рваным», фрагментарным, и сюжетной завершенности здесь не ждите. Я не намерен «склеивать» разрозненные эпизоды и, разумеется, ничего не собираюсь добавлять от себя.

Пересказ будет идти от первого лица. Теперь о названии. Пусть каждый Уважаемый Читатель, прочтя этот «роман в романе», сам мысленно озаглавит его по своему вкусу и разумению. Я же назову эту вещь так:

Посрамление праведных

I

Я родился в Ленинграде 9 февраля 1948 года.

Павел Белобрысов – так записали меня в метрике. Имени я никогда не менял, а фамилию – несколько раз. Потом вернулся к прежней, настоящей. Ну, в нынешнюю эпоху это и не имеет значения. Хоть Ванькой-Встанькой себя назови или, наоборот, Буддой Иисусовичем, – никто не придерется. Ведь письменная документация отменена, и каждый говорит о себе правду и каждый тебе верит. Люди совсем врать разучились. Иногда даже скучно мне из-за этого. Я, может, последний человек на Земле, который врать еще умеет.

Но тебе, Степан, я всегда правду говорю. Знаю, знаю, ты меня чокнутым считаешь. Я тоже считаю, что ты с приветиком немножко. Это нас роднит.

Их не разогнать хворостиной,

Их дружба – как прочный алмаз:

На похороны, на крестины

Друг к другу ходили не раз.

Между прочим, Степа, в дни моей молодости люди дружили крепче. Ведь дружба – это союз. Союз всегда, сознательно или подсознательно, возникает против кого-то, для взаимовыручки. А сейчас врагов ни у кого нет. Но и друзей таких прочных, как прежде были, тоже нет. Ну, это я не о тебе. Ты-то свой в доску, ты друг настоящий.

II

Валентина Витальевна, моя мать, бухгалтершей была. Она все в жактах и домохозяйствах работала.

Первую нашу квартиру, на Загородном, помню смутно. Помню цвет обоев в прихожей, помню коридорчик, ведущий на кухню, а событий не помню. И того самого главного, что там стряслось, не помню. Знать-то я это знаю, но узнал я об этом позже, уже в юношеском возраста.

Потом мы жили на Охте, тоже в отдельной квартире, но и ее я плохо помню. Потом в Гавани кантовались, на Опочининой, – уже в коммуналке.

У матери была какая-то болезненная тяга к обменам. Мы, можно сказать, метались по городу, и амплитуда этих метаний, если взглянуть на план тогдашнего Ленинграда, была очень широкой. Но от переездов жилищные дела наши не улучшались, а катились под гору.

Наконец мы прочно осели на Большой Зелениной, в маленькой комнатухе, а всего в той коммуналке было восемь комнат. В нескольких метрах от нашего окна тянулась глухая стена соседнего дома, так что даже в летние дни приходилось электричество жечь. На такую жилплощадь уже никто польститься не мог, а то мать и ее сменяла бы на что-нибудь худшее.

В те годы я был еще шкетом, но уже смутно догадывался, что все эти переезды – неспроста и не из-за материальных причин. У меня была такая догадка: мать очень ушиблена смертью отца и потому-то и мотается с места на место. Потом выяснилось, что причина тут иная.

III

Отца я потерял, когда мне четвертый год шел, так что лично я его не помню. Он в компании грибников поехал в поселок Филаретово – это в ста верстах от Ленинграда – и там в лесу подорвался на мине, затаившейся с войны среди какой-то уютной полянки. Всю Великую Отечественную он был минером, слыл солдатом не только смелым, но и удачливым, три ордена получил – и тут вдруг такое…

Судьба, как слепой пулеметчик, Строчит – и не знает куда, И чьих-то денечков и ночек Кончается вдруг череда.

Когда я подрос, мать часто рассказывала мне про отца – и всегда с удивлением. Ему всю жизнь то очень везло, то он попадал в полосу чертовского невезения.

– Упаси Боже, если ты от папы его судьбу-попрыгунью унаследовал, – сказала она мне однажды.

– Мама, судьба по наследству не передается, – ответил я ей. – Вот мне уже четырнадцать, а ничего особенного в жизни моей не было.

Тут она как-то торопливо отвела от меня глаза и опять повела об отце речь, о его везеньях-невезеньях.

То я в храме, то я в яме, То в полете, то в болоте, То гуляю в ресторане, То сгибаюсь в рог бараний.

По мирной профессии он был монтер-высоковольтник. Ему много по области разъезжать приходилось. Однажды поздней осенью у поселка Вартемяки он проголосовал, сел в грузовик. Там уже много народу сидело. Ехали-ехали – надо железнодорожную линию пересекать. Поезд приближается, а шлагбаум не закрыт. Шофер хотел время сэкономить – и не рассчитал. Борта в щепки, двенадцать человек погибло. Отец один в живых остался. Его толчком вышвырнуло, перекувырнуло, – и он на горушку шлака приземлился. Отделался легкими ушибами. А было на нем старенькое пальтецо, он его сразу после демобилизации с рук купил на барахолке. И вот вернулся он домой после аварии, стал снимать свой пальтуган и видит: подкладка на груди лопнула, что-то серенькое торчит. Потянул – а это коленкоровый конверт, и в нем – пять облигаций госзайма. А на столе как раз свежая газета с таблицей выигрышей лежит. Мать и говорит: «Проверить бы надо». А отец ей: «Мало тебе одного чуда на день!» Однако проверили. И что же! На одну из облигаций выигрыш в пять косых выпал!

А через месяц папаня идет по улице, и вдруг на него с шестого этажа блюдо со студнем падает. Прохожие «скорую» вызвали, та повезла его с переломом ключицы в Обуховскую. По дороге на «скорую» самосвал налетел, проломил кузов. К покалеченному плечу перелом ноги приплюсовался. Два месяца в больнице пришлось отмаяться.

Еще мать рассказывала, что в тот день, когда отец на мине подорвался, ему с грибами невероятно везло. Другие от силы по пятьдесят-шестьдесят набрали, а он девяносто девять взял, хоть грибник был не шибко опытный. Потом крикнул: «Вот и сотый мой!». Тут и грохнуло.

IV

Мне тоже в больницах приходилось лежать. В те времена люди чаще болели. Но в первый-то раз я в больницу не из-за инфекции и не из-за детской какой-нибудь хвори попал.

Попал я туда, когда шел мне пятый год, из-за одного несчастного случая, который я же и сотворил.

Нетрезвый провизор смотрел телевизор, А после, взволнован до слез, Кому-то в бокале цианистый калий Заместо микстуры поднес.

Но об этом несчастном случае я узнал много позже. От матери узнал. А сам не помню, как меня в ту больницу доставили. И как там лежал, тоже почти ничего не запомнил. Мне тогда память из-за травмы отшибло. Мог и в психбольницу загреметь. Однако потом пришел в нормальное умственное состояние. Но память о добольничном времени затмилась.

Иногда только что-то мелькало в воспоминаниях. Будто сквозь сон. Вот я бегаю с кем-то по коридору, вот мы вбежали в комнату, а он зацепился ногой за ковер, упал и заплакал. А я стал его передразнивать и заплакал понарошку. А вот я сижу за каким-то столом, а он – напротив. Я пью молоко, а он уже опорожнил свою чашку и что-то сказал мне. Но что – не помню.

Однажды я рассказал об этом матери. Она строго сказала тогда, что это у меня ложная память, это последствия болезни. Кроме меня, детей в семье не было. «Изволь это запомнить!» Мать была человеком очень правдивым, и я поверил ей. Постепенно эти мелкие кинокадрики выцвели, ушли из памяти. Вернее не ушли, а спрятались куда-то до поры до времени.

V

А вот вторую свою больницу я хорошо помню. Я в нее попал, когда восемь лет было, – из-за воспаления легких. Там на соседней койке мальчик лежал, старше меня года на два, и у него альбом был с изображениями всяких дворцов, храмов и домов. Мне захотелось детально полистать этот альбом, и мальчик пообещал: завтра он этот альбом мне навсегда подарит. Но вечером мне стало хуже, а когда я через сколько-то там дней очухался, – на соседней койке лежал уже другой. Так я и не полистал того альбома. Но с той поры стали мне сниться архитектурные сны. Стали сниться разные строения и сооружения – пагоды, дворцы, казармы, вокзалы, заводы, украинские хатки, небоскребы, кладбищенские склепы, пивные киоски, зерновые элеваторы, свайные постройки. Иногда будто бы открываю дверь в избушку – и вдруг оказываюсь в этаком беломраморном холле или в сводчатой церкви.

От бога осталась нам шкура, Осталась остистая готика, Соборная архитектура, Строительная экзотика.

И до сих пор мне часто всякая архитектурщина снится. А самое дурацкое в этом – это то, что зодчеством я никогда сильно не интересовался, у меня всегда другие интересы были.

Люди мне среди этих всех сооружений редко снятся. Но иногда вижу там и людей. Помню, однажды шагаю во сне по какой-то длинной дворцовой анфиладе, – и топает мне навстречу шкет моего возраста и даже вроде бы похожий на меня. Я побежал ему навстречу. Бегу, ветер в локтях свистит, мелькают окна, проемы, статуи из ниш на меня поглядывают… Бегу, как наскипидаренный, а ни на шаг к нему не приближаюсь.

Мать меня будит вдруг и спрашивает:

– Почему ты во сне кричал?

Я рассказал ей, а она в слезы. Плакала она, между прочим, очень редко.

VI

Я наперечет помню все случаи, когда мать плакала. У нее вот такая странность была: она очень долго запрещала мне пользоваться газовой плитой. Это не только меня, но и жильцов-соседей удивляло (мы уже в коммуналке жили). Она даже электроплитку специально купила, чтобы я, придя из школы, подогревал на ней еду.

А однажды мать вернулась с работы раньше обычного и застукала меня возле газовой плиты, я чайник на конфорку поставил. И вот мама чайник тот кулаком на пол сбила, дала мне затрещину (это единственный раз в жизни она меня ударила), а сама побежала в комнату, уткнулась в подушку и плачет во весь голос.

Еще другой слезный случай помню.

Когда мы на Псковской жили, там во дворе одной девочке очень мое имя не нравилось. Как спущусь во двор, она сразу же кричит: «Павел-Павлуха – свиное брюхо!» Из-за этого мое имя стало казаться мне плохим и обидным.

И вот как-то весной, в выходной свой, повезла меня мать на Петроградскую сторону, в Петропавловскую крепость. Мы прибились к группе туристов, посетили равелины, казематы. Потом вошли в Петропавловский собор – поглядеть на надгробья царей и цариц.

Среди императорских могил охватила меня грустная зависть. У гробницы моего тезки Павла Первого – никакого оживления; экскурсанты мельком глянут на его надгробную доску и прут мимо, будто его и на свете никогда не было. А там, где Петр Первый похоронен, – там публика толпится, толчется, топчется, с почтением глядит на его надгробье, и даже букетик кто-то на мрамор положил. Вот что значит быть не Павлом, а Петром! Ах, тут мне с новой силой припомнились дразнительные слова той ядовитой девочки!

– Мама, зачем ты с папой назвала меня Павлом, а не Петром?! – сердито обратился я к матери. – То ли дело: был бы у тебя не какой-то там Павел-Павлуха, а Петя-Петенька!

Мать при этих моих словах вдруг побледнела и, схватив за руку, торопливо вывела вон из собора. В глазах ее стояли слеэы. Я, по малолетней своей глупости, решил: это она потому заплакала, что ей жаль Петра Великого, ведь он жил не очень долго, об этом экскурсовод говорил.

В тот же день вечером мать пошла к соседке по квартире – тете Клаве. Эта тетя Клава иногда за воротник закладывала, и такой черты в ней мать не одобряла. А тут и сама от нее чуть-чуть под градусом вернулась.

VII

Да, имя мое в те годы мне крайне не нравилось. Напрасно мать убеждала меня, что до меня оно принадлежало многим великим и интересным людям, – я был глуп, как жабий пуп, и считал себя обиженным.

Когда я начал учиться в школе, то подружился с мальчишкой, который тоже был ущемлен в этом смысле, и даже побольнее, чем я: Авенир – вот какое имечко присобачили ему родители. Все в классе, конечно, звали его Сувениром, и он очень злился. Один я никогда его не дразнил, на этой зыбкой почве мы и подружились.

У этого Авенира-Сувенира имелся один заскок: он придавал очень большое значение числам и цифрам. Раз ехали мы с ним на Крестовский остров, в детский плавательный бассейн (у нас абонемент был), и вдруг Авеня глянул на свой трамвайный билет и заявляет мне: «Сегодня в бассейн не пойду, не хочу утопленником стать! Смотри, у меня билет на четыре четверки оканчивается! Страшный сигнал!» Я стал доказывать ему, что никто еще в бассейне не утонул, но мои слова – как о стенку горох. На первой остановке Авенир выскочил из трамвая и потопал домой.

Посмеивался я над этими гаданьями Авени, а потом незаметно и сам заразился от него цифирным синдромом и стал верить в счастливые и несчастные числа, в четы и нечеты.

Вообще-то важные повороты в судьбах людских зависят порой не от больших событий, не от больших чисел, а от микрособытий и микровеличин. Так сказать, не от царей, а от псарей; не от начальников станций, а от стрелочников. Тысячи стрелочников управляют поездом твоей жизни; некоторых из них ты и в глаза не видел и слыхать о них не слыхал, и они тебя тоже не знают. Но все решают они.

В 1963 году, когда учился в восьмом классе, в конце января подхватил я простуду.

Жизни нет, счастья нет, Кубок жизни допит, Терапевт-торопевт На тот свет торопит.

Впрочем, до больницы на этот раз дело не дошло. Отлежал дома четыре дня, а на пятый, в воскресенье, был уже на ногах. Поскольку телефона в квартире нашей не водилось, я решил пойти к кому-нибудь из одноклассников пешим ходом, чтобы узнать, что прошли за это время и что на дом задано.

В то время Авенир жил уже в другом районе, а дружил я с Гошкой Зарудиным и Валькой Смирновым. Когда я часов в шесть вечера вышел из подворотни своего дома на Большую Зеленину, я еще не знал, к кому именно пойду, к Вальке или Гошке. Дружен я с ними обоими был в равной степени, и жили они оба на одинаковом расстоянии от меня; только к одному надо было идти направо, в сторону Геслеровского, а к другому – налево, по направлению к Невке. И вот я, вынырнув из своей подворотни, стоял на тротуаре, как буриданов осел, не зная, какой путь выбрать.

И вдруг вижу – идет симпатичная девушка в синем пальто. Вот она сняла перчатку и вытряхнула оттуда белый прямоугольничек; по его размеру я понял: это автобусный билет. Я поднял его и, не глядя, загадал: четный номер – к Вальке пойду, нечетный – к Гошке. Потом взглянул. Номер кончался на девятку. И я направился в сторону Невки.

Эта незнакомка в синем пальто была стрелочницей моей судьбы. Благодаря ей я стал миллионером.

Я, значит, пошагал по Большой Зелениной налево. Когда поравнялся с винным магазином (там и в разлив всякие вермуты продавали), выходят оттуда двое мужчин среднего возраста, оба сильно навеселе.

Все смеются очень мило, Всех вино объединило, У Христа и у Иуды Расширяются сосуды.

– Ты, Фаламон, не падай духом! – услыхал я голос одного из них. – Доведу тебя до дому, гадом буду, если не доведу!.. Ты с какой стороны-то в шалман завернул, а?

– Не помню, родной… – тоскливо и еле внятно ответил второй. – Не помню, друг…

– Ты в други мне, змеюга, не лезь! – меняя милость. на гнев, взбеленился первый. – Чего вяжешься ко мне, курвяк! От пятерки уводишь… Васька-то мне должен!

Резко оттолкнув своего недавнего подопечного, он повернулся на сто восемьдесят градусов и, выписывая кренделя, поперся обратно к винному магазину. А Фаламон прислонился к водосточной трубе. Лицо у него было доброе, только совсем одуревшее. Мне стало жаль его, я подумал, что, если бы мой отец был жив, он был бы сейчас в таком же возрасте. Правда, отец-то не пил, да и пьянчуг не любил – я со слов матери знал. Но это уж дело другое.

Пьяный оторвался от трубы, зигзагами побрел в сторону Глухой Зелениной, свернул на нее. Эта улочка и днем-то малолюдна, а тут, когда вечерело, да мороз под двадцать, да еще в тот вечер по телику фильм из быта шпионов давали, – совсем пустая была. А он вдруг сделал поворот в Резную улицу, совсем безлюдную в те годы; туда выходили тылы каких-то мастерских, складов, гаражей. Он прошел шагов сто и плюхнулся на скамейку в палисаднике. Перед скамьей стоял стол с врытыми в землю ножками; здесь летом складские ребята в перерыв козла забивали. Он посидел, опершись руками на стол, и вдруг боком сполз в снег: шапка с него слетела. Я подошел, наклонился, нахлобучил ушанку ему на башку, стал трясти его и говорить, что замерзнет он тут. На миг он приподнял голову, уставился на меня.

– Дяденька, где вы живете? – крикнул я.

– У Хрящика… – пробормотал он. – Сволота ты, Хрящик, твой отец приказчик! Вина для гостя пожалел!

И тут у меня мелькнула одна умная догадка.

Поскольку по молодой своей дурости я считал свое имя неудачным, я очень внимательно приглядывался и прислушивался к чужим именам и фамилиям. Так вот, еще в самом начале своей дружбы с Гошей Зарудиным я, поднимаясь однажды по лестнице в его квартиру (а жил он на четвертом этаже), машинально прочел на двери в третьем этаже список жильцов и кому сколько звонить. И мне запомнилась такая фамилия: Хрящиков. И вот теперь, услыхав слова замерзающего Фаламона насчет Хрящика, я опрометью побежал в Гошин дом и позвонил в ту самую квартиру на третьем этаже. Мне открыл дверь долговязый пожилой человек мрачного вида.

– Дяденька, тот дяденька, которого Фаламоном звать, в Резной улице лежит! Он в два счета замерзнет! – выпалил я.

– Не Фаламон, а Филимон, – сердито поправил меня мужчина, а потом сразу же побежал в одну из комнат и вернулся оттуда уже в пальто. С ним вместе вышла женщина немолодых лет. Мы втроем отправились в Резную. Женщина на ходу всхлипывала. В дальнейшем выяснилось, что она приходится Филимону женой, а Хрящикову двоюродной сестрой. Она с мужем приехала погостить в Питер, Филимон и Хрящиков по случаю встречи выпили, Филимону захотелось еще, а у Хрящикова заначки не было. Филимон пошел купить бутылочку, но задержался в разливном магазине и там настаканился. Тот переменчивый тип, который провожал его, а потом бросил, был просто случайный человек, они познакомились ненадолго за пьяной беседой в том же магазине.

В Резной мы нашли Филимона на том же самом месте и в том же лежачем положении. Хрящиков с Ларой (так женщину эту звали) отбуксировали его на квартиру; своим ходом он, понятно, идти не мог.

Я замыкал шествие.

Когда мы поравнялись с их площадкой, женщина пригласила меня зайти обогреться. Но я сказал, что обогреюсь этажом выше, у Зарудиных. Дело этим не кончилось. Дело только разгоралось. На следующий день вечером к нам домой закатилась эта самая тетя Лара (так она велела себя называть). Адрес мой и имя она выведала у Зарудиных – и вот явилась с огромным тортом и объявила моей матери, что я – спаситель Филимона Федоровича, ее, тети Лариного, законного супруга. Не будь, мол, меня, он бы или замерз насмерть, или бы его хулиганы обчистили и прикокнули. Тем более у него в кармане полторы сотни новыми было. И вот в результате моей помощи и человек цел, и деньги живы!

Мать была удивлена и обрадована. Я ей вчера об этом событии ничего не сказал. Как-то неловко было бы рассказывать, рассусоливать. Ведь ни храбрости, ни сообразительности особой я не проявил, ничего этого и не требовалось. Помог человеку – и все.

Шикарный торт, который принесла тетя Лара, не соответствовал внешнему виду дарительницы: одета она была небогато и немодно. На поношенной кофточке у нее выделялась медная брошка, большая такая, в форме лиры. Я мысленно переименовал эту тетю Лару в тетю Лиру. Позже и в глаза стал так ее звать, она не обижалась.

А торт мать мою очень растрогал: сразу понятно было, что не от избытка он куплен. Мать расчувствовалась, стала говорить тете Лире всякие добрые слова. Та в ответ начала прямо-таки требовать, чтобы летом. я ехал не в пионерский лагерь, а к ней – на все каникулы. Они ведь с мужем не в городе живут, у них свой домишко в Филаретове.

– Где? – переспросила мать напряженным голосом.

– В Филаретове, – повторила тетя Лира. – Да что с вами, голубушка?!

Тогда мать сказала ей, что именно около этого Филаретова погиб мой отец. Но добавила, что, если я захочу провести там лето, она меня отпустит, она не боится. Ведь туда, куда ударил один снаряд, второй никогда не ударит. Мать пережила Великую Отечественную, мыслила военными категориями. Она верила, что людские судьбы тоже подчиняются законам баллистики.

Мне ехать в это Филаретово вовсе не хотелось, я считал, что в пионерлагере веселей. Но потом вышло так, что к тете Лире и дяде Филе я все же отправился, и не одно лето бывал у них. Ничего плохого там со мной не случилось. Правда, кое-что там со мной произошло, но это «кое-что» выходит за грани плохого и хорошего.

VIII

Обычно мои архитектурные сновидения ничего не подытоживают и ничего не предвещают. Поэтому я их быстро забываю. Но кое-какие помню.

Страшный сон увидел дед:

К чаю не дали конфет!

В ночь после посещения нас тетей Лирой спалось мне неважно: я объелся тортом. Под утро стало легче, я уснул. Мне приснился какой-то покинутый город. На улицах мелкой волнистой россыпью лежал песок. Людей нигде не было. Не было и никаких следов военных или сейсмических разрушений. Я заходил в пустые дома, поднялся на кирпичную башню, – и тут задребезжал будильник.

По пути в школу я вспоминал сон. Чего-то не хватало в том городе, но чего именно – припомнить я не мог. Помнил прочные, массивные стены с обвалившейся кое-где штукатуркой, помнил балконы, где на нанесенной ветром земле выросли кустики, помнил оконные и дверные проемы… И все же чего-то там не было, или что-то было не так, как должно быть.

Когда человек о чем-то усиленно размышляет, он невольно замедляет шаг. Поэтому я явился в школу с опозданием.

Опоздал я минут на пять. В то утро наш 8-а сдвоили с 8-б – у них учитель заболел. Когда я вошел в химлабораторию, Валентина Борисовна, наша химичка, стоя у доски, сделала мне выговор, но присутствовать разрешила.

В лаборатории стояли длинные черные столы и скамейки. Из-за того, что классы объединили, все сидели тесно. Только на одной скамье оставалось немного места. Я попросил девочку, сидевшую с края, подвинуться. Выполняя мою просьбу, она задела локтем колбочку. Все пялились на доску, где учительница выводила формулу, и никто не видел, кто именно уронил колбочку со стола. Но когда послышался звон разбитого стекла, все уставились в нашу сторону. Валентина Борисовна решила, что виноват я, и сделала мне второй выговор. Я не стал оправдываться, голыми руками собрал осколки и отнес их в угол, где стоял железный ящик. Когда я вернулся на место, девочка шепнула мне: «Ты молодец, Павлик!» Эту беленькую симпатичную девочку я не раз видел в школьных коридорах и даже знал, что зовут ее Эла. Но я почему-то очень удивился, что и она знает мое имя, и спросил ее, откуда ей известно, как меня звать. Она ответила, что ее подруга, которая «все на свете знает», недавно в переменку указала ей на меня и сказала, что это мои стихи в стенгазете.

Действительно, в январском номере школьной стенгазеты было помещено мое стихотворение «Новогодний клич», ознаменовавший собой мое первое проникновение в печать. Я спросил Элу, очень ли понравился ей мой «Клич». Она ответила неопределенно, из чего я понял, что в поэзии она разбирается слабо. Но я все готов был простить ей за то, что она назвала меня Павликом. В ее устах это имя прозвучало как музыка, и в первый раз в жизни оно показалось мне не таким уж плохим.

Через несколько минут Эла снова обратилась ко мне по имени.

– Ой, Павлик, у тебя вся рука в крови, – тревожно прошептала она.

В самом деле, из двух пальцев моей правой руки обильно струилась кровь – это я порезался осколками. И вот я поднял окровавленную ладонь и обратился к преподавательнице:

– Валентина Борисовна, разрешите сходить на перевязку. Я вам клянусь, что скоро вернусь!

Химичка сделала мне третий по счету выговор (якобы за паясничанье), но в медпункт отпустила.

В тот же день я проводил Элу до ее дома; она жила на Петрозаводской. Наша дружба, скрепленная кровью, ширилась и разрасталась. На ходу я устно ознакомил Элу со своими лучшими стихами. Она слушала внимательно, но без должного волнения и вскоре стыдливо созналась, что стихи – не только классиков, но даже мои – ее не очень занимают. Она интересуется зодчеством и каждое воскресенье бродит по городу, рассматривая дворцы, церкви и просто старинные жилые дома; иногда она и зарисовывает увиденное. В будущем она надеется стать архитектором.

– А снятся тебе архитектурные сны? – спросил я.

– Нет, – ответила Эла. – Мне иногда снится, будто я – Люба… Вот и сегодня приснилось – мать меня будит: «Люба, Любаша, вставай! В школу опоздаешь!» Я так обрадовалась, что меня Любой звать, что от радости проснулась. И тут-то сразу вспомнила, что не Люба я, а Эла…

– Разве Эла – плохое имя?! – возразил я. – Имя что надо!

– Эла – это сокращенно. А полное имя – Электрокардиограмма. Так я и в метрике записана, – с печалью в голосе призналась девочка.

И тут она рассказала, почему ее так обидели. Ее папаша – боксер в отставке, а ныне – завхоз живорыбной базы, – всегда мечтал о сыне, из которого он выковал бы боксера, чтобы тот приумножил семейную славу. И вот жена родила девочку; ей дали имя Вера. Затем родилась вторая девочка, ее назвали Надежда. Когда на свет появилась третья, с отцом от огорчения произошел сердечный криз и он попал в больницу на полтора месяца. На больничной койке он придумал имя для третьей дочки и пригрозил матери разводом, если та будет противиться. В загсе долго отговаривали, но он настоял на своем. И стала его третья дочь Электрокардиограммой. Васильевной.

Когда я выслушал эту горькую историю, мне стало очень жаль Элу, и я мысленно поклялся, что всегда буду ей. верным другом и никогда ни в чем не подведу ее.

Клятвы этой я не выполнил.

IX

Наша дружба с Элой крепла. Мы часто бродили с ней по старым районам Питера. Я таскал ее этюдник, а когда она зарисовывала какой-нибудь старый особняк, стоял возле нее, любуясь не архитектурой, до которой мне было как до лампочки, а Элой как таковой.

Стихи мои теперь регулярно появлялись в стенгазете, а когда возник школьный литкружок, я сразу вступил в него. Но обсуждения там происходили на невысоком уровне, и я не раз подвергался нападкам завистников.

На творческое совещание

Спешил поэт, ища друзей,

Но там услышал сов вещание

И гоготание гусей.

Я знал, что недалеко от Обводного канала, при клубе «Раскат», действует молодежная литгруппа, которую ведет поэт Степан Безлунный. Стихи его мне нравились, и я решил устроиться к нему. И вот в сентябре 1964 года, после последнего урока, я поехал в этот клуб и оставил там заявление, приложив к нему восемь отборных, самолучших своих стихотворений.

Вскоре я был принят в литгруппу. Но сейчас о другом речь.

Когда я, сдав свою заявку, собирался идти домой, то увидал сквозь окно вестибюля, что начался дождь. Плаща у меня не было, и я решил подождать в помещении, пока мало-мальски прояснится.

Шагая взад-вперед по просторному холлу, я обратил внимание на бумажку, прикнопленную к доске для объявлений. Там от руки, синим фломастером, сообщалось нижеследующее:

ВНИМАНИЕ! СЕГОДНЯ СИЗИФ в 28-й КОМН.

Я заинтриговался: при чем здесь Сизиф? В холле околачивалось несколько человек, тоже пережидающих дождь. Я обратился к девушке с нотной папкой: – Не скажете, почему это в клубе Сизиф? Девица даже отпрыгнула от меня, в глазах – недоумение. Ясно было, что имя это она впервые слышит. Я решил: проще самому узнать, что кроется под этим Сизифом, и отправился искать 28-ю комнату. Отыскал ее на втором этаже. На двери там красовалось объявление, написанное тем же синим фломастером:

ТОПОЛОГИЧЕСКИЙ ДОКЛАД О ПРОИСХОЖДЕНИИ

СВОЕЙ ФАМИЛИИ СДЕЛАЕТ Т. Д. КОШМАРЧИК

ОППОНЕНТЫ: СУБМАРИНА СИГИЗМУНДОВНА НЕПЬЮЩА,

СВЕТОЗАР АРИСТАРХОВИЧ КРЫСЯТНИКОВ

Я вошел в большую комнату, сплошь заставленную столами. Там сидело человек десять, не больше. У стены справа маячили два манекена, мужской и дамский; в простенках стояли четыре швейные машины. К Сизифу эта техника отношения не имела, просто здесь же по субботам занимался кружок кройки и шитья, – об этом сообщила мне пожилая дама, восседавшая возле двери за маленьким столиком. Позади дамы на стене висела на гвоздике дощечка с надписью:

СЕКЦИЯ ИЗУЧЕНИЯ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ИМЕН

И ФАМИЛИЙ

СИЗИФ

СТАРОСТА СЕКЦИИ ГОЛГОФА ПАТРИКЕЕВНА НАГИШОМ

Почтенная старостиха спросила, как меня зовут. Я назвался, и она с долей пренебрежения заявила:

– Белобрысов – фамилия не уникальная, научно-познавательного интереса в ней нет. В основной состав секции вас не примут. Если хотите, можете посещать СИЗИФ на правах гостя…

– А я и не прошусь в вашу секцию, – сказал я.

– Ну, это уж ваше дело, – обиженно изрекла Голгофа Патрикеевна. – Вы просто представления не имеете, какие замечательные люди собираются здесь… Вот посмотрите! – Она протянула мне тисненную серебром папку, на которой значилось: «СИЗИФ. Редкофамильцы и редкоименцы. Основной состав».

Дождь за окнами шел на убыль, пора было топать домой, а список был длинный. Я стал просматривать его через пятое в десятое: Агрессор Ефим Борисович… Антенна Сергеевна… Бобик Аметист Павлович… Жужелица Марина… Кувырком Любовь Гавриловна… Ладненько Кир Афанасьевич… Медицина Павловна… Ночка Демосфен Иванович… Пейнемогу Анастасия… Свидетель Лазарь Яковлевич… Сулема Стюардесса Никитична… Эротика Митрофановна… Яд Сильфида Борисовна…

– Нате ваш список, – обратился я к Голгофе Патрикеевне. – Тут у вас, между прочим, ошибочка. Смотрите, дважды написано: «Трактор Андреевич Якушенкин». И год рождения один и тот же – тысяча девятьсот двадцать девятый.

– А вот и не ошибка! – просияла Голгофа. – Это близнецы. Родители не хотели обидеть кого-либо из них и дали им одно, но выдающееся имя. С точки зрения педагогики – очень разумное решение!

– А это что за шифровка? – вопросил я, указав на последнюю страницу, где особняком значились четыре человека:

Иван Гаврилович… – ов.

Матрена Васильевна… – ва.

Яков Григорьевич… – ан.

Андрей Ибрагимович… – ий.

– Это, молодой человек, наши неприличники! Наш золотой фонд! – радостно воскликнула Голгофа Патрикеевна. – Стойкие люди!.. Матрена Васильевна, например, красавицей была, вокруг нее ухажеры, как шакалы, крутились, а замуж так и не вышла. Не хотела свою уникальную фамилию терять! Хочешь, мол, мужем быть моим – бери мою фамилию! Но не нашлось настоящего человека…

– А какая у нее фамилия? – загорелся я.

– Фамилии этих четырех вы можете спросить у мужчин, – зардевшись, проинформировала меня Голгофа.

Я огляделся – кого бы спросить. Народу расселось за столами уже немало, но почти все пожилые, солидные люди; неудобно у таких спрашивать. Я решил подождать. Сизифы дружно валили в комнату. Они перебрасывались какими-то словечками и шутками, понятными только им. Одни держались степенно, другие – смиренно. Чувствовалось: у них своя иерархия.

У меня мелькнула идейка: Элу угнетает ее имя, а здесь добрые люди гордятся своими редкими именами. Если подключить Элу к сизифам, ей бы куда веселей на свете жилось.

– Голгофа Патрикеевна, – обратился я к старостихе, – у меня одна знакомая есть, ее зовут Электрокардиограмма. Ее примут в секцию?

– Электро-кардио-грамма! – с чувством проскандировала Голгофа. – Звучное, певучее имя! И какой глубокий, благородный подтекст!.. Значит, не перевелись еще родители с хорошим вкусом… Конечно, мы ее примем безоговорочно!

«Заметано! – подумал я. – Теперь пора рвать когти отсюда. Но прежде…» Среди сизифов, которые еще не успели занять места, я выбрал коротенького старичка с добрым лицом и подошел к нему.

– Извините, какие фамилии у неприличников? – спросил я.

– …ов,…ва,…ан,…ий, – с ласковой готовностью сообщил старичок. Мне, конечно, далеко до них. Я только Экватор Олегович Тяжко… А как вас именовать, юноша?

Я назвал фамилию, имя, отчество.

– Белобрысов – не густо, очень не густо. На членство не тянет, сочувственно покачал головой Экватор Олегович. – Но не огорчайтесь: фамилия хоть и не уникальная, но редкая. У нас, сизифов, память на такие вещи ой какая цепкая, а я за свою жизнь немногих Белобрысовых запомнил. С одним – Николаем – в школе учился. Он в Озерках утонул. С другим – Василием Васильевичем – на Загородном по одной лестнице жил. Это не отец ли ваш? Отчество-то сходится.

– На Загородном мы жили. Я-то не помню, но мать мне говорила…

– Ужасно не повезло ему с этой миной… Его весь дом хоронил… А сейчас вы где живете?

– На Петроградской, на Зелениной.

– Я тоже давно оттуда, с Загородного, съехал. Месяца, кажется, через три после смерти Василия Васильевича… Мать-то здорова?

– Спасибо, здорова.

– Ну, вас, юноша, о здоровье не спрашиваю! Братец Петя тоже, наверно, не хуже вас вымахал?

– Вы путаете что-то. У меня брата нет.

– Значит, опять затмение нашло. – Старичок посмотрел на меня, пожевал губами и спокойно добавил: – Вот и жена мне вчера сказала: «Продырявилась твоя память, Экватор Олегович!» А ведь прежде как все помнил!..

В этот момент послышался почтительный шумок. В комнату, улыбаясь наигранно-смущенно, вступили два рослых, мощных – и абсолютно одинаковых человека.

– Ну, теперь СИЗИФ в полном сборе, – услыхал я радостный голос Голгофы Патрикеевны. – Трактора наши пришли!

Я торопливо вышел в коридор. Не до сизифов, не до тракторов мне было.

X

Из клуба домой я пешком шел: на ходу лучше думается.

Экватору Олеговичу этому врать незачем, размышлял я. На брехуна он не похож. Что знал, то и сказал мне.

Теперь многое в поведении матери становилось для меня понятным. А вернеесовсем непонятным. Почему она скрывает, что у меня был (или есть?) брат? Что с ним сталось? На душе у меня было ой как тревожно.

Ты жизнь свою разлиновал На тридцать лет вперед, Но налетел девятый вал – И все наоборот.

Придя домой, я сразу же изложил матери свой разговор с Экватором Олеговичем. Мать побледнела. Потом сказала:

– Видно, как веревочка ни вьется… Не зря я боялась, что ты стороной об этом узнаешь. И вот теперь ты на хрычика этого напоролся. Нет, он не соврал тебе. Полправды ты от него узнал, боюсь, и всю правду через чужих людей рано или поздно узнаешь. Так уж лучше я тебе все расскажу. Слушай. Дело так было.

После смерти отца я вас с Петей вскоре в детсад устроила. Но потом там вдруг кто-то из ребят ветрянкой заболел, карантин объявили. На это время я договорилась с тетей Тоней, сестрой моей, что она за вами приглядывать будет, пока я на работе. Она не работала, у ней кисть правой руки в блокаду повреждена; а жила близко – на Бородинской. Где сейчас она – не знаю и знать не хочу; с того проклятого дня мы с ней навсегда в разрыве.

В тот день, 30 марта, она пришла минут за десять до моего ухода на работу. Я ей разъяснила, что ребятам на обед приготовить; продукты у меня заранее были куплены. Я ушла в свою контору, а тетя Тоня повела тебя и Петю гулять. Потом вы вернулись домой, пообедали. Тут и я забежала, убедилась, что все в порядке. А когда я ушла, к нам на квартиру (это я уж потом узнала) Коля Солянников зашел, он в квартире напротив жил. Он часто приходил к вам играть, хоть старше вас с Петей года на два был.

Вы в тот день все втроем играли, а тетя Тоня сидела в кресле, читала. Потом вдруг сказала, что сходит в сберкассу быстро-быстро, а вы тут не шалите. Это все Коля потом рассказал. Тетя Тоня после призналась, что и вправду пошла в сберкассу, уплатить за жилплощадь, и там в очереди с час стояла, потому как конец месяца. А потом свою старую знакомую одну встретила, долго ее не видала, и за разговором проводила ее до дома – аж до проспекта Майорова.

А в это время происходили безысходные события, – Коля Солянников потом все по-честному рассказал. Вы втроем играли в кубики, какие-то дворцы строили, потом все прилегли на тахту и дремали. Потом Коле есть захотелось, он был мальчик прожорливый, и он сказал, что пойдет домой кушать. А вы с Петей были младше его, вам лестно было поиграть со старшим, и тогда ты сказал: «Ты не уходи, Коля, мы тебя накормим, я тебе кашу сварю». И ты пошел на кухню. Что ты там делал – точно сказать нельзя. Потом там нашли на полу крупу-ядрицу рассыпанную, а на табуретке – кастрюлю с такой же крупой, только вода туда налита не была. И обнаружили открытый крантик на газовой плите. Верхний вентиль тетя Тоня – дура такая – забыла перекрыть, а то бы ничего и не случилось.

Когда ты вернулся в комнату, Коля спросил тебя, скоро ли каша сварится, но ты ничего толком не ответил. Вы еще чуть-чуть поиграли, а потом все трое уснули на тахте. Не от газа, а просто потому, что наигрались. Газ пришел попозже, и во сне вы его не почувствовали.

Когда тетя Тоня вернулась, она у же на площадке учуяла запах, а чуть открыла дверь – ей так в нос шибануло, что она заорала благим матом. Концентрация густая была, хорошо, что взрыва не случилось, а то и тебе бы в живых не быть. Сбежались соседи, вытащили вас на площадку, вызвали «скорую». Коля быстро пришел в сознание, он крепкий мальчик был. Петя в сознание не пришел. Тебя отходили, хоть в больнице тебе долго пролежать пришлось. Ты оказался очень живучим. Ведь тут дело тем осложнилось, что тебя, когда второпях выносили из загазованной квартиры, головой о дверь сильно трахнули. У тебя сотрясение мозга получилось. Доктора побаивались – не станешь ли дурачком. Однако обошлось. Но врач Рыневский Георгий Дмитриевич дал мне такой совет, и даже не совет, а приказ: если ты сам не вспомнишь о том, что случилось, ни в коем случае тебе не напоминать. Потому что можно этим нанести тебе непоправимую психическую травму. И вот я изо всех сил старалась, чтобы ты ничего не узнал. Из квартиры на Загородном сразу же сменялась на дальний район; со всеми родственниками и знакомыми порвала, чтобы они случайно не проговорились. И все время из района в район кочевала, чтобы все следы замести. Это мне очень долго удавалось – держать тайну в тайне. А вот теперь…

– Мама, выходит – я убийца?

– Не забирай себе в голову такой мысли! Это несчастный случай… Но, знаешь, никому не рассказывай об этом. Люди так перетолковать могут, что потом всю жизнь с клеймом будешь ходить. Молчи!

– Мама, а фото Пети есть у тебя?

– Нет. Все, что его касается, я уничтожила. Чтобы ты случайно не узнал. И то фото, где все вчетвером сняты, тоже сожгла. А второй экземпляр у подруги моей школьной хранится, у Симы Горбачевой. Она ничего не знает, думает, что Петя от ангины умер. Я ее множество лет, эту Симу, не видела.

– А где она живет?

Мать дала мне адрес. Позже я побывал у этой Симы Горбачевой и выпросил фото. Я всю жизнь храню его. И в полет на Ялмез взял. Неспроста взял.

XI

Теперь я часто бывал дома у Элы. Подружился и с ее сестрами. И даже их отец, отставной боксер, оказался человеком невредным. Единственным мутным фактом его биографии было то, что он приклеил своей младшей дочке такое нечеловеческое имя – Электрокардиограмма. Он агитировал меня написать поэму о боксе и показывал мне разные приемы кулачной атаки и обороны.

О трех сестрах в доме, где они жили, говорили так: сестры-растеряхи. Они были симпатичные собой и вовсе не грязнули, но в квартире у них царили вечный кавардак, суматоха и бестолковщина. Впрочем, это даже придавало веселья их быту. Помимо общей для них нерасторопности, каждая из сестер имела и свою узкую специализацию. Когда стряпала Вера, обед обязательно получался неудобосъедобным: то она по ошибке соли в компот насыпет, то сахарного песку в щи. Если из квартиры несло паленым – это значит, Надя гладила белье и сожгла кофточку или наволочку. Эла же вечно роняла и била посуду.

О сизифах Эле я ничего не рассказал. И, конечно, ничего не сказал о Пете. Но однажды, сидя вечером в гостях у сестер, я сочинил для них специальный тест.

В одном зарубежном городке жил бюргер по фамилии, скажем, Пепелнапол. У него были две дочери-двойняшки, четырехлетнего возраста – Амалия и Эмилия. Мать их умерла очень рано, и за ними присматривали две няни.

Однажды бюргер уехал по делам в соседний городок. Няни накормили сестер добротным фриштыком, а затем, пользуясь бесконтрольностью, заперли детей в доме, а сами пошли на дневной сеанс в кино.

Оставшись без надзора, девочки-близнецы долго играли, потом им это надоело.

– Давай уснем до прихода наших бонн, – сказала Амалия Эмилии.

– Но как мы уснем, если спать не очень-то охота? – ответила Эмилия.

– Я знаю, как уснуть, если не спится, – заявила Амалия. – Мы возьмем в папином шкафчике сонные пилюли. – И она залезла в отцовский шкафчик и взяла там таблетки, которые Пепелнапол принимал иногда от бессонницы. Она высыпала их на стул.

– А сколько штук надо проглотить, чтобы уснуть? – спросила Эмилия.

Этого Амалия не знала. Но она недавно научилась считать до десяти и очень гордилась этим. Поэтому она сказала сестре:

– Я думаю, надо съесть по десять штук. Когда любительницы кино вернулись, они застали обеих девочек в бессознательном состоянии. Срочно был вызван врач, который констатировал отравление. Были приняты все меры. Вернуть к жизни удалось только Амалию, и она призналась, что это была ее идея – таблетки глотать.

Пепелнапол, вернувшись из деловой поездки, не привлек служанок к судебной ответственности, но взял с них клятву о вечном молчании. А врачу всучил круглую сумму, чтобы тот лучше хранил медицинскую тайну. После этого Пепелнапол переселился с дочерью в другой город. Перед этим он нанял знаменитого гипнотизера, и тот навеки внушил Амалии полное забвение всего, что произошло. Отец не хотел, чтобы его дочь знала, что она невольная убийца своей сестры. Прошло пятнадцать лет.

Из Амалии сформировалась здоровая, крепкая девушка. Однажды на танцплощадке она познакомилась с молодым гражданским летчиком. У них заварилась любовь.

Из любви к пилоту Амалия вступила в аэроклуб и вскоре выучилась водить одноместный спортивный самолет. Однажды она приняла участие в состязании на дальнюю дистанцию. Когда она пролетала над городком, где родилась, у самолета отказал мотор. Амалия выбросилась с парашютом над какой-то рощей. Это было кладбище. Раскрывшийся парашют зацепился за крону дерева, ветви самортизировали, и девушка, отделавшись парой царапин, очутилась на какой-то, как ей показалось, клумбе. Очухавшись, она увидала, что прямо перед ней – могильная плита, на которой написано: «Здесь покоится безвременно погибшая Эмилия Пепелнапол. Родилась тогда-то, скончалась тогда-то».

Амалию ошеломило сходство фамилий, а главное – дата рождения. Ведь эта дата была и ее датой появления на свет!

Вернувшись домой, девушка все это поведала отцу.

– Это рок! От него никуда не заначишься! – рыдая, воскликнул старик Пепелнапол и выдал на-гора всю правду.

Узнав, что она – убийца, Амалия отшила жениха и подала заявление в монастырь.

Надо ответить на вопрос: возможно ли для Амалии иное решение?

– Тест дубовый, – взяла слово Вера. – Но на месте этой Амалии я бы тоже пошла в монастырь. Ведь это же ужас – родную сестренку укокать!

– Десять вагонов чепухи! – взбудоражилась Надя. – И Амалия эта – дура! Никакая она не убийца, это просто несчастный случай. Я бы на ее месте ни в какие монашки не пошла. Я бы замуж за этого пилота нырнула – и все!

– Я бы тоже в монастырь не записалась, – задумчиво сказала Эла. – Но я пошла бы на могилу сестренки и дала бы там клятву, что когда-нибудь спасу кому-нибудь жизнь, даже рискуя своей.

XII

После того как я узнал правду о Пете и о себе, мать в первое же воскресенье поехала со мной на 0хту. Отец-то лежал на Серафимовском, а Петю мать на Большеохтинском похоронила, чтобы я, навещая могилу отца, не набрел случайно на могилу брата. Все-то она учла – не учла только Экватора Олеговича.

Все эти годы мать, втайне от меня, ухитрялась бывать на Большеохтинском. Могилка Пети была в полном ажуре – с аккуратной, под мрамор дощечкой, с бетонной раковиной.

О смерть, бессмертная паскуда,

Непобедимая беда!

Из рая, из земного чуда,

Людей ты гонишь в никуда!..

А в следующий раз могилу брата посетил я один. Это произошло, как сейчас помню, 29 июня 1964 года. Я тогда только что в десятый класс перешел.

Посещению этому предшествовало одно очень важное событие: в коллективном юношеском сборнике «Утро над Невой» появились четыре стихотворения Павла Глобального – таков был избранный мною псевдоним. Мать прямо-таки ошеломлена была, когда я показал ей этот сборник и заявил в упор, что Глобальный – это я, ее сын. Окончательно в реальность этого дивного факта она поверила в тот день, когда почтальонша принесла мне на дом, на мою настоящую фамилию, мой первый гонорар – сорок три рубля восемьдесят две копейки.

Мать сразу же выдвинула такое предложение:

– С первой своей творческой получки ты должен купить хороших цветов рублей на десять и отвезти их на могилу брата. Ведь будь он жив, он радовался бы твоим успехам.

На следующий день я так и сделал – отвез цветы Пете.

Шагая с кладбища по Среднеохтинскому проспекту к трамваю, я мельком глянул на витрину спортмагазина и увидал, что там выставлен лук. Лук был что надо, под красное дерево; рядом лежал синий кожаный колчан со стрелами. Цены указано не было. Я зашел в магазин и спросил у продавщицы, сколько это стоит. Оказалось – очень даже дорого, мне не по карману. Когда я направился к выходу, послышался женский голос:

– Павлуша, это ты?!

Я обернулся. В той половине магазина, где продавалась спортивная обувь, возле прилавка стояла тетя Лира. Рядом с ней топтался пожилой мужчина, в котором я опознал ее мужа, дядю Филю.

Пил он пиво со стараньем,

Пил он водку и вино –

На лице его бараньем

Было все отражено.

Впрочем, на этот раз дядя Филя был трезв. Оказывается, они уже три дня в Питере. Завтра возвращаются в Филаретово. На Охту, в этот магазин, они приехали по чьему-то совету: здесь большой выбор обуви. Они хотят купить кеды племяннику, сюрприз ему сделать.

Я помог им выбрать кеды, и мы направились к остановке двенадцатого номера.

Жена муженька до петли довела,

Петля эта, к счастью, трамвайной была.

Мы поехали вместе на Петроградскую. В трамвае тетя Лира спросила вдруг, какие у меня успехи по русскому языку. Я ответил, что русский язык осваиваю с полным успехом, и полушутя добавил, что, может быть, недалек и тот год, когда меня в школах будут проходить. Тогда тетя Лира сказала:

– Я тебе уже предлагала каникулы у нас провести, да ты, видно, забыл или стесняешься. Теперь снова зову тебя к нам на лето. Ты не кобенься, ты у нас не тунеядцем проживешь – ты Вальку, племянника, по грамоте подтянешь.

Я в ответ что-то промычал. Не тянуло меня в это Филаретово.

– Ты, Павлюга, не думай, что скука у нас, – вмешался дядя Филя. – У нас кругом культура так и кипит! В пяти верстах от нас, в Ново-Ольховке, клуб действует, там фильмы почем зря крутят.

– Именно! – подтвердила тетя Лира. – Там даже индийские фильмы пускают.

– Я поеду к вам, – заявил я.

– Клюнул Павлюга на культуру! Клюнул! – обрадованно пробасил дядя Филя на весь вагон.

Но не в кино тут дело было. В том было дело, что третьего дня Эла сказала, что этим летом она будет жить в Ново-Ольховке: там ее родители дачу сняли.

XIII

И вот, значит, поехал я в это самое Филаретово на летние каникулы. Чтоб я там не задарма ошивался, мать мне какую-то сумму подбросила; какую – сейчас не помню, ведь с той поры двести лет прошло.

Тетя Лира и дядя Филя встретили меня хорошо, они ко мне почти как к родному отнеслись. И то лето я провел у них безо всяких происшествий.

Бревенчатый дом Бываевых стоял на краю поселка, вернее был предпоследним, если идти в сторону Ново-Ольховки. В нем имелось две комнаты и кухня. К дому примыкал неплохой приусадебный участок; там и деревья росли, и для огорода места хватило. Недалеко от дома стоял сарайчик – в нем держали поросенка. В левом дальнем углу участка находился дощатый, крытый рубероидом домик-времянка. Для летнего обитания он вполне годился, туда меня и вселили Бываевы.

Сами они, ясное дело, жили в основном своем доме. И каждое лето у них обретался племянник Валентин. Родители его работали на железной дороге проводниками, летом у них начиналась самая горячая пора, – вот они и подкидывали сына тете Лире и дяде Филе до осени.

Валик, как его именовали Бываевы, был старше меня на год, но, как и я, перешел в том году в десятый класс (в свое время он два года просидел в пятом). Он всю жизнь хромал в грамматике, и в мою задачу входило подтянуть его. Я все лето с ним занимался. Правда, не очень регулярно: от занятий он часто отлынивал, будто маленький. Но читал он много и память имел завидную. И со вкусом был – ему стихи мои нравились.

Он смелым был. В речку Болотицу с пятиметрового обрыва запросто сигал. Тетя Лира рассказывала, как его из восьмого класса чуть не исключили. Он какого-то нахального пижона-десятиклассника, который к одной девочке клеился, здорово отлупил. Прямо на перемене. Валька только потому из школы не поперли, что весь класс на его защиту встал.

Да, Валик помнится мне парнем смелым и прямым. Но какая-то непутевость гнездилась в нем. Он брался только за такие дела, которые можно было выполнить быстро, или за те, которые казались ему легковыполнимыми. Жизнь ему потом жестоко за это отплатила.

Сами же Бываевы были людьми положительными, спокойными. Правда, дядя Филя выпить любил, но никогда не буянил. Выпьет – и развеселится, а потом сон на него накатит, и он засыпает где попало. Дома – так дома, в гостях – так в гостях, на работе – так на работе. Через это он, случалось, влипал в разные истории. Он много трудовых постов сменил: был директором тира, истопником в музее, приемщиком посуды в магазине и еще много кем. Даже новогодним Дедом Морозом работал по кратковременному найму.

Детишек радуя до слез,

Являлся в гости Дед Мороз.

Его орудием труда

Была седая борода.

К тому времени, когда я с Бываевыми познакомился, дядя Филя уже почти остепенился, выпивал пореже. Тетя Лира вполне доверяла ему, и ее смерётные деньги хранились в общем ящике комода, в незаклеенном конверте. Эти сто пятьдесят рублей она предназначила на срочные расходы, которые возникнут в связи с ее похоронами; в том же комоде у нее лежало три метра холста на саван и матерчатые тапочки с картонными подошвами. Но из этого не следует делать вывод, будто тетя Лира планировала свою кончину на ближайшее время. Вовсе нет! Она надеялась прожить долго, но запас, как говорится, пить-есть не просит.

Бываевы по рождению были питерцами. В Филаретово они переехали потому, что домик им по наследству достался. Долгие годы они жили беспокойно и бедновато, к тому же в коммуналке. Перебравшись в Филаретово, они обрели некоторый, хоть и очень скромный, достаток и жизнь более спокойную. Тетя Лира была уже на пенсии и подрабатывала в ново-ольховской аптеке – ездила туда на автобусе, а то и пешком ходила, благо недалеко. Там в аптеке она мыла всякие банки-склянки и поддерживала чистоту в помещении. А дядя Филя работал учетчиком на ново-ольховском песчаном карьере – в ожидании пенсии. Работенка у супругов была, что называется, не пыльная. Времени на домашнее хозяйство, на огород вполне хватало.

Жили Бываевы дружно и мирно. Но, ясное дело, имелись и у них свои неприятности. Тревожили думы о будущем племянника – Валика. Огорчало поведение соседки – Людки Мармаевой. Эта нестарая и на вид даже симпатичная женщина совсем не следила за своими курами, и они часто проникали на участок Бываевых, нахально копались в грядках.

И еще одна забота томила тетю Лиру и дядю Филю. То была забота об укреплении и наращивании здоровья.

С той поры как они перебрались в Филаретово, им захотелось продлить свое земное бытие. Забота о здоровье проистекала отчасти и из-за того, что тетя Лира с юных лет работала то сиделкой в больнице, то мойщицей в аптеках и через это прониклась огромным уважением к медицине. Этим уважением она заразила и своего мужа. Дядя Филя возлюбил принимать всякие лекарства, даже вне зависимости от их прямого назначения. Когда в аптеке, за истечением срока хранения, списывали различные медикаменты, тетя Лира приносила их домой, и дядя Филя за милую душу глотал разные там антибиотики, аспирины, реапирины и не брезговал даже пилюлями против беременности. «Организму все пригодится, организм сам знает, куда какие вещества в теле рассортировать», – говаривал он. Должен я добавить, что дядя Филя, может быть благодаря лекарствам, а всего вернее – наперекор им, был в общем-то здоров. Правда, он страдал плоскостопием, из-за этого его даже в армию не призвали, но в остальном чувствовал себя неплохо, так же, как и его супруга.

Любимым и, пожалуй, единственным чтением Бываевых был популярный журнал «Медицина для всех». День, когда тетя Наташа, местная почтальонша, вручала им очередной номер, казался им праздником. Тетя Лира тотчас же жадно склонялась над оглавлением, напевая старинную медицинскую частушку:

Болят печенки, болят и кишки,

Ах, что наделала мальчишки!

Дядя Филя подпевал бодрым голосом:

Болят все кишки, болят печенки,

Ах, что наделали девчонки!

Наибольшим вниманием супругов пользовались те статьи и заметки, где речь шла о продлении срока человеческой жизни.

Хоть Бываевы люди были невредные, но все же мне повезло, что поселили они меня не в капитальном своем строении. Дело тут не в них, а в их домашней живности. Ну, поросенок – тот отдельно жил. Про кошку Фроську тоже плохого не скажу: она была пушистая, симпатичная и иногда целыми сутками где-то пропадала.

Зато Хлюпик – приземистый, раскормленный песик загадочной породы – всегда или в доме околачивался, или дежурил у калитки – в рассуждении, кого бы облаять или цапнуть. Он только на вид казался неуклюжим, а на самом деле был очень даже мобилен. И характер имел переменчивый. Подбежит к тебе приласкаться, хвостом виляет, а потом вдруг передумает и в ногу вцепится. Он и хозяев своих иногда кусал. «Замысловатое животное!» – говорил о нем дядя Филя, причем даже с оттенком уважения. «Тварь повышенной вредности»,характеризовал его Валик.

А тетя Лира души в Хлюпике не чаяла. Она где-то подобрала его щенком и выкормила. Она почему-то считала его очень честным. «Кусочка без спроса не возьмет!» – восторгалась она. Но воровать ему и незачем было – и так был сыт по горло. Однако он был хитер и понимал, что честность – это его основной капитал. Иногда он устраивал демонстрацию своего бескорыстия. Когда тетя Лира, прервав стряпню, уходила из кухни покормить поросенка. Хлюпик прыгал на табурет, оттуда на кухонный стол и там засыпал (или делал вид, что спит) рядом с фаршем или еще каким-нибудь вкусным полуфабрикатом. «Ах ты, ангельчик мой культурный! Лежит и ничего не трогает!» – умилялась тетя Лира, вернувшись в кухню, и, взяв песика на руки, относила его в комнату, на диван.

Вот так, значит, жили в поселке Филаретово Лариса Степановна и Филимон Федорович Бываевы и их подопечные. Жили и не знали, что пройдет год – и в судьбы их ворвется нечто небывалое, необычайное.

XIV

На следующий день по приезде к Бываевым я отправился в тот лес, где погиб отец. Его могилу на Серафимовском кладбище мы с матерью посещало регулярно, но на месте его гибели не бывали ни разу. Не тянуло нас туда. А главное, мы толком и не знали, где в точности случилось несчастье: из рассказов грибников – спутников отца в тот печальный день – известно было только, что произошло это где-то в бору за Господской горкой. Теперь, расспросив у Бываевых, где находится этот бор, я направился туда.

До речки меня сопровождал Валик. Он подробно растолковал мне, как идти к Господской горке, а сам расположился на берегу.

Минут сорок шагал я по береговой тропке, затем, когда показался вдали пологий холм, форсировал речку вброд и свернул налево. Начались густые кусты, среди них виднелись остатки каменного строения. В сторонке маячили кирпичные ворота с осыпавшейся штукатуркой: никакой ограды не было, ворота никуда не вели. Я понял, что это и есть Господская горка; здесь в незапамятные времена, как сказала тетя Лира, стояла барская усадьба.

На фоне ворот я увидел нечто голубоватое, движущееся. Подошел ближе – и узрел Элу. В сарафане, с корзиночкой в руках. Я, конечно, очень удивился и обрадовался. Но, поскольку у нас с ней был как бы негласный договор не здороваться при встречах и вообще избегать формальной вежливости, я обратился к ней так:

– Эла, когда я стряхнусь с ума, я тоже пойду искать грибы среди лета.

– Я не по грибы, я калган выкапываю, – ответила она и протянула мне корзинку: там на дне лежали какие-то корешки и детский совочек. – Это калган, папа на нем спирт настаивает.

– Не знал я, что твой предок выпить любит.

– Нет, он непьющий, ты же знаешь. Это для желудка… А сюда я зашла поздороваться с каменщиком. – С этими словами она приложила руку к воротам, к тому месту кладки, откуда, видно, кусок штукатурки отвалился совсем недавно; этот кирпич был густо-вишневого цвета, не выцветший, он выделялся среди других.

– Вот и поздоровались! – объявила Эла. – Лет сто двадцать тому назад он своей рукой положил этот кирпич, и с той поры ничья ладонь к нему не прикасалась. И вот моя коснулась. Это как рукопожатие.

– Не дойдет до каменщика твое рукопожатие, – съязвил я. – Есть эти ворота, есть этот кирпич, есть ты. А каменщик-то где? Выпадает основное звено.

– Каменщик жив! По-моему, все люди бессмертны. Конечно, не в божественном смысле каком-то, а в рабочем. Все, что сделаешь в жизни хорошего, – все идет в общий бессмертный фонд. Даже если дело незаметное, все равно.

– Очень удобная теория! Честь имею поздравить вас с бессмертием!

– Не перевирай мои слова! – вскинулась Эла. – Личной вечной жизни я бы вовсе не хотела. Ты представь себе: я построю дом, и он состарится при моей жизни, и его снесут у меня на глазах!.. Нет, пусть наши дела переживают нас!.. Впрочем, личное бессмертие нам не угрожает.

– Очень даже не угрожает, – согласился я и сообщил Эле, что направляюсь в тот именно лес, где погиб отец.

– Боже мой, а я еще с такими разговорчиками, – огорчилась Эла. – Прости, я ведь думала, ты просто так тут бродишь… И вообще, как ты в Филаретово попал?

– Хотел сделать тебе приятный сюрприз. Представь себе, тайком от тебя поселился у Бываевых на все лето. Я к тебе завтра собирался – и вдруг такая счастливая случайность, встречаю тебя здесь.

– Дорога в ад вымощена счастливыми случайностями, – пошутила Эла. – Это я где-то вычитала, наверно. А может, это мне просто приснилось… Тебе снятся мысли?

– Ты же знаешь: мне снится только архитектура. Этой ночью видел высоченную башню; вошел в дверь, а там каменная лестница, и ведет она не вверх, а вниз. Спускался, спускался по ней, а ступенькам конца нет. Тогда взял и проснулся… Приснится же такая мура!

…Продираясь сквозь кустарник, мы вышли на проселочную дорогу, пересекли ее, миновали кочковатое поле, вступили в бор. Пахло смолой, под ногами пружинил мох. Сосны стояли редко, не мешая жить друг другу, лес хорошо просматривался. Никаких следов бед людских он не хранил. Погибни здесь тысяча человек – он и то ничего бы не запомнил и ничего бы нам не рассказал. Вскоре мы повернули обратно. Уже выходя на проселок, мы обратили внимание на одну большую сосну. На ней кто-то вырезал треугольник, опущенный вершиной вниз; он заплыл смолой, древесина потемнела. Ниже на коре виднелись какие-то вмятины и шрамы, поросшие мхом.

– Может быть, именно здесь это и случилось, – сказала Эла.

Мы стояли молча, не шевелясь, будто, не сговариваясь, объявили сами себе минуту молчания.

– А теперь пойдем к реке, – обратился я к Эле.

– Нет, погоди, – ответила она. – Давай спасем вон ту рябинку. Ей здесь не вырасти, ее какая-нибудь машина обязательно заденет колесами.

Между сосной и дорогой росло несколько низеньких рябин; одно деревцо, совсем маленькое, стояло у самой обочины. Вынув из корзины совочек, Эла стала выкапывать рябинку.

– Летом вроде бы деревья не пересаживают, – усомнился я.

– Рябина и летом приживается, – уверенно возразила Эла. – Ты возьмешь ее и посадишь на участке твоих высоких покровителей. Только, чур, место выбери получше. И поливай ее! Я на эту рябинку кое-что загадала.

Мы расстались с Элой на Господской горке. Оттуда до Ново-Ольховки было такое же расстояние, как до Филаретова. В дальнейшем мы почти каждый день встречались именно здесь, а потом шли куда глаза глядят.

Любовь росла и крепла, Взмывала в облака, Но от огня до пепла Дорожка коротка.

XV

Деревцо я в тот же день посадил на участке Бываевых – с их согласия. Мне казалось, что место я выбрал очень удачное – на маленькой лужайке, где справа стояли две березы, а слева росла бузина.

– Значит, матушку-сорокаградусную на рябине настаивать будем, только до ягодок бы дожить! – пошутил дядя Филя.

– Далась тебе эта водка окаянная! – встрепенулась тетя Лира и сообщила мужу, что завтра в аптеке будут списывать лечматериалы и она под это дело принесет ему для здоровья пятнадцать бутылок рыбьего жира.

Рыбий жир вина полезней, Пей без мин трагических, Он спасет от всех болезней, Кроме венерических.

Что касается саженца, то он не принялся. Может быть, потому, что поливал его я нерегулярно, забывал иногда из-за стихов, творческих раздумий. В конце июля листья рябины пожелтели, пожухли.

– А как поживает наша подшефная? – спросила меня однажды Эла.

– Никак не живет, съежилась совсем, – ответил я. – Но тетя Лира говорит, что весной она может еще ожить.

– Нет, не оживет она, – строго сказала Эла и взглянула на меня так, будто я один виноват в этом.

Есть улыбки – как награды, Хоть от радости пляши; Есть убийственные взгляды – Артиллерия души.

На будущий год деревцо действительно так и не воскресло. И это вызвало очень, очень важные последствия.

XVI

Миновал год.

Я благополучно перешел в одиннадцатый класс (они еще существовали; позже было введено десятилетнее обучение) и летом опять подался в Филаретово. А поехал я туда известно почему: Элины родители снова дачу в Ново-Ольховке сняли.

Бываевы опять встретили меня очень гостеприимно. А вот у Хлюпика характер еще хуже стал. Он меня сразу же за ногу цапнул. «Это он по доброте, это он, ангельчик, от радости нервничает», – растолковала мне тетя Лира.

Что касается Валика, то он быстренько отвел меня в сторону и попросил в это лето не очень наседать на него с грамматикой, ибо у него голова другим занята. Я уже знал, что он окунулся в киноискусство, решил стать деятелем кино – не то режиссером, не то артистом, не то сценаристом. Он ходил теперь на все фильмы, а книги читать бросил: в него, мол, культура через кино входит.

Если говорить о себе, то я прибыл в Филаретово опечаленный. Зимой минувшей дела мои шли неплохо: в одной газетной подборке прошли три моих стихотворения, в другой – два. Я уже подумывал о сборнике своих стихов. Даже название для него придумал – «Гиря». Это в знак того, что стихи мои имеют творческую весомость. Но перед самым моим отъездом в газетном обзоре некий критик заявил, что «стихи Глобального незрелы, эклектичны, автор еще не нашел самого себя».

У критиков – дубовый вкус,

А ты стоишь, как Иисус,

И слышишь – пень толкует с пнем:

«Распнем, распнем его, распнем!»

В первый же день я отправился в Ново-Ольховку, захватив с собой злополучную газету. Уже на подходе к Элиной даче я учуял запах паленого и догадался, что Надя сегодня гладит белье. И не ошибся: она только что прожгла утюгом две простыни.

Я пригласил Элу на прогулку, но она отказалась по уважительной причине: она в тот день дежурила по семейной кухне (и уже успела разбить одну тарелку).

– Давай встретимся завтра в одиннадцать утра на Господской горке, у наших ворот, – предложила она.

– Заметано, – ответил я. Потом отозвал ее на минутку в палисадник и там повел речь о том, что путь истинных талантов всегда усеян терниями и надолбами, и вручил ей роковую газету. Я сделал это в надежде на то, что Эла возмутится, осмеет критика. и тем самым обнадежит и утешит меня. Я стал ждать ее реакции.

Вы гадаете, вы ждете, Будет эдак или так…

Шар земной застыл в полете, Как подброшенный пятак.

Эла прочла ядовитую статейку и коварно хихикнула. Я моментально усек, что хихиканье это не в мою пользу.

– Ты призадумайся. Ведь он тебе плохого не желает, – совершенно серьезно произнесла она. – И потом, знаешь, очень уж ты могучий псевдоним себе придумал: Гло-баль-ный…

– От Электрокардиограммы слышу! – отпарировал я.

– Не я же себе такое имя выбрала, – тихо и грустно молвила Эла. – И дразнить меня так – это просто подлость.

– А с критиками, которые травят поэта, дружить – это не подлость?!

– Ни с какими критиками я не дружу… Вот что, захлопнем этот разговор. Оставайся у нас обедать. Щи сегодня – глобального качества. Из щавеля!

– Не надо мне твоих щей! – Хлопнув калиткой, я вышел из палисадника и побрел куда глаза глядят.

Устав сидеть на шатком троне, Разбив торжественный бокал, Король в пластмассовой короне, Кряхтя, садится в самосвал.

На душе у меня было муторно. Я долго бродил по лесу. Когда вернулся в дом Бываевых, там уже отужинали. Но добрая тебя Лира разогрела макароны, усадила меня за стол.

– Оголодал ты, Павлик, осунулся, – сказала она. – С первого дня пропадать где-то начал. Вроде нашей кошки Фроськи погуливаешь где-то… Смотри, до алиментов не добегайся, а то нам перед твоей маманей отвечать придется.

– Не бойтесь, тетя Лира, до алиментов дело не дошло, – невесело ответил я. И пропадать из дому больше не буду.

Говорят, что грядущие события бросают перед собой тень; говорят, что накануне важных, поворотных в их судьбе дней люди часто видят сны, по которым можно расшифровать будущее. Но я в ту ночь спал без сновидений и проснулся без предчувствий.

XVII

Хоть накануне я и устал изрядно, но в ту знаменательную субботу в июле 1965 года пробудился рано.

Во времянке стояла сыроватая прохлада, в маленькое окошко лился ровный неслепящий свет. Я поднял голову с подушки и подумал, что день будет ясный, безоблачный и что вообще мир этот устроен очень даже хорошо. Потом вдруг вспомнил вчерашнюю ссору с Элой и обиду, которую мне Эла причинила. Но день от этого не померк, радость пробуждения была сильнее. Я бодро вскочил с раскладушки.

Умываясь у жестяного рукомойника, я размышлял: идти или не идти к старым воротам? В моих ушах звучали Элины слова: «Давай встретимся завтра у наших ворот». Но ведь это сказала она до размолвки. Вдруг я приду – а ее нет?

В этот момент послышались удары «гонга». Валик лупил деревянной поварешкой по старой медной кастрюле, подвешенной им у крыльца, возвещая час завтрака. Такую моду он ввел еще в прошлом году – «как на фешенебельных западноевропейских курортах». Вслед за этими дурацкими звуками раздался захлебывающийся лай Хлюпика: песик этой музыки терпеть не мог.

Отлично помню: на завтрак в то утро тетя Лира приготовила яичницу. Когда она всем положила по порции, на сковородке остался еще один кусок. Она его демонстративно мне добавила.

– Павлик гуляет много, – ехидно пояснила она. – Ему усиленное питание требуется, чтоб перед подружкой не осрамиться.

Валик заржал в тарелку, а дядя Филя перевел разговор на свое, заветное:

– Мне, Лариса, тоже доппаек нужен. В жидком виде. По случаю саперных работ. Копать-то много придется.

– Ну, ребята тебе помогут.

– Мне помощи не надо, мне надо, чтобы благодарность была!

– Ладно, выкопаешь – тогда посмотрим. А пока не выкопаешь не смей к холодильнику подходить. Ишь, чего удумал – с утра ему водку подавай!

Безалкогольные напитки На стол поставила жена, И муж, при виде этой пытки, Вскричал: «Изыди, Сатана!»

Из дальнейшего их разговора я усек: в последнем номере любимого журнала, в отделе «Советы сельчанам», супруги Бываевы вычитали, что помойная яма, если она расположена близко от жилья, может стать источником инфекции. У них она находилась рядом с домом, – и вот они задумали выкопать новую, где-нибудь подальше. Но еще не решили, где именно. Сперва хотели копать за огородом, но потом передумали: там совсем близко участок соседки, та обидится, озлится, да и сыровато там; в журнале же рекомендовали выбрать место для этого по возможности сухое.

– А я знаю, где рыть надо! – встрял Валик. – Около двух берез. Там и от дома недалеко, и место сухое. Там Пауль в прошлом году рябинку посадил, а она засохла. Значит, уж самое сухое место.

– А и вправду место подходящее, – согласился дядя Филя. – Молодец, Валик! Всегда б твоя голова так работала – цены б тебе не было!

– Валик наш еще покажет себя! – горделиво изрекла тетя Лира. – Он еще в инженеры выйдет!

– В режиссеры, – поправил ее племянник.

Я отправился во времянку, сел на раскладушку и стал читать книгу по поэтике Томашевского. Затем от теории стихосложения мысли мои перешли к практике. Отложив книгу, я начал громко, с чувством декламировать свои стихи, те самые, которые не понравились критику. Нет, совсем не плохие стихи, решил я. Напрасно Эла примкнула к этому критикану! И не пойду я сегодня на Господскую горку!

Приняв это постановление, я взглянул на часы. Было десять минут одиннадцатого.

Тот, кто твердое принял решенье, Не подвластен любовной тоске, И, простив себе все прегрешенья, Он шагает вперед налегке!

Покинув времянку, я направился к дому Бываевых. Тетя Лира и Валик сидели на ступеньках крыльца. Тетя Лира была погружена в чтение «Медицины для всех». Валик держал в одной руке заграничный киножурнал; в другой руке его блестели большие портняжные ножницы. Он вырезал снимки кинокрасоток, чтобы потом наклеить их в свой альбом. Чем меньше одежды было на актрисе, тем больше у нее было шансов быть наклеенной. Здесь же на крылечке возлежал Хлюпик; он сонно и самодовольно жмурился.

– Валик, айда купаться! – пригласил я.

– Неохота, – ответил он. – Я весь в искусстве!

Тут тетя Лира на миг оторвалась от чтения и сказала:

– Павлик, хоть ты бы Филимону Федоровичу помог яму-то копать. А то ежели он один всю работу провернет, так потом за это целые пол-литра требовать станет.

– Слушаюсь! – ответил я и потопал к двум березам.

Дядя Филя уже успел кое-что сделать. Квадрат земли примерно два на два метра резко выделялся среди травы. Снятый дерн штабельком лежал в стороне; там же валялся хилый стволик непривившейся рябинки.

– Дядя Филя, дайте покопать, – попросил я.

– Копай, если не лень, – ответил он и передал мне лопату.

Я по штык вонзил ее в суглинистую почву. Работать было приятно. Все глубже становилась яма, и все росла горка земли возле нее. И вдруг мне показалось, что из ямы исходит неяркий, лиловатый, ритмично вспыхивающий и погасающий свет. Это, наверно, с неба какие-то отблески, подумал я и взглянул вверх. Но в просветы меж березовых ветвей виднелось безоблачное июльское небо.

– На кружку пива наработал, – молвил дядя Филя. – Давай-ка теперь я.

Когда я передал ему лопату, непонятные вспышки сразу же прекратились. Это мне просто почудилось, это из-за того, что я вчера очень много по лесу шлялся, решил я и направился к дому. Тетя Лира и Валик по-прежнему сидели на крыльце.

– И не надоело тебе этих кинотеток вырезать? – поддразнил я Валика.

– Тебя бы такая теточка поманила – семь верст бы за ней босиком бежал, огрызнулся он, показывая мне свежевырезанный снимок грудастой кинозвезды в бикини.

Но мне не нравились такие секс-бомбы. Я вспомнил Элу – ее умное, доброе и действительно красивое лицо, ее скромную улыбку… Я посмотрел на часы; если пойду быстрым-быстрым шагом, то поспею к Господской горке к одиннадцати. Я торопливо зашагал к калитке. И вдруг вчерашняя обида опять подкатила к сердцу. Я повернул обратно и направился к двум березам.

Дядя Филя стоял в яме по пояс и деловито выбрасывал лопатой сыроватую землю. Когда я сказал, что хочу сменить его, он согласился с какой-то поспешностью. Я с остервенением принялся за дело: работой мне хотелось отогнать обидные мысли. Слой сероватого суглинка кончился, лопата с чуть слышным хрустом входила в коричневатую влажную глину, прослоенную песком и мелкими камешками. И опять началось это непонятное мигание; оно стало явственнее и учащеннее. Впрочем, ничего неприятного в нем не было. Но все-таки странно… Я потер глаза, посмотрел на небо. Небо как небо.

– У меня в глазах мигает что-то, – признался я дяде Филе.

– И у тебя?! – удивился он. – Я думал, это только у меня. Потому как я вчера лекарств немного переел… Ну, давай я дорою. Теперь уж немного.

Я направился к крыльцу.

– Валик, идем к яме! Там мигание какое-то непонятное.

– Не разыгрывай! – ответил Валик. – Меня лично ни на какое мигание не поймаешь!

– Какое еще мигание? – недовольно спросила тетя Лира.

Послышался топот. Дядя Филя, волоча за собой лопату, бежал по тропинке. Поравнявшись с нами, он, тяжело дыша, произнес:

– Там мина или что… Я лопатой на железо наткнулся, а оттуда, из ямы-то, труба какая-то вылезать стала… Не взорвалась бы…

– Если сразу не взорвалась, значит, и не взорвется, – спокойно сказал Валик. – Пошли смотреть.

Мы с ним не пошли, а побежали. Тетя Лира и дядя Филя последовали за нами, но не столь торопливо.

Из середины ямы медленно и неуклонно выдвигался или, если хотите, вырастал стебель из чешуйчатого темно-зеленого металла. Он был толщиной с лыжную палку. Несмотря на полное безветрие, он слегка покачивался. С его чешуек опадали песчинки и комочки глины, причем они казались совсем сухими, хоть на дне ямы уже проступила почвенная вода. Вдруг откуда-то – вероятно, от этого металлического стебля – потянуло удивительно тонким и нежным запахом. В том аромате было что-то успокаивающее и, я бы сказал, проясняющее сознание. Я взглянул на супругов Бываевых, на Валика. На их лицах запечатлелось блаженное удивление – и ни тени испуга. Я тоже не ощущал никакого страха.

– Это не наша техника, – сказал вдруг Валик. – Это совсем не наше.

Таинственная трубка, вытянувшись из ямы примерно до уровня наших плеч, перестала расти. Цвет ее изменился на ярко-синий. Вокруг нее обвилась лиловатая световая спираль. Затем из-под земли послышался короткий щелчок, и на конце трубки возник небольшой радужный диск, по краю которого прорезались желтые зубчики, похожие на лепестки; они то сокращались, то увеличивались – будто дышали. Потом мы услышали бесстрастный и чистый голос:

«ВНИМАНИЕ! СЛУШАЙТЕ. ПОНИМАЙТЕ. ЗАПОМИНАЙТЕ.

Прикосновением лопаты к реагирующей трубке вы привели в действие контактную систему автономного агрегата. Агрегат не взрывоопасен, не радиоактивен, безопасен химически, биологически безвреден. Воспринимающая самонаучающаяся система агрегата действует со дня его заложения в грунт, что создало возможность объяснения с вами на вашем языке.

Агрегат заложен в почву вашей планеты научно-экспериментальной экспедицией с планеты (неразборчиво, одни гласные) четыреста пятьдесят восемь тысяч сто тридцать шесть лет сто сорок пять суток одиннадцать часов девятнадцать минут тридцать две секунды тому назад по земному времени. Глубина заложения, с учетом последующих наслоений, программирована на обнаружение агрегата разумными существами, владеющими металлическими орудиями труда.

В агрегате хранится сосуд с жидкостью, которую следует разделить на шесть равных доз и принять внутрь шести обитателям вашей планеты. Одна доза экстракта дает возможность живому млекопитающему, вне зависимости от его роста и веса, прожить один миллион лет, не более. От ядов, инфекций, катастроф, физических и психических травм экстракт не предохраняет. На пожилых омолаживающего действия не оказывает, фиксируя их в том возрасте, когда они приняли дозу. Принявшие экстракт в молодом возрасте, дожив до зрелого, стабилизируются и далее не стареют. По наследственности свойства экстракта не передаются.

Прием экстракта не накладывает на долгожителей никаких моральных, юридических, практических обязательств по отношению к иномирянам. Право распределения экстракта принадлежит тому, кто первым коснулся металлом реагирующей трубки. Экстракт следует принять внутрь не позже сорока семи минут двадцати трех секунд после извлечения сосуда из супергерметического контейнера. ЖДИТЕ ПОЯВЛЕНИЯ АГРЕГАТА».

Голос умолк. Радужный диск погас. Трубка стала быстро укорачиваться, уходя вглубь, затем скрылась под комками глины. Мы стояли и молчали. Суть дела дошла до всех, и текст мы все четверо запомнили назубок; даже сейчас помню дословно. Не сомневаюсь, что тут имело место и какое-то особое воздействие агрегата на наши центры памяти.

– И ведь это не розыгрыш! – прервал молчание Валик. – Спасибо вам, родные инопланетники!

– Значит, всех соседей переживем. Сподобились!.. – задумчиво произнесла тетя Лира.

– Всю жизнь мне не фартило, зато теперь во какой фарт попер! – глухим, прерывающимся голосом сказал дядя Филя. – Только бы не упустить…

– Но теперь уж, Филимон, от зелья своего воздерживайся! – вмешалась тетя Лира, – Слыхал: «…от ядов не предохраняет!» Теперь раз в сто лет будешь выпивать, в день рождения. А так – ни стопочки, ни рюмочки!

Из-под земли послышался глухой гул. Почва под ногами у нас заколебалась. Дно ямы набухло, вспучилось, как волдырь, потом этот волдырь прорвался, и из глубины стал вырастать чешуйчатый металлический баллон, закругленный на конце. Затем показались короткие лапы из того же металла – лапы, торопливо роющие землю. Чудище перевалило через борт ямы и, осыпая вниз комья земли, выползло на лужайку. Теперь оно неподвижно стояло на своих шести парах конечностей. Длина его составляла метра два, высота – сантиметров семьдесят. По телу его пробегали светящиеся радужные спирали. Их вращение все убыстрялось, и вдруг все шесть пар цепких лап пришли в движение, причем три пары как бы пытались шагать в одну сторону, а три остальные – в другую. Вследствие равновесия сил агрегат оставался на месте, только весь дрожал. Затем в середине его возник поясок зеленоватого огня – и вот чудище распалось на две части, конечности его замерли. На траву вывалился прозрачный цилиндр размером с ведро, наполненный какой-то студенистой массой. Сквозь эту массу виднелись очертания синего сосуда конусообразной формы.

– Непонятная укупорка, – проворчал дядя Филя и, нагнувшись, осторожно постучал по прозрачному цилиндру согнутым пальцем. Послышался глухой звук.

– Надо вскрывать! Время-то бежит! – прошептал Валик. Вспомнив, что в руке у него ножницы, он с силой ударил ими по посудине. Они отскочили от оболочки с железным взвизгом, не оставив на ней и царапины.

– Постойте, а что, если нажать вот на это красное пятнышко, – предложил я.

Валик приложил палец к красному кружку у основания цилиндра. В тот же миг по контейнеру пошли трещины, он распался, и на траву вывалилась студенистая масса. И студень этот, и осколки цилиндра начали испаряться у нас на глазах. Дядя Филя расстегнул пуговки на правом рукаве ковбойки, натянул рукав на ладонь, осторожно поднял синий сосуд емкостью с литр. На узкой его части виднелась риска, а у самой вершины конуса алел четкий кружок.

– Все понятно! – заявил дядя Филя. – Лариса, Валентин, пошли в дом! – В голосе его послышались резкие, не то командные, не то собственнические нотки. Раньше он никогда так не разговаривал.

– Постой, Филимон! – встрепенулась тетя Лира. – Надо бы всю эту механику убрать, а то разговоры в поселке пойдут. Хорошо бы все это в яму обратно…

Но прятать эту механику не потребовалось. Внезапно и бесшумно обе части чудища вновь сдвинулись вплотную, и сразу же агрегат охватило огнем.

– Во! Само себя жгет! – радостно прошептал дядя Филя. – До чего же культурно они это придумали!.. Ты, Павел, последи, чтоб от него чего-нибудь тут не загорелось.

Они направились к дому. Впереди осторожно, будто по льду ступая, шел дядя Филя, держа в далеко вытянутой руке синий сосуд. За ним шагала тетя Лира. Валик замыкал шествие. На меня они даже не оглянулись.

Агрегат пылал густым пламенем. Слышались треск и хруст. Корежилась оболочка, какие-то бесчисленные разноцветные кубики и призмочки вываливались на траву и уничтожались огнем. Пламя, взметываясь, обволакивало нижние ветви березы. Но странно: листья на ветвях не сгорали, даже не желтели.

Я подошел к огню совсем близко. От него не веяло жаром. Тогда я сунул руку прямо в пламя – и озноб пробежал у меня по спине. Пламя не жгло, даже не грело. Оно было холодное – будто я сунул руку в окошко сырого подвала.

XVIII

Агрегат сгорел. Ни пепла, ни золы не осталось, и даже трава не изменила своего цвета. Только там, где топтались лапы чудища, на дерне виднелись темные порезы и рваные вмятины.

И ведь все это не во сне, думал я. Это не бред, не коллективный психоз. Это наяву, наяву!.. Сейчас там идет дележка бессмертия; ведь миллион лет – это почти бессмертие… Ну, три дозы ясно кому – дяде Филе, тете Лире, Валику. Родители Валика выпадают из игры – они в дальней поездке. Значит, свободные дозы будут даны Гладиковым, мужу и жене. Они живут через три участка, они очень дружат с Бываевыми. А может быть, дядя Филя выскажется в пользу других кандидатов на бессмертие – он очень уважает Колю Рамушева и его жену Валю; они живут через пять домов… А может быть… Я перебирал возможные кандидатуры, порой включая и себя. Еще я размышлял о том, почему иномиряне дали такой жесткий срок для приема экстракта. Наверно, для того, чтобы бессмертие досталось тем, кто имеет непосредственное отношение к нашедшему агрегат? Несомненно, это эксперимент. Через сколько-то времени они вновь посетят Землю и проверят результаты. Если опыт окажется удачным, они дадут бессмертие всем людям.

Я вздрогнул, услышав чьи-то шаги. Потом вижу – ко мне Валик приближается.

– А бандура эта, значит, сгорела? – спросил он нервным шепотом. – Это хорошо!.. Пауль, тебя в дом зовут. Потопали.

– Ты уже обессмертился? – спросил я на ходу.

– Омильонился! Все в норме!.. И ты сейчас омильонишься: это бабуся насчет тебя такую заботу проявила… А синяя посудина эта, как только мы из нее жидкость вылили, сразу пропала, в туман превратилась. Никаких доказательств. Засеки это на ум!

Супруги Бываевы сидели возле круглого стола в той комнате, что рядом с кухней. Занавеска на окне была задернута для секретности. Стол, как сейчас помню, накрыт был холщовой скатертью с вышитыми на ней розами и бабочками – работа тети Лиры. Шесть граненых кефирных стаканов стояли на столе: три пустых и три – наполненных вишнево-красной жидкостью.

– Павлик! – обратилась ко мне тетя Лира тревожным голосом. – Павлик, мы решили дать тебе выпить этого самого… Чтоб не постороннему кому, а своему, понимаешь? И одна к тебе просьба: молчи об этом деле!

– Твое дело, Павлюга, выпить – и молчать. Понял? – строго произнес дядя Филя.

– Учти, Пауль, если раньше времени начнешь болтать, тебя просто за психа сочтут. Не поверят! – добавил Валик.

– А поверят – так еще хуже, – вмешался дядя Филя. – Нынче доцентов всяких развелось – что собак нерезаных, все около науки кормятся. Затаскают они нас по разным комиссиям. Еще и дело пришить могут, что я не так распределил это лекарство. А чем я докажу?! Квитанций-то на руках нет.

– Опять же Филимону Федоровичу на пенсию скоро выходить, – испуганно зашептала тетя Лира. – А если пойдет о нем вредный слушок, что ему миллион лет жить, то в райсобесе засомневаться могут, давать ли ему пенсию.

– У дедули есть полный шанец без пенсии остаться, – подтвердил Валик.

– Значит, договорились? – просительно произнесла тетя Лира. – А теперь пей, Павлик, пей!

И она подала мне стакан.

От густой влаги тянуло таинственной свежестью. Вереница мыслей промчалась в моем уме. Мелькнула догадка: через сверхдолгожительство я обрету всемирное поэтическое величие. Волны будущей славы к моим подступили стопам, зазвенели, запели, заплескались в гранит пьедестала. Я ведь стану великим, бессмертным я стану в веках! Современных поэтов я оставлю навек в дураках! Я всех классиков мира, всех живых и лежащих в гробу, всех грядущих пиитов своим творчеством перешибу! Будет книгам моим обеспечен миллионный тираж! Я куплю себе «Волгу», построю бетонный гараж! Будут критики-гады у ног пресмыкаться моих! Всем красавицам мира я буду желанный жених! Моим именем будут называть острова, корабли! С моим профилем будут чеканить песеты, рубли! Буду я еще бодрым, еще не в преклонных годах, – и уж мне монументы воздвигнут во всех городах!..

Я выпил стакан до дна и ощутил привкус прохлады и легкой горечи. Через мгновение ощущение это прошло.

– В нашем полку прибыло! – заявил дядя Филя.

– А кому остальные две дозы? – спросил я. – Рамушевым, наверно?

– Нет, не подходят они для такого дела. Раззвонят на весь свет, – сухо ответил дядя Филя.

– Одну порцию тогда, верно, соседке дадите, Мармаевой? – стал выпытывать я.

– Людка Мармаева не подходит, – возразила тетя Лира. – Она почем зря своих кур в наш огород допускает, сколько раз я ей говорила… Дай ей этого лекарства, а потом миллион лет мучайся из-за ее кур! Да и болтать она любит, язык без костей… Тут Валентин один совет дал…

– И опять повторяю: одну дозу надо дать Хлюпику! – решительно заявил Валик. – Сейчас ему пять лет, а собаки в среднем живут до двенадцати. Через десять-пятнадцать лет действие экстракта будет доказано на живом ходячем факте. Сейчас нам нет смысла шуметь о своем долгожительстве, но в будущем оно нам ой какую службу сослужит! Мы все великими людьми станем.

– Во головизна-то у Валика работает! – восхитился дядя Филя. – Мы все великими будем, а Хлюпик наш ходячим фактом будет – с хвостом!

– Жаль на собачонку экстракт тратить, – высказался я.

– Павлик, если мы тебе такую милость оказали, жизнь вечную-бесконечную бесплатно выдали, так ты не думай, что наши дела имеешь право решать, обиделась тетя Лира. – Я, может, давно уж мечтаю, чтоб Хлюпик за свою честность никогда не помирал.

Любимчик ее был тут как тут. Слыша, что упоминают его имя, он вылез из-под стола, разлегся посреди комнаты и притворно зевнул. Потом подошел к хозяюшке и требовательно тявкнул.

– Чует, умница, что о нем разговор! Все-то Хлюпик понимает! – заумилялась тетя Лира. Затем принесла из кухни чистую тарелку, поставила ее на пол и вылила в нее содержимое одного из стаканов. – Пей, Хлюпик! Пей, ангельчик честный!

Песик неторопливо, без жадности начал лакать инопланетную жидкость. Опустошив тарелку, он благодарно икнул.

– А шестую дозу кому? – спросил я. Ответом было неловкое молчание. Потом дядя Филя, потупясь, произнес:

– Не стоит нам этим питьем с чужими людьми делиться. Подведут. Нельзя нам счастье свое упускать.

– Фроське надо дать, – предложил Валик. – Тогда у нас два живых документа будут: собака и кошка.

– А и верно, чем Фроська хуже Хлюпика, – согласился дядя Филя. – Сколько она мышей-то переловит за миллион лет! Не счесть!.. Лариса, покличь-ка ее.

Тетя Лира прошла сквозь кухню на крыльцо и стала кликать:

– Фроська! Фроська! Фроська! Кушать подано!

Потом вернулась в комнату и заявила:

– Опять она шляется где-то, шлындра несчастная!.. Ну, кошка, через блудность свою потеряла ты жизнь вечную!

Время шло, а шестой стакан все стоял на столе. Наконец дядя Филя предложил дать эту дозу поросенку – пусть и он у нас будет долгожитель, про запас. И тетя Лира отнесла стакан в сарайчик.

– Ну как? – спросил ее Валик, когда она вернулась. – Приемлет он вечность?

– Налила ему в корытце – он сразу и вылакал.

Талантами не обладая, С копыт не стряхивая грязь, При жизни ты, свинья младая, В бессмертье лихо вознеслась!

– Теперь нас, значит, шестеро, – подытожил дядя Филя.

XIX

Я вышел из дома.

Все в мире было по-прежнему и все на своих местах. Картофельные грядки, деревья, времянка, сарайчик – все обыкновенное, настоящее. И на небе та же легкая, не предвещающая дождя дымка. Я посмотрел на часы и удивился, даже испугался: лишь час с небольшим прошло той минуты, когда из-под земли вылез чешуйчатый агрегат.

Надо обдумать все это, переварить в покое, подумал я и открыл калитку. Пройдя по улице поселка, свернул на неширокую, поросшую сорной травой грунтовую дорогу и долго шел по ней; я знал, что она ведет к кладбищу. Вскоре на взгорье показалась красная кирпичная церквушка с одноярусной колокольней. Дойдя до погоста, ничем не огражденного, я долго глядел на сбегающие в низинку покосившиеся кресты. «Пчелы не жалят мертвых»,всплыла в памяти вычитанная где-то фраза. А меня пчелы будут жалить миллион лет. Люди будут рождаться и умирать, умирать, умирать, и Эла тоже умрет, а я буду жить, жить, жить, жить… Мною овладело смутное чувство вины.

– Я не виноват перед вами, – произнес я вслух, обращаясь к ушедшим. – Я не виноват. Все произошло слишком быстро.

Когда я вернулся в Филаретово, то первым, кого увидал у дома Бываевых, был Валентин. Он подкачивал камеру своего велосипеда; к багажнику он успел приторочить объемистую корзину. Валик весело поведал мне, что едет на станцию Пронино, там неплохой привокзальный буфет. Бываевы решили чин-чинарем отметить сегодняшнее событие. Тетя Лира отвалила на это мероприятие свои похоронные («смерётные») деньги.

– У тебя в передней вилке трещина, – напомнил я ему, – возьми велик у Рамушевых, на этом ты рискуешь сломать себе шею.

– Э, все равно, – отмахнулся он. – Авось целым вернусь. – Прикосновение к вечности не сделало его более осторожным.

– Может, пешком вместе сходим в Пронино? – предложил я. – Я тебе помогу покупки нести.

– Не, подмоги не треба… И вообще никакой помощи мне теперь не надо. Ты, Пауль, можешь прекратить свое шефство надо мной в смысле грамматики. Окунусь на второй год – не беда, потом наверстаю. У меня теперь впереди вагон времени. И даже не вагон, а черт знает сколько составов.

В этот момент из окна выглянула тетя Лира.

– Павлик, в одиннадцать вечера приходи! Никуда не пропадай смотри! Будем отмечать!

– Но почему в такое позднее время? – удивился я.

– Раньше нельзя. Вдруг соседи зайдут или кто. А в одиннадцать все уже спят в поселке.

XX

В назначенный час я постучался в дверь Бываевых. Послышались осторожные шаги. Тетя Лира наигранно сонным голосом, не отодвигая засова, тихо спросила:

– Кто там? Мы уже спать легли.

Я назвался, и она сразу впустила меня. Потом выглянула за дверь и, убедившись, что никого поблизости нет, что никто не видел моего прихода, снова закрыла ее на засов.

В комнате глазам моим предстал Стол. На нем стояло несколько бутылок шампанского, а посередке красовался торт. Стеклянные вазочки были заполнены конфетами «Каракум», «Белочка», «Элегия» и «Муза». Остальная поверхность скатерти была буквально вымощена тарелками и тарелочками со всякой снедью. Тут хватило бы на десятерых, а нас было только четверо, не считая Хлюпика. Песик с голубым бантом на шее – по случаю праздника – важно возлежал на сундуке. Он был уже сыт по горло.

– Богато! – сказал я, садясь за стол. – Чего только нет! Даже кальмары в банке!

– Икры нет, Павлик, – с лицемерно хозяйской скромностью посетовала тетя Лира. – Икры, вот чего нам не хватает.

– И до икры доживем! Главное теперь – не теряться! – бодро изрек дядя Филя и, подмигнув супруге, принялся открывать шампанское.

Но дело не пошло – всю жизнь он имел дело с иной укупоркой. За бутылку взялся Валик. Он долго возился, наконец пробка выстрелила в стену и рикошетировала в Хлюпика. Тот презрительно поморщился.

– Так жили миллионеры! – воскликнул Валентин, разливая вино в стаканы. Ведь мы теперь миллионеры!

– Ну, чокнемся за вечное здоровье! – провозгласил дядя Филя. – Чур, до дна.

Мы сдвинули стаканы, выпили. Дядя Филя крякнул, но кряк получился какой-то неубедительный.

– Градусенков мало, – буркнул он, наливая себе по второй.

– Смотри, дедуля, не надерись. Шампанское – опасное вино, – полушутя предупредил Валик, откупоривая новую бутылку.

– Не указывай! Молод, чтоб учить меня!

– Сейчас молод, а через тысячелетье мы с тобой почти уравняемся, отпарировал Валентин. – Тебе будет тысяча пятьдесят девять, а мне – тысяча восемнадцать.

– А ведь верно! Вот это да – уравняемся! – изумленно произнес дядя Филя и, опережая остальных, опрокинул в себя очередной стакан.

Тетя Лира пила и ела молча, ошеломленная значительностью события. И вдруг заплакала, стала жаловаться сквозь слезы:

– Поздно лекарство это пришло… Молодости-то через него не вернуть, всю жизнь вековечную старенькой прохожу…

– Веселья мало! – закричал захмелевший дядя Филя. – Заведу-ка я свои пластиночки.

Когда-то, работая в пункте по скупке утиля, он отобрал несколько заигранных, но совершенно целых пластинок. Он очень берег их. И вот теперь включил электропроигрыватель, поставил на него диск. Игла долго вслепую брела по какому-то шумному темному коридору. Наконец выделилась мелодия, прорезался голос певца: «Ночью, ночью в знойной Аргентине…»

– И в Аргентине побываем! Не унывай, Ларка! – воскликнул Филимон Федорович.

– Теперь это вполне реально, – подтвердил Валик. – Аргентина от нас не уйдет.

– Бомбоубежище надо копать – вот что надо в первую очередь! – испуганно объявила тетя Лира. Довоенная пластинка напомнила ей войну.

– Права ты, умница моя! – умиленно согласился дядя Филя. – Оно, конечно, войны, может, и не будет, – а мы в бомбоубежище нашем картошку хранить будем. Нам теперь хозяйство с умом вести надо! С умом!

Человек был наг рожден, Жил без интереса, А теперь он награжден Радостью прогресса!

Тем временем Валик выдвинул ящик комода и, покопавшись там, вытащил отрез холста и похоронные туфли тети Лиры. Обмотавшись холстиной и переобувшись в эти самые тапочки, он принялся отплясывать нечто вроде шейка. Картонная подошва от левой туфли сразу оторвалась, а он знай пляшет.

– Ой, озорник! – захохотала тетя Лира. – Гляди, совсем стопчешь!

– Тебе, бабуля, эти шлепанцы теперь ни к чему! Теперь ты миллионерша! – крикнул Валентин, убыстряя темп. Хлюпик спрыгнул с сундука и с лаем стал прыгать вокруг танцора. И вдруг, поджав хвост, забился под стол, умолк.

– А может, зря мы микстуру эту приняли, – высказалась тетя Лира. – Жили бы, как все, и померли бы, как все… Грех мы перед людьми на души взяли.

И она снова заплакала. Но потом начала смеяться. Она была уже сильно под хмельком. Вскоре я незаметно покинул пир, пошел во времянку и там уснул. И приснился мне сон. На этот раз в нем архитектуры почти и не было.

Погожим летним днем иду я по родной Большой Зелениной. Иду просто так, прогуливаюсь в порядке самообслуживания. Шагаю скромно, глаз на девушек не пялю, размышляю о чем-то умозрительном. Но невольно замечаю, как встречные прохожие оживляются при виде меня, как неожиданная радость озаряет их лица. А те, которые по двое идут, начинают перешептываться: «Это сам Глобальный! И ведь ничуть не гордый, совсем не кичится своей кипучей славой!» Мамаша какая-то симпатичная шепчет своей дочке: «Люся, запомни этот текущий момент на всю жизнь: перед нами – сам Глобальный!» Вдруг, завизжав тормозами, останавливается белая свадебная «Волга» – с лентами, с двумя кольцами на крыше. Жених в аккуратном костюме, невеста в нейлоновой фате выскакивают, кидаются ко мне, объятые счастливой паникой: «Благословите нас, Глобальный!» Я благородно, без сексуального подтекста, одариваю обаятельную невесту культурным братским поцелуем.

Все проспекты и бездорожья, Все луга, и поля, и лес, Вся природа – твое подножье, Ты – царица земных чудес!

Осчастливленная пара едет дальше, а я, под аккомпанемент восторженных шепотов и возгласов, вступаю на мост – и вдруг я на Крестовском острове, на стадионе. Там уже минут двадцать идет футбольный матч «Зенит» – киевское «Динамо». Все скамьи заняты, утрамбованы болельщиками; не то что яблоку – маковому зернышку упасть некуда. Но билетерша узнает меня: «О, нет меры счастью! Нас посетил Глобальный!» Она ведет меня на трибуну, спрессованные болельщики размыкаются, выделяют мне место. Я сажусь и спрашиваю соседей, какой счет. «Два один в пользу „Зенита“!» – торопливо хором отвечают мне. «Это хорошо!» – говорю я. По рядам проносится шепот: «Это он! Сам Глобальный! Он сказал: „Это хорошо!“ Радость-то для нас какая!» Теперь сто две тысячи зрителей смотрят уже не на футбольное поле, а на меня. Раздается бешеный гром аплодисментов, футболисты в недоумении: они сначала подумали, что это им за что-то хлопают. Но вот и до них дошло-доехало, кто здесь сегодня виновник торжества. Они прерывают игру – тут уж не до мяча – и присоединяются к аплодирующим. «Хо-тим сти-хов! Хо-тим сти-хов!» – начинает скандировать весь стадион. Вратари соревновавшихся команд покидают свои посты, идут ко мне, под руки выводят меня на середину поля. «Прочтите что-нибудь оптимистическое!» – шепчет мне на ухо один из голкиперов. В благоговейной тишине слышится мой голос, звучат проникновенные строки:

Бык больше не пойдет на луг,

В быка добавлен перец, лук…

Я ем убитого быка –

Ведь я еще живой пока!

И вдруг нет футбольного поля, нет стадиона. Я стою на невысоком беломраморном пьедестале посреди огромной площади, обрамленной модерновыми высотными зданиями. Я стою на пьедестале – но я не статуя: этот постамент воздвигли мне при жизни моей. По выходным я прихожу сюда, чтобы лично общаться с почитателями моего таланта. Площадь кишит народом. Здесь и мои современники по перу, я классики всех времен и народов, и читатели изо всех стран и континентов. У каждого в руке – книга моих стихов. Сегодня я даю автографы. Подходит Пушкин, протягивает мне свежее издание моих стихов и поэм. «Великому – от равного», – делаю я уважительную надпись на титульном листе и расписываюсь. Александр Сергеевич очень доволен, улыбается. Потом еще некоторым отечественным классикам даю надписи, но этим уже построже. Вдруг подкатывается ко мне изящная экскурсоводица. У нее слезная мольба: хочет, чтобы я обслужил вне очереди группу интуристов, которые явились в Ленинград специально для того, чтобы заиметь моя автографы. «Что ж, если широкая публика не возражает, я согласен»,отвечаю я. Иностранные гости выстраиваются в отдельную очередь, и я даю свои автографы Гомеру, Данте, Шекспиру и некоторым другим. Затем произношу для них краткий спич, в котором призываю их повышать качественность творческой продукции, не жалея на то труда, времени и даже жизни – одним словом, работать на совесть.

Не выполнив плана по ловле мышей,

К русалкам отправился кот,

И ветер, рыдая среди камышей,

Поэта к работе зовет!

Интуристы, тайком утирая слезы, садятся в комфортабельный автобус и уезжают, а я продолжаю подписывать свои книги читателям. Тут вижу – Шефнер ко мне подходит. Старый уже, в очках. И притом – под градусом. Видать, из зависти выпил. «Перешиб я вас, Вадим Сергеевич! Ох как перешиб! – говорю ему. – Автограф-то дам, рука не отсохнет, но на близкое знакомство не напрашивайтесь».

Человек ты, или ангел,

Или нильский крокодил –

Мне плевать, в каком ты ранге,

Лишь бы в гости не ходил.

XXI

Проснулся я не потому, что выспался, а от головной боли. С тоской подумал, что нужно одеваться, и вдруг обнаружил, что лежу на раскладухе одетым. Тогда я перевернулся на другой бок, лицом к стене. Вставать не хотелось.

На правах живого классика Подремлю еще полчасика; На правах живого гения Буду спать без пробуждения.

Потом мне пить очень захотелось. Я поднялся, направился к дому Бываевых.

Валентин сидел на крыльце, крутил транзистор. Какая-то похожая на икоту музыка выдавливалась из черного ящичка. Глаза у Валика были осоловелые.

– Начинаются дни золотые, начинаются будни миллионеров! – объявил он. Бабуля спит без задних, перебрала малость. А у дедули сильный перебор, он ведь вчера и водки втихаря хватил. Сейчас он приземлился у исторической ямы, харч в нее мечет… Надо бы проверить, как у него там дела.

Мы направились к двум березам. Дядя Филя лежал, свесив голову в яму. Он дергался и стонал. Его рвало.

Звук ножниц и ножей Ты слышишь в слове «жисть».

Чтоб не было хужей – Ты с водкой раздружись!

Мы пошли обратно, к дому. Сели на крыльцо, и Валик, выключив транзистор, спросил меня:

– О чем призадумался, Пауль? О планах на будущее в разрезе миллионнолетней жизни?

– Тут есть о чем призадуматься, – ответил я. – Например, о взаимоотношениях с некоторыми людьми.

– Это ты об Эле? – с ехидной догадливостью подхватил Валик. – Бессмертный жених и смертная невеста.

– Ну, какие мы жених и невеста…

– Это я так сказал, с бухты-барахты. Но прошлым летом ты к ней очень клеился… Знаешь, если бы я любил какую-нибудь девушку по-настоящему, я бы этого инопланетного зелья пить не стал. Но я еще ни в одну не влюбился. Мне просто с ними везет. Сплошная инфляция.

Действительно, с девушками Валентину везло. Я только не мог понять, чего хорошего они в нем находят.

Через полчаса, напившись чаю, с посвежевшей головой вышел я из дому и направился в сторону Ново-Ольховки. И как-то незаметно для самого себя дошел до дачи, где жила Эла. Она оказались дома.

– Почему ты не пришел вчера на Господскую горку? – спросила она.

– Я думал – ты не придешь, – неуверенно выдавил я из себя.

– Ладно, давай зачеркнем распри и раздоры. Пойдем бродить.

Мы вышли на улицу, потом свернули на полевую дорогу, потом пошли в лес. Долго шагали молча: я из-за того, что с мыслями собраться не мог, а Эла, наверно, просто потому, что не хотела нарушать лесную тишину. Затем у нас прорезался серьезный разговор.

Э л а. Не пора ли прервать молчание?

Я. Хочешь, я задам тебе психологический тест в виде сказки?

Э л а. Вычитал где-нибудь? Теперь кругом тесты и тесты… Ну, я согласна.

Я. В одном королевстве жил престарелый король и с ним – королева. Это были неплохие люди. Все в их жизни шло в общем-то нормально, но их угнетало сознание, что каждый день, даже удачный, приближает их к смерти. Придворный главврач пичкал их всякими лекарствами для продления жизни, но они отлично понимали, что когда-нибудь их все равно обуют в белые тапочки. Но вот однажды королевская чета в сопровождении наследного принца и большой свиты отправилась в дальний лес на охоту…

Э л а. Поймала! Сперва ты сказал, что они неплохие люди, а теперь говоришь – отправились на охоту. Хорошие люди не станут охотиться для собственного удовольствия.

Я. Конечно, любительская охота – это разрешенный законом садизм.

У двуногого двустволка, Он убьет и лань, и волка, Он убьет любую птицу, Чтоб не смела шевелиться.

Но сами король с королевой этим делом не занимались, это их челядь стреляла в зверей. А королевской чете это был просто предлог для верховой прогулки. И вот в лесу они вместе с наследным принцем незаметно отделились от свиты, чтобы побеседовать о своих династических делах. Постепенно кони завезли их в глухую чащобу. Они очутились на полянке, где стояла ветхая избушка. Из нее вышел старый мудрый кудесник…

Э л а. Любимец богов?

Я. Может – богов, а может – наоборот. Этот колдун заявил королю и королеве: «Вы явились как раз вовремя. Ваши тайные желания будут исполнены. У меня имеется в наличии пять волшебных яблок. Они доставлены мне с неба. Живое существо, съевшее яблоко, становится бессмертным. Вот вам эти фрукты – их надо съесть не позже получаса, иначе они не окажут действия». И тогда король, королева и принц немедленно слопали по яблоку. Четвертое королева скормила своему любимому коню.

Э л а. А пятое?

Я. Пятое король хотел дать своему коню. Но в этот миг на поляну вышел один молодой поселянин. Он спешил в одно лесное селение к своей невесте. Вернее сказать, она еще не была его невестой, но он, как в старину говорили, ухаживал за ней и собирался предложить ей руку и сердце. Пятое яблоко было вручено ему. Он не мог долго раздумывать, он его съел – и обессмертился. Все.

Э л а. Довольно-таки мутная байка.

Я. Тест заключается в том, что испытуемый должен продолжить эту историю и дать оценку каждому действующему лицу. Кто здесь выиграл и кто проиграл?

Э л а. Кудесник себе не взял яблока. Значит, он мог обессмертиться – и не захотел?

Я. Да, выходит, что так. Но это лежит за пределами теста, это к делу не относится.

Э л а. Нет, относится! Он был мудрый, а яблока себе не взял. Значит, он знал, что яблоки эти никому не принесут счастья.

Я. Но ведь бессмертие – это уже само по себе счастье!

Э л а. Нет! Бессмертны должны быть или все люди на свете, или никто на свете. Я бы вовсе не хотела быть бессмертной, зная, что все кругом смертны. Мне было бы просто стыдно и неприятно… И потом – ты помнишь этих несчастных вечных людей у Свифта… Струдберги, что ли?..

Я. Но у него они не по своей воле…

Э л а. А когда по своей воле, как эти твои дурацкие короли и королевы и всякие там принцы, – это еще хуже. Ведь никакие царства не вечны, и их в конце концов прогонят с престола и даже без пенсии. А принц, из-за того что его родители бессмертны, никогда не вступит на престол. И выиграл во всей этой истории один только конь. Да и то… Ведь это только люди знают заранее, что они умрут. Коню его бессмертие – не в коня корм.

Я. Постой, а об этом поселянине ты ничего не сказала. Он ведь тоже обессмертился.

Э л а. Ты говоришь, он знал, что яблоко это необыкновенное?

Я. Вообще-то ему сказали… Но у него не было времени на размышления.

Э л а. А когда он начал жевать это яблоко, он не подумал, что невеста его останется смертной? Что он будет все такой же, а она будет стареть у него на глазах?! Хорош гусь!

Я. Я же тебе говорю, что все очень быстро произошло. Уже потом до него дошло, что он, может быть, не очень-то хорошо поступил по отношению к ней.

Э л а. Он поступил как подонок! Это даже хуже, чем измена с другой женщиной. То измена по любви или по легкомыслию, а это просто измена, предательство… Но хватит этих тестов. Ты скажи мне, что с тобой-то творится? Ты в чем-то изменился, а в чем – не пойму.

Но что я мог сказать ей после этого разговора? Я перевел беседу на какую-то мелкую тему. Эла, ожидая чего-то более серьезного, обиделась, замолчала.

Есть молчание согласья, Праздничная тишина; Есть молчанье поопасней, Есть молчание – война.

С этого дня трещинка отчуждения возникла между нами – и все ширилась, ширилась…

XXII

За ужином все мы, за исключением дяди Фили, сидели присмиревшие, погруженные в свои мысли. Привыкали к новой жизни. Да и похмелье сказывалось, в особенности на тете Лире: вид у нее был кислый. Зато муженек ее высоко держал знамя миллионера – пошучивал, строил монументальные планы; он успел опохмелиться из потайных своих запасов.

– Сколько Хлюпик людей-то перекусает за миллион лет! – воскликнул он вроде бы ни к селу ни к городу. – Не счесть! Десять дивизий!

– На поводке его теперь надо держать, чтоб не выбегал на улицу, высказалась тетя Лира. – А то кто-нибудь возьмет да пристукнет.

– Купит, купим поводок, Лариса! – заверил дядя Филя. – Сперва кожаный, а там, глядишь, и до золотой цепочки дело дойдет… Мы, будь уверена, не только по годам, а и по деньгам в миллионеры выйдем!.. И пора думать нам о каменном доме. Не годится нам в деревянном жить по нашему-то нынешнему званию.

– С каких шишей каменный-то построишь? – хмуро возразила жена.

– Экономить будем, копить будем. Временно во времянке поживем, а сюда дачников пустим. Сперва пожмемся – зато потом развернемся. Времени у нас впереди много.

– Ой, умирать-то как будет страшно, миллион лет проживши… За тысячу лет до смерти дрожать начнем, – вздохнула тетя Лира. – Уж и не знаю, добрый ли мы подарок получили.

– Оставь эти разговорчики, – одернул ее дядя Филя. – Другая бы от радости плясала, а ты ноешь.

– Ладно, ладно, не буду… Пойду поросенка покормлю.

– Вот это дело. За Хлюпиком и поросенком теперь особый уход нужен. И к ветеринару надо их сводить, зарегистрировать возраст. Сейчас мы о своем долгожительстве помалкивать будем, а потом, когда нужно, всему миру объявимся. И в доказательство ученым вечную собаку покажем…

– И вечную свинью подложим, – вмешался Валик. – Но имя дать надо. А то «поросенок» да «поросенок», а ведь он наш товарищ по бессмертию.

– Прав ты. Валик, прав! – согласился дядя Филя. – И ведь свиньи – они умные, они в цирке-то что вытворяют – буквы узнают! А наш-то за такие годы ума наберется – извини-подвинься!

– Ему нужно создать культурные условия: трансляцию в сарайчик провести, азбуку там повесить… – не то в шутку, не то всерьез высказался Валентин. За миллион лет он, может, доцентом станет, до докторской степени дохрюкается. Ему надо международное имя дать. Например – Антуан. Его крестить надо.

– Это уж богохульство будет. В Бога не верю, но богохульства на своей жилплощади не допущу, – твердо заявил дядя Филя.

– А мы не по-церковному, а по-морскому, как корабли крестят. Бутылку шампанского о нос разбивают – и корабль окрещен.

– Нет, не позволю! Так и убить животное можно. И посуду бить не годится. Посуду уважать надо!

В эту минуту Хлюпик, спокойно лежавший на полу, вдруг залился лаем и, опустив хвост, кинулся к двери. Учуял, что кто-то идет.

Мы все вышли из дома. От калитки к крыльцу шагала почтальонша тетя Наташа. Что-то настороженное, замкнутое угадывалось в ее лице и даже в походке.

– Срочная телеграмма, – сказала она. – Плохая.

В телеграмме сообщалось, что мать и отец Валика погибли на станции Поныри вследствие несчастного случая. Позже выяснилось, что смерть их была и случайна, и нелепа: они, перебегая через запасный путь, попали под маневровый локомотив. Оба были трезвы; они вообще спиртного в рот не брали.

Горе Валентина описывать не стану. Скажу одно: не будь он долгожителем, он бы легче перенес несчастье. Людям свойственно выискивать причинные связи даже между событиями, которые меж собой никак не связаны: Валик решил, что смерть родителей – это отместка судьбы ему за то, что он стал миллионером. И это надломило его, исковеркало его характер.

В недалеком будущем и меня ждала беда. И виновником ее стал я сам, тут уж не отвертишься.

Когда я вернулся из Филаретова в Питер, я несколько дней ходил и думал: с одной стороны, Бываевы дали мне выпить экстракт именно в расчете на мое молчание, но, с другой стороны, не грешно ли утаивать от матери такое важное событие? Наконец решился. Взяв с матери клятву, что никто на свете не узнает от нее того, что я ей открою, я рассказал все.

Странное действие произвел на нее мой рассказ. Она, кажется, даже не очень удивилась, только побледнела и тихо сказала:

– Я всегда подозревала, что с тобой случится что-нибудь подобное.

Теперь-то я понимаю, что не следовало мне делиться с нею моей тайной. Ведь у матери был врожденный порок сердца, а сердечникам неожиданные известия, даже и радостные, добра не приносят. Для меня до сих пор загадка, поверила ли она в мое миллионерство или решила, что я болен психически. Отношение ее ко мне изменилось, хоть она и старалась не показать этого. Она стала заботливее ко мне, и в то же время какая-то запуганность появилась в выражении ее лица, в движениях. Что это было: боязнь за меня или боязнь меня? Через одиннадцать дней она скончалась от инфаркта. Ее похоронили за счет жилконторы, в которой она работала, – рядом с отцом, на Серафимовском.

На кладбище загадочный уют, Здесь каждый метр навеки кем-то занят.

Живые знали, что они умрут, Но мертвые, что умерли, – не знают.

XXIII

Миновал год.

От матери остались кое-какие вещички, я их в комиссионку сдал, да три тысячи с ее сберкнижки мне по наследству перешли, – так что на жизнь мне пока хватало. Я спокойно окончил школу, в вуз не торопился. Постановил для себя так: два-три месяца посвящу исключительно поэтическому творчеству, потом на работу куда-нибудь поступлю, потом действительную отслужу – а уж потом займусь высшим образованием.

Теперь я частенько встречался с Валентином – как-никак, оба миллионеры. После гибели родителей он сразу же бросил школу и пристроился в киностудию. Он там был не то разнорабочим, не то просто на побегушках, но считал, что в дальнейшем его повысят и даже возвысят. Однажды он признался мне, что задумал сценарий и сам Колька Рукомойников пророчит ему успех. Всех кинодеятелей Валик (в разговоре со мной) звал уменьшительными именами и речь свою пересыпал киношными словечками: «смотрибельно», «волнительно», «не фонтан», «лажа». Зарабатывал он мало, но за родителей получил большую страховку и в то время был при деньгах. Завел какие-то куртки пижонские, ботинки на толстенных подошвах, курил дорогие сигареты и иногда бывал чуть-чуть под хмельком. Но именно чуть-чуть; пьяным я его в ту пору ни разу не видал. Он говорил, что приходится выпивать за компанию – надо наводить мосты с нужными людьми, в киноискусстве без этого нельзя.

В конце сентября он пришел ко мне и принес письмо от Бываевых. Они ждут нас в субботу, то есть завтра. Дядя Филя решил срубить на участке деревья, нужна наша помощь.

– Намечается субботник миллионеров, – подытожил Валик.

Он заночевал у меня. Но перед сном вынул из кармана тетрадку и сказал:

– Пауль, я хочу тебе сценарий прочесть. Вернее, это пока набросок. Слушай!

Глухая тайга. Две золотодобывающие бригады соревнуются за повышение золотодобычи. В составе одной трудится таежная красавица Анфиса, в другой работает акселерат Андрюша, тайно влюбленный в Анфису. Однажды Андрей находит большой самородок. Как честный человек, он решает сдать его директору прииска. По пути к конторе он случайно встречает Анфису, которая, выведав у него, в чем дело, завлекает паренька в укромный уголок тайги. Только дикие олени и зрители видят интимный акт, в ходе которого Анфиса похищает самородок из рюкзака акселерата. Оставив Андрюшу лежать на росистой поляне, где он крупным планом предается воспоминаниям о недавнем событии, Анфиса устремляется в контору, где сдает самородок от имени своей бригады, в результате чего та выдвигается на первое место. Вскоре Андрей узнает, кто похитил у него самородок. Считая, что Анфиса так поступила потому, что сожительствует с директором, Андрей подстерегает ее на таежной тропке и в порядке ревности наносит ей смертельное ранение кайлом. Но случайно проходивший мимо врач-реаниматор возвращает красавицу к жизни. Еще не зная об этом, акселерат пишет докладную записку с изложением своего отрицательного поступка и добровольно сдает себя в руки правосудия. Общественность прииска взволнована. Созывается общее собрание, на котором…

– С меня хватит! – прервал я Валика.

– Много ты смыслишь в киноспецифике! – окрысился Валентин. – Сам Жора Лабазеев говорит, что тут находка на находке!.. Ты просто завидуешь моей творческой активности. У тебя-то со стишатами дело глохнет. – И он сказал еще несколько ядовитых слов по тому же поводу.

От сочувствия рыдая, Отказавшись от конфет, Челюстей не покладая, Кушал друга людоед.

Он меня саданул прямо в поддыхало. Действительно, в этом году со стихами у меня не ладилось.

Нацепили на быка Золотой венок, Только все же молока Выдать он не мог.

Я начинал стихотворение за стихотворением и бросал, не закончив. Это миллионерство сказывалось – так я понял позже. Ведь каждый человек всегда учитывает свой финиш, пусть и очень дальний. А у меня финиш отодвинулся в бесконечность. Я начинал чувствовать себя маленьким, слабым. Я начал подозревать, что время не сделает меня гением, наоборот, оно может отнять у меня талант. Гении не растекались по вечности – они были сосудами, вместившими в себя Вечность.

Позже я делал попытки воскресить свой талант разными хитрыми приемчиками. Одно время на стишки для детей переключился – про кошечек там, про уважение к родителям, про природу.

Прилетели различные птички, Стали чаще ходить электрички – Это, детки, весна настает, И поэт вам об этом поет!

Потом пробовал на сельскую тему работать.

Улетели различные птички, Стали реже ходить электрички, Ты припас ли, родимый совхоз, Для буренушек сочный силос?

Но талант мой шел и шел на убыль.

XXIV

В десять утра мы были в Филаретове. Хлюпик издали встретил нас лаем, но к калитке не выбежал. На нем теперь был ошейник, и от ошейника шел темно-зеленый бархатный витой канатик. Драгоценная собака-миллионер была пришвартована к столбику у крыльца.

– Чтобы от греха подальше, – пояснила нам тетя Лира. – Нервный он, ангельчик, чуткий. Двух дачниц покусал. А не смейтесь над животным!

– Авторитетный кобелек! Именно такие и нужны человечеству! – отчетливо произнес Валик.

Бываевы выглядели совсем неплохо. Только вот какая-то суховатая суетливость проявилась в их характерах. Впрочем, нас-то они встретили душевно.

– Прямо в дом топайте, ребята! – пригласила из окна тетя Лира. – Мы сюда перебрались из времянки. Дачники-то уехали… Несладко дачников иметь. Лето не в лето.

– Зато тети-мети идут! – сказал дядя Филя, потирая ладони. – Еще десяток-другой лет – и каменный дом отгрохаем. А пока что решил я участок от всяких там осин да берез освободить – ни к чему они нам теперь. Нам дубы нужны! Они вековечнее. А потом, может, и баобабы посадим. Я слыхал, они две тысячи лет растут.

– Дубы и баобабы – это наши зеленые друзья, – согласился Валик. – Хорошо пить ликер в тени баобаба!

– Ликеры – баловство, дамское дело. Но посмотрите-ка, ребята, на эту клумбу, – загадочно произнес дядя Филя.

– Клумба как клумба, – сказал я. – Цветы какие-то увядшие.

– Так все думают: клумба как клумба. И пусть думают! Но вам, компаньонам-миллионерам, выдам один секрет. Под этой клумбой я двадцать бутылок портвейна по два сорок зарыл. Укутал я их старым одеялом и соломой, не промерзнут. Чуете, в чем тут коммерция?! Через сто лет цены этому портвейну не будет, на вес золота пойдет. Столетняя выдержка – это не шутка!

– Через сто лет люди спиртного пить не будут. Одумаются, – строго сказала тетя Лира из кухонного окна.

– Гиблый бизнес ты, дедуля, затеял, – соболезнующе вставил Валентин.

– Ну, люди всегда пить будут, – уверенно возразил дядя Филя. – Водку, может, потреблять перестанут, а уж без вина-то не обойтись.

– И с вином, дедуля, дело неясное… Вынесут коллективное решение – и каюк. Войн уже не будет, а старые танки для войны с алкоголизмом используют. Пустят их на виноградники, да еще с огнеметами – и прощайте, милые портвейны и мадеры!

– Ужасы какие ты говоришь. Валик! – удрученно покачал головой дядя Филя. Танки в винограднике!.. Да во сне такое приснись – и то от разрыва сердца помереть можно!

– Валик! Павлик! К столу идите! Проголодались с дороги-то! – позвала тетя Лира.

– А меня почему не кличешь? – игриво спросил дядя Филя, и по его тону я вдруг догадался, что он уже чуть-чуть под градусом.

– Ты ел недавно, – отрубила тетя Лира. – Вот после работы поедим все вместе и выпьем даже. Причина-то есть.

– С первой пенсионной получки грех не выпить, – подхватил дядя Филя. – Я ведь теперь пенсёр, восемьдесят пять в месяц… Знали бы они там в собесе, кому пенсию выделили, – призадумались бы. Долго платить придется, пока деньги не отменят.

Подкрепившись, мы взяли приготовленные дядей Филей топоры и пилу и вышли на участок. Дядя Филя работал уверенно и сноровисто, мы с Валиком помогали ему неумело, но старательно. Свалили три осинки, два клена и распилили их стволы на дрова. Потом срубили бузину, куст сирени.

Начался дождь. Поднялся ветер и все усиливался. Тетя Лира вышла на крыльцо, отвязала Хлюпика, и тот вбежал в дом.

– Эк как все оголили, – сказала тетя Лира. – Грусть берет.

– Зато когда дубы-баобабы здесь зашелестят, сердце возрадуется. Спасибо скажешь мужу своему! – И дядя Филя с размаху вогнал топор в одну из берез – в ту, что поменьше.

– Хоть вторую-то пожалей, – попросила тетя Лира. – Пусть живет. И учти, будут нам неприятности от лесонадзора за самовольные порубки!

Ответом было молчание, и она вернулась в дом, обиженно хлопнув дверью. А березу дядя Филя свалил. Но вторая – та, что постарше, – еще стояла.

– Не надо рубить ее, дедуля, – сказал Валик. – Жалко.

– Чего жалеть-то! – рассердился дядя Филя. – Я уже с Толиком-трактористом договорился, он завтра пни выкорчует. А оставим эту – трактору не развернуться будет… Ребята, сейчас и пилой поработать придется, дерево-то толстое.

– Не хочу пилить под дождем! – буркнул Валик и направился к крыльцу. Я пошагал за ним. Мне вообще разонравилась эта затея.

– Забастовка миллионеров! – пропел Валентин, входя в дом. – Бабуля, миллионеры кушать хочут!

– Все готово, ребятки! – откликнулась тетя Лира. Действительно, стол уже был накрыт; середину его украшала нераспечатанная поллитровка «Столичной» и две бутылки вермута по рубль шестьдесят.

Мы принялись за еду. С участка, сквозь нарастающий шум ветра, доносились удары топора. Потом их не стало слышно. В комнату вошел дядя Филя.

– Ловкачи! – закричал он. – Я работай, мокни, а они тут пир затеяли… Я тоже хочу побороться с алкоголизмом, работа подождет. Я уже полдерева надрубил. Налей-ка мне, Валик, чего покрепче!

– Пьем за здравие миллионера-пенсионера! – провозгласил Валик. – Многие лета!

– Поехали! – радостно выкрикнул дядя Филя. – И ты, Лариса, пей! Обижусь!

– Уж ладно, по такому случаю можно. – Она торопливо выпила, закусила бутербродом и бросила кусочек докторской колбасы Хлюпику. – Кушай, кушай, ангельчик мой непьющий!

– Все в сборе, а Антуана нет, – сказал я. – Как он поживает?

– Поросенок-то? – ухмыльнулась тетя Лира. – А что ему сделается, жив-здоров.

– Его бы надо сюда пригласить, богатый типаж, – подал идею Валентин. Антуан тоже имеет право на веселье. Будущее светило науки!

– Ой, ребята, чего удумали! – захохотала тетя Лира. – Живого поросенка нам в гости не хватало!.. Да он тут под себя струю пустит, ему что!

– А и верно, Лариса, приведи-ка его сюда. Уважь мою пенсёрскую волю! – молвил дядя Филя. – Пусть и животное повеселится.

– Ну, уморили! – зашлась в хохоте тетя Лира. – А вот и взаправду приведу его сюда, гостя дорогого! Слабо, думаете? – Она встала, вышла в кухню, оттуда на крыльцо. Хлюпик немедленно последовал за ней. В комнате отчетливее стал слышен вой ветра и шум дождя.

– Что и требовалось доказать, – подмигнул вслед ушедшей дядя Филя. – Вез контроля-то оно лучше! – И, налив себе почти полный стакан, поспешно опорожнил его. Потом с хитро-пьяной ухмылкой добавил: – В Питере-то наводнение, может, будет, – ветер подходящий. А нам здесь – хоть бы хны. Потому как мы…

В комнату ворвался грубый, особо сильный порыв ветра. Хлопнула форточка, с этажерки посыпались какие-то бумажки, заметались в воздухе. Откуда-то извне донесся хруст, шипящий шелест, потом – удар. Что-то тяжелое где-то упало.

– Береза грохнулась, – подойдя к окну, доложил Валентин.

– Во! Допиливать не надо! Ветер за меня доработал! – удовлетворенно произнес дядя Филя. – Потому когда с умом…

Остервенело-острый, захлебывающийся, задыхающийся собачий вой послышался с участка. У всех у нас одновременно мелькнула одна и та же страшноватая догадка. Первым выбежал из дома дядя Филя, за ним мы с Валиком.

Тетя Лира лежала возле новой помойки, чуть в стороне от упавшей березы. Ее не помяло, не придавило – ее, видно, ударило в висок и отбросило. В сырых сумерках доброе, мокрое лицо ее казалось еще живым. По опавшей влажной листве в яму стекала струйка крови.

– Ларинька, Ларинька, очнись! Прости меня, прости! – бормотал дядя Филя, склонясь над мертвой. Потом упал рядом с ней лицом вниз и закричал, завыл не по-мужски тонко, и вой его слился с истошными завываниями Хлюпика.

XXV

Тетю Лиру погребли на тихом филаретовском кладбище.

Все это кончается просто – Не взлетом в небесную высь, А сонным молчаньем погоста, Где травы корнями сплелись.

Первое время дядя Филя навещал могилу ежедневно. Отправляясь на кладбище, он отрезал ломоть хлеба, брал кусок колбасы – это для Хлюпика. Песик ушел из дома и жил возле могилы тети Лиры – сторожил свою хозяйку. Отощал он страшно, так что имя его теперь вполне ему подходило. И ему жить оставалось недолго. Однажды дядя Филя нашел его мертвым. Собачонка вся была изрешечена дробью: это городские охотники-любители шли мимо кладбища и решили потренироваться, использовали Хлюпика как живую мишень.

Валентин уехал сразу же после похорон, ему нельзя было прогуливать. Я же остался на время присматривать за дядей Филей. Он стал неряшливым, оброс, все у него из рук валилось. Я ходил в магазин, готовил обеды, но он к моим супам и кашам почти не притрагивался, приходилось его порции вываливать в корытце Антуану. Поросенок все съедал за милую душу.

Так прошло три недели. Пора мне было в город возвращаться. Деньги материнские медленно, но верно подходили к концу, со стихами не ладилось, а значит, и гонораров в ближайшее время не предвиделось, и от моего бытия начинало тунеядством попахивать. Надо на работу скорее устраиваться, решил я.

Везде – в трамвае, в санатории, Среди гостей, среди родни, На суше и на акватории Моральный уровень храни!

Расставаясь с дядей Филей, я намекнул ему, что он должен подтянуться, должен беречь свое здоровье. Ведь у нас, у миллионеров, все впереди, и из своего миллиона он израсходовал пока только шестьдесят лет. Ответ его прозвучал для меня ошеломляюще. Он произнес нижеследующее:

– Пропади он пропадом, этот миллион! Права была Лариса, не будет нам радости от этого лекарства! Клюнули мы, дураки, на поганую наживку. Виноваты мы, Павлуха, перед всеми людьми виноваты!.. И ты еще взвоешь от своего долголетия! – с тоской в голосе закончил он.

XXVI

Я устроился подсобным рабочим на «Спортверфь». Там работал сосед по коммунальной квартире Виктор Власьевич Желудев, краснодеревщик. После смерти матери он всячески опекал меня и уверил, что на верфи я буду неплохо зарабатывать. Так оно и вышло. Я имел в месяц около двухсот. Виктор Васильевич надеялся, что я заинтересуюсь производством, прирасту душой к «Спортверфи». Все вышло по-иному, но об этом потом.

С Валентином я теперь встречался не очень часто, так как он работал в дневную смену, а я – то в дневную, то в вечернюю. В выходные дни я запирался в своей комнатухе и пытался творить. Но стихи не шли, я буксовал. Позже я понял, что потерпел творческий крах через свое миллионерство.

Поброжено, похожено, Поискано, порыскано; А песня-то – не сложена, А счастье – не отыскано.

Однажды в сентябре, вернувшись с работы, я нашел дома записку от Валика. Он сообщал, что дядя Филя умер. Он, Валентин, едет на похороны в Филаретово и зовет и меня «участвовать в мероприятеи». Я смог выехать только через день, в субботу. Дядю Филю уже погребли, я попал на поминки.

Поминки те организовал Василий Федорович, брат покойного. Дядя Филя был с ним в давней непримиримой ссоре, но стоило дяде Филе помереть – и соседи в первую очередь известили об этом братца. Тот явился как штык и сразу же провозгласил себя единственным наследником умершего. Василий Федорович немедленно разузнал, что в поселке живет некий Николаша Савельев, человек, который умело режет свиней; и вот Николаша пришел с ножом и безменом и прирезал Антуана, который к тому времени вырос уже в солидного борова. Николаша получил за это три кило мяса и внутренности. А часть требухи досталась кошке Фроське, многогрешной кошке, которая не вкусила экстракта, но тем не менее пережила и Хлюпика, и Антуана.

На поминки приперлась уйма народу, причем не только из Филаретова, но и из окрестных поселков. Места в доме не хватило, и столы расставили на участке, благо погода стояла удивительно ясная и теплая. Я заметил, что клумба имеет прежний вид, и подивился, почему это дядя Филя пощадил свой алкогольный клад, двадцать бутылок портвейна. Запамятовать он никак не мог – пьющие таких вещей не забывают. Значит, еще надеялся на светлое миллионерское будущее?

Пил он последние месяцы своей жизни невылазно, продал все, что можно продать, занимая деньжата направо и налево.

Все в Филаретове удивлялись, почему Филимон Федорович, при всей своей пропойной нищете, не зарежет борова или не продаст его; цену ему предлагали неплохую. Но тут дядя Филя был тверд.

Умер он смертью нелепой, но мгновенной. Решил вставить «жучка» вместо перегоревшей пробки – и его ударило током. А сердце, надо думать, было уже ослаблено алкоголем.

Умереть бы, не веря в прогнозы, Второпях не расчухав беду, Так столкнувшиеся паровозы Умирают на полном ходу.

Волею случая произошло это в годовщину смерти тети Лиры, день в день.

…Поминки затянулись, Василий Федорович подвыпил и начал поносить покойных Бываевых за то, что они вырубили деревья; он утверждал, что это «психозная выдумка», и упрекал филаретовских аборигенов в том, что они не воспрепятствовали этому. Гости начали обиженно расходиться; в первую очередь ушли женщины – те, что приготовили угощение. Но группка местных выпивох сидела как приклеенная.

Валик был мрачен. Он почему-то считал, что участок и дом должны были перейти по наследству ему, а тут подсыпался этот братец дяди Фили. И сразу же, подлец такой, Антуана зарезал! И вот теперь мы, два миллионера, едим своего младшего брата по вечности!

– Так ты не ешь! – сказал я.

– Почему же не есть?! Это даже интересно: бессмертный боровок, а мы его ам-ам… И меня тоже съедят братья-киношники. Они не уважают меня. Они мой сценарий забраковали.

В высказываниях этих я уловил цинизм неудачника. Между тем Василий Федорович решил, что пора свертывать тризну, и пригласил выпить по разгонной.

– Врешь, желвак! – закричал Валик. – Рано нас разгоняешь! – И он торжественным движением руки указал на клумбу и всем поведал, что там зарыто.

То ли говорил он очень доказательно, то ли пьянчугам очень хотелось выпить еще, только факт, что сразу откуда-то появилась лопата и работа закипела. Копали поочередно. И вот бутылки появились на свет. Некоторые из них не выдержали, видно, зимних холодов, полопались, но большинство оказалось в целости. Пир возобновился с новой силой. Гости уже и не помнили, по какому поводу они сюда явились. Звучали пьяные песни, разухабистые анекдоты. Организатор мероприятия, Василий Федорович, тоже приналег на портвейн и в результате свалился со стула наземь и захрапел.

– Схожу по нужде, – сказал мне Валик и подмигнул. Что-то жутковатое почудилось мне в его тоне, в этом подмигивании. Какая-то злобная бодрость взыграла в Валентине.

Вернувшись, он сразу налил себе стакан портвейна и часть напитка, будто спьяна, пролил себе на руки и затем тщательно отер их носовым платком.

– Отчего от тебя керосином пахнет? – спросил я.

– Молчи! – прошипел он. – Я на бабулином керогазе чай подогреть хотел, голова болит, так я… Молчи, Пауль!

– Дымком потянуло, – сказал один из пьющих. – Никак нам еще по порции свининки выделят? Под портвейн – в самый раз.

– Дым из окна идет, – молвил другой.

Из окна кухни валил дым. Окно комнаты, плотно зашторенное, светилось неровным, колеблющимся светом. Казалось, в нем отражается дальняя заря, казалось, занавеска колеблется от ветра.

– Пожар! – крикнул кто-то. – Дом горит!

Началась суматоха. Кто-то побежал за ведром, кто-то за багром. Крики, гвалт. Добровольная пожарная дружина прикатила бочку с насосом, шланг. Но старые, сухие стены пылали уже вовсю. Погребальный костер в честь дяди Фили взметнулся аж в самое небо. Бились с огнем смело, но бестолково. Больше всех суетился Валентин. Он даже сделал вид, будто хочет влезть в окно, прямо в полымя, но его оттащили.

Дом Бываевых догорал. Протрезвевший брат покойного плакал и ругался. Последние гости и пожарники-добровольцы покидали участок, толкуя о причине пожара. Все считали – виновата плохая проводка, из-за этого, мол, погиб и Филимон Федорович.

Если в доме ты чинишь проводку – И про пиво забудь, и про водку!

В тот же день мы с Валентином уехали в Ленинград. Валик был пьян, но хотел казаться совсем пьяным. Сидя в вагоне, порой он искоса, исподтишка поглядывал на меня, будто ожидал чего-то. Но я не сказал ему ничего существенного.

Друг не со зла порой обидит нас – И другом быть перестает тотчас; Но как легко прощаем мы друзьям Обиды, причиненные не нам!

XXVII

Когда подошел мой возраст, меня признали годным для службы на флоте. Служить я пошел с охотой и с тайной надеждой, что перемена обстановки растормошит мой задремавший поэтический дар. И служил я неплохо. Даже две благодарности в приказе имел! Но, увы, хоть морской романтики хватало с избытком, со стихами дело не шло. Даже и любовь не помогала.

Должен сказать, что с Элой наши теплые отношения постепенно сошли на нет. Но сердце не терпит пустоты: я влюбился в Клаву Антонову. По специальности она была корректор. Я познакомился с ней на поэтическом вечере в клубе «Раскат», в тот день наше литобъединение выступало со стихами перед широкой публикой. В числе публики оказалась и Клава. Когда вечер кончился, она подошла ко мне лично и сказала, что ей понравились мои стихи. Она, между прочим, спросила, давно ли я их сотворил. Я соврал, что совсем недавно; на самом деле они были созданы мною еще до миллионерства.

У Клавы был явно хороший вкус, да и сама она была девочка что надо.

У лисицы красота Начинается с хвоста, А у девушек она На лице отражена.

Мы стали с ней встречаться, а когда я отбыл на флот, Клава стала писать мне. Я тоже слал ей письма. В них я намекал на серьезность своих намерений.

Жизнь струилась твоя, как касторка, Я со скукой тебя раздружу, Восьмицветное знамя восторга Над судьбою твоей водружу!

Но никогда – ни устно, ни письменно – я не посмел признаться ей, что я – миллионер. Порой умолчание равняется лжи, а порой оно хуже лжи.

Переписывался я и с Валентином. Его на военную не призвали, у него что-то со здоровьем было не в норме. В своих письмах он жаловался мне на сослуживцев, на все киношное начальство – его, мол, затирают. Он грозился: «Выведу всех на чистую воду!» По некоторым деталям можно было догадаться, что он пристрастился к выпивке. Я в своих посланиях увещевал его помнить, что впереди у него огромная жизнь, советовал ему жить организованнее, не переть зря на рожон.

Шагая по шпалам, не будь бессердечным, Будь добрым, будь мальчиком-пай, Дорогу экспрессам попутным и встречным Из вежливости уступай!

Мои увещевания успеха не имели. Однажды Валентин известил меня, что ушел из киностудии. затем вдруг написал, что его «знакомство с одной мурмулькой зашло так далеко, что придецца топать в дворец бракасочетаний, тем более папаня ее директор магазина, с голаду не помрем».

После этого Валик перестал мне писать. Два моих письма пришли обратно в часть с пометкою на конвертах «адресат выбыл».

Отслужив и вернувшись в Питер, я первым делом устроился в мастерскую по ремонту радиоприемников; радиотехнику я неплохо на флоте освоил. А вскоре женился на Клаве. Свадьбу мы организовали скромную, но Элу я пригласил – из вежливости, что-ли. Она, как ни странно, пришла на это празднество и даже подарок новобрачным принесла: застекленную гравюру с видом набережной Мойки. Пробыла она недолго, с час, и ушла, пожелав мне счастья. Я понял, что больше она никогда не придет.

Ни в саду, ни на пляже, Ни на порке крутой – Мы не встретимся даже За могильной плитой.

Прожила Эла, по тогдашним понятиям, не так уж мало – до восьмидесяти. Она стала известным и даже знаменитым архитектором. Всю жизнь ратовала за кирпичную кладку, была убеждена, что в век бетона и всяких новейших стройматериалов кирпич не устарел, – и создала свой стиль. Ну, ты знаешь: антимодерн. Поначалу стиль этот архитекторы тогдашние встретили в штыки, однако, как известно, он пережил и этих архитекторов, и Элу, и процветает поныне, борясь и соседствуя с прочими направлениями в зодчестве. Эти краснокирпичные толстостенные, немногоэтажные дома с узкими окнами, расположенными далеко одно от другого, кажутся угрюмыми, громоздкими, замкнутыми в себе; в них есть нечто казарменное. Но в то же время они дают ощущение прочности, незыблемости бытия, отрешенности от суеты и, как это ни парадоксально, ощущение уюта. Стиль этот постепенно завоевывает все больше сторонников на Земле и выше. Вадим Шефнер в каком-то своем стихотворении об архитектуре (он почему-то любил на эту тему писать) прямо-таки от восторга захлебывался, описывая первые Элины дома.

XXVIII

Незадолго до своей женитьбы, в один субботний день я отправился на поиски Валентина. На старой своей квартире он уже не жил, в справочном киоске мне дали его новый адрес, и поехал я на проспект Майорова. Когда я позвонил в нужную квартиру, дверь открыла мне приветливая на вид, очень модно одетая женщина. Но едва я сказал, что мне нужно видеть Валентина, приветливость с нее схлынула. Оказывается, она ждала монтера с телефонной станции. Она обозвала меня алкашом, заявила, что это Валька прислал меня выклянчить денег и что ни фига я не получу.

Я спокойно объяснил этой даме, что никаких денег мне от нее не надо. Разглядев меня попристальнее, она поняла, что на пьянчугу я не похож. Затем, узнав мое имя, она совсем смягчилась и сказала, что, «когда Валька был человеком», он часто вспоминал меня по-доброму. Потом сообщила, что Валентин пьет, ни на какой работе больше месяца не удерживается, дома не живет. Много раз обещал «завязать с этим делом», но опускается все ниже и ниже:

Кто часто присягает,

Клянясь до хрипоты,

При случае сигает

В ближайшие кусты.

– А где он сейчас кантуется? – спросил я.

– А пес его знает. Я давно его не видела и видеть не желаю. Говорят, его каждое утро у «Восьмерки» застать можно. – Она пояснила, что так в просторечии называется гастроном, расположенный недалеко от Садовой улицы.

Я вежливо попрощался и для очистки совести побрел к этой самой «Восьмерке». Конечно, пустой номер: Валика я там не встретил, время-то было дневное. Свадьбу мы справили без него. А потом начались всякие хозяйственные дела и, главное, обменные, они очень много времени отняли. В конце концов мы с Клавирой (это так я ее имя переделал) неплохо съехались в одну коммунальную, но уютную квартиру, и тоже на Петроградской стороне, на Гатчинской улице. На все это год ушел. Потом первенец родился, опять волнения, хлопоты… Тут не до старых друзей-приятелей.

Но вот наконец в одно субботнее утро направился я к пресловутой «Восьмерке». На этот раз мне повезло. Впрочем, тут это слово не вполне подходящее. Валика я встретил. Но какого Валика… То была последняя наша встреча.

Я пришел около одиннадцати. У двери винного отдела уже стояла группочка желающих опохмелиться.

Пред жгучей жаждой опохмелки Все остальные чувства – мелки!

Эти люди были меж собой запанибрата, звали друг друга по именам, по кличкам; слышались специфические шуточки. Я спросил одного из алкашей, не знает ли он моего дружка, – назвал ему имя и фамилию Валика, описал внешность.

– Так это, наверно, Валька-миллионер! – ответил тот. – Его здесь каждый знает. Он, гадючий глаз, как наберется, так орет: «Вы все подохнете, а я еще миллион лет проживу! Я миллионер!..» Трепло изрядное. Ясное дело, он и сегодня припрется.

Действительно, Валентин не заставил себя ждать. Но что с ним стало! Не так уж долог был срок нашей разлуки, но как скрутил его зеленый змий! Бледно-одутловатый, ссутулившийся, в мятом поношенном плаще, в брюках с бахромой, он подошел к ожидающим алкогольной отрады, не заметив меня.

– Миллионер – дитя вытрезвителя!.. Миллионер к князю Опохмелидзе в гости пожаловал! – послышались шутовские возгласы.

Валик молча стоял на осклизлом асфальте, смиренно опустив голову. Нет, не подшучивания эти угнетали его, а что-то другое. Я шагнул к нему, но в этот миг два красноносых мужика, торопливо шедшие мимо, подмигнули Валентину, и он присоединился к ним. А я последовал за этой компашкой. Из их разговора я узнал, что в «парфюмерном тройник выбросили» и что это им как раз по деньгам. Это известие меня очень даже огорчило. Не буду врать, я тоже не святой, в праздник не прочь приложиться. Но чтоб одеколон в глотку себе лить – это никогда! И я тогда, на заре юных миллионерских лет, очень испугался за Валентина. Я кинулся к нему, положил руку на его плечо и сказал:

– Валик, пойдем со мной!

Он остановился, вылупился на меня как на чужого. Потом узнал.

– Пауль! Откуда ты свалился?! Поставишь чарку?

– Ладно уж, поставлю.

Те двое, не задерживаясь, целеустремленно потопали вперед, а мы остались стоять на тротуаре. Я начал было рассказывать о своей женатой жизни, расспрашивать Валика о его житье-бытье, но он прервал меня:

– Идем вот в то «Мороженое», там хоть сухача выпьем для разговора. А то язык не ворочается.

Перейдя через улицу, мы вошли в «Мороженое», заняли столик в уютном уголке. Я взял по стакану каберне и по паре конфет.

– Конфеты-то с утра ни к чему, – поморщился Валентин, торопливо выпив свою порцию. – Мне бы повторить… Повторение – мать учения.

Я принес второй. Валик приободрился. Даже важность какая-то в нем проявилась.

Опорожнена посуда – Началось земное чудо!

– Вот так и живу! – с вызовом изрек он. – И не хуже других!

– Хуже! – возразил я. – Глаза бы мои не глядели…

– Ты что?! Поставил мне два граненых с этой слабятиной мутной – так думаешь, и поучать меня заимел право?! – окрысился он. Его всего аж перекосило; нервы, видать, поистрепались.

– Я к тебе по-хорошему, Валик. В порядке миллионерской взаимопомощи. Я тебе добра хочу.

– Хочешь добра – выдели еще стаканчик!

Делать нечего, я взял ему третий. Этот он осушил уже не залпом, а глоток за глотком. И сразу скис, заныл, начал катить телегу на товарищей по бывшей работе: они его недооценили, в душу ему нахаркали. Затем стал капать на жену: она его прогнала. Вот у тебя, Пауль, имеется задрыга – извиняюсь, подруга жизни, – а у меня нет.

Ты с изящною женою Дремлешь, баловень толпы, А со мною, а со мною Делят ложе лишь клопы.

Он долго жаловался, что у него теперь твердой работы нет. Он по негласной договоренности сторожит один склад, он, в сущности, на подачки живет. Обманула его жизнь…

Я тоже посетовал ему на трудности своей творчески-поэтической жизни, на недооценку меня критиками.

Не забудь, что ты не Пушкин, И не лезь тягаться с ним, Кирпичом по черепушке Мы тебя благословим!

– Пора мне в свой особняк идти, в пристанище миллионера, – заявил Валентин. – Приглашаю тебя. Увидишь, до чего меня люди-людишки довели. И хобби свое покажу. Причуду миллионера увидишь.

Мы вышли на улицу. Первым делом Валик потянул меня к той же «Восьмерке».

– Это и есть твое хобби? – подкусил я.

– Не топчи меня! Питье – это моя основная профессия. Хобби у меня другое.

Я взял пол-литра «Старки», купил полкило докторской и триста граммов сыра. Потом мы зашли в булочную и отоварились хлебом.

Заявляйтесь в мой дом. поскорее, И с собой приносите дары; Гастрономия и бакалея – Две любимые мною сестры!

Затем Валентин повел меня в какую-то узкую улочку.

– Вот и приехали! – объявил он. – Пожалте в мои апартаменты!

Перед нами высился старинный трехэтажный особняк. Подвальные окошечки его были забраны фигурной чугунной решеткой, а рамы на всех этажах – выломаны; проемы окон чернели пустотой.

– Не пужайся, дом на капремонт пошел, но склад пока что еще существует; подвал тресту нежилого фонда подчинен, – пояснил Валик.

Мы вошли в безлюдный, заваленный всяким хламом двор и остановились перед обитой железом дверью, на которой висел огромный амбарный замок. Валентин с ответственным видом полез в карман, вынул ключ и отворил дверь.

– Осторожно, тут четыре ступеньки! – предупредил он. Затем снял с невидимого гвоздя лампу «летучая мышь», зажег ее и повел меня за собой.

Подвал был сухой; в нем пахло не сыростью, а пороховыми газами, как в тире, и это меня удивило. Мы шли, петляя между штабелями жестяных и деревянных ящиков, между пригорками из пустых мешков. В одном месте были свалены в кучу старые магазинные весы; в другом – какие-то эмалированные емкости и алюминиевые жбаны. Наконец мы подошли к фанерной двери.

– Входи, Пауль, в хазу нищего миллионера! – пригласил Валентин.

Я очутился в комнатке со сводчатым потолком и выщербленным цементным полом. Справа чернел дверной проем, ведущий неведомо куда; слева маячило узенькое зарешеченное оконце, из него мутно просматривался облупившийся брандмауэр соседнего дома. В каморке стояла колченогая железная кровать, застеленная мешковиной, перед ней стол, сконструированный из ящиков; столешницей служила покоробившаяся чертежная доска. Имелся и стул со сломанной спинкой; наверно, кто-то из переезжавших жильцов дома бросил его за ненадобностью.

Когда хозяин хазы поставил лампу на стол, я увидел, что там, помимо пустых стаканов и кое-какой посуды, лежит большая пачка открыток. Я принялся перебирать их. То были фотографии киноактеров, кинорежиссеров и киносценаристов; таких в те времена было навалом в каждом газетном киоске. Неоригинальное хобби, подумал я. Но что меня удивило, так это то, что в пачке были только мужские лица.

– Не узнаю тебя. Валик: ни одной красотки нет в твоей могучей коллекции.

– Женщин я щажу, – загадочно и хмуро изрек он, откупоривая бутылку.

Мы приняли по полстакашку, и Валентин еще больше помрачнел. Он начал вдруг укорять меня в том, что я будто бы принес ему несчастье. Я, конечно, стал обороняться словесно.

Мирно текла деловая беседа, Пахло ромашками с луга…

Два людоеда в процессе обеда Дружески съели друг друга.

Валентин вдруг замолчал. Недобрая ухмылка кривила его губы. Внезапно он нагнулся и извлек из-под кровати малокалиберную винтовку и цинку с патронами.

– Ты что, укокать меня замыслил? – нервно пошутил я.

– Не тебя. Хоть тебя-то, может, в первую очередь бы следовало, – пробурчал он и, зарядив тозовку, положил ее на постель.

– Она что, как сторожу тебе полагается? – спросил я.

– Черта лысого! Я спер ее, а где – не скажу… Еще слегавишь. Найдут – срок припаяют… Впрочем, плевать мне, отсижу. Времени впереди хоть отбавляй.

Взяв со стола фотографию какого-то кинодеятеля, схватив лампу, он направился к проему в стене.

– Сейчас мое хобби увидишь! Идем, Пауль!

Я потопал за ним. Мы вступили в темный коридор, затем уперлись в штабель ящиков. Валик прибавил огня в лампе, повесил ее на свисавший со свода крюк. Затем приладил портрет к верхнему ящику специальной защипкой и пошагал обратно в комнатенку. Я – за ним.

В полутьме он взял мелкокалиберку и встал в дверном проеме в положении «стрельба стоя». В другом конце коридора, подсвеченная лампой, вырисовывалась улыбающаяся физиономия кинорежиссера.

– За то, что ты один из тех, которые не дали мне хода в киноискусство, к расстрелу тебя присуждаю! – выкрикнул Валентин, нажимая на спуск.

Выстрел в помещении прозвучал очень громко, но лицо по-прежнему улыбалось со снимка, открытка не пошелохнулась. Валик попал только с четвертого раза и потом торжествующе сунул мне в руки простреленную фотографию.

– Вот! В самый лоб влепил!

– Какой герой! – сплюнув, сказал я. – Дерьмом ты стал. Валик.

– Я дерьмо, а ты еще хуже! – выкрикнул он. – Я по картинкам пуляю, а ты живых людей гробишь!

– Опомнись, что ты несешь! – возмутился я.

– Вот то и несу! Если б не твоя рябинка эта сволочная засохшая, дедуля бы в другом месте яму стал копать и не влипли бы мы в это миллионерство. Ты беду нам принес! Взвалил на нас миллион лет жизни, а настоящую жизнь отнял!.. За тобой, наверно, еще какие-нибудь такие дела водятся…

Я стоял, ошеломленный его инвективами, а он выбрал из пачки еще одну открытку и приладил ее к ящику – для расстрела. Это лицо было мне знакомо, это был комический артист. С тех пор как я на Клавире женился, я стал в кино похаживать, она кино любила, и этот актер мне нравился, очень он смешил меня. И тут мне стало очень обидно за него, что Валик его к смерти приговорил. А Валик уже целится.

– Не смей этого делать! – закричал я. – Не позволю! – и побежал к ящику, и стал под лампой, заслонив собой эту самую открытку. Сам не знаю, почему я это сделал. Может, я его, артиста этого, живого не стал бы заслонять, не решился бы, а тут фотографию его прикрыл своей фигурой. Я, правда, вполпьяна был, да и обвинения Валика очень уж меня по сердцу ударили.

– Отойди, гад неумытый! – заорал Валик.-, Серьезно тебе говорю!

– Не отойду! – твердо ответил я. – И плевать я на тебя хотел!

– В последний раз говорю – отойди! Я в ответ плюнул в сторону Валика и показал ему фигу.

Грохнул выстрел. Я почувствовал в правом плече боль, вроде как при ожоге. Пиджак на этом месте сразу отсырел, потяжелел. Но в общем-то было терпимо. Я снял лампу с крюка, прошел по коридору в комнатенку. Валентин уже бросил на пол тозовку и лежал на своем ложе лицом вниз, бормоча что-то непонятное.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я, ставя лампу на стол. – Помоги мне болонью надеть.

Он поднялся с кровати, помог мне натянуть плащ. Потом, по моему требованию, проводил меня через склад до наружной двери. На прощанье я объявил ему, что жаловаться на него я, конечно, никуда не пойду, на этот счет он может быть спокоен. Но встречаться с ним нигде и ни на какой почве впредь не желаю. Амба!

Он заплакал пьяной мужской слезой, стал каяться. Стал обещать, что покончит с персональным алкоголизмом, собственными честными трудовыми мозолистыми руками задушит зеленого змия, перекантует свою жизнь на сто процентов. Но я вынес вотум недоверия.

Однажды некий людоед, Купив себе велосипед, Стал равным в скорости коню, Но изменить не смог меню.

Но тут же у меня мелькнула мысль, что если не оставить Валику никакого лучика доверия и надежды, то он, еще чего доброго, как дядя Филя, примется за ремонт электропроводки – с таким же печальным исходом. И поэтому я произнес такие итоговые слова:

– Валентин, я тебя не желаю видеть не навсегда, а только на тысячелетие. Ровно через тысячу лет, двадцать седьмого августа две тысячи девятьсот семьдесят второго года, буду ждать тебя в одиннадцать утра на Дворцовой площади у Александровской колонны. Заметано?

– Заметано! – радостно ответил Валентин. Минут через десять у Консерватории я поймал такси и дал таксисту адрес Кости Варгунина, моего дружка по флотской службе, он на Гончарной жил. Мать его была военврачиха, хорошая женщина. Когда я из такси выходил, шофер начал было выражать недовольство, что я кровью обивку немного испачкал, но я добавил пятерку, и он успокоился. Косте и его мамаше я сказал, что это один ревнивец в меня по ошибке пальнул и что в больницу я не хочу с этим делом обращаться, пусть все будет шито-крыто. Елена Владимировна оказала мне срочную медпомощь, сделала перевязку. Ранение было касательное, кость не задета. Потом эта рана быстро зарубцевалась, сейчас только чуть-чуть заметный следок остался.

Вез мудрой помощи врача Жизнь догорает, как свеча.

Но если врач поможет ей – Сиять ей много, много дней!

Ну а для Клавиры я по поводу этой травмы придумал подходящую легенду, она ей поверила.

XXIX

С того невеселого дня стал я перебирать в памяти события своей житухи – звено за звеном. И выходило так, что в злых пьяных обвинениях Валентина гнездилась горькая истина. Не будь меня – не произошло бы того, что произошло. Валик только одного не знал – с чего все это началось, а то его обвинения были бы еще острее. О том, что из-за меня погиб брат, я никому на свете не говорил и от Валентина тоже этот факт в секрете держал. А ведь все началось с этого невольного убийства. Оно потянуло за собой длинную, но прочно соединенную своими звеньями цепочку событий. И миллионером я стал потому, что убил брата. А тетя Лира и дядя Филя стали миллионерами из-за меня и из-за меня же и погибли.

Но разве я хотел зла Пете? Разве я хотел зла Бываевым? Разве я виновен? Но, с другой стороны, если бы не я… Мысли мои вертелись в каком-то заколдованном печальном кругу.

XXX

Годы шли. На работе у меня все обстояло благополучно. С Клавирой жили мы дружно, сыну Витьке уже пять лет стукнуло. Вроде бы процветай да радуйся, но я ведь не олух бесчувственный, я понимал, что впереди маячат возрастные трудности: Клава – простая смертная, а я – миллионер. Они, трудности эти, и на самом деле в дальнейшем возникли. Но не о том сейчас моя речь.

Меня все время томили чувство одиночества и невозможность ни с кем поделиться тайной своего миллионерства. Иногда я начинал казаться себе каким-то прохиндеем, который ценой смерти брата родного заимел жизнь почти вечную и не знает, что с ней делать. Но больше всего меня то угнетало, что талант мой застыл на точке замерзания. Некоторые мои товарищи по литобъединению уже в толстых журналах густо печатались, а я сидел у моря и ждал погоды. У меня был творческий запор.

И вот решился я потолковать обо всем этом с Вадимом Шефнером. Почему именно с ним? На то имелись особые причины. Во-первых, мне нравились некоторые его стихи, правда не все. Не те, где он со своей колокольни, а вернее – с кочки, поучает всех и каждого, как нужно жить, а те, где он вроде бы сам с собой наедине размышляет. А во-вторых – и это всего важнее, – я был знаком и с прозой его сказочно-фантастической. Правда, сам я ее, между нами говоря, не читал, я фантастику терпеть не могу, но, когда я на флоте служил, один мой сослуживец. Гена Таращенко, – наши койки рядом стояли – очень интересовался шефнеровской фантастикой и часто пересказывал мне ее. Я, чтоб человека не обидеть, его не перебивал.

Раз Гена подсунул мне одну шефнеровскую фантастическую книжицу – читай, мол, и радуйся. Я честно страниц пять прочел, больше одолеть не мог. Ведь Шефнер писал даже не научную фантастику, а не разбери-бери что, смешивал бред и быт. Но теперь, в данном-то, в особом случае, именно этим он и был для меня подходящ. Я надеялся, что раз он пишет такое, то поймет, расчухает, в какую каверзную ситуацию я влип, и что-нибудь да присоветует.

Ну, а в-третьих, тут имел значение и территориальный фактор. Мы с Клавирой обитали в те годы на Гатчинской, а Шефнер тоже жил на Петроградской стороне, через две улицы от нас. Я его частенько видел на Чкаловском проспекте, но в разговор не вступал. В лицо я его давно знал – он у нас на литобъединении несколько раз выступал. Имелась у меня, между прочим, и пара его стихотворных сборников, с фотографиями. Но в книги свои он совал такие снимки, на которых выглядел моложе и симпатичнее, чем в реальности. Будь у меня все в порядке – не стал бы набиваться на общение с ним.

Однако беседа нужна была мне. И вот однажды в субботу увидел я его на углу Чкаловского и Пудожской и подошел к нему. Я сразу заявил, что мне понравилось его стихотворение «Петербургский модерн» (я его в журнале недавно прочел), и стал объяснять, чем именно понравилось. Шефнер слушал в оба уха и одобрительно глядел на меня правым глазом (левым он не видел). Потом спросил, как меня звать. Услышав мое имя, сказал, что читал кое-что мое, и даже процитировал четыре строчки.

– Значит, вам нравятся мои стихи?! – наивно выпалил я.

– У меня просто память хорошая, – буркнул он. – У вас встречаются очень даже неплохие строки, но очень уж неровно вы пишете, баналыцина какая-то так и прет из вас… А почему ничего вашего давно в печати нет?

– Вадим Сергеевич, вот об этом я и хочу потолковать с вами с глазу на глаз, в домашней обстановке. Нельзя ли мне забрести к вам?

Он сразу скис, заюлил, начал целую баррикаду громоздить из отговорок. Это тот человек был!

– Вадим Сергеевич! – с чувством заявил я. – Тут не только в стихах дело, тут вообще очень важный для меня разговор, и для вас интересный. Я вам о себе такое выплесну, что вы без пол-литра закачаетесь!

Тогда он нехотя выдавил из себя:

– Ладно. Приходите завтра в час дня.

Я спросил у него точный адрес – и мы расстались. На другой день в тринадцать ноль-ноль я чин-чинарем явился к Шефнеру. По пути забежал в одну торговую точечку, хватил два стакана вермута по два двадцать бутылка – для самоутверждения. Жил Шефнер в обыкновенном жэковском доме. Дверь в квартиру открыла мне очень миловидная и симпатичная женщина: то была Екатерина Павловна, жена Шефнера.

– Вадим, это к тебе! – крикнула она в коридор.

Шефнер вышел, пригласил меня в свой кабинет. Там стоял письменный стол – почему-то совсем голый, ничего на нем не стояло и не лежало. Еще я запомнил невзрачный секретер, диван, три кресла, столик с пишущей машинкой. Вообще – обстановка не ахти какая. Правда, много было стеллажей с книгами.

На одной стене, в просветах между стеллажами, висели изображения парусников и военных кораблей, на другой – вперемежку – портреты Достоевского, Пушкина, Гоголя, Блока, Тютчева, Заболоцкого, Булгакова, большая фотография Зощенко и портрет какого-то полного мужчины в старинном завитом парике. Я спросил у хозяина, кто это такой.

– Джонатан Свифт, – ответил Шефнер. – Разве вы его не читали?!

Я честно ответил, что в детстве прочел «Гулливера», но в той книжке портрета автора не имелось. Тут Шефнер сказал, что я обязательно должен прочесть Свифта в полном академическом издании, потом перескочил на Герберта Уэллса, потом вдруг заговорил об Одоевском – это, мол, не вполне оцененный писатель. Затем завел похвальную речь о Рэе Брэдбери, Станиславе Леме, о братьях Стругацких… Потом понес какую-то муть насчет того, что в фантастике должны действовать самые обыкновенные люди и что всякая хорошая фантастика в какой-то мере всегда автобиографична. Мне до всего до этого было как до лампочки.

– Вадим Сергеевич, – вежливо прервал я его. – Мне, ей-богу, не до фантастики. У меня на поэтическом фронте прорыв, да и все будущее – под вопросом. Я вам сейчас о самом себе факты выложу.

– Ну, выкладывайте, – как-то нехотя согласился он.

Я начал рассказывать все без утайки, начиная с детства. Рассказал о матери и об отце, тете Лире, дяде. Филе, Валентине. О том, как мы стали миллионерами и что из этого вышло. Шефнер слушал внимательно, порой вставлял наводящие вопросы. Я понял: он мне поверил; ясное дело, в уразумении моей особой ситуации ему помогли его полубредовые повести и рассказы. Я говорил долго, Екатерина Павловна нам дважды чай приносила за это время.

– Сложная история, – подытожил Шефнер. – В отношении поэзии вашей ничего вам посоветовать не могу. Но уверен, что в том оползне событий, который вы вызвали, лично вы ничуть не виноваты. Вы – пылинка, подхваченная бурей случайностей.

– Ну а вот экстракт этот вы, Вадим Сергеевич, выпили бы? Только по-честному отвечайте!

– В молодости, пожалуй, выпил бы сдуру, – признался он. Потом добавил: – А в нынешнем моем пожилом возрасте, хоть и жить осталось с гулькин нос, не стал бы пить. Потому что перебор в игре – это не выигрыш.

– Это вы, Вадим Сергеевич, так, для красного словца. Легко отказываться от того, чего вам не предлагают… Меня во всей этой катавасии больше всего угнетает не то, что я стал полубессмертным, а то, как я им стал. Ведь я брата родного угробил, с того все и началось.

– Кто знает, может быть, вы еще и встретите своего брата.

«Ну и трепло! – мелькнула у меня мыслишка. – Я с ним по-серьезному, а он вола вертит». Но вслух я возразил ему так:

– Вы что, в Бога, что ли, верите, Вадим Сергеевич?! В рай небесный верите?!

– Я верю во множественность миров, – строго ответил Шефнер. – Я вам сейчас одну цитату выдам. Из труда одного неглупого человека. – Он подошел к стеллажу, взял оттуда книгу (автора и название я запамятовал) и прочел из нее нижеследующее:

«Признав пространственную бесконечность Вселенной, мы должны признать и бесконечную множественность миров. Если думать дальше, то среди этого бесконечного количества солнц и планет разбросано бесконечное же количество миров, в чем-то или во всем подобных нашей Земле. Среди этих геоподобий, несомненно, имеются и миры с зеркальной вариантностью».

Я вдумался в эти слова, оценил их суть, – и тут у нас с Шефнером беседа пошла уже на полном серьезе, без всякой там фантастики.

– Выходит, что где-то есть такая планета, где все как на нашей – только наоборот? – высказался я. – И значит…

– И значит, там не Павел убил Петра, а Петр Павла. Там вы можете найти своего брата. С ним там произошло все то, что с вами произошло здесь. И вот вы пожмете друг другу руки и отпустите друг другу невольные грехи ваши… Всего вернее, что встреча ваша произойдет не на той «зеркальной» земле, где живет Петр, а на какой-то промежуточной планете, которая находится точно посредине между нашей Землей и землей вашего брата. Но возможны и варианты…

– А ведь это здорово! – всколыхнулся я. – Извините, Вадим Сергеевич, я сначала подумал, что вы треплетесь, баланду разводите, а вы, можно сказать, луч надежды мне зажгли.

– Это очень слабый луч, учтите, – предупредил Шефнер. – Может быть, вы погибнете…

– Все равно – лучик-то светит! Вы мне цель жизни подбросили!.. Лет через сто-полтораста люди наверняка к дальним планетам полетят, а мне дожить до того времени – плевое дело. Доживу – и стану мотаться по разным дальним мирам – глядишь, где-нибудь и состыкуюсь с братом родным. И в день этой встречи вернется ко мне творческая поэтическая сила!

– Ну что ж, надейтесь. Надежды – сны бодрствующих, как сказал один мудрец… Вот только плохо, что от вас каким-то мутным пойлом попахивает.

Не пейте вы бормотухи всякой, а то, невзирая на миллионерство, быстро загнетесь.

– Я теперь себе сухой закон объявлю! – воскликнул я.

– Ну, это уж перехлест. Все равно закон этот вы нарушите, и на душе будет тяжко, и выпить опять захочется.

Кот поклялся не пить молока, С белым змием бороться решил, Но задача была нелегка – И опять он, опять согрешил.

…Я это по своему опыту знаю: когда-то за воротник сильно закладывал, в алкаши катился. Потом одумался… Но закаиваться не надо: жизнь – поездка дальняя, и на больших станциях иногда не грех осушить бокал. Однако пить на каждом полустанке – просто глупо.

– Спасибо за совет и беседу, Вадим Сергеевич. Если хотите – можете всю эту мою историю в свою прозу вставить. Я вам полную свободу действий даю. Разве что имена замените, а так катайте все как есть.

– Спасибо, может, и приму этот подарок.

Через несколько лет он прислал мне книжку прозы своей сказочной – с автографом даже. Адрес через справочный стол разузнал! Но книга пришла за день до моего отъезда в Гагры, мне путевку дали в санаторий общего типа, так что за чтение приняться я не успел. Потом в Гаграх получаю письмо от Клавиры, и она там наряду с прочими вестями сообщает, что начала было читать книгу – и бросила. Наворочено там всякого, и не понять, что к чему и кто кому должен. Мол, через такую, с позволения сказать, фантастику в дурдом загреметь можно.

Когда я из Гагр вернулся, то решил все-таки, из вежливости, прочесть это творение. Но книги, оказывается, уже не было: Клавире для сдачи макулатуры в обмен на «Королеву Марго» бумаги по весу не хватило, так она туда, в утиль, и эту фантастику приплюсовала. Так я и не прочел, чего там Шефнер обо мне нагородил. Однако письмо с благодарностью я ему послал, культура есть культура.

Но вернусь к своему посещению Шефнера. Мы с ним в тот день еще долго беседовали, а потом он вдруг замолчал, задумался – и говорит:

– Я должен дать вам один очень важный совет на буду…

15. Авария в космическом пространстве

Уважаемый Читатель! Я вынужден буквально на полуслове оборвать повествование, которое вел от лица Павла Белобрысова, и далее вести речь от своего имени.

Напомню, что наши долгие неделовые разговоры с Павлом всегда происходили в то время, когда мы несли визуальную вахту в «пенале». Заодно повторю, что дежурства эти прагматического значения не имели; после аварии они были отменены.

Авария произошла во время нашей вахты. Павел оживленно рассказывал мне о Шефнере, – и вдруг мы, сквозь лобовое телескопическое стекло, одновременно обнаружили огненную движущуюся точку. То была не звезда, то было блуждающее небесное тело!

Мы одновременно нажали на алармклавиши и переместили кнопки курсоотметчиков за красную черту. Действия наши имели лишь символическое значение: следящие системы корабля гораздо раньше нас засекли неизвестный объект, и электронный лоцман уже вступил в действие, вычисляя варианты изменения курса с целью избежать столкновения. Из рупора прямой связи послышался сигнал «Опасность номер один!». Согласно аварийному расписанию, мы должны были надеть спецскафандры и оставаться в «пенале», ожидая дальнейших распоряжений.

Увы, избежать столкновения не удалось. Нам повезло только в том смысле, что удар метеорита пришелся не по кормовой части, а по миделю. В силу особенностей конструкции «Тети Лиры» защитная обшивка бортов в миделе была массивнее: ударь метеорит в корму – он неизбежно проник бы в глубь корпуса и разрушил бы двигательные системы, что неизбежно привело бы к гибели корабля со всем его экипажем. Но и то, что случилось, было весьма печально. Все подробности аварии изложены в «Общем отчете», в мою же задачу входит изложение личных впечатлений и – главное – действий и высказываний Павла Белобрысова.

Итак, по сигналу «Опасность номер один!» мы с Павлом кинулись к контейнеру, где хранились скафандры, и спешно облачились в них. И как раз вовремя! Через секунду «пенал» огласился тревожным воем ревуна; то было последнее предупреждение о летальной опасности. В то же мгновение резким толчком нас отбросило к стенке «пенала», затем швырнуло на пол; это было результатом реверсманевра. Корабль содрогнулся от удара. Невидимая сила швырнула меня куда-то, а сорвавшийся с консолей пульт ударил по шлему скафандра, и на какое-то время я утратил представление о действительности.

– Просыпайся, приехали! – как бы сквозь стену услыхал я в шлемофон голос Павла.

Сказал я старику закатных лет:

«Ты много спишь, соннолюбивый дед!»

Потягиваясь, мне ответил он:

«Я тренируюсь. Близок вечный сон».

Произнеся это загадочное четверостишие, мой друг навел на меня свет от своего вмонтированного в шлем фонарика и помог мне встать. В «пенале» было еще темнее, чем обычно: линзы мягкой подсветки вышли из строя. Из-за этого ярче казались звезды, мерцавшие во тьме за сталестеклянными стенками «пенала».

– Ну как, не треснул твой ценный скелет? Черепушка цела? – осведомился Павел.

– Все в норме, – ответил я. – Но встряска была сильной.

О силе удара свидетельствовал и интерьер «пенала». В неярком свете наших фонариков видны были валявшиеся на полу телепюпитры. Одно из кресел, до того наглухо принайтовленное к полу, теперь лежало возле входа в гермолюк. Верхняя крышка этого люка, в точке ее соприкосновения с обжимной колодкой, оказалась деформированной, и педальное устройство вышло из строя. Это означало, что мы заперты в «пенале» и не сможем покинуть его без посторонней помощи. Наиболее же тревожным фактом было то, что подача дыхательной смеси в пенал прекратилась; мало того, внутренний бароприбор показывал полное падение давления – очевидно, в местах соединения «пенала» с основным корпусом корабля образовались зазоры. Таким образом, мы могли рассчитывать только на «горбы» своих скафандров, где имелся запас дыхательной смеси (усредненно) на пятьдесят минут дыхания.

Посовещавшись, мы с Павлом решили воздержаться от сигналов о помощи. Нам было ясно, что «Тетя Лира» получила серьезные повреждения и все силы экипажа сосредоточены сейчас где-то на главном аварийном участке, где идет борьба за живучесть корабля. Сами же мы предпринять попытку возвращения в корабль не имели морального права: мы не знали, как обстоят дела в межлюковой кессонной камере; если и там произошла деформация, то мы своей неосторожной попыткой могли разгерметизировать весь корабль.

Чтобы рациональнее расходовать запас дыхсмеси, мы, расчистив от обломков участок пола, легли животами вниз и постарались расслабить мускулатуру до предела. Я даже попытался заставить себя ни о чем не думать: ведь и на это идет энергия. Но не тут-то было!

– Два матроса лежат, как два матраса, – послышался голос Павла. Не бойся того, что случилось когда-то, Гораздо опаснее свежая дата!

Меня покоробило. Мне не нравилось это грубое шутовство. Но все же я порадовался, что мой друг именно так встречает опасность. В который раз я поразился странной многосторонности его натуры: еще несколько минут тому назад он, порой впадая в какую-то расслабленную сентиментальность, плел мне свои ностальгические небылицы, а теперь, когда вплотную подступила нежданная беда, он совершенно спокоен. Я подумал, что если бы Павел захотел освоить военную историю, то он, несомненно, изучил бы ее с такой же дотошностью, с какой изучил мирную жизнь XX века, и из него вышел бы хороший воист. По всем остальным данным он вполне достоин этого звания. Правда, склонность к стихоплетству… Но ведь это никому не мешает, это его личное дело.

Мои размышления были прерваны резким зуммер-сигналом. Затем послышался голос старшего астроштурмана Карамышева:

– «Пенал», доложите обстановку! Потери есть?

– Потерь нема, – ответил Павел. – Но, возможно, будут. Люк заклинен, подача воздуха из корабля прекратилась, так что мы – в безвоздушном пространстве. Воздух у нас – только в «горбах». Настроение приподнятое.

– Уточните последнее слово, не понял. – Настроение бодрое.

– Благ-за-ин! Как долго можете продержаться? Докладывает каждый в отдельности.

Я взглянул на нарукавный цифроид: там в этот момент пульсирующее, фосфорически светящееся число «39» сменилось на «38» – и отрапортовал:

– Имею запас дыхсмеси на тридцать восемь минут дыхания.

– Имею запас на сорок одну минуту, – доложил Павел.

– Через десять минут сообщу срок прихода помощи, – произнес астроштурман. Экономьте дыхсмесь, не двигайтесь, примите позы отдыха.

– Уже приняли, – ответил Павел. Не щадя своих усилий, Отдыхает кот Василий.

Дни и ночи напролет На диване дремлет кот.

Стишка этого Карамышев уже не услышал, так как вырубил связь раньше. Но вскоре опять послышался зуммер, и астроштурман сообщил, что в кессонной камере в результате аварии полностью вышла из строя автоматика. Чтобы вызволить нас, потребуется время… Экономьте дыхательную смесь!

– Благ-за-ин! – ответил я. – Информируйте нас об обстановке на «Тете Лире».

– Пробит правый борт в районе отсека биогруппы. Повреждены переборки. Погибло восемь человек. Идет аврал по заращиванью пробоины. Ввиду смерти Терентьева его обязанности взял на себя я. Сеанс связи окончен.

– Жаль Терентьева, ой как жаль! – услышал я тихий голос Павла. – Он ведь родня мне, теперь-то скрывать нечего. Я ему тогда, при наборе в экспедицию, доказал, что он мне пра-пра-правнуком приходится, и уговорил его. Он меня, можно сказать, по родственному блату сюда зачислил. Я ему пра-пра…

– Паша, прошу тебя: успокойся и не разговаривай! – прервал я его. Я решил, что у него началось кислородное голодание, в связи с чем ностальгический настрой его психики преобразовался в бред. Павел внял моей просьбе и замолчал.

Мы лежали молча – лицом вниз, спиной к звездам. Время текло не то слишком быстро, не то слишком медленно, не то вовсе остановилось.

– У тебя сколько осталось? – спросил вдруг Павел. Я сразу понял, о чем речь, и взглянул на цифроид. – Девять, – ответил я.

– А у меня – тринадцать. Я с тобой поделюсь. Ты же не виноват, что у тебя легкие объемистее моих.

– Паша, не делай этого! Я запрещаю!

– Ну ладно, заткнись, – буркнул он.

В скором времени я почувствовал затрудненность дыхания. Чтобы не подвергать себя постепенному удушью и считая, что помощь уже не поспеет, я решил сбросить с головы гермошлем – дабы сразу погрузиться в обезвоздушенную пустоту «пенала». Я потянулся рукой к соединительному кольцу, хотел нажать на штуцер, но рука заблудилась в пространстве, онемела. Какие-то цветные многоточия вдавились в мои зрачки…

…И вдруг сознание вернулось ко мне. Оказывается, Павел подсоединил питательный микрошланг своего «горба» к ниппелю моего «горба». На какое-то короткое время наши воздушные запасы уравновесились. Затем нам обоим пришлось одинаково плохо.

16. Спаситель, но убийца

Первое, что я почувствовал, – это то, что на мне нет скафандра и что лежу я на чем-то мягком. Затем я открыл глаза и увидел, что надо мной склонился Саша Коренников, зубной врач экспедиции, человек с вечно напряженно-серьезным лицом, по нраву же – общительный и даже веселый; он со всеми был на «ты». Я вспомнил, что Павел зовет его то дантистом, то Дантом, то Дантоном, то даже Дантесом – и тот не обижается: ему, кажется, даже нравятся эти Пашины подшучивания. Но сейчас выражение лица Коренникова вполне соответствовало серьезности момента. Держа в левой руке картосхему, правой он нажимал на клавиши датчиков, вмонтированные в нависавший надо мной энергохобот. Я понял, что лежу в реанимационном комбайне.

– Как самочувствие? – спросил Коренников.

– Почти нормально. Только легкая слабость и очень хочется спать.

– Благ-за-ин! Видимо, так и должно быть. Через полчаса перейдешь в каюту.

– Где Паша Белобрысов? – в упор спросил я.

– Жив, жив, – успокоил меня Коренников. – У него была пятая степень, а у тебя – четвертая… Вам повезло: реакомбайн, к счастью, расположен в десятом отсеке, его не повредило при аварии.

Только теперь я осознал, что происходит нечто странное: реакомбайном, по всем земным и небесным правилам, должен управлять главврач или, на худой конец, дежурный врач, но никак не дантист. Конечно, и зубные врачи космического профиля получают некоторую общемедицинскую подготовку, но ведь только теоретическую…

– Саша, почему именно ты командуешь комбайном? – спросил я.

– Больше некому. Вся биомедицинская группа погибла. Я спасся случайно…

И далее он поведал мне, что примерно за полчаса до аварии в биомедицинском отсеке началось научное совещание космобиологов и медиков, на котором, естественно, присутствовал и он, Александр Коренников. Он успел прослушать часть доклада космобиолога Олафа Нордстерна «Прогнозирование фауны планеты Ялмез на основе некоторых биоспецифических данных планет Третьего пояса дальности», – а затем его, Сашу, по сигналу нулевой тревоги вызвали на сборный пункт дегазационной бригады, членом которой он является. Едва он вышел в коридор, как в нос ему ударил весьма сложный и неприятный запах: пахло ночной фиалкой, но к этому аромату примешивался смрад хлева. Это – как всегда, неожиданно – раскрылась очередная серия ампул дяди Духа с новой ароматической композицией.

Коренников получил дегоборудование и персональное задание от бригадира дегазировать пять кают по правому борту, в том числе и каюту Терентьева. Когда он вошел туда, Терентьев пожаловался ему, что «проснулся от мерзкой вони» (он отдыхал после вахты), и спросил, есть ли сейчас на нашей небесной посудине хоть какой-нибудь уголок, где не пахнет цветами и дерьмом. Коренников ответил, что он только что из биомедотсека, там атмосфера вполне нормальная; Благовоньев, видно, не сумел проникнуть туда. Тогда Терентьев заявил Саше: «Вот туда я и отправлюсь – и доклад послушаю, и из этого плена ароматов вырвусь».

Он ушел, а Саша Коренников приступил к деароматизации его каюты. С помощью искателя он выявил местонахождение одной из ампулок: хитроумный дядя Дух ухитрился закрепить ее под полкой шкафа, где хранились звездные атласы. Саша сунул ее в герметическую сумку и в этот момент услыхал сигнал опасности номер один. Затем его толкнуло, тряхнуло, швырнуло о стенку. Он упал, но быстро поднялся, добрался до своей каюты, надел скафандр. Вскоре по приказу Карамышева он направился в биоотсек, чтобы принять участие в заделывании пробоины. Но первым делом он – теперь единственный на корабле представитель медицины – осмотрел тела погибших. У всех восьми (с помощью плазмоконсилиатора) он констатировал шестую степень смерти. И Терентьев, и медики, и биологи при проникновении астероида в глубь отсека получили смертельные раны и мгновенно окоченели из-за космического холода, хлынувшего в пробоину. Их останки, по распоряжению Карамышева, были унесены в носовой рефрижераторный трюм: как известно, похороны погибших в пути всегда совершаются по прибытии на планету назначения.

Когда я вернулся в каюту, Павел уже храпел на своей койке. Я улегся на свою и тоже заснул. Спали мы очень долго и проснулись почти одновременно.

– Жалко Терентьева, – услыхал я голос Павла. – Лучше бы уж я гробанулся. Несправедливо сука-судьба поступает.

Один поставлен к стеночке, Другой снимает пеночки.

– Паша, но ведь ты тоже мог умереть, – высказался я. – Ты спасал меня, и сам чуть не погиб. Ты был к небытию даже ближе, чем я.

– Да, я пятерку заработал, – согласился он. – Но ты в этом не виноват. Учти, что я намного-много старше тебя.

Хоть и далек кладбищенский уют, Но годы-гады знать себя дают!

Мне тоже было невесело. Я вспомнил день нашего отбытия в Космос и дядю Духа. Если бы я был в тот день внимательнее, серьезнее, если бы я воспрепятствовал осуществлению его замысла, корабль наш был бы избавлен от ароматических ампул. И тогда не погиб бы Терентьев… Да, но ведь Саша Коренников тогда бы безусловно погиб. Выходит вот что: одного я погубил, другого спас. Убийца – спаситель…

17. Биологические слепцы

Вскоре Карамышев созвал в кают-компанию всех, кто был свободен от вахты. Он предложил нам встать и перечислил погибших. Привожу этот печальный перечень в алфавитном порядке:

Глеб Асмолов (астрозоолог и ветеринар); Урхо Виипурилайнен (микробиолог и астроботаник); Тит Мельников (лечврач – терапевт и эпидемиолог); Олаф Нордстерн (космобиолог и врач широкого профиля); Ерофей Светлов (биолог широкого профиля); Николай Терентьев (глава экспедиции); Иван Тимофеев (главврач, медик широкого профиля); Станислав Ухтомский (хирург широкого профиля).

Далее новый руководитель экспедиции сообщил нам, что кроме людских потерь мы понесли и потери материальные. Непоправимо вышли из строя биозащитные и биоразведочные подвижные агрегаты. В итоге – наша экспедиция как бы ослепла в биологическом отношении. Исходя из этого, мы должны вести себя на Ялмезе с крайней осторожностью и избегать лишних контактов с флорой и фауной неведомой нам планеты. И каждый участник экспедиции, почувствовав малейшее недомогание, обязан немедленно заявить об этом Коренникову и лично ему, Карамышеву.

Мы находились в пути уже больше года, и за это время у нас состоялось немало совещаний, лекций, тестов-тренажей, но впервые из кают-компании все расходились молча, и молчание было мрачным. И каждый, шагая коридором мимо двери в биоотсек, невольно опускал голову. Дверь эта была теперь приварена к стене сплошным ферромикроновым швом.

18. Ялмез все ближе

Теперь отсчет условного времени шел по убывающей. Тридцать суток полета до Ялмеза… Двадцать пять суток… Пятнадцать суток…

«Тетя Лира» перешла на плазмотанталовые двигатели; мы перемещались в пространстве с убывающей скоростью. В связи с этим формула Белышева, Нкробо и Огатаямы (о преодолении парадокса времени) утратила для нас свою силу, и мы получили возможность улавливать ближние радиосигналы. Но планета Ялмез соблюдала полное радиомолчание. Учитывая этот факт, планетовед Антон Гребенкин сделал сообщение, из которого явствовало, что или на планете этой еще не родился свой Попов, или цивилизация там, в силу неведомых нам причин, пришла в упадок.

– Наш пророк Гребенкин не учел третьего варианта, – сказал мне Павел, когда мы вернулись в свою каюту. – Может, ялмезцы эти учуяли своими приборами, что мы к ним приближаемся, и решили в молчанку поиграть. Из перестраховки. Может, они думают, что к ним какие-то космические бандюги летят.

Нужно нюх иметь собачий И забиться в уголок, А иначе, а иначе Попадете в некролог.

…А всего вернее, что никого там нет… – с грустью в голосе продолжал он. – Не найду я там брата Петю… Зря летел. Сидеть бы мне на Земле и не рыпаться, тихо доживать свой миллионерскик век.

Торопились в санаторий, А попали в крематорий.

– Паша, оставь эти мрачные рассуждения и рифмования, – строго прервал его я. – Мы служим науке, и наше дело не расплескиваться в эмоциях, а воспринимать иномирянскую действительность такой, какова она есть.

– Вы правы, с вас полтинник! – насмешливо произнес мой друг, и затем, улегшись на свою койку, добавил: -

Медведь лежит в берлоге,

Подводит он итоги.

Вскоре он захрапел.

Обычно я преспокойно спал под его храп, но на этот раз сон не шел ко мне; сказывалось нервное напряжение. Я вспоминал Землю, Марину и детей. Затем мысли мои перепрыгнули на события недавние; я не мог забыть о том, что виновен в смерти Терентьева. Пусть косвенно, но виновен.

Вдруг Павел начал стонать. Я не знал, что мне надо предпринять. Потом решил разбудить его и, встав со своей койки, ударил своего друга по плечу. Он сразу пробудился и заявил, что ему опять приснился архитектурный сон.

– А что именно тебе снилось?

– Падающие башни и колокольни. И все они падали в мою сторону – знай увертывайся. Пропади она пропадом, такая архитектура!

– У тебя что-то с нервами, Паша, – сказал я. – Да и у меня тоже. Но лечиться нам придется уже на Земле.

– Почему на Земле?! – встрепенулся Белобрысов. Мы друг друженьку излечим Без врачей и докторов, И веселье обеспечим Средь неведомых миров!

Произнеся это, он встал с койки, вынул из ниши свой личный контейнер, извлек из него картонную коробку, а из коробки – бутылку, выполненную в старинном стиле из бьющегося стекла. На ней имелись выцветшая этикетка с надписью «Коньяк», а выше, у самого горлышка, – овальная наклейка с изображением трех звездочек.

– Сейчас спиритизмом займемся! Чуешь, что это такое? – победоносно спросил он, ставя сосуд на столик.

– Я догадываюсь, что это очень ловко сделанная имитация.

– Сейчас мы хватанем этой имитации, – объявил мой друг и поставил рядом с бутылкой два стакана. – Ты коньяк-то пил когда-нибудь?

Я ответил, что коньяка не пил никогда, но что однажды пил спиртное: на девятом курсе Во-ист-фака, когда мы изучали обычаи моряков XIX века, нам дали выпить по стакану натурального ямайского рома.

– Ну и как? Сильно окосел? – с живым интересом спросил Павел.

– Нет, окосения не произошло. Хоть я и опьянел, но на зрении это не сказалось. Ведь удельная сопротивляемость моего организма ядохимикатам равняется шестнадцати баллам по шкале Каролуса и Ярцевой.

– Сейчас мы посопротивляемся! – со зловещей многозначительностью изрек мой друг и, аккуратно раскупорив бутылку, налил в стаканы две равные дозы желтоватой жидкости. – По первой выпьем, не чокаясь. За брата моего… Думал – с ним разопьем эту посудину, да теперь чую, что не встречу его на Ялмезе… И никогда не встречу… Пей, Степа! Сопротивляйся!

Без коньяка Жизнь нелегка, А с коньяком – Жизнь кувырком!

Я нехотя выпил. Павел налил еще.

– Теперь повторим – и опять же без чоканья. Помянем этого трепача Шефнера, который при своей жизни втравил меня в нынешнее путешествие… Я тогда, как вышел от него, сразу в магазин на углу Чкаловского и Пудожской потопал и эту бутылку купил. Этому коньячку, Степа, две сотни лет! Цени это, Степа!

Выпив вторую дозу, я почувствовал, что яд начинает действовать. Но я понимал, что если откажусь от третьей и последующих доз, то Павел все выпьет сам, и это отразится на его здоровье.

– По третьей выпьем с чоком! За нашу с тобой крепкую дружбу, Степа! Сопротивляйся!

Я принял очередную порцию яда.

– Степа, а ты уваженье ко мне имеешь? – дрожащим от волненья голосом спросил вдруг меня мой друг.

– Паша, я тебя очень даже уважаю! – воскликнул я. – И за то, что ты хороший человек, и за упорную твою последовательность в ностальгизме! Паша, из тебя мог бы отличный воист получиться!

– Спасибо, Степушка! Я тебя тоже уважаю!.. Уважаю, хоть ни черта ты не разобрался в моей миллионерской судьбе…

Ничего не сбылось, что хотелось, Сам себе я был вор и палач – По копейкам растрачена зрелость На покупку случайных удач.

Из глаз его хлынули слезы.

– Паша, не плачь! Нет для этого причины!

– Есть причина! – рыдая, произнес он. – Я брата родного угробил.

Тогда я тоже заплакал. Потом растянулся на своей койке – и уснул.

Когда я проснулся, то первым делом бросил взгляд на телеэкран, вмонтированный в подол каюты; планета Ялмез занимала теперь почти всю его поверхность.

19. Ялмбз совсем близко

Прежде чем приводниться, мы девять раз облетели Ялмез, постепенно снижая высоту. На видеоэкранах видна была океанская ширь планеты. Вода занимала четыре пятых ее поверхности, суша же состояла из одного огромного материка эллипсообразной конфигурации. Дрейфующих льдов не наблюдалось. Просматривалась материковая платформа; она простиралась в океан на расстояние значительно большее, нежели у земных материков. Исходя из этого, можно было предположить, что планета обладает многообразной морской флорой и фауной. Береговая часть материка изобиловала эстуариями рек, бухтами и мысами. Материк был покрыт густой растительностью, цвет ее (приблизительно) соответствовал цвету земных лиственных лесных массивов. Цветовая структура береговой части континента была более разнообразной: нетрудно догадаться, что леса здесь сменились кустарниковыми порослями, полями, болотами и песчаными наносами (дюнами). На фоне этих размытых цветовых плоскостей выделялись сероватые вкрапления различной величины; в их очертаниях угадывалась заданность, геометричность.

Все свободные от вахт члены экспедиции толпились перед большим экраном, вглядываясь в конфигурацию этих вкраплений. Все понимали, что это – поселения разумных существ. Однако недостаточная разрешающая способность нашей оптики не давала возможности увидеть ни жителей этих городов, ни их транспортных средств, если те и другие имелись в наличии.

– Живых мы там не найдем, – громко и грустно заявил Павел. – Мертвые помалкивают и не светят.

Навек, навек умолк поэт, Дорожный бросив посох; В его молчании – ответ На тысячи вопросов.

Все давно уже привыкли к Пашиным высказываниям и относились к ним с благожелательной иронией; но на этот раз многие посмотрели на него с досадой. Несмотря на полное радиомолчание Ялмеза, несмотря на недвусмысленное сообщение астрооптика Зеленкова, что ночью на поверхности планеты не обнаружено источников искусственного освещения, а зафиксирована лишь одна световая точка, видимо вулканического происхождения, – несмотря на все это, всем еще хотелось надеяться, что нам предстоит встреча с живыми мыслящими существами. И немудрено, что Пашина беспощадная категоричность радости ни у кого не вызвала.

Увы, на этот раз Павел был прав. За сутки до приводнения на Ялмез в двух шаровых капсулах были сброшены два чЕЛОВЕКА: один – в центр континента, другой – на побережье. Первый («Боря») вскоре доложил по комплексной связи, что мягко приземлился в лесу, передал основные почвенные, экологические и температурные данные (все они не представляли для людей никакой опасности) и сообщил свои координаты. Шарокапсула второго («Андрюши») приземлилась менее удачно: она опустилась на кровлю какого-то монументального здания – и оттуда скатилась на улицу; чЕЛОВЕК при этом получил механические повреждения, но все же сумел передать по видео фасад строения с зияющими пустотой проемами окон и участок улицы, занесенной песком и поросшей кустарником и травой. «Андрюша» успел послать на «Тетю Лиру» и самоизображение; мы увидели, что шаговое устройство его повреждено и что он ползет по песку при помощи «рук». Через час он сообщил словесно, что видеобаланс исчерпан, и поэтому он, «Андрюша», хочет дать устный прощальный отчет. В целях экономии энергии он просит задавать ему вопросы, а он будет кратко отвечать на них.

Астроштурман Карамышев немедленно приступил к опросу «Андрюши».

– Сколько ты прошел по городу?

– Тысяча триста двадцать шесть метров семьдесят три сантиметра проползено мною.

– Видел ли ты на своем пути одно, два, много существ, похожих на разумные существа?

– Проползая через одну квадратную улицу, на кубическом камне стоящего металлического человека видел я.

– Опиши его точнее.

– В руках у него условный инструмент типа гитара-балалайка. К голове припаяно кольцо из условных растений типа роза-фиалка.

– На твоем пути кто-нибудь шел, бежал, полз, летел навстречу тебе или по перпендикуляру?

– Три существа типа ворона-чайка летели навстречу; два существа типа кошка-собака двигались перпендикулярно.

– Какова на улицах средняя толщина песчаных наносов? Многослойна ли структура наносов?

Ответом было молчание. Мы все решили, что у «Андрюши» иссяк энергозапас. И вдруг он снова заговорил.

– Они приближаются. Страшно мне.

– Что?! Тебе страшно?! – удивился Карамышев. – Но ведь чувство страха в тебе не запрограммировано!

– Они приближаются.

– Да кто «они»? Отвечай точнее!

– Они… Аналогичных, идентичных, адекватных понятий нет в словарном фонде моем. Объяснить не могу. Но страшно мне… Вот они удаляются. Они меня не тронули. Но энергия – вся. И чЕЛОВЕК умолк навсегда.

– Благ-за-ии! – воскликнули мы хором. Информация оказалась очень ценной, хоть и негативной по своей сути. Что касается заключительной части сообщения, то все мы решили: она имеет нулевое значение, ибо, по всей вероятности, у «Андрюши» произошел технологический коллапс, исказивший его представление о действительности. Лишь много позже стало ясно, что под словом «они» он подразумевал метаморфантов. Но разве могли мы знать…

В тот же день Саша Коренников созвал всех в информаториум. Он важно поднялся на кафедру. На лице его сквозь обычную серьезность просвечивала радость. Неторопливо перебирая какие-то листки, он молчал – чтобы поднять интерес к своей сводке.

– Саша, не томи! – послышался голос Белобрысова. Зачем, зубодер распроклятый, Мучительный тянешь момент?!

Тебе, стоматолог, сто матов Измученный шлет пациент!

После этой странной реплики Коренников немедленно приступил к делу. Он сообщил весьма обнадеживающие данные. Спектрограммы показали, что атмосфера Ялмеза почти не отличается от земной. Что касается Эсхилла (ялмезианского солнца), то оно адекватно нашему Солнцу по своей мощности и не представляет для нас опасности ни в тепловом, ни в радиационном отношении. Далее Саша радостно известил нас, что биомикроструктура планеты весьма сходна с земной, за одним исключением: ни в воде, ни на почве, ни в воздухе биозондами не обнаружено никаких болезнетворных организмов.

Все были рады этим известиям, все повеселели. И только Павла Белобрысова не захлестнула почему-то волна всеобщего оптимизма. Подойдя к Коренникову, он сказал:

– Не рано ли ты возликовал, Дантон?

Если гладко все в начале – Не спеши на пироги, Ибо ждут тебя печали И стервозные враги.

20. Мы приялмезились

– Внимание! Покидаем пространство! – послышался из динамика голос Карамышева. – Каждый занимает личную компенсационную камеру!

Мы с Павлом отворили узкие дверцы в переборке каюты и вошли в свои компенскамеры. Дверца закрылась, выдвинулись эластичные жгуты, оплели меня; остро запахло каким-то медицинским снадобьем. Я утратил представление о пространстве и времени. Когда сознание вернулось ко мне, я услышал команду:

– Каждый считает вслух до десяти!

При счете «десять» дверца распахнулась. Я шагнул обратно в каюту. Странно знакомое ощущение овладело мной. Я не сразу понял, чем оно вызвано. И вдруг догадался: это качка!

– Поздравляю! Мы приводнились! – сказал я Белобрысову.

– Точнее сказать – приялмезились, – изрек он. В порт мы вовремя прибыли, Мы доставили груз, А дождемся ли прибыли – Утверждать не берусь.

– Внимание! – послышался голос Карамышева. – Корабль наш произвел посадку на планете Ялмез. Через десять минут – общий сбор на палубе. Наружная температура – плюс двадцать шесть по Цельсию.

Я взглянул на настенные часы-календарь. Они показывали 12–05.07.08.2151 – по земному времени.

– Надо припижониться по такому случаю, – сказал Павел, открывая личный контейнер. – Как-никак – мы здесь гости… Только желанные ли?

Никогда не забуду

Чей-то мудрый совет:

Жди опасности всюду,

Где опасности нет.

Я тоже потянулся к своему контейнеру и извлек яз него военно-морскую форму. Когда мы покинули каюту, на Белобрысове красовались старинный пиджак и рубашка с пестрым галстуком; брюки он надел узкие-преузкие, а голову его увенчивала лихо заломленная кепка. На мне же была фуражка с «крабом», китель с погонами, черные брюки и флотские ботинки.

Уже в коридоре чувствовалось, что «Тетя Лира» разгерметизирована: тянуло солоноватым сквозняком, бодрящей морской свежестью. У всех, спешивших на палубу, был празднично-оживленный вид. По внутреннему трапу мы вышли на ту часть поверхности корабля, которая после приводнения преобразилась в палубу; верхние сегменты обшивки разомкнулись и опустились в бортовые карманы, выдвинулась рубка в мидельной части. В целом же палуба была гола и огромна по площади; отдаленно она напоминала мне взлетные полосы на музейных моделях старинных авианосцев. Как ни странно, но сходная мысль возникла и у моего друга.

– Как бы нашу посудину ялмезиане за военный корабль не приняли, – пошутил он. – Тем более ты тут в военной форме торчишь.

Бог спросил у Сатаны,

Не предвидится ль войны.

Сатана ему в ответ:

«Либо будет, либо нет».

Меня – в который раз – поразило, как дотошно изучил Белобрысов реалии XX века, в том числе и военно-морские. Сколько книг ему пришлось прочесть!.. И для чего?..

Размышления мои были прерваны звуками «Гимна Мирной Земли». Они все ширились, они парили над океаном. Одновременно в центре палубы распахнулся люк, и из него стала расти, уходя в ялмезианское небо, телескопическая мачта. На вершине ее развернулся алый с голубым флаг – символ нашей планеты.

Ветер дул силою не более балла. По океану шла мерная, широкая зыбь. Вода отливала неправдоподобной синевой – будто на старинных земных курортных открытках. Лиловатое ялмезианское солнце светило нам в спину. После замкнутого, тесного мира корабля, после его кают и заполненных приборами технических отсеков, ялмезианский мир казался ошеломляюще огромным.

Когда отзвучал гимн, Карамышев взял слово. Он сказал, что дает всему составу экспедиции, за исключением морской команды, сутки отдыха; «Тетя Лира» эти сутки будет дрейфовать с выключенными двигателями. Затем мы возьмем курс на материк, от которого находимся сейчас на расстоянии восьмисот километров. Там мы прежде всего исполним печальный долг – похороним наших погибших товарищей. На ближайшие четыре часа внешними вахтенными назначены Белобрысов и Кортиков.

Мы с Павлом поднялись в обзорную рубку, сняли показания приборов, сделали первую запись в вахтенном журнале. Затем я доложил вниз по внутренней связи:

– Вахту несут Белобрысов и Кортиков. Особых обстоятельств нет. Поле обзора чисто. Под килем – шесть тысяч семьсот шесть метров. Отбой.

Мы опустили боковые заслоны из сталестекла. Теплый и влажный ветер продувал рубку насквозь. Громадный корпус «Тети Лиры» покачивался мягко, убаюкивающе.

– План по романтике выполняется успешно, а ко сну почему-то клонит, прервал молчание Павел. Эх, вахтенный, не спишь ли ты?

Скорей расстанься с ленью!

Под килем кильки иль киты – Ответь без промедленья!

Произнеся это, он нажал кнопку глубинного наблюдения. На экране возникли изображения мелких, юрких голубоватых рыбок. Потом не спеша проплыла большеголовая рыбина-шестиглазка; одна пара глаз у нее была на голове, остальные – на спине.

Затем зазвучал зуммер. Над стереорадаром зажегся сигнальный глазок. На экране возникло высокое раскидистое дерево. Оно одиноко маячило в двадцати километрах от нас. Ветви его были усеяны какими-то желтыми хлопьями; я решил, что это листья.

– Паша, нас сносит к какому-то островку. Надо доложить вниз.

– Чтоб не поддаться панике, Не всякой верь механике, возразил Белобрысов. – Давай-ка воздержимся пока от сообщений.

Встретишь волка или гада – Докладать о том не надо Ни начальству, ни невесте – Им нужны благие вести!

Мы включили поисковый глубиномер, – и тут выяснилось, что в радиусе пятисот километров от нас глубина ничуть не меньше, чем у нас под килем. – Странно!.. Но ведь дерево-то мы видим, Паша!

– Оно плывет! – заявил Павел. – Плывет навстречу нам – вопреки течению и логике…

Через два часа дерево проплыло в пятидесяти метрах от «Тети Лиры». Корни его уходили далеко в прозрачную глубину. Дерево плыло своим курсом. То, что я издали принял за листья, оказалось сборищем ширококрылых желтых птиц.

Они ровными рядами сидели на ветвях и, глядя все в одну сторону, синхронно взмахивали крыльями, тем самым заставляя дерево перемещаться в океанском просторе. Они были как бы живым коллективным парусом. На вершине этого странного древа стояла птица – тоже желтая, но крупнее остальных. Она вертела головой во все стороны и издавала короткие ритмичные крики, в такт которым дружно работала крыльями вся стая.

Но вот верхняя птица умолкла, затем покинула свой командный пункт. Вслед за ней взвились в воздух все остальные. Стала видна кора ветвей, усеянная мелкими синеватыми иглами, – и многочисленные гнезда, сплетенные, по-видимому, из водорослей. Птицы же, приводнившись на некотором расстоянии от своего вертикального ковчега, стали нырять, – и каждая, поймав рыбу, тотчас возвращалась к дереву, неся добычу в клюве. Весь экипаж «Тети Лиры» столпился у правого борта, не в силах оторвать глаз от инопланетного чуда.

Павла эта, как он выразился, плавучая птицеферма навела на грустные размышления.

– И в какую же глухомань нас, Степа, с родной Земли занесло…

Нас к домашним пенатам Не притянешь канатом!

И ни одного корабля на горизонте! И не будет! И брата я тут не найду, это уж дело ясное…

– Паша, оставь эти ностальгические мысли! – строго сказал я. – Вернись к реальности! Ты на вахте!

– Степа, Степа! Неужели ты так и не уверовал, что я миллионер?! А я ведь тебе чуть ли не всю свою пятнистую биографию без утайки поведал!.. И еще шепну тебе, Степа, на полном секрете: устал я от своего долгожития.

Топочут дни, как пьяные слоны, Транжирит жизнь свои грома и молнии, А мне б сейчас стаканчик тишины, Бокал молчанья, стопочку безмолвия…

– Паша, мы же на вахте! – повторил я. – Девятый пункт…

– Мне от твоих пунктов и параграфов уши судорога сводит! – с раздражением перебил он меня. Но потом, смягчившись, добавил: – А вообще-то ты человек невредный. И не такой уж благополучный, каким сам себе кажешься. Тебя еще жизнь до печенок проймет.

К ночи волнение моря упало почти до нулевого значения. Температура воздуха снизилась до 21 градуса и далее не понижалась. Многие тётелировцы, взяв на вещескладе раскладушки, вынесли их на палубу, чтобы ночевать под открытым небом. Также поступили и мы с Белобрысовым.

Однако он не захотел спать рядом со всеми на миделе и оттащил свою койку на самый ют. Все с некоторым удивлением отнеслись к очередному чудачеству моего друга, но я-то знал, в чем тут дело: Павел не хотел, чтобы слышали его храп.

Ночь была звездная, но темная, и впереди предстояло немало таких ночей, ибо, как известно, Ялмез не имеет спутника, подобного нашей Луне. Лежа на раскладушке лицом к небу, я, прежде чем уснуть, долго наблюдал новые для меня пунктиры миров, стараясь мысленно построить из них условные фигуры, чтобы детальнее запомнить взаиморасположение звезд. Это могло пригодиться мне в навигационной практике.

21. Санатории самоубийц

На следующий день в полдень были задействованы аквалантовые двигатели, пришел в движение гребной винт – и «Тетя Лира» взяла курс на материк. По воде мы двигались отнюдь не с космической скоростью, и только на третьи сутки эхолот показал значительное повышение морского дна; начиналась материковая платформа. Еще через день берег стал виден в дальнозоры, не говоря уж о более совершенной оптической технике. Глубина теперь равнялась в среднем семидесяти метрам, и приборы предупреждали, что ближе к берегу имеются каменистые мели и песчаные бары. Карамышев назначил меня главным штурвальным и спросил, смогу ли я отстоять две четырехчасовые вахты. Я ответил, что это в моих силах.

Приказав снизить ход до десяти километров в час, я вел судно, не теряя из виду береговой линии и держа путь к дальнему мысу, который значился на карте, снятой при облете Ялмеза накануне приводнения: я полагал, что именно там приматериковые глубины позволят нам подойти близко к берегу. Заканчивая дежурство уже в сумерках, я порекомендовал Карамышеву воздержаться от ночного плавания в прибрежных водах, тем более что глубина, которая у нас сейчас под килем, дает возможность якорной стоянки. Карамышев согласился. Я дал вниз команду «стоп» и, когда корабль потерял инерцию, сорвал предупреждающую наклейку с реле, нажал клавишу – и в то же мгновенье услыхал шум якорной цепи, выползающей из клюза. Вскоре на табло вспыхнула зеленая точка: якорь забрал лапой за дно. Когда я осознал тот факт, что наш якорь лег на грунт чужой планеты, во мне вдруг пробудилась печаль по дому, по семье, по родному Ленинграду. В этот миг я, кажется, впервые ощутил, как далеко от нас Земля.

Перед тем как покинуть рубку, я, как в старину говорилось, для подчистки совести, решил взять подводные данные в радиусе десяти километров. Поисковая стрелка спокойно прочертила свой путь почти по всей окружности оповестительного экрана, и я хотел уже выключить прибор, как вдруг на экране возникли очертания корабля. Он лежал на глубине 63 метров в семи километрах от нас. По магнитограмме можно было понять, что судно – металлическое и что водоизмещение его – не менее 12 000 тонн. Я немедленно доложил об этом Карамышеву. Тот распорядился так: завтра с утра взять курс в сторону погибшего судна, стать там на якорь и произвести обследование; это даст возможность получить некоторое представление о технике и быте ялмезиан еще до нашей высадки на континент.

Подводный тренаж на Земле проходили Павел, я и Виипурилайнен – астроботаник, погибший при недавней аварии; следовательно, водолазная бригада состояла теперь из Белобрысова и меня. Я был весьма обрадован заданием: у меня возникла надежда, что корабль этот – военный и через него я соприкоснусь с военно-морской историей Ялмеза.

Утро того дня было совсем штилевым, что способствовало выполнению задания. Когда «Тетя Лира» стала на якорь в нужной точке, мы с Павлом, облачившись в скафандры, через донный кессонный люк опустились по штормтрапу на дно океана. Следом за нами, неся запасные «горбы» с дыхательной смесью для нас и контейнер с приборами, сошел на грунт и чЕЛОВЕК, приданный нам для технической помощи. Белобрысов дал ему имя «Коля».

– Был у меня знакомец такой, Николай Васильевич, – пояснил он. – Чемпион затяжного сна, лодырь отпетый, балбес непревзойденный, нытик нуднейший, а в душе парень неплохой. Теперь, через сотню с лишним лет, почему-то по-хорошему его вспоминаю…

Гора не сходится с горой, Но жизнь свершает круг, И старый недруг нам порой Милей, чем новый друг.

…На песке росли водяные растения с продолговатыми синеватыми листьями. Среди них сновали стайки рыб, чем-то похожих на сельдей; ни одной шестиглазки мы здесь не обнаружили. Прозрачность воды оказалась удовлетворительной, и, когда я приказал «Коле» применить подсветку, погибшее судно стало хорошо видно. И сразу же выяснилось, что к военному флоту оно отношения не имело. То был винтовой двухтрубный пароход с тремя рядами иллюминаторов; многие из них оказались незадраенными, и это свидетельствовало о том, что судно погибло не во время шторма. Стояло оно на грунте с небольшим креном, обусловленным неровностью морского дна. На занесенной песком и илом палубе виднелись палубные надстройки, характерные для пассажирских судов. Свисая со шлюпбалок, темнели проржавевшие спасательные шлюпки, наполненные песком, поросшие водорослями; некоторые из них валялись возле борта – тали не выдержали. Возникло предположение: пароход затонул столь быстро, что пассажиры и команда не успели воспользоваться спасательными плавсредствами.

В верхней части кормы виднелась доска серебристого цвета, она резко выделялась на фоне изглоданной ржавчиной стальной обшивки. На доске клинообразными буквами были выведены какие-то слова – видимо, название судна и порт приписки.

– Дощечка-то – чистое серебро! – услышал я резкий, усиленный интромембраной голос Павла. – Богато жили господа!.. Мне бы в молодости такую оторвать – забодал бы втихаря и «Волгу» купил бы.

– Волгу? – невольно переспросил я.

– Это машина такая была, автомобиль, – небрежно пояснил мой друг, и я снова подивился: даже здесь, под океаном чужой планеты, он продолжает, теша себя, играть роль пришельца из XX века.

…Из песка торчала лопасть винта. Я приказал чЕЛОВЕКУ осторожно очистить ее от ржавчины и обнаружил на стали следы кавитации; это означало, что судно затонуло не в первом своем рейсе. Но почему затонуло? Это можно определить по характеру пробоины, однако искать пробоину нужно не снаружи, ибо пароход занесен илом выше ватерлинии.

– Мы в эту лайбу снизу войдем, – прервал мои размышления Павел. – Пусть на нас этот хмырь небесный потрудится, ему обшивку прорезать – плевое дело.

Я счел разумным это предложение. Выбрав место поближе к корме, мы дали чЕЛОВЕКУ соответствующие указания.

– Порабатывай, порабатывай, трутень космический! Это тебе не в техноскладе на боку лежать! – торопил Павел чЕЛОВЕКА.

– Порабатываю я. Это не в техноскладе на боку лежать мне, – отвечал «Коля», орудуя гидромонитором.

Когда к борту был промыт удобный проход, чЕЛОВЕК плазменным резаком вырезал в обшивке прямоугольное отверстие 1х2 метра. Едва он отвел в сторону стальной лист, как из судна начала вываливаться какая-то темная комковатая масса. Уголь! Мы наткнулись на бункерную яму! Я приказал «Коле» расчистить вход, а когда он это выполнил, дал ему указание произвести обзорную разведку внутри судна, вернуться через десять минут и доложить обо всем, что есть.

– А в случае неявки Поставлю вам пиявки, проскандировал Павел. Затем сказал: – Степа, а ты примечаешь, какие ободки у иллюминаторов?! Опять же аргентум!.. Ну, я понимаю: серебряная доска на корме – это для понта, для престижа. Но иллюминаторы – это уже суперпонт. Даже не верится…

Он вынул из нагрудного кармана скафандра анализатор и навел его на ближайший к нам иллюминатор. Потом, вглядевшись в микротабло, проговорил с каким-то детским испугом:

– Степа, тут на табло цифра «78» выпрыгнула! Это платина, Степа! Ты понимаешь, на какой клад мы нарвались! Везет, как утопленникам!

– Почему ты впал в такой ажиотаж?! – удивился я. – Спору нет, платина – металл в технике нужный, однако некоторые его свойства не вполне…

– Эх, Степан, не состыковаться нам в этом вопросе! При чем тут техника! Ведь платина – она даже золота дороже!.. Только ты не подумай, что я какой-то там куркуль недорезанный. Я знаю, что и в старину не в этом было главное счастье людское.

Бедным – плохо, богатым – хуже,

Им в достатке радости нет:

Кто не знал темноты и стужи,

Что тому и тепло, и свет!

Вскоре посланец явился из разведки и доложил:

– Выход на крышу завален песком. Движущиеся существа типа щука-карась не агрессивны. В больших комнатах, в малых комнатах на полу много где секретные ваши конструкции видел я.

– Последняя фраза неясна и даже двусмысленна, – сказал я.

– Торгуй да не затоваривайся! – добавил Белобрысов. – Хоть нас таблетками «антисекс» на четыре года напичкали, но секретные конструкции наши – при нас! Мы на Земле свое еще наверстаем!

Неприкрытую красотку Видел мальчик у дверей – И моральную чесотку Заимел в душе своей.

– Осмелюсь объявить, что вас не понял я, – четко произнес «Коля».

– Мы тебя тоже не поняли, – буркнул Павел. – Веди нас в нутро этой шаланды. чЕЛОВЕК засветился и шагнул в глубь корабля. Мы последовали за ним. Начали с котельной. Техника соответствовала земной технике начала XX века: водотрубные камерные двухтопочные котлы, близкие по конструкции котлам Ярроу. Все они были изъедены ржавчиной и покрыты илом; механических повреждений не имелось. Экспресс-анализ шлака и нагара на колосниковых решетках показал, что морская вода вступила в химвзаимодействие с ними в тот момент, когда топки были в холодном, беспламенном состоянии. Этот странный факт как бы опровергал внезапность катастрофы. Но ведь ялмезиане даже шлюпками не успели воспользоваться! Исходя из этого, морская вода должна была хлынуть в горячие топки, а никак не в остывшие.

– Может, судно в это время дрейфовало? – высказал предположение Белобрысов.

– Нет, Паша! – возразил я. – Никакой капитан не позволит своему кораблю дрейфовать невдалеке от берега!

– А может, капитан этот с ума скатился. Плавал-плавал, а потом подумал: «Ну вас всех к чертям! Сойду-ка я с ума». И сказал он команде: «Гуляй, ребята! Даю вам отпуск до Судного дня!» И началось тут…

– Вернемся к реальности, Паша! Быть может, авария произошла в то время, когда на пароходе вспыхнула эпидемия? Команда утратила работоспособность…

– Не слишком ли много удовольствий на один день – тут тебе и авария, тут тебе и эпидемия, – засмеялся Павел. – Ты хорошо обследовал там? – обратился он к чЕЛОВЕКУ, указав рукой вниз.

– Подвал осмотрел я. Ничего там не нашел я, – ответил «Коля».

– Темнишь что-то, тунеядец! А ну-ка веди нас туда.

Мы спустились в трюм по наклонному ходу. Он был действительно пуст, если не считать множества массивных платиновых болванок, лежавших под слоем ила; ими было вымощено все днище. Несомненно, они играли роль балласта, способствуя остойчивости судна.

– По миллионам топаем! Прямо-таки священная дрожь меня пробирает! – высказался Павел. Он и в дальнейшем никак не мог привыкнуть к обилию платины на Ялмезе и к тому, что бывшие обитатели планеты относились к этому металлу без всякого почтения.

…Трюм имел пять отсеков, но все водонепроницаемые двери оказались открытыми. Получалось, что за плавучесть парохода не только не боролись, но и способствовали скорейшему его затоплению! Ошеломил нас и характер пробоин. Мы без труда обнаружили их в среднем отсеке; их имелось две, по одной в каждом борту. Заусеницы, рваные лохмотья железа окаймляли их не с трюмной стороны бортов, а торчали наружу. Дыры были пробиты изнутри! Судно погубили умышленно!

Я немедленно выдвинул предположение, что в то время на Ялмезе шла война, и вот на пароход, шедший под флагом страны «А», напал эсминец страны «Б». Пассажиров и команду взяли в плен, а судно – на буксир. Но вскоре…

Ррромантика! – насмешливо изрек Павел. Искусственные челюсти Невыразимой прелести.

– Ты смеешься над моими догадками, но не выдвигаешь своих, – с досадой сказал я. – А ты-то сам в чем видишь причину гибели судна?

Но он уклонился от ответа и зачем-то придрался к чЕЛОВЕКУ, стал упрекать его в том, что тот умолчал о пробоинах.

– Доложить вам о том, что в доме есть, приказ был мне, – начал «Коля». – Вам о том, что есть, доложил я. Но дыра в стене – это не то, что есть. Дыра – это отсутствие того, что было в былом на месте данной пустоты. Вам о том, чего нет, не стал сообщать я.

– Ишь ты, софист какой выискался! С тобой спорить – все равно, что дохлую корову доить… Веди нас наверх! Да светись посильней, нечего тут режим экономии наводить!

Выслушав повеление Павла, чЕЛОВЕК включил самосвечение на полную мощность – и повел нас вверх по наклонному ходу. Мы очутились в камбузе. На занесенной илом кухонной плите нами были обнаружены платиновые сковороды, кастрюли, дуршлаги.

– Направь-ка струю гидромонитора вон туда, – приказал Белобрысов «Коле», указав на мусорный бак. Тот, кто живет, судьбой искусанный, Того не охмурить уютом, Он не по злату, а по мусору Вернее жизнь узнает чью-то.

Со дна бака мы извлекли несколько пустых консервных банок; следов коррозии на них не имелось, поскольку они были отштампованы из платины.

– Вот это тара! – снова взволновался Павел. – Хотел бы я откушать порцию килек в такой упаковочке!.. Только мы на этом лежачем голландце ни одной целой банки не сыщем.

– Почему ты так уверен в этом? – спросил я.

– Смотри, Степа, как у них донца внутри исцарапаны. Кто-то выскребывал содержимое до последнего миллиграмма. Не от сытой это жизни!.. Я-то, Степа, понимаю. Влипал в такие ситуации. Раз до того оголодал, что пальто на базар снес. За гроши отдал.

Эй вы, волки с барахолки, Спекулянты-маклаки, Жизнь ударит вас по холке И подденет на штыки!

По очередному пандусу мы поднялись в коридор, по обе стороны которого были расположены каюты, и вошли в одну из них. Ослепленные исходящим от чЕЛОВЕКА светом, навстречу нам метнулись рыбы. На невысоком возвышении – очевидно, то была койка – колыхались бледные ошметки какой-то ткани, покачивались стебли водорослей. Здесь же лежали останки ялмезианина. Кости вполне соответствовали человеческим, и череп тоже был аналогом человеческого.

– Так вот что ты имел в виду, докладывая нам о «секретных конструкциях наших»! – проговорил Павел, обращаясь к «Коле». – А мы-то, олухи, не поняли!.. Я еще какую-то секс-чепуху понес… Ты уж извини меня, «Николаша»!.. И вы, товарищ, – не знаю, как вас по имени-отчеству, извините! – С этими словами друг мой поклонился останкам ялмезианина.

В соседних каютах мы тоже обнаружили кости погибших, а в кают-компании насчитали около двухсот черепов. То, что ялмезиане телесно подобны нам, нас не удивило, ибо и по их архитектуре, и по памятнику, о котором еще во время облета сообщил нам «Андрюша», можно было догадаться о их соматическом сходстве с людьми. Удивила нас странная психология этих иномирян. Почему не искали они спасенья, если берег был так близко?

Разгадка – вернее, то, что тогда показалось мне разгадкой, – мелькнула у меня в тот момент, когда мы спустились на один «этаж» (как выражался чЕЛОВЕК) ниже – и опять по пандусу.

– Чего ты все время нас по наклонным плоскостям водишь, будто мы инвалиды?! – обратился Павел к чЕЛОВЕКУ. – Неужели по трапам водить не можешь? Ну, по лестницам, понимаешь?

– Лестниц в этом доме не видал я, – ответил «Коля».

– Паша, ключ к разгадке найден! – воскликнул я. – Это судно – плавучий санаторий для страдающих болезнями ног. Однажды оно вышло в очередной лечебный круиз, и в море капитан узнал, что началась война. Тогда он увел судно далеко в океан, заглушил топки и в дрейфе стал ожидать дальнейших событий. Но время шло, съестные припасы вышли – и он взял курс на родной берег. В пути пароход был захвачен вражеским крейсером, взят на буксир. Тогда, чтобы избежать плена, пассажиры и экипаж решили затопить судно, а затем спасаться на шлюпках. Однако те члены экипажа, которые пробили отверстия в бортах, не рассчитали их сечения, не учли, что инвалиды не могут покинуть судно быстро. Вода заполнила пароход слишком рано…

– Может, Степа, война и была на этой мокрой планете, только к этим утопленникам она отношения не имеет, – безапелляционно изрек Павел. Ах, что там бой, походный строй И посвист вражьих стрел, Приходит худшее порой Для тех, кто уцелел.

– Не понимаю, Паша. Выражай свои мысли ясней.

– Степа, я думаю, этот ковчег действительно долге болтался в океане, а затем, когда вышла вся жратва, жильцы его решили, что лучше уж им утопиться, чем причаливать к берегу. На суше их что-то очень страшное ожидало.

Овчарка жила у зубного врача – И всех пациентов кусала, рыча, Но к боли той был равнодушен больной, Поскольку боялся он боли иной.

– По-твоему, выходит, что эти иномиряне решились на коллективное самоубийство? – в упор спросил я.

– Вот именно! – ответил мой друг.

Вернувшись на «Тетю Лиру», мы подробно доложили обо всем Карамышеву и высказали свои предположения. К версии Белобрысова он отнесся с недоверием, мои доводы казались более обоснованными. Но в дальнейшем стало ясно, что ближе к истине был Павел.

22. Опасные похороны

15 августа 2151 года «Тетя Лира» бросила якорь на траверзе мыса Восьми; название это заранее дано было нами в память о наших погибших товарищах. Увы, в тот же день пришлось изменить это наименование на мыс Девяти.

После того как была произведена дистанционная разведка, показавшая безопасность данного участка суши, от борта «Тети Лиры» отвалил поисковый катер № 1, на котором находились, обернутые во флаги Объединенной Земли, тела погибших. Их сопровождало четырнадцать человек экспедиции по главе с Карамышевым; в число похоронной команды вошел и Белобрысов. Участникам похорон было выделено пять лопат; обычай требует, чтобы при погребении людей на чужих планетах не применялась автоматика, – и вот запасливый завхоз Вещников извлек из недр своего склада эти копательные инструменты.

Вся корабельная команда и часть научного состава по приказу Карамышева остались на корабле, причем я был назначен дежурным по судну. Вскоре после отбытия катера стала складываться неблагоприятная погодная обстановка: неся дождевые тучи и разводя волну, нарастал ветер с моря. Я начал опасаться, что если волнение усилится, то оно может сорвать «Тетю Лиру» с якорей и погнать к берегу. Поэтому я решил отвести корабль на двадцать километров мористее и там на минимальных винтооборотах стоять носом к волне. Выполнив этот маневр, я включил телеглаз, наведя его на берег.

Катер стоял у пирса, защищенного волноломом. И пирс, и брекватер были изрядно повреждены временем и штормами, но несомненно являли собой дело рук разумных существ. Слева от причала на берегу виднелись невысокие полуразрушенные строения, справа – поросшее травой поле, еще правее – многочисленные валуны, за которыми начинался лес. Среди поля уже темнела свежевырытая братская могила. Взяв крупным планом лицо Белобрысова, я увидел, что по щекам его текут слезы; впрочем, это могли быть и дождевые капли. В лица остальных вглядеться я не успел: по экрану вдруг пошли темные полосы, четкость смазалась, а затем изображение и вовсе исчезло. Решив, что всему виной мой недостаточный практический опыт работы с радиотехническими устройствами, я решил прибегнуть к дальнозору; как известно, этот оптический прибор с радиотехникой не связан.

Как Вы знаете, Уважаемый Читатель, объемного изображения дальнозор не дает, да и дождь ухудшал видимость, однако я довольно отчетливо увидал всех стоящих возле могилы. Вот астроархеолог Стародомов подошел к Карамышеву, заговорил с ним о чем-то, тот кивнул ему в ответ, – и Стародомов не спеша направился в сторону валунов. Позже я узнал, что он хотел выбрать камень, из которого можно было бы вытесать надгробную плиту для братской могилы. Но тогда у меня мелькнула мысль, что археолог надеется найти на камнях какие-либо ялмезианские письмена. Я изменил угол наклона вспомогательной линзы, чтобы внимательнее рассмотреть эти каменные глыбы, но поначалу ничего особенного не приметил. Валуны как валуны. Таких на берегу Балтики сколько угодно.

И вдруг моему взору предстало нечто неожиданное. За одним высоким, поросшим мохом камнем, притаилась какая-то фигура, напоминающая человеческую. Ялмезианин Живой иномирянин! Но почему он прячется: из страха перед пришельцами или затаил недобрые намерения? Надо немедленно предупредить товарищей, и в первую очередь – Стародомова!

Я включил реле звуковой радиосвязи, отчетливо произнес личные позывные астроархеолога, – но отзыва не последовало. Потом повторил вызов – результат тот же: Стародомов продолжал шагать к валунам. А ведь на нем был всепогодный комбинезон, в воротник которого вмонтировано безотказное микроустройство!

Тогда я обратился к Карамышеву, назвав его позывные: я хотел, чтобы он послал кого-либо вдогонку за Стародомовым, чтобы не дать тому подойти к камням. Но и Карамышев не захотел слушать меня!..

Я был изумлен, озадачен. Причина этого радионевнимания выяснилась позже. Меня не не слушали – меня не слышали! Меня не могли слышать, ибо метаморфанты обладают необъяснимым свойством (не прилагая к тому никаких усилий) искривлять магнитное поле в радиусе четырехсот тридцати семи метров, создавая вокруг себя зону радиобезмолвия.

Тем временем Стародомов приближался к камням. Когда до них оставалось метров тридцать, дисциплинированный археолог вынул из нарукавного кармана симпатизатор и, как я угадал по движениям его пальцев, включил прибор на предельную градацию. У меня отлегло от сердца. Как ты мог забыть, сказал я себе, что каждый из нас снабжен этим замечательным изобретением XXII века, безотказно внушающим добрые чувства к его обладателю всем живым существам! Уже не беспокоясь за Стародомова, я до предела усилил резкость изображения, чтобы крупным планом увидеть того, кто притаился за большим камнем.

И тут-то я разглядел, что только внешние обводы этого существа придают ему некоторое сходство с человеком. Мне предстало нечто неописуемо отвратительное, злобное, ужасное! Даже находясь на большой дистанции от этого чудища, я ощутил страх – и невольно отпрянул от глазка дальнозора. Затем я ощутил страх за свой страх. Ведь о том, что я испугался, я обязан по возвращении доложить Ассоциации воистов – и поставить вопрос, достоин ли я впредь быть воистом. (Вернувшись на Землю, я так и сделал. Мне был выдан оправдательный рескрипт, но – для успокоения совести – я отказался от очередного повышения в звании.)

…Преодолевая отвращение, я снова прильнул к дальнозору. За поросшим мохом валуном теперь не было никого. А вдали, мелькая в просветах между камнями, бежали по направлению к лесу два чудища, подобные тому, которое меня испугало. Затем я увидел Стародомова. Он неподвижно лежал на спине. Он был мертв. Когда я вгляделся в его лицо, мне опять пришлось ужаснуться. Исхудалое, обезображенное, словно изглоданное какой-то мучительной и долгой болезнью…

В устрашающих складках этого лица таилось и нечто такое, что вызвало во мне какое-то смутное воспоминание. Я напряг память – и вспомнил. Когда мне было восемь лет, мать взяла меня в гости к своей подруге, «медичке-историчке» (так она ее называла), Анфисе Васильевне Лекаревой. Там на маленьком столике перед диваном лежала толстая книга в черной обложке – «Болезни минувшего». Я раскрыл ее где-то посредине и увидал страшное лицо мертвеца. Под ним значилось крупным шрифтом: «Сент-Бедвиндский лепрозорий, 1893 год. Пациент, скончавшийся от проказы». Ниже шел текст, набранный мелкими литерами, но прочесть его я не успел: Анфиса Васильевна отобрала книгу, заявив, что нечего мне читать это, а то страшные сны будут сниться.

И вот теперь я увидал страшный сон наяву. Он был столь невероятен, что у меня возникло опасение: а здоров ли я психически? Но раздумывать об этом было некогда. Надо было вести «Тетю Лиру» к мысу, тем более и погода улучшилась: хоть волнение на море и продолжалось, но ветер упал. Отдав по отсекам соответствующие команды, я взял курс к месту недавней якорной стоянки.

23. Перед броском на континент

Теперь снова поведу речь обо всем, что имеет прямое или косвенное отношение к Павлу Белобрысову. И опять напомню Уважаемому Читателю, что дела нашей экспедиции в более широком плане изложены в «Общем отчете».

Когда катер с похоронной командой пришвартовался, а затем был поднят на палубу и опущен в свой отсек, я немедленно доложил Карамышеву обо всем, что произошло за время моей вахты, и (главное!) о том, что я увидел в дальнозор. К моему сообщению он отнесся невнимательно и недоверчиво и заявил, что это могло мне померещиться из-за нервного напряжения. Я возразил, что я воист, а в воисты зачисляют лишь тех, чья нервоустойчивость не ниже девятого деления по шкале Даниэляна. Но Карамышев гнул свое: «Это вам почудилось». Далее он сказал, что Коренников действительно диагностировал у Стародомова смерть от проказы, но ведь Коренников все-таки зубной врач, а не терапевт. Из дальнейшей беседы я понял, что участники похорон успели составить свою коллективную гипотезу гибели Стародомова. «За год до отбытия на Ялмез астроархеолог вернулся с планеты Латона, где природно-биологические условия очень сложны и почти не исследованы. Вот там он, вероятно, заболел какой-то неизвестной землянам болезнью с длительным инкубационным периодом, здесь же, на Ялмезе, в силу неведомых нам специфических причин „болезнь“ сделала спонтанный скачок».

Выслушав это, я откровенно сказал Карамышеву, что подобная теория мне кажется шаткой. И добавил, что между увиденными мною чудищами и смертью Стародомова есть какая-то причинная связь. Карамышев поморщился. Быть может, он решил, что у меня завелся «пунктик». Я вышел из спора, чтобы не утверждать его в этом подозрении. Ведь доказать я ничего не мог.

Вернувшись в каюту, я застал там Павла. Он был мрачен.

– Скоро, кореш мой безалкогольный, мы все на этом Ялмезе танго «Белые тапочки» спляшем. Нет, с этой планеточкой людям на «ты» не сойтись!

Клаустрофобке, деве молодой,

Агорафоб в любви признался раз,

А та в ответ: «Союз грозит бедой,

Нужны пространства разные для нас!»

Когда я поведал своему другу о чудищах, поначалу он тоже выразил сомнение, но иного порядка, нежели Карамышев.

– Степа, может, они только показались тебе страшными? Может, землянам с непривычки все чужое кажется опасным и уродливым? Но ведь внешность-то обманчива.

Людоед, перейдя на картофель,

Исхудал от нехватки жиров –

И его заострившийся профиль

Агрессивен вдруг стал и суров.

Потом, после длительного молчания, он сказал: – Ты, Степа, человек с прочной психикой. Может, и правда, там за камнями какие-то башибузуки кантовались. Но ведь умер-то Стародомов-бедняга не насильственной смертью, а от молниеносной проказы – так наш Дантес-зубодер определил… Страшное лицо у покойника было, мы все ошарашены… Мы его без всякой торжественности к тем восьми подхоронили… Но ужинать, Степа, все равно надо идти.

Даже чувство состраданья,

Даже адский непокой

От принятия питанья

Не отучат род людской.

…За ужином властвовало молчание. Когда дежурный начал разносить тарелки с чечевицей, выращенной в теплицах «Тети Лиры», Павел не удержался и сердито прошептал:

– Опять эту высокополезную отраву дают!

Чечевицы он терпеть не мог, и это навело его на кое-какие мысли.

– Степа, а у того типа, что за камнем ховался, в руках ничего не было? Может, отравили товарища нашего? Нахлобучили, скажем, на голову мешок – а в нем какая-то быстродействующая химия. А потом мешок под мышку – и айда в лес.

– Нет, Паша. Так могут поступать существа враждебные, но разумные. Я тебе повторяю: за камнем пряталось существо злобное, но неразумное…

– Но ты же сам гуторишь, что между смертью Стародомова и этими злыднями закаменными есть какая-то связь.

– Я уверен, что есть! Но поймем мы все только тогда, когда высадимся на материк.

– Все ясно, Степа!

Волк ведет разведку воем –

Не откликнется ль волчица.

Человек в разведке боем

Должен истины добиться!

О разведке – разумеется, не «боем», а научной – подумывали все, в том числе и Карамышев. В тот же день были сформированы три поисковые группы: Центрально-континентальная, Южная и Северная. В последнюю, самую малую по числу участников, вошли Константин Чекрыгин (второй космоштурман и он же – специалист по инопланетным религиозным культам), Юсси Лексинен (космолингвист и спелеолог), Павел Белобрысов и я. Главой был назначен Чекрыгин, я нес ответственность за катер и безопасность на море. Всех поисковиков обязали соблюдать величайшую биологическую осторожность; однако не в связи с гибелью Стародомова, а в общем, широком смысле. Ведь все тогда еще (кроме меня) считали, что погиб астроархеолог по эндогенной, а отнюдь не экзогенной причине.

Нашей группе дали «вольный режим» – без жесткого графика передвижений; от нее не ждали серьезных научных открытий, ибо направлялись мы в ту часть материка, где климат суровее и где при съемке было обнаружено мало поселений городского типа. Поздним вечером мы при помощи чЕЛОВЕКА «Коли» переместили из корабельного склада в трюм катера контейнеры с лингвистической аппаратурой, белковыми консервами, концентратами, брикетным хлебом и прочими припасами.

– Жратвой на полгода запаслись, – резюмировал Павел. – Теперь главное – успеть съесть все это до того, как окочуримся.

Свинья молодая сказала, рыдая:

«К чему мне запас пищевой!

Я кушаю много, а в сердце тревога –

Останусь ли завтра живой?»

24. У врат Безымянска

В семь утра по местному времени мы вчетвером (плюс приданный нам чЕЛОВЕК «Коля») спустились в судоотсек, где, опираясь на распоры, стоял наш универ-катер № 2. Я занял место в рубке, остальные прошли в обзорную каюту. Наверху раздвинулись створы люка, над катером нагнулся челночный кран – и через мгновение мы повисли над палубой «Тети Лиры». Затем перемещающий агрегат плавно опустил нас на воду. Наша Северная группа отбывала первой, и весь личный состав, стоя у фальшборта, провожал нас в путь. Все выкрикивали добрые пожелания.

По океану шла зыбь. Я поспешно отвел катер от борта «Тети Лиры». Поскольку первую стоянку нам предстояло сделать более чем через тысячу километров, я, чтобы спрямить путь и держать курс на Север вне зависимости от очертаний берега, вывел катер далеко в океан. Затем задал двигателю экономический режим – сорок километров в час. В этот момент ко мне подошел Павел.

– Надоело мне в каюте сидеть. У них там ученые разговоры… Подсменить тебя не треба?

– Нет. Курсопрокладчик – на фиксации… Ты какой-то хмурый, Паша, сегодня. Не захворал ли ты? – Здоров как бык… У меня, Степа, теория одна прорезалась. Все думаю.

Что со мною творится –

Я и сам не пойму:

Я б уснул, да не спится,

Все не спится уму.

– Что за теория?

– Степа, у меня твои чудища из головы не выходят. Может, это из-за них вся планета опустела? Может, они-то всех тут и угробили?

У людоеда душа болить,

На сердце печаль-досада:

Придется опять кого-то убить –

Ведь жить-то все-таки надо.

– То есть ты утверждаешь, что всех разумных ялмезиан уничтожили именно монстры?! – удивился я. – Предположение смелое, но бездоказательное. Чудища эти – явление отвратительное, но частное. Я убежден, что к общему ходу событий никакого отношения они не имеют. Но как тебе такое в голову пришло?

– Не знаю. Ни с того ни с сего.

Подбежал к нему подонок,

Разрыдался, как ребенок:

«Просто так, просто так

Дай мне денег на коньяк!»

Впоследствии я не раз удивлялся этой странной прозорливости моего друга.

17 августа мы без происшествий прибыли в точку намечавшейся высадки. Но эта условная точка, как выяснилось, интереса для нас не представляла. Низкий, топкий берег, – и вдали небольшое селение, состоящее сплошь из полуразрушенных одноэтажных домиков.

– Тут пиплиотеки не найтешь, нам кород нужен! – заявил Лексинен. Он знал сорок шесть земных и тридцать восемь инопланетных языков, но на всех говорил с ингерманландским (а по определению Павла – с чухонским) акцентом.

– Лингвист прав, – поддержал его Белобрысов. – Надо дальше двигаться.

Нам у вас учиться надо, Облака и журавли, Все, чего не сыщешь рядом, Обозначится вдали.

– Здесь нет места для стоянки, – присоединился я. – А в трехстах километрах севернее – по картосъемке – находится крупное поселение.

– Что ж, продолжим путешествие, – подытожил Чекрыгин.

Теперь я вел катер, следуя изгибам береговой линии. В 14.20 вдали показались как бы черные горбы, торчащие из моря; то были затонувшие коммерческие суда. Вскоре стали видны створные знаки, вдающийся в море мол, накренившиеся подъемные краны, пакгаузы с провалившимися крышами. В десятке километров севернее порта, на расстоянии трех километров от океана, за песчаными заносами, из которых торчали верхушки фонарей и засохших деревьев (там когда-то, по-видимому, был парк), простирался большой город. Среди пяти- и шестиэтажных домов выделялось несколько высоких конусообразных строений – очевидно, религиозно-культового назначения.

Я выдвинул из рубки антенну анализатора и навел ее на берег. Матовую поверхность экрана пересекла тонкая, не толще волоса, линия.

– Никаких признаков технической деятельности, никаких энергоотходов. Город пуст, – отрапортовал я.

– И все-таки нужна визуальная проверка, – настороженно заявил Чекрыгин. Если там есть хоть одно разумное существо, мы обязаны разъяснить ему цель своего прибытия и испросить разрешение на временное пребывание в данном населенном пункте.

– Учтите, что при верхнем режиме катер расходует два кубика энерговещества на каждые десять километров, – предупредил я.

– Все-таки нужен облет. Экономия – экономией, а дело – делом.

– Есть! Иду на облет! – четко произнес я. – Всем пройти в обзорную каюту!

Я повел катер к гавани. Некоторые фарватерные бакены уцелели, другие были сорваны штормами. Сам фарватер заилился, обмелел. Метрах в ста от берега я перешел на воздушный режим и взял курс на город. Мы его облетели дважды. Я почти не отрывал глаз от приборов, так что разглядывать улицы было некогда; успел только заметить, что со многих крыш полосами слезла зеленая или розовая краска, обнажив платиновую фактуру кровельных листов.

– По земным масштабам здесь жило около пятисот тысяч населения, – услышал я в переговорник голос Чекрыгина.

– Не заметили ли вы сооружений оборонного, военного характера? – спросил я.

– Насколько я понимаю – нет.

– Не везет тебе, Степа, не на ту планету нарвался, – пошутил Белобрысов. Но ты не огорчайся.

Если б знал Колумб заранее, Что откроет Новый Свет, Заявил бы на собрании, Что в отплытье смысла нет.

…Мы вернулись в порт, где я приводнил катер в ковше. Когда-то он служил стоянкой для небольших спортивных судов. Теперь вход в него с моря преграждал широкий песчаный бар, что было нам на руку: даже в шторм сюда не дойдет большая волна. Пришвартовав наше суденышко к причальной стенке, мы начали высадку. Погода стояла теплая, но Чекрыгин приказал нам облачиться во всепогодные комбинезоны, ибо мы покидали катер на длительный срок. Последним на берег сошел я, предварительно задраив все люки и включив охранную систему.

Мы шагали по крупным шестигранным камням, между которыми росла высокая колючая трава. От нее исходил горьковатый запах. Он не был неприятен, но чем-то тревожил меня. Я подумал, что дядя Дух сразу бы определил его ингредиенты. Вслед за этой мыслью последовала другая, уже привычная: если бы в день отлета с Земли я предупредил Терентьева о том, что посещение «Тети Лиры» дядей Духом таит в себе опасность, Терентьев был бы сейчас жив, и смерть его не висела бы на моей совести. Мне вспомнился стишок Белобрысова, продекламированный им по какому-то другому поводу:

В душе его таится грех,

Совсем неведомый для всех;

Но в том, в чем все его винят,

Ни капли он не виноват.

Однако здесь было не место для длительных размышлений. Нам все время приходилось лавировать между полуразвалившимися складскими строениями, штабелями полусгнивших ящиков, колесными грузовыми экипажами, в осевших кузовах которых колыхались стебли травы. Никаких насильственных, механических повреждений в порту я не обнаружил; все разрушения были работой времени, ветра, дождя, суточных и сезонных колебаний температуры.

Наконец мы очутились вне территории порта, и теперь шагали гуськом по низменной топкой местности, где росли колючие кусты и деревья с чешуйчатой серой корой. Впереди шел Павел, высоко держа антенну охранного устройства, за ним – Чекрыгин, затем Лексинен, я замыкал шествие. Точнее – замыкающим был чЕЛОВЕК «Коля»; он двигался на некоторой дистанции позади людей, неся большой контейнер с космолингвистической аппаратурой, техприборами и пищеприпасами. Кругом царил покой, и лишь небольшие голубоватые птицы нарушали тишину щебетаньем и шуршаньем крыльев. Они вились вкруг нас, некоторые садились на плечи; одна облюбовала место на антенне, которую нес Белобрысов. Птицы вели себя очень доверчиво, хоть симпатизаторов мы не включали.

Через полчаса мы поднялись на железнодорожную насыпь – такие я видел в старинных документальных земных кинофильмах, только там они были в лучшем состоянии. На этой шпалы сгнили, стальные рельсы изглодала коррозия, на полотно взбежали кусты и деревья, покачивались на черных стеблях серебристо-матовые цветы.

– Какие красифые цфеты! Как шаль, что мы не знаем их наименофаний! – задумчиво произнес лингвист.

– Чует мое сердце, что не от кого нам будет узнать, как они назывались. Придется нам самим их окрестить, – тихо ответил Павел. Пробившись к небу сквозь каменья, Не зная хворей и простуд, Седые лилии забвенья Над неизвестностью цветут.

– Кстати, пора нам дать очередную сводку на корабль, – заявил Чекрыгин. – И нужно придумать какое-то условное наименование для этого города, чтобы они там на «Тете Лире» оформили его на основной карте как именную точку.

– Предлагаю назвать…

– Паша, не предлагай! – перебил я своего друга. – Хватит и того, что ты нашему кораблю такое имечко дал… Я советую назвать город так: Безымянск.

– Не возражаю, – сказал Чекрыгин. Лингвист тоже возражений не имел. Да и Павел высказался за. Он мог с пеной у рта отстаивать свое мнение, но если доводы собеседника оказывались сильнее, он честно признавал свою неправоту и никогда не обижался. Впрочем, во всем, что касалось его ностальгических догм и домыслов, он был неколебим.

Передав сводку, мы продолжили путь и вскоре поравнялись с пригородной станцией. По покрытому многослойным ковром опавших листьев пандусу поднялись на платформу, где на барханах из песка росла трава и те же лилии забвения. Затем, продираясь сквозь кустарник, вошли в одноэтажное здание. Стекла его высоких окон давно выпали из рам, пол и скамьи покрыли слои пыли, но стены, аккуратно облицованные голубоватыми изразцами, не имели ни единой трещины и готовы были простоять века. Посреди зала виднелась высокая каменная будка с окошечком, возле которой висела платиновая доска, вся испещренная непонятными письменами.

Лексинен подозвал чЕЛОВЕКА и приказал ему опустить контейнер на пол. Вынув оттуда какой-то прибор, астролингвист направил его коническую трубу на доску. Затем торжественно сообщил нам, что с этой минуты началось освоение землянами ялмезианского языка. Затем мы, с трудом преодолевая густые заросли, обошли здание снаружи. Меня опять поразила точность работы строителей, добротность керамических плиток. Однако у Лексинена был свой взгляд на вещи: он сказал, что лучше бы стены были оштукатурены – тогда, быть может, ялмезиане оставили бы на них рисунки и вольные изречения, изразцы же для этого рода творчества не подходят.

Впрочем, один настенный рисунок мы все же обнаружили. Возле оконного проема черной масляной краской намалевана была голова старика; злобно окарикатуренное изображение не могло скрыть благородно высокого лба иномирянина: чувствовалось, что он был весьма умен. Для еще большей издевки неведомый злопыхатель пририсовал птицу, похожую на ворону; она сидела на макушке старца, долбя клювом его череп и одновременно испражняясь на него.

– Шибко рассердил кого-то старичок! – резюмировал Белобрысов. – А, видать, неглуп был, очень неглуп.

Будь всегда себе министром, Думай мудро, думай быстро, Чтобы творческие мысли В голове твоей не кисли.

Мы вернулись на насыпь. Дошли до сортировочной станции, где на запасных путях стояли пассажирские и грузовые вагоны. На междупутьях росли деревья и кусты, колеса были оплетены стеблями трав. Рядом с покосившимся семафором, будто подпирая то, высилось дерево с голубоватым стволом. Его бледно-розовые листья ритмично шевелились, хоть стояло полное безветрие. Обойдя паровозное депо, мы свернули вправо – в заболоченный лес.

…Местность начала повышаться. Показалась кирпичная ограда с широкими воротами. Пройдя под аркой, мы очутились на кладбище. Из прямоугольных, поросших сорной травой холмиков торчали покосившиеся столбики – где каменные, где деревянные. Вверху они заканчивались У-образными раздвоениями. Кое-где возвышались массивные каменные склепы, украшенные рельефными изображениями крылатых русалок и птиц с рыбьими головами. Изредка встречались совсем маленькие холмики; над ними, между рогаткообразными верхушками столбиков, были натянуты проволочки, и на них висели плоские платиновые изображения рыб и русалок; при ветре они, очевидно, издавали негромкий мелодичный звон, но сейчас стоял штиль, и тишину нарушали только наши шаги.

Двигались мы не спеша, ибо Лексинен подолгу рассматривал дощечки с письменами, укрепленные на надгробных памятниках. Через некоторое время он сказал, что начинает постигать счетно-цифровую систему ялмезиан, но чтобы понять ее вполне, ему необходимо увидеть более поздние захоронения. И вот мы вступили на ту часть кладбища, где памятники выглядели новее, где стиль склепов изменился, – в нем, если применять земные аналогии, появилась некая экспрессия, модерновость.

– А вы заметили, чем хорош этот участок? – негромко проговорил Павел. Здесь нет этих маленьких могилок с погремушками.

К этому наблюдению моего друга астролингвист добавил, что он, Лексинен, уже расшифровал числовые значения многих надписей и может сказать с уверенностью: длительность жизни иномирян, погребенных на этом участке, была значительно выше, нежели у тех, что покоятся в старой части погоста. Видимо, в науке, в медицине, произошел какой-то фундаментальный сдвиг, если не сказать – взлет.

Но дальше нас ожидало нечто странное, нечто загадочное. Новая часть кладбища перешла, если можно так выразиться, в новейшую его часть, где уже не имелось ни роскошных склепов, ни прочих монументальных надгробий, где над могилами торчали наспех сколоченные деревянные «рогатки». Лингвист, рассмотрев приколоченные вкривь и вкось дощечки, сообщил, что продолжительность жизни ялмезиан резко снизилась, многие умерли совсем молодыми.

Далее тянулись ряды безымянных холмиков.

– Что-то с тыла их ударило, не учли чего-то, – высказался Белобрысов. Что страшит – того не бойся, Не петляй туды-сюды, Лучше ты щитом прикройся От неведомой беды!

Эта часть кладбища не была огорожена, но слева, со стороны города, в нее упиралась стена. Она казалась здесь нелепой, алогичной. Всякая ограда имеет охранительное значение, она всегда отделяет некую заданную территорию от остального пространства. Эта же ограда тянулась от города к кладбищу, ничего не разделяя и ничего не охраняя собой. Она обрывалась среди могил. Торец ее был вертикален, зацементирован, в цемент вделаны металлические скобы. Высота ее равнялась трем метрам, ширина – шестидесяти сантиметрам. В отличие от ранее виденных нами ялмезианских строений, это кирпичное сооружение поражало небрежностью, явной торопливостью выполнения: кладка велась кое-как, цементные швы не заравнивались.

– Военно-оборонного значения стена не имеет, – констатировал я. – Ее очень просто обойти.

– Эта стена – для ходьбы, – изрек Павел. В чьей-то памяти нестрогой Страх такое место занял, Что легла его дорога, Тропки все перегрызая.

Чекрыгин согласился с догадкой моего друга. Он вспомнил, что на планете Альманзор, где много болот, кишащих ядовитыми пресмыкающимися, иномиряне строят между своими селениями многокилометровые пешеходные мостики. Затем он вынес решение: к городу пойдем по стене.

Мы забрались по скобам на плоскую вершину этой стены, помогли «Коле» втащить на нее громоздкий контейнер – и продолжили свой путь к Безымянску. На цементе там и сям виднелись оттиски каблуков, из чего можно было заключить, что ограда действительно строилась для ходьбы, и притом ялмезиане воспользовались ею сразу же.

Когда до городских строений оставалось километра четыре, чЕЛОВЕК вдруг опустил контейнер и сел возле него, свесив со стены свои пластмассово-металлические ноги.

– Ты чего, «Николашка», расселся! Совсем скурвился, лодырь! – закричал на него Белобрысов, шедший замыкающим. – Вставай!.. Или поломка в тебе какая?

– Исправен я, – ответил «Коля». – Но продолжать движение боюсь, страшусь, ужасаюсь, попугиваюсь я.

– Уж не знаю, что и думать, – признался Чекрыгин. – На всех планетах, где мне приходилось бывать, чЕЛОВЕКИ никогда не проявляли страха, они на это не программированы. А здесь – уже не первый случай…

…С правой стороны, из леса, донесся невнятный шум. Он быстро нарастал. Скоро можно было различить треск ломаемых ветвей, топот, какие-то завывания. И вот на поляну, простирающуюся между стеной и лесом, вырвалось несколько крупных четвероногих. Они мчались к стене, явно ничего не соображая от страха. Напоминали они земных лошадей, но головы их были увенчаны рогами. Серые спины рогатых коней лоснились от пота, на губах пузырилась пена. Тычась мордами в кирпичную кладку, они выли громко и тоскливо.

– Симпатизаторы не включать! – приказал Чекрыгин. – Нам эти лошади не опасны, симпатизация же может расслабить их, задержать. А им надо спасаться. Они бегут от охотников.

Тем временем животные, осознав непреодолимость препятствия, пустились в бег вдоль стены в сторону, противоположную городу. Вынув карманные дальнозоры, мы стали вглядываться в лес. Охотников видно не было. Мы решили идти дальше; ведь даже если мы и увидим их, воспрепятствовать охоте мы не сможем: люди не имеют права вмешиваться в действия иномирян.

– Эй ты, деятель жэка, хватит играть в нищего! – обратился Павел к чЕЛОВЕКУ. – Вставай, а не то вниз тебя спихну!

– Идти опасаюсь, содрогаюсь, дрожу, трепещу я, – ответил «Коля», однако все же встал и взвалил на себя контейнер.

– Это ушасно! Это ушасно! – услыхали мы взволнованный голос Лексинена.

Я подумал было, что его восклицание относится к несдержанной речи Белобрысова. Но нет! Астролингвист, побледневший, встревоженный, стоял, приложив к глазам дальнозор. Он сказал, что они – их трое было – промелькнули сейчас вон в том просвете между деревьями. Они спешат по направлению к кладбищу, преследуя рогатых коней.

– Кто «они»? – строго спросил Чекрыгин, наведя свой дальнозор на лес. – Там никого нет.

– Описать не могу, – глухо молвил Лексинен. Запинаясь, он поведал нам, что хоть он и знает много земных и иномирянских языков, но ни в одном языке нет слов, чтобы выразить, как страшны и отвратительны увиденные им существа.

– Понимаю ваше состояние, – серьезно произнес Павел. Я в темных поисках тону, Напрасно голову ломая, Как подобрать слова к тому, Чего не выразишь словами.

– Они ушасны, ушасны, – повторил лингвист.

– Тем не менее нам следует продолжать свой путь, – сухо сказал Чекрыгин.

25. Мы в Безымянске

Пешеходная стена окончилась на городской площади таким же вертикальным торцом со скобами, каким началась на кладбище. Мы спустились на занесенную песком мостовую. Безлунная ялмезианская ночь еще не настудила, но уже смеркалось. Шестиэтажные здания, обступившие площадь, были безмолвны, мрачно чернели пустые оконные проемы. Выросшие на наносной почве лилии забвения начали раскрываться к ночи; над их белыми чашами колыхались волокна холодного синеватого огня. Внезапно откуда-то вылетело несколько больших птиц. Они стали кружить над нами, крича громко, но не злобно и не встревоженно; потом улетели – и снова настала тишина. Затем послышался писк, сорная трава заколыхалась, качнулись лилии. К нам приближалось несколько небольших животных; походили они на земных кошек, но полному сходству мешали длинные висячие уши. Выпучив круглые глазища, они начали рассматривать пришельцев, не проявляя при этом ни малейшего страха, хоть мы и не включили симпатизаторов.

– Ничего себе ушастики. Отвез бы домой парочку таких, да закон… – нарушил молчание Белобрысов. Не трожьте животных, ребята, Они симпатичный народ; Людье пред зверьем виновато На сто поколений вперед.

– Наша главная задача – найти место для ночлега, – объявил Чекрыгин. – Но прежде осмотрим вон тот постамент. – Он указал на середину площадки, где из дюны возвышался некий каменный пьедестал. – чЕЛОВЕК, запусти люксптицу! Над площадью на двух крылообразных плоскостях повисла мощная лампа-прожектор. В ее зеленоватом свете покинутые здания приобрели особую трагическую четкость. Мы подошли к широкому пьедесталу. Из гранита торчали платиновые обрубки ног, сама статуя валялась на пандусе, наполовину занесенная песком.

– Может, царя какого-то они свергли? – начал размышлять вслух Павел. – Ведь статую не ветер свалил, не землетрясение – тут зубилом поработали… Нет, ботинки больно уж простые, не царские.

Лексинен тотчас же подтвердил эту мысль Белобрысова, сообщив, что мемориальная надпись на пьедестале очень коротка, явно без титулатуры и состоит только из имени. Это был не царь, не полководец, но ялмезианин глобально известный. Затем астролингвист приказал «Коле» направить на лежащий монумент воздушный шланг. Когда статуя была очищена от наносов, Павел воскликнул:

– А старичок-то – наш старый знакомый! Мы с ним на станции встречались!

Действительно, лицо скульптуры имело явное сходство с той старческой головой, что была намалевана на стене станционного здания. Только здесь на лице этом яснее читался недюжинный интеллект, отчетливее проглядывало в чертах душевное благородство. В правой руке статуи можно было различить некое подобие стетоскопа; видимо, оригинал ее имел какое-то отношение к медицине. Но тем страннее и загадочнее казался нам этот поверженный монумент.

– Подшибли, подшибли старикана, – покачал головой Белобрысов. Ах, чего ж вы мне понаделали, Ах, чего ж вы мне нагадали!..

Утешайте меня неделями, Утешайте меня годами!

…А может, он всех обидел, – продолжал Павел. – Видать, это профессор. Мало ли, изобрел какие-нибудь пилюли, все на них набросились, а потом вдруг болеть стали…

То, над чем бились большие умы, Стало опасней грозы и чумы.

С площади мы свернули на широкую улицу, ведущую в сторону, противоположную океану. Пройдя с километр, остановились возле двухэтажного здания, на крыше которого маячила объемистая платиновая цистерна. Дом этот пострадал от времени и непогоды менее, нежели соседние; в некоторых его окнах даже стекла уцелели. Решив заночевать здесь, мы переступили через упавшую с петель дверь. Люксптица висела над улицей, но тут было темно, мы приказали чЕЛОВЕКУ светиться.

– Вам светиться буду, но впереди вас идти не буду, боюсь, подрагиваю я, заявил «Коля».

– Вот заячья душа! – возмутился Белобрысов. – Ну и тащись позади, там тебя вернее кто-нибудь по чердаку долбанет!

Любит смерть нагрянуть с тыла, Перед ней бессилен блат.

Если жизнь тебе постыла – Становись в последний ряд.

…Посреди холла высилось мраморное изваяние богини – русалки с венком на голове. На стенах пестрели мозаичные панно с изображениями птицедеревьев. Топочное отверстие камина было выполнено в форме широко разинутой рыбьей пасти. Уцелел стол из зеленовато-серого дерева, кресла с подлокотниками в виде клешней краба; однако мебель валялась в беспорядке, будто кто-то в панике метался по вестибюлю. В соседней гостиной, среди такого же хаоса, на полу лежали останки ялмезиан; мы насчитали одиннадцать черепов. (В ходе дальнейшего нашего пребывания на Ялмезе мы видели много останков, но, чтобы не огорчать Уважаемого Читателя, впредь упоминать об этом не буду.) По широкому пандусу, огражденному резными перилами, мы поднялись на второй этаж и приступили к осмотру комнат. При каждой имелись ванная и туалет, в каждой наличествовала мебель. Судя по всему, мы находились в гостинице, предназначавшейся для пожилых постояльцев-инвалидов, – ведь иначе архитектор не запроектировал бы пандус, а ограничился лестницей; лестница отняла бы куда меньше полезной площади. Но когда я поделился этим соображением с Белобрысовым, он усмехнулся:

– Все кругом – для инвалидов! Какая-то инвалидная планета, так, по-твоему, выходит?

– Вот хорошая комната, – прервал наш разговор Чекрыгин. – Здесь мы и заночуем.

– Не нравится мне она, – возразил Павел. – Я другую себе поищу.

– Нет, ночевать будем все в одной, – принимая во внимание общую опасность, распорядился Чекрыгин.

Я заметил, что, услышав это, Павел «скис» (его выражение). Ведь о том, что он храпит, знал только я, и ему не хотелось, чтобы об этом узнали остальные. Чтобы замаскировать свое смущение, он развил хозяйственную деятельность: приказал чЕЛОВЕКУ принести добавочные кровати из соседних комнат, затем кинулся в ванную и, к всеобщей радости, объявил, что в трубах есть вода – правда, очень застоявшаяся. (Наличие воды объяснялось тем, что на крыше здания имелась водосборная емкость.) Потом, вынув из контейнера продукты и водоочистительные таблетки, мой друг приступил к обязанностям кока, громогласно заявив, что

Проходимец или сэр вы,

Каннибал иль Ганнибал,

Нужно всем иметь консервы,

Чтоб никто не погибал!

Едва мы приступили к ужину, как послышались резкие альфатонные сигналы. Чекрыгин включил приемник и принял срочное сообщение от Карамышева с «Тети Лиры».

«Только что получено известие, что в Южной поисковой группе, которая успела удалиться на девятьсот километров от корабля-базы, при высадке на берег погибли астрофилолог Антов и альфасвязист Донтелиус. По утверждению члена Южгруппы Коренникова, Антов скончался от туберкулеза, Донтелиус – от малярии. В районе их гибели замечены существа, имеющие внешнее человекоподобие, но не поддающиеся симпатизации.

Примите все меры самоохраны! Избегайте опасных контактов. Приказываю изъять плазменный меч у чЕЛОВЕКА и вручить его Кортикову – с правом введения в действие для охраны Севгруппы в пределах необходимой обороны».

Уважаемый Читатель! Я думаю, Вам понятно, как огорчила нас эта весть. Мало того что мы утратили еще двух своих товарищей, – большая доля трагизма состояла и в том, что мы не знали подлинной причины их гибели. Более того, загадочность все нарастала! Если кончину Стародомова и гибель Донтелиуса можно было (с большой натяжкой) объяснить тем, что, побывав до Ялмеза на других планетах, они несли в себе инфекцию, спонтанно проявившуюся на Ялмезе, то смерть Антова опровергала эту гипотезу начисто, ибо полет на Ялмез был его первым – и, увы, последним полетом. Инкубационным носителем болезни он быть не мог, ибо туберкулез ликвидирован на Земле более полутораста лет тому назад.

26. Знакомство с городом

Перед тем, как улечься спать, мы приказали чЕЛОВЕКУ перекрыть паутиной Василенко коридор и тем обезопасить себя от чьего-либо неожиданного посещения. Я лег на ту кровать, что ближе к двери, положив рядом с собой плазменный меч. Ночь прошла спокойно, по крайней мере для меня. Что касается Чекрыгина, то утром он пожаловался, что спал не очень хорошо.

– Два раза просыпался из-за вашего победоносного храпа, – сказал он, кивнув в сторону Павла. – Вот уж не думал!.. Несладко вам (он поглядел в мою сторону) с таким однокаютником!

– Я не замечал за Белобрысовым подобного свойства; очевидно, это временное явление, – заявил я, идя на умышленную ложь и тем самым нарушая Устав воистов. Но, Уважаемый Читатель, в Уставе есть и такой пункт: «Товарища защищай даже в тех случаях, когда это связано с моральным ущербом для тебя».

Через час мы отправились на поиски библиотеки.

Когда я прорезал плазмечом проход в паутине и мы вышли из коридора, нам бросилось в глаза, что на слое пыли, покрывавшей пандус, рядом со вчерашними отпечатками наших вечсапданов появились новые, чужие следы. Отдаленно они напоминали оттиски голой человеческой ступни – только были шире, грубее, размытее.

– Какая-то помесь медведя с гориллой хотела с нами познакомиться, – сказал Павел. – Хорошо, паутина помешала.

– Но почему сигнализатор охраны не сработал?! – с тревогой в голосе произнес Чекрыгин. – Может быть, это ты виноват? – обратился он к чЕЛОВЕКУ.

– Напитал энергией прибор, проверил его заранее я, – стал оправдываться «Коля».

– Может, на этот раз «Николашка» и не виноват, – принял внезапно Белобрысов сторону чЕЛОВЕКА. – Может, эту животину, что ночью приходила, никакая радиотехника не расчухает.

Чудес вокруг – хоть пруд пруди, И нам от них не худо, Но может вдруг произойти Чудовищное чудо.

Мы вышли на улицу.

За ночь погода изменилась. Ветер гнал на материк тяжелые тучи. Издалека слышались удары валов, обрушивавшихся на берег; на Ялмезе нет приливов, но шторма там бывают очень сильные. Ветер завывал в оконных проемах, отрывал от стен пласты отслоившейся штукатурки.

Мы шагали по городу, разглядывая здания, порой заходили внутрь. Время разрушило строения изнутри, наружная облицовка местами отвалилась, – и все-таки они поражали прочностью, добротностью, обилием архитектурных украшений, порой весьма громоздких. На окраинных улицах дома выглядели скромнее, но и в них ощущался немалый запас прочности. Что касается лестниц, то их не имелось даже в многоэтажных зданиях. В большинстве случаев их заменяли пандусы, причем чем богаче был дом, тем меньше был наклон у пандуса, чем беднее – тем круче и неудобнее. В самых же бедных (но самых малоэтажных!) зданиях и пандусы отсутствовали; вместо них жильцы пользовались вертикальными шахтами, из стен которых торчали металлические скобы. В дальнейшем мы убедились, что ступени и ступенчатые архитектурные системы ялмезианским зодчим были неведомы.

Во многих жилых и общественных зданиях мы находили книги. Но все они были в таком плачевном состоянии, что для чтения не годились: сырость, пыль, грызуны и насекомые – да и само время – сделали свое дело. Лучше всего сохранилась ялмезианская письменность на вывесках, и Лексинен все время вглядывался в них, бормоча что-то себе под нос. К полудню он заявил, что мы имеем дело с языком системы «Д» агглютинативной группы Р-14. Несколько позже он сообщил, что ему, кажется, известен аналог этого языка. Но, чтобы проверить догадку, необходимы словари.

Возле входа в одно монументальное двухэтажное строение за чудом уцелевшим стеклом витрины висела выцветшая афиша. На ней с трудом можно было разглядеть изображение парусного судна.

– Здесь кино, – уверенно сказал Павел. Шпион гуляет по стене На вертикальной простыне.

К концу сеанса будет он Развенчан и разоблачен!

– Нато сюта зайти, фтрук найтем киноленты, – предложил Лексинен.

Мы вошли в фойе. Со стен свисали какие-то лохмотья, пахло сыростью и кошачьими испражнениями. Несколько ушастых кошек, вынырнув из-под осевшего дивана, стали тереться о наши ноги. В будке киномеханика мы ничего не нашли. В зрительном зале ушастиков оказалось еще больше, чем в фойе. Весь пол был испещрен их следочками. Но имелись там и иные следы! Широкие дверные проемы выходили и на ту улицу, с которой мы вошли, и на параллельную ей, – и в проходах между креслами мы обнаружили многочисленные отпечатки, аналогичные тем, которые видели утром в гостинице. Однако здесь они имели разную давность: одни казались совсем свежими, другие уже запорошились пылью.

– Чудища через этот зал ходят, а ушастики их, видать, не боятся, живут в полном уюте. Чудищам добыча покрупнее нужна, – резюмировал Белобрысов.

Наконец, уже незадолго до наступления сумерек, мы отыскали библиотеку. Она помещалась в массивном здании с пилястрами и фронтоном, на котором белела мраморная доска с изображением раскрытой книги. К сожалению, строение оказалось изрядно разрушившимся: ни единого уцелевшего стекла, кровля просела. Когда мы вошли в нижний этаж, нас огорчило царившее там запустение. Пол длинного двухсветного читального зала находился несколько ниже уровня тротуара, и поэтому там стояла мутная, густая вода, в которой росли водоросли и кишели какие-то мелкие, похожие на пиявок, твари. Столы и стулья давно сгнили, остатки их лежали в воде. По размерам одной, чудом сохранившейся, стеллажной доски Лексинен определил, что когда-то здесь лежали подшивки газет. Нашли мы и одну подшивку – вернее, то, что от нее осталось: студенистый пласт, обесцвеченный водой, весь изъеденный и усеянный дырами и, как констатировал астролингвист, совершенно невосстановимый.

Когда мы по осклизлому пандусу поднялись на второй этаж, в книгохранилище, – оттуда с тонкими жалобными криками ринулась в оконные проемы стая рыжеватых птиц. Здесь, среди обрушившихся книжных полок, среди бумажных холмиков, было их гнездовье. Мы стали рыться в этом хаосе, стараясь не разрушать гнезд. Многие тома давно превратились в труху, пропитанную едким птичьим пометом. Лексинен отобрал пять мало-мальски сохранившихся книг; среди них, сказал он, есть два словаря. Едва мы ступили на пандус, чтобы идти вниз, птицы сразу же влетели в окна.

В гостиницу свою мы вернулись перед наступлением темноты, и Чекрыгин, перед тем как дать очередную сводку на «Тетю Лиру», спросил, есть ли у кого-либо из нас особые замечания по поводу недавнего осмотра города.

– У меня есть, – произнес я. – В Безымянске совершенно отсутствуют казармы и сооружения фортификационного назначения. Среди увиденных предметов – полное отсутствие оружия не только огнестрельного, но и холодного.

– А у меня такое замечание, – продолжил Павел. – Мы видали три роддома, там на каждом фасаде эдакий толстый младенец изображен; потом, по остаткам инструментов, два зубоврачебных кабинета опознали; потом четыре травматологических пункта обнаружили, там у входов такие дядечки на костылях нарисованы… Но ни одной больницы настоящей нам по пути не попалось. Не болели они, что ли?.. Загадочная картина.

27. Урок ялмезианского языка

Следующие два дня мы посвятили дальнейшему ознакомлению с Безымянском (см. «Общий отчет», том 11, стр. 374–457), а затем приступили к овладению ялмезианским языком. Точнее говоря, первоначально этим занялся Лексинен. Происходило это в той же гостинице, только, по настоянию астролингвиста, мы перебазировались в более просторную комнату, где имелся широченный стол.

Когда настал вечер, ученый разложил на столе иномирянские книги, приказал чЕЛОВЕКУ извлечь из контейнера филологические таблицы и космолингвистическую аппаратуру, а затем объявил, что нам придется отойти ко сну без ужина, ибо лингвоинъекцию положено осуществлять натощак. Он же лично всю ночь посвятит работе.

Мы улеглись на голые панцирные сетки своих кроватей. Сон пришел не сразу. За проемом окна чернела ночь, птицы с фосфорическими крыльями, пронзительно свистя, проносились во тьме. чЕЛОВЕК стоял у окна, подсвечивая Лексинену. Лингвист то шептал какие-то иномирянские слова, то нараспев диктовал своим настольным агрегатам загадочные фразы, то вдруг вскакивал и начинал расхаживать по комнате.

– С таким однокомнатником не уснешь, – шепнул мне Павел, лежавший на соседней койке. – Но надо терпеть.

Видя, что мы не спим, астролингвист прервал работу и начал объяснять нам суть инъекционного метода. Каждый звук речи, каждую фонему и каждое звукосмысловое сочетание можно закодировать в биохимические формулы, а затем воплотить в некие сложные вещества, воздействующие на центр памяти. К сожалению, я совершил бестактный поступок: уснул, не дослушав до конца импровизированную лекцию маститого космолингвиста.

Я проснулся первым и разбудил Павла и Чекрыгина.

Комната была озарена ялмезианским солнцем, чЕЛОВЕК, выключившись, лежал на полу. Лексинен по-прежнему бодрствовал, колдуя за своим столом, на котором теперь поблескивало множество миниатюрных пробирок. Он отсыпал из них разноцветные кристаллики и ссыпал их в воронку небольшого агрегата, на табло которого мгновенно вспыхивали непонятные нам символы. На консольном выносе агрегата стояли три колбы, и в них кипели три жидкости: розовая, зеленая и голубая. В комнате царил странный и не вполне приятный запах; его ароматические ингредиенты смог бы определить только дядя Дух.

Заметив, что мы пробудились, лингвист пояснил нам, что в розовой колбе – имена существительные, в зеленой – глаголы, в голубой – прочие компоненты ялмезианской речи. Затем он осторожно слил содержимое колб в мензурку; в ней образовалась густая мутно-бурая жижа.

– И в этом сосуде – весь ялмезианский язык? – спросил я.

Здесь тридцать шесть тысяч слов и словосочетаний, – ответил ученый. – Этого нам вполне достаточно.

– А соленые словечки вы включили? – поинтересовался Белобрысов.

Лексинен ответил, что для обогащейия нашего словарного фонда он захимизировал ряд непристойных слов, имеющихся в одном из словарей; по-видимому, над составлением этого словаря работал какой-то здешний Бодуэн де Куртенэ, ценитель вульгаризмов. И вообще – язык довольно богатый, в нем немало философских терминов и отвлеченных понятий.

– Неужели вы уже настолько поднаторели в нем? – задал я вопрос.

Ученый скромно ответил, что в течение минувшей ночи ему удалось овладеть ялмезианским языком. В этом нет ничего удивительного: ведь чем больше языков знаешь, тем легче осваивать последующие. К тому же, как он уже упоминал, у этого языка существует весьма близкий инопланетный аналог, уже известный ему, Лексинену.

– Как звучат по-ялмезиански слова «ступени» и «лестница»? – спросил я.

– Эти реалии в данном языке отсутствуют. Есть слово «аргдортое», то есть «наклонный ход»; в русском языке ему соответствуют понятия «пандус» я «аппарель».

– Когда мы приступим к э… э… к изучению? – обратился к ученому Чекрыгин.

Лексинен заявил, что лингвистический отвар остынет через двадцать минут, после чего он введет каждому из нас нужную учебную дозу. Поскольку мы находимся в походных условиях и руки нам могут понадобиться в любой момент для работы или обороны, а введение отвара сопровождается болезненными явлениями в точке укола, он заранее извиняется, что будет вынужден шприцевать нас в ягодицы. Через сорок три минуты после шприцевания мы сможем объясняться на новом для нас языке, освоение же письменности зависит в дальнейшем от нас самих. Что касается болезненных явлений, то они длятся не более двух часов.

Павлу подобный метод приобщения к знаниям показался смешным. Он захихикал, а затем, чтобы скрыть неловкость, разразился стишком, отношения к данной ситуации не имеющим:

Ночь напролет молился инок,

А утром вынул он набор

Порнографических картинок –

И стал разглядывать в упор.

Благ-аа-ин, Пелопрысов! Но сейчас вам пудет не до поэзии!.. – благодушно пошутил астролингвист, вынимая из футляра шприц.

После укола мой друг, презирая боль, взял на себя обязанности кока. Остальные помогали ему по мере сил, и вскоре наша дружная группа приступила к приему пищи. Лексинен ел сидя, мы же, поскольку волдыри еще не рассосались, завтракали а-ля фуршет.

– Толг вирщ бот, гонратч эрорм ба бол бощоса нуп! – раздался возглас Белобрысова, сопровожденный стишком:

– Шергто мукла крирджи кукши,

Лорто лертим лундро тукши,

Бугми сортми бордлорон.

Тартми лоо дорчгорон!

– Аготр вимр палшето строр! Ронш тропит ур тарш потвото пим тап-топ – по-ялмезиански, но с неизменным ингерманландским акцентом отозвался Лексинен.

– Утар куп лобтджо крирт норчшодрио, латлал шторчи меашто бото ту банштро военного термина, – обратился я к ученому, и маститый астролингвист ответил, что милитаристских и охотничьих понятий в ялмезианском словаре он не нашел.

Чекрыгин тоже заговорил по-ялмезиански и дал нам указание в течение десяти ближайших дней изъясняться лишь на этом языке – для практики. Мы приняли приказ к исполнению, и в дальнейшем только Белобрысов иногда изрекал свои стишки по-русски, хоть, как видит Уважаемый Читатель, он способен был сочинять их и на ялмезианском. Чтобы облегчить чтение, впредь я все наши разговоры буду давать в прямом переводе на русский язык.

28. Находка в Лексинодольске

Покинув Безымянск, мы двинулись дальше на север. Шли по заросшим дорогам, ночевали в пустых поселках. За девять дней пути мы двадцать восемь раз видели загадочные следы – подобные тем, на которые впервые наткнулись в безымянской гостинице, – и одиннадцать раз наш путь пересекли пешеходные стены.

Добавлю, что многие жилища, стоявшие в отдалении от прочих строений, были окружены рвами, полными стоячей, заболотившейся воды. По некоторым данным, доступным моей воистской компетенции, я пришел к выводу, что копали эти рвы второпях, не заботясь о качестве земляных работ. Напрашивалась мысль, что они имели оборонное значение. Но от кого нужно было обороняться ялмезианам?! Ведь, как уже знает Уважаемый Читатель, даже слова «война» не имелось в их лексиконе.

Второго сентября наше подразделение вступило в город, которому мы (то есть Чекрыгин, Белобрысов и я; Лексинен от нашего краткого совещания, естественно, был отстранен) дали условное наименование Лексинодольск – в честь маститого астролингвиста. Расположилась наша Севгруппа в двухэтажном здании.

Особняк принадлежал когда-то весьма состоятельному иномирянину – об этом свидетельствовало и обилие лепнины на фасаде, и пологость пандуса внутри здания. О зажиточности владельца можно было догадаться и по мебели, выполненной из какой-то особо прочной древесины и потому хорошо сохранившейся. Мы были рады отдохнуть в этих апартаментах.

Но самую большую радость испытал Лексинен. Словно желая оправдать оказанную ему честь, он развил неистовую поисковую деятельность, и вскоре в одной из дальних комнат нашел книжный шкаф, где среди истлевших, пришедших в полную негодность томов выискал толстую книгу, напечатанную на какой-то особо прочной глянцевитой бумаге. В течение часа он вчитывался в нее, никого не подпуская к столу и дрожа от волнения. Наконец подозвал нас и стал листать ее перед нами, читая вслух отдельные абзацы.

В книге той было множество больших, во всю страницу, портретов, и вся она состояла из жизнеописаний знаменитых ялмезиан – жрецов, коммерсантов, изобретателей, музыкантов, артистов, поэтов и ученых. Но больше всего уделялось в ней внимания деятелям медицины. И завершал книгу, как бы подытоживая ее, портрет… кого бы вы думали, Уважаемый Читатель?.. Увенчивал ее портрет того самого иномирянина, чье окарикатуренное изображение мы видели на железнодорожной станции и чью поверженную статую мы узрели на площади Безымянска.

Но и здесь не пощадила его чья-то рука! Благородное лицо старца было накрест перечеркнуто карандашом, а на лбу его выведенное той же злою рукой чернело слово «момзук», что в переводе на русский означало «сволочь». Мало того, последующие листы были грубо вырваны – очевидно, тем же ненавистником, – а так как на оборотной стороне портретов в этом роскошно изданном томе никакого текста не имелось, биография иномирянина по-прежнему оставалась для нас загадкой.

Лексинен многозначительно заявил, что, конечно, отсутствие страниц – обстоятельство весьма досадное, но зато… С этими словами он торжественно показал нам полуистлевший, пожелтевший, небрежно оборванный листок шершавой бумаги с еле видными письменами. Он пояснил, что этот обрывок ялмезианской газеты находился в книге – как раз там, где зачеркнутый портрет. К поруганному старцу он, конечно, отношения не имеет; его, очевидно, вложили в качестве закладки. Но этот чудом уцелевший документ имеет большое самодовлеющее значение.

– О чем же там речь? – спросили мы в один голос.

Астролингвист ответил, что большинство заметок посвящены, видимо, делам местным, – и стал читать вслух заголовки: «Подвоз чего-то (здесь – лакуна) невозможен. – Запасы соли на исходе. – Траур в доме жреца Океана. – Чидрогед (имя собственное) утверждает, что борьба с метаморфантами при помощи пожарных шлангов результатов не даст. – Опять о соли. – Попытка наладить подвоз морской воды для заливки рвов…» Затем, перейдя почему-то на шепот, ученый возвестил нам, что все предыдущее – это только цветочки, а теперь он угостит нас ягодками. Ткнув пальцем в нижний правый угол газетного клочка, он прочел нижеследующее:

«Редакция сгорбленно и со слезопролитием извещает благородных подписчиков, что запас типографской краски исчерпан. Как известно, города, в которых она производилась, в том числе и ближайший к нам Картксолког, подверглись проникновению метаморфантов и утеряли жизненность.

Редакция, склонясь главой к Океану, сообщает, что этот номер газеты – последний, и желает каждому читателю избежать встречи с воттактаками».

– Надо немедленно дать сводку на «Тетю Лиру»! – встрепенулся Чекрыгин. – Но что такое «метаморфанты»? Что такое – «воттактаки»?

– Не знаю, – признался лингвист. – В книгах этих понятий нет. Эти словообразования, как я догадываюсь, не успели войти в словари. Они относятся к новейшей истории Ялмеза.

– Хороша новейшая история, – пробормотал Белобрысов. -

Минувшие беды, что были в былом,

Забудь, в рядовые разжалуй.

Грядущие беды идут напролом,

Они поопасней, пожалуй!

Когда мы дали сводку на «Тетю Лиру», в ответ нам было сообщено, что Южгруппой обнаружены многочисленные письменные источники, но, поскольку астрофилолог Антов погиб, расшифровка осуществляется крайне медленно. Услыхав это, Лексинен лично вступил в переговоры с Карамышевым и сумел доказать тому, что его, Лексинена, присутствие необходимо сейчас именно в Южгруппе. У Чекрыгина затребовали уточненные координаты, и на следующее утро на центральной площади Лексинодольска приялмезился мини-лайнер, ведомый автопилотом. Лексинен отобрал у чЕЛОВЕКА контейнер с лингвистической аппаратурой и стал прощаться с нами.

– С вами хочу улететь я, – обратился вдруг к ученому «Коля». (Он не подвергся обучению ялмезианскому языку и говорил по-русски.) – С данными людьми в данной местности страшусь полного выключения я.

Лингвист, разумеется, ответил чЕЛОВЕКУ отказом, напомнив «Коле», что тот придан Севгруппе.

– Ну и паникер ты, «Николашка»! – рассердился Павел. – Если будешь трусить, то и в самом деле нарвешься на кончину.

Где глубина всего по грудь И очень близок берег, Там тоже может утонуть Тот, кто в себя не верит.

Лексинен захлопнул дверь кабины. Мини-лайнер взмыл в высоту.

29. Контактный марш

Следующий день мы посвятили дальнейшему осмотру Лексинодольска. Об одном объекте обследования я должен подробно поведать Уважаемому Читателю, ибо с ним связан ход дальнейших событий. На центральной улице наше внимание привлекло одноэтажное, но высокое здание со стеклянной крышей, нечто вроде универмага. Металлические двери оказались закрытыми, но не запертыми, и мы свободно проникли в холл, от которого ответвлялся широкий и длинный коридор.

– Пройди до конца и, если не обнаружишь подозрительных следов, дай зеленую вспышку и возвращайся, – приказал чЕЛОВЕКУ Чекрыгин.

«Коля» стал удаляться от нас медленным шагом. Последнее время подобные задания выполнял он с крайней неохотой, однако на этот раз, видимо, ничто не вызвало у него подозрений; все ускоряя ход, он дошел до противоположного конца коридора и, полыхнув зеленым светом, пошел обратно. Мы двинулись навстречу ему.

Кроме общей крыши каждый отдел универмага имел и свою кровлю, и потому интерьер хорошо сохранился. Миновав две трети коридора, мы даже обнаружили одну торговую точку, в которой уцелела часть товара. На полках стояло несколько эмалированных ведер, четырнадцать платиновых тазов и пять платиновых же детских ночных горшков.

– Это нужно осмотреть детально, – решил Чекрыгин. – Входи сюда и светись ярче! – приказал он чЕЛОВЕКУ.

– А ведь здесь кто-то шуровал! – послышался возглас Павла. – И притом – недавно. Смотрите – факт налицо!

Рядом с пятью вышеупомянутыми ночными сосудами на полке виднелся четкий беспылевой круг – след донца. Вскоре такой же круг обнаружили мы и возле кастрюль.

– Это резко меняет дело! – с несвойственной ему торжественностью отчеканил Чекрыгин. – Животным эти предметы понадобиться не могли. На Ялмезе уцелели разумные существа! И, судя по специфике одного из взятых предметов, на Ялмезе не угасла рождаемость!

Вынув из нарукавника микроанализатор, я немедленно взял пробу на весо-массу пылевых частиц в воздухе. Затем проинтегрировал сумму микрочастиц, успевших осесть на те места, где прежде стояли взятые предметы.

– Со времени уноса данной посуды прошло девяносто две минуты и сорок секунд, – произнес я. – На полу должны остаться следы уносителя. чЕЛОВЕК, дай нижний свет!

Ноги «Коли» засветились. Мы впились глазами в пол. Но здесь он был покрыт решетчатыми металлическими плитами, и основной пылевой слой лежал ниже ребер решеток, поэтому четких отпечатков не имелось.

Мы вернулись в коридор. На слое пыли, покрывавшей керамические плашки, отчетливо выделялись цепочки наших следов, берущие начало от холла. И вдруг мы приметили иные следы!.. Они тянулись от посудного магазина к противоположному входу в универмаг по той части коридора, где наши ноги еще не ступали! Уважаемый Читатель, то не были следы неведомого зверя – то были оттиски сапог сорок первого размера! Рядом с ними виднелись геометрически правильные отпечатки ходовых рычагов «Коли».

– Почему ты не доложил об этих следах? Ведь ты не мог их не видеть! – строго обратился к чЕЛОВЕКУ Чекрыгин.

– Подозрительных не обнаружил, увидал следы нормальные типа мужские-сапожно-человечные, о таких докладывать не должен я, – отчетливо заявил «Коля».

– Ну, бюрократ межпланетный, радуйся, что полена у меня под рукой нет! – рассердился Белобрысов и уже другим тоном обратился к нам: – Надо сразу же топать по этим следам! Надо скорее покинуть этот храм роскоши.

Тони, Людочки, Марины, Вам до дому не пора ль?

Не глазейте на витрины, А боритесь за мораль!

Следы вывели нас в холл, почти аналогичный тому, через который мы вошли, а затем на улицу – вернее, в небольшой переулок, от нее ответвляющийся. Там нас ждала новая неожиданность.

– Следы колес! – проговорил я прерывающимся голосом.

На наносном слое наряду с вышеупомянутыми следами отчетливо виднелись две колеи. Мы выяснили, что недавно здесь стояла некая двухосная тележка; длина каждой оси равнялась 172 см, база между осями составляла около двух с половиной метров. То был экипаж не самодвижущийся, не механический – это явствовало из того, что между уходящими по проулку в сторону улицы колеями видны были следы иномирянина, следовательно, он сам катил свою тележку.

– Немедленно выходим на связь с «Тетей Лирой», а затем форсированным шагом движемся по колее с целью нагнать ялмезианина и вступить с ним в контакт! – распорядился Чекрыгин.

Дав сводку, мы свернули из переулка на длинную и широкую улицу, миновали сквер, еще одну улицу, пересекли площадь, среди которой возвышался храм с конусообразным куполом, затем петляли по каким-то переулкам, где пролегали колеи повозки, – и наконец вышли на шоссе, ведущее дальше на Север. Оно поросло травой и седыми лилиями. Отпечатки мирянина просматривались здесь менее отчетливо, но это не имело большого значения: дорога была насыпная, она пролегла среди болот, и свернуть с нее незнакомец со своей повозкой не мог.

– Ну теперь он от нас не смоется! – сказал Павел. Забыв, что очередь Адам К познанью первым занял, Идем мы по его следам, Куда – не зная сами.

Шли мы долго. Устали. Уже близился вечер, но зной не спадал. Стояло безветрие, воздух был насыщен болотными испарениями, приторным запахом низинных растений.

– Скинуть бы нам эти дурацкие всепогодные одеяния и топать бы нам налегке, – вздохнул Павел.

В это мгновение Чекрыгин – в который раз – поднес к глазам портативный дальнозор. И вдруг тихо сказал:

– Внимание! Я вижу его!

Мы тоже приклеились к своим дальнозорам. Вдали, на дороге, смутно обозначилось нечто, казавшееся издали полупрозрачным кубом. На фоне этого странного куба различалась человекообразная фигура.

– Заведись! Играй «Контактный марш»! – приказал Чекрыгин чЕЛОВЕКУ.

Над низиной поплыла плавная, мирная мелодия. Я опять поглядел в дальнозор. Теперь, к моему удивлению, иномирянин стал виден менее отчетливо, как бы сквозь серую дымку. Когда до него осталось двести метров, Чекрыгин приказал «Коле» умолкнуть. Замедлив шаги, чтобы не испугать незнакомца, в полной тишине приближались мы к Неведомому.

И вот настал миг контакта.

При ближайшем рассмотрении повозка ялмезианина оказалась некоей клеткой на колесах. Она состояла из четырех стенок и плоской крыши; все это было выполнено из металлической сетки, натянутой на деревянные брусья. Пола в ней не имелось, что давало ее владельцу возможность двигаться вместе с ней, находясь внутри нее; входить и выходить он мог через решетчатую дверь, запирающуюся изнутри. Под кровлей клетки-фургона находилась небольшая полка; в настоящий момент там лежала посуда, изъятая незнакомцем из бесхозного магазина.

Иномирянин стоял в своей клетке. Он выглядел вполне человекоподобно. Возраст его (по земному исчислению) равнялся годам тридцати. Одежду его составляли куртка и широкие брюки, сшитые из сероватого лоснящегося материала. На простоватом, добром лице читались тревога и недоумение. С особой опаской глядел он на чЕЛОВЕКА.

– Полных сетей тебе! – обратился к ялмезианину Чекрыгин с традиционным ялмезианским приветствием.

– А всем вам – попутного ветра при встречном шторме! – ответил тот приветственной идиомой и три раза погладил себя левой рукой по голове.

Мы повторили этот жест вежливости, однако иномирянин не покинул своего укрытия.

– Кто из вас музыканил? – спросил он.

– Вот он музыканил, – ответил Чекрыгин, указав на чЕЛОВЕКА. – Он – самоходный механизм, он автомат. Он на вид кажется опасным, но не опасный.

– И до чего только не додумались в свое время эти южанцы! – с уважением произнес ялмезианин. Затем, покинув сетчатое убежище, подошел к «Коле» и стал разглядывать его. Мы интересовали его куда меньше.

– Выглядит как новенький, а ведь сделан-то он, конечно, еще до появления метаморфантов, – продолжал иномирянин. – Он, наверное, от вас воттактаков отпугивал, иначе бы вы сюда со своего Юга без колесной клетки не добрались бы… Давно к нам спасшиеся перестали являться… А прежде – нет-нет и придут. Мы их не гнали. И вас не прогоним. Пища – есть, пещера – найдется… И долго вы сюда с Юга добирались?

– Происходит некоторое недоразумение. Мы – иномиряне, мы – оттуда, с далекой планеты, – мягко произнес я, указав рукой на небо. – Сейчас я тебе объясню.

– И так все ясно, – опечаленно молвил наш новый знакомый, обращаясь не ко мне, а к Чекрыгину. – Твой товарищ того… Я понимаю – нервы, дальняя дорога с Юга, опасность погибнуть от воттактаков… – С этими словами он легонько постучал себя согнутым пальцем по лбу, показывая этим общекосмическим жестом, что считает меня больным психически.

– Ты, браток, верь нам! Мы – не жулики, мы честные существа! – вмешался Белобрысов. Ри ропалдо лог тум рамо Талгир межл одор Земля, Тар мор дарн улогшиламо Норо ту атумп урд ля.

Эта стихотворная галиматья, видимо, окончательно убедила иномирянина в том, что никакие мы не пришельцы с неба.

– Ну, подкусил! – с хохотом обратился он к Павлу. – Да ты, видать, рыбина о сорока плавниках, из любой сети выскочишь!.. Как звать-то?

– Павел, – ответил Белобрысов.

Мы тоже назвали свои имена. Ялмезианин без труда повторил их, заметив вскользь, что звучат они довольно нелепо, – но чего же от этих южанцев требовать. Потом сообщил, что его зовут Барстроур.

– Это слишком сложно, язык сломаешь. Мы тебя Барсиком будем звать, решительно заявил Белобрысов.

– Барсик так Барсик, – согласился покладистый ялмезианин. – Вкус рыбы зависит не от ее имени, а от самой рыбы.

– А куда ты, Барсик, путь держишь? – спросил Чекрыгин.

– Ясное дело, к себе домой. На Гусиный остров.

– Не возражаешь, если мы присоединимся?

– Ясное дело, не возражаю. Не на Юг же обратно вам, бедолагам, топать… А воттактак встретится, – мы все в мою клетку спрячемся, и да поможет нам бог Глубин!

Наконец-то нам стало ясно, для чего предназначался этот странный фургон. При приближении таинственных воттактаков ялмезианин мог укрыться в нем, спасая свою жизнь. Дальше мы шагали вчетвером.

30. Справка о метаморфантах

Что такое метаморфанты, мы частично узнали от нашего спутника – Барсика, но основные сведения о них почерпнули во время пребывания на Гусином острове. Так как в мою задачу не входит подогревать интерес Уважаемого Читателя сложными сюжетными ходами и загадочными умолчаниями, я считаю нужным именно сейчас дать справку о чудищах, погубивших ялмезианскую цивилизацию.

В «Наставлении космопроходцам» указано, что инопланетные цивилизации зарождаются, развиваются (а порою – и гибнут) по своим законам, и потому нелепо прикладывать к ним земные эталоны. Далее в «Наставлении» особо подчеркивается, что возможное телесное сходство иномирян с землянами ни в коем случае не обусловливает подобия психического, психологического, морального и социального. Последнее вполне приложимо и к ялмезианам. Их соматическая структура адекватна нашей, однако их душевный строй, их психика развивались в совершенно иных условиях. В противоположность многоматериковой Земле, Ялмез – планета одного континента. Мягкий климат побережья, его плодородная почва и наличие полезных ископаемых, множество мысов, полуостровов и заливов, широкий шельф, обилие съедобных моллюсков на прибрежных отмелях, неисчерпаемые запасы рыбы в океане – все это способствовало возникновению своеобразной единой приморской цивилизации. Райской ее не назовешь, ибо здесь имелись богатые и бедные, но эта моноцивилизация была однорасовой и единоязычной (правда, имелись местные диалекты) и не знала племенных и религиозных раздоров, не знала войн.

Общественная структура Ялмеза нам ясна не вполне. Известно, что когда-то там существовала потомственная аристократия, но такого значения, как в древности на Земле, она не имела. Теология ялмезиан не отличалась сложностью: они поклонялись богу Глубин и верили, что после смерти души их вселяются в глубоководных рыб. Жрецы и жрицы бога Глубин имели статус неприкосновенности и принимали активное участие в жизни иномирян, однако наибольшим влиянием пользовались промышленники и купцы, а наибольшим почетом – врачи. Жизнь там весьма ценилась – и даже настолько, что робость, проявленная ради самосохранения, осуждению не подлежала. Впрочем, этические и правовые постулаты ялмезиан известны нам не в полном их объеме. Мы знаем только, что одним из серьезнейших преступлений считалось там вынесение неверного медицинского диагноза, послужившего причиной кончины пациента. Виновных в этом порой приговаривали к страшной казни, которая в просторечии именовалась «адурглацро адурглац борч», что в переводе на русский означает «водой и водой помирай» или «казнь двойной водой». Экзекуцию приурочивали к тому периоду ялмезианской осени, когда теплый, мелкий, но непрерывный дождь льет в течение двадцати суток. Осужденного вводили в просторный, не имеющий крыши бассейн, стены которого были выложены розовым кафелем, – и приковывали за ногу к кольцу, вмонтированному в дно бассейна. Вода поднималась очень медленно, за сутки она едва достигала колен преступника. Но бедняга знал, что рано или поздно она достигнет его рта. Ужас казнимого усугублялся тем, что над бассейном возвышалось нечто вроде кафедры, и там под зонтиком стоял дежурный поэт и непрерывно читал обреченному свои лучшие стихи и поэмы. Такой обычай повелся на Ялмезе издревле: узнав о чьей-то предстоящей казни, поэты метали жребий, кому из них напутствовать Уходящего в Глубины. Напутствовали они из самых гуманных побуждений, желая скрасить ему последние часы жизни. Впрочем, злые языки утверждали, будто поэтов привлекало и то, что такой слушатель никуда от них не убежит. К чести ялмезианской юстиции, могу уточнить, что водно-словесная экзекуция очень редко доводилась до летального конца; в девяноста девяти случаях из ста в тот момент, когда наказуемый, казалось, вот-вот захлебнется, служитель нажимал на рычаг, в дне бассейна открывался люк – и вода быстро уходила. Помилованного расковывали и отпускали на свободу. Увы, некоторые из амнистированных за время этой водной процедуры проникались такой злобой к напутствующему поэту, что вскоре опять привлекались к суду – на этот раз за нанесение увечий.

За несколько десятилетий до прибытия нашей экспедиции ялмезиане в области техники достигли приблизительно того уровня, на каком земляне находились в начале XX века. Достижения же ялмезианских врачей и биологов были весьма значительны; в этих областях знаний они явно опередили землян. Главный медицинский НИИ Ялмеза находился в городке Дурмгоогр, что в переводе на русский означает Здоровецк. Здесь выдвинулся, далеко обогнав своих коллег, гениальный ученый-медик, которого я буду именовать так: Благопуп. Дело в том, что за великое открытие в области медицины жрецы бога Глубин при жизни зачислили его в святые и присвоили титул Благословенный Пуп Моря, в народе же его сокращенно называли Тнугорободж (Благопуп).

Напомню Уважаемому Читателю: ялмезиане имеют ту же физиологическую структуру, что и земляне, и болели они теми же болезнями, что и люди. Но земляне даже в пору Первой НТР еще не избавились от многих болезней – у ялмезиан же вместо НТР произошла Великая Медицинская Революция. Возглавлял и осуществил ее Благопуп. Научное открытие его можно считать грандиозным даже по общекосмическим масштабам. В результате долгих творческих поисков ему удалось синтезировать некое кристаллическое вещество, которое он назвал «Трубшмеард» («Победитель зла»). Электрический свет, пропущенный сквозь линзу, отлитую из этого вещества, обрел способность, пронизывая органическую среду любой плотности, убивать в ней вирусы, бациллы и вообще все болезнетворные микроорганизмы, не затрагивая микроорганизмов полезных и нейтральных. Мало того! Эти лучи мгновенно восстанавливали те органы и части тела, которые были повреждены в процессе болезни!

Передвижные облучающие устройства были направлены в больницы, клиники, санатории, лепрозории, профилактории, диспансеры. Пациента вводили (или вносили) в изолированную кабину – и через восемь шуамгов (одиннадцать секунд по земному времяисчислению) бывший больной выходил из кабины вполне здоровым. В дальнейшем было введено профилактическое облучение всех ялмезиан. Затем неутомимый Благопуп сконструировал линзы широкого действия; их установили на аэропланах, – и в течение нескольких лет эскадрильи самолетов летали над материком, облучая дюны, поля, сады, леса и чащобы. Все эти мероприятия привели к тому, что через десять-двенадцать лет на Ялмезе канули в былое ангина, гангрена, грипп, дизентерия, дифтерит, коклюш, малярия, оспа, проказа, полиомиелит, рак, сифилис, туберкулез, туляремия – и все прочие инфекционные болезни. Что касается недугов сердечно-сосудистых и иных неинфекционных недугов, то они, вследствие общего укрепления здоровья населения, тоже почти сошли на нет.

На Ялмезе наступила эра всеобщего здоровья.

Культуры болезнетворных микроорганизмов имелись теперь только в лаборатории возглавляемого Благопупом НИИ. Микробы обитали в специальных сосудах, питаясь Универсально-Уникальным Сверхкалорийным бульоном, рецептуру которого разработал опять-таки сам Благопуп. Поколения вирусов и кокков сменяли одно другое, не угрожая ялмезианам: лаборатория была обнесена высокой стеной, и вход в помещение дозволялся только сотрудникам великого ученого. Эти культуры микробов Благопуп хотел оставить в наследство своим молодым последователям – для опытов.

Между тем время шло. Ялмезиане весьма быстро привыкли к дарованному им нерушимому здоровью, оно стало для них обычным состоянием. Многие, а молодежь в особенности, теперь считали, что ничем не болеть – это естественно, и потому научное открытие Благопупа не столь уж и замечательно: мол, не он, так кто-нибудь другой без особого труда сделал бы то же самое. И хоть памятники ученому высились на многих площадях, он сознавал, что популярность его идет на спад. В особенности огорчали его журналисты: в своих статьях, не имеющих порой к нему никакого отношения, они норовили походя, с почтительным пренебрежением задеть его, намекнув читателям, что слава его не столь уж и заслуженна и что всем она приелась. А затем некоторые газетчики дозволили себе даже фамильярные подшучивания и прямые выпады. Дело в том, что почтенный ученый на старости лет развелся со своей пожилой женой и женился на молоденькой лаборантке по имени Лопатта (Рыбий глазок).

Благопупа огорчало снижение уровня его популярности, однако он старался не проявлять своего недовольства. Но Лопатта смотрела на это иначе: она вышла замуж за корифея науки, прельщенная его славой, и угасание этой славы ее вовсе не устраивало. К тому же она была хитра, неглупа и кое-что знала. В частности, ей было известно, что вскормленные Сверхкалорийным бульоном возбудители болезней с каждой новой популяцией набирают силу, становятся все активнее и агрессивнее; теперь они были в тысячи раз сильнее тех своих предшественников, от которых Благопуп избавил ялмезиан. И в мозгу прекрасной лаборантки зародилась страшная, а точнее сказать – чудовищная идея. Вот что она сказала мужу:

– Пупик, ты должен ореалить болезни! Ты должен воплотить их в нечто видимое, объемное, крупномасштабное, живое – и тогда все ялмезиане будут всегда знать и вечно помнить, от чего ты их избавил.

– Дорогая, если я тебя правильно понял, то ты предлагаешь нечто фантастическое и даже бредовое, – возразил престарелый профессор.

Однако негодяйка от науки была настойчива и обольстительна. День за днем она обрабатывала мужа по методу хлыста и пирожного, как говаривали наши предки.

– Напряги свою гениальность! Дай последнюю вспышку, которая озарит тебя вечной славой, – внушала она влюбленному ученому. – А если ничего не предпримешь – навсегда забудь дверь в мою спальню. И великий инженер от биологии сдался. Он на много дней заперся в своей лаборатории, весь погрузившись в раздумья и опыты. Но если прежде он трудился во имя добра для всех, то теперь – во имя гордыни. В результате он сотворил нечто гениально-бесполезное, а как позже выяснилось, – нечто непоправимо опасное: вещество, которое он назвал «атормшинлаз», что в переводе на русский означает «метаморфозу деющее», а короче – «метаморфин». После приема дозы метаморфина все клетки организма живого ялмезианина приобретали способность скрещиваться с бациллами любой болезни и затем замещаться ими.

Иномирянин сразу же осознал, что открытие его по своей сути негативно и какое-то время держал его в секрете ото всех и даже от Лопатты. Но, как справедливо утверждали наши прадеды, кота в мешке не утаишь: зловредная лаборантка вскоре все разузнала и начала уговаривать мужа произвести практические опыты на ялмезианах. Вначале он противился, понимая аморальность подобных экспериментов, но жена противопоставила ему такой довод: да, это безнравственно в том случае, когда подопытные не знают, что их ждет; но это не безнравственно, если найдутся добровольцы, знающие, на что они идут во имя науки. И вот профессор написал воззвание, в котором, не скрывая ожидавшихся жестоких результатов, призвал собратьев по науке стать подопытниками во славу Медицины. В глубине души он питал надежду, что на призыв никто не откликнется. Но, будучи гениальным медиком, он был плохим психологом. Он не учел, что в каждом мыслящем существе в той или иной мере заложено стремление к подвигу. Не принял он во внимание и того, что хоть популярность его шла по угасающей кривой, но не перевелись еще ялмезиане, буквально боготворившие его. На призыв Благопупа откликнулись не единицы, не десятки, не сотни – а тысячи. Тихий Здоровецк за короткий срок оказался переполненным добровольцами – они плыли на пароходах, летели на аэропланах, ехали в поездах и в бензоповозках («автомобилях»), шагали пешком…

Из этой массы волонтеров ученый отобрал двадцать подопытных единиц мужского пола. Между обреченными была проведена жеребьевка, кому какая болезнь достанется. Затем каждый камикадзе от науки составил завещание, где сообщал, что он решил стать участником эксперимента по доброй воле, и далее добавлял, что отказывается от своего имени и присваивает имя того недуга, живым олицетворением коего ему суждено стать. После этого каждому подопытному ввели внутривенно дозу метаморфина и поместили в персональную изолированную камеру, где он в течение долгого времени должен был питаться Сверхкалорийным Универсально-Уникальным бульоном с примесью бактерий «своей» болезни.

И вот настал день, когда подопытные добровольцы превратились в метаморфантов – так назвал их Благопуп. Но не менее широкое распространение получило другое наименование. Стало известно, что когда коварная лаборантка увидела первого ялмезианина, окончательно преобразившегося в метаморфанта (это был Тиф), она воскликнула: «Хрумст шур шур!», что в переводе на русский означает: «Вот так так!» Вскоре все ялмезиане стали называть метаморфантов «хрумстшуршурами» – то есть «воттактаками». Первоначально это словосочетание звучало как возглас изумления, позже – как вопль ужаса.

Впрочем, внешний вид воттактаков уже с первого дня вызывал во многих иномирянах страх, пока что инстинктивный. «Тюрьма болезней» была открыта для всеобщего обозрения, и бесчисленные экскурсанты с утра до вечера шагали по коридору, куда выходили двери камер, снабженные смотровыми окошечками из толстого стекла и огражденные прочной решеткой. Практически посетителям ничто не угрожало, но тем не менее после обозрения метаморфантов ялмезиане выходили бледными, содрогающимися от. увиденного. У выхода дежурили врачи с нервоуспокоительными лекарствами; рядом с медиками стояли жрецы бога Глубин и окропляли экскурсантов священной водой, добытой из морской пучины. Здесь же несли религиозную вахту молодые жрицы, облаченные в облегченные (скроенные из крупноячеистых рыболовных сетей) одеяния. Всех только что посетивших «Тюрьму» они вовлекали в бурные ритуально-сексуальные пляски, дабы снять с них бремя тяжелых впечатлений. Но, несмотря на все эти ободрительные мероприятия, не нашлось ни одного ялмезианина, который захотел бы посетить «Тюрьму болезней» вторично.

Да, теперь-то все ялмезиане увидели и узнали, от чего избавил их Благопуп! Газетчики именовали его Святым тюремщиком, Спасителем, Избавителем. Слава его воссияла с новой силой, и в лучах ее нежилась миловидная лаборантка. Но в душе престарелого профессора нарастал страх.

Уважаемый Читатель! Чтобы Вы могли представить себе, каковы метаморфанты, еще раз напомню Вам, что в телесном отношении ялмезиане вполне подобны людям. Исходя из этого, посмотрите на себя в зеркало, а затем попытайтесь вообразить себе существо, которое, сохранив некоторое сходство с Вами, является в то же время холерой. Нет, существо это не больно данной болезнью – оно само и есть эта болезнь; в нем сконцентрированы все внешние и внутренние проявления недуга, все симптомы и стадии заболевания. Все клетки этого чудища заместились ядовитыми бациллами – и как бы сплавились в единую двуногую супербациллу. Миллионы миллиардов бацилл таят в себе смерть. Мозговая деятельность у воттактака отсутствует, он способен передвигаться лишь по плоскости, но наделен инстинктами хищного зверя, беспредельно агрессивен и боится только морской воды. Он внушает ужас крупным млекопитающим и обладает некоторыми странными свойствами; в частности, может «искривлять» радиоволны. Что касается способа популяции, то метаморфанты бесполы и размножаются делением. Но, чтобы «раздвоиться», метаморфант должен убить теплокровное существо, равное ему или превосходящее его по весу.

Профессору, так же как и его коллегам по НИИ, были известны отнюдь не все неожиданные свойства новоявленных чудищ. Но пожилого ученого все сильнее и сильнее мучило предчувствие неведомой глобальной опасности, которую таили в себе метаморфанты. Теперь он каждую ночь, покинув дом, где безмятежно спала молодая жена, по крытому переходу пробирался в «Тюрьму болезней» и бродил там по коридору, с тревогой вглядываясь сквозь массивные дверные стекла в жизнь созданных им чудищ. Вскоре он приказал уменьшить порции Универсального бульона, которым кормили метаморфантов. Однако это на них почти не сказалось. Тогда он распорядился вовсе на давать им бульона и сыпать в их корытца малосъедобные и несъедобные вещи. И тут выяснилось, что воттактаки могут питаться травой, ветками, мохом, торфом, навозом, песком, болотным илом…

Когда их лишили и такой пищи, они и тогда не погибли: теперь они все время стояли возле зарешеченных окон, стараясь не упустить ни единого солнечного луча, падающего на их ужасные тела. Оказывается, они могли «подзаряжаться» непосредственно от ялмезианского светила. Узнав об этом, Благопуп решился на последний эксперимент: по его велению окна были плотно заколочены. Но чудища продолжали жить.

– Они могут питаться тьмой! – удрученно воскликнул профессор. – Горе Ялмезу, горе мне!

Положение великого ученого было весьма щекотливым. Приказать своим коллегам уничтожить метаморфантов он не мог, ибо знал, что, невзирая на величайшее уважение к нему (и даже именно в силу этого уважения), его бы не послушались. Самолично убить их он тоже не имел возможности. Топор или кухонный нож были в данном случае неприемлемы: тут нужна физическая сила, а ею профессор, по причине преклонного возраста, обладал в недостаточной степени. Дистанционного же оружия на планете не имелось, поскольку войн ялмезиане никогда не вели и охотой тоже никогда не занимались (ведь их кормило главным образом рыболовство).

И вот, после долгих и тяжких раздумий, ученый решил пожертвовать собой, чтобы доказать ялмези-анам, как страшны метаморфанты в действии, – и тем самым побудить соотечественников к их уничтожению. Однажды ночью он тишком покинул дом, оставив на письменном столе записку следующего содержания:

«Обнищала в гордыне душа моя, и долг мой возрос превыше славы моей. Безымянным паломником, нищим слепцом покидаю храм, в честь меня возведенный слепцами. Ухожу в Глубину, дабы забыть дела свои. Молю живых, чтобы забвенье стало памятником моим, и да сгинут чудища, порожденные гордыней моей».

Войдя в «Тюрьму болезней» и поздоровавшись с сидевшим в кабине дежурным ассистентом, Благопуп вступил в коридор и вскоре остановился перед камерой, на двери которой белела дощечка; «Здесь живет Туберкулез». Повествуя об этом, уцелевшие ялмезиане добавляют, что жребий стать Туберкулезом выпал любимому ученику Благопупа, талантливому доценту медико-биологических наук; профессор якобы долго уговаривал его отказаться от научного жертвоприношения, но доцент, из любви к учителю своему, настоял на своем.

Дежурный ассистент из своей кабины наблюдал за престарелым ученым без особого внимания, ибо все в НИИ знали, что их шеф очень часто предпринимает эти странные ночные прогулки. Знал дежурный и то, что в камеры воттактаков никто еще не входил; корытца с едой им просовывали в специальные отверстия под дверьми, убирать же камеры не требовалось, ибо метаморфанты не испражняются, а выделяют отходы переработанной пищи в виде зловонного пара. И вдруг до слуха дежурного донесся скрежет дверного засова, а вслед за этим – звук захлопнувшейся двери. Профессор же куда-то исчез!

Дежурный бегом бросился к тому месту, где только что стоял Благопуп, и прильнул к дверному стеклу. На полу камеры неподвижно лежал ученый, а в стороне, плотно прижавшись к стене, стояли два Туберкулеза, два метаморфанта-близнеца. Ассистент был не из трусливой десятки, он вошел в камеру, вынес тело профессора в коридор, рывком захлопнул за собой дверь, запер ее на засов, а затем поднял общеинститутскую тревогу. В живых он остался лишь потому, что, как позже выяснилось, в течение первых четырнадцати минут (в земном времяисчислении) после раздвоения воттактаки не агрессивны и даже склонны к бегству от всех живых существ.

В миг своей кончины профессор исхудал и изменился почти неузнаваемо. Вскрытие подтвердило, что он умер от туберкулеза. Молодая вдова решила доказать ялмезианской общественности, что любила не только славу профессора, но и его лично: она немедленно «ушла к подводным сестрам», избрав для этого глубокую бухту возле Здоровецка, то есть совершила самоутопление. Благопупа же погребли в ялмезианской земле с большими почестями. И в тот же день ученые постановили, что необходимо выполнить его предсмертную волю и ликвидировать метаморфантов.

Однако осуществить это решение оказалось не так-то просто. Как я уже сказал, ялмезиане не знали орудий убийства, а оружия дистанционного действия у них тем более не имелось. Чтобы ликвидировать монстров, сотрудникам НИИ пришлось бы войти в камеры, а это грозило в первую очередь гибелью самим участникам мероприятия. И вот после долгих дебатов научный совет НИИ пришел к выводу, что лучший способ отделаться от воттактаков – это утопить их. Но поскольку доставить их к морю нет никакой возможности, то надо море доставить им, так сказать, на дом. Для этого нужно путем методичного, осторожного изъятия земли из-под здания, не нарушая целостности строения, опустить «Тюрьму болезней» ниже уровня почвы и затем произвести затопление, доставляя воду из бухты в бочках. Поэтам, заблаговременно выразившим желание напутствовать Уходящих в Глубины, было отказано в их просьбе на том основании, что ни прозаической, ни поэтической речи воттактаки не понимают, а если бы понимали, то тем более не следовало бы усугублять их мучений, поскольку лично монстры ни в чем не повинны, ибо сами являются жертвами эксперимента.

К подкопу приступили немедленно. Но недаром наши земные предки утверждали: «Пришло несчастье – ворота настежь», и не напрасно у ялмезиан бытует пословица: «Сеть порвалась в одном месте – жди новых дыр». На одиннадцатый день после смерти Благопупа Ялмез постигла новая беда. Ночью жители Здоровецка проснулись от сильного подземного толчка. Многие успели выбежать из домов на улицы, но это не принесло им спасенья: второй толчок был сильнее, третий же разрушил городок полностью. Мало того, где-то далеко в океане произошло несколько подводных сейсмических сдвигов – и колоссальные волны цунами обрушились на уже обращенный в руины Здоровецк. Когда прибыли спасательные бригады из близлежащих городов, они мало кого нашли в живых, сотрудники же НИИ погибли все до единого. Что касается «Тюрьмы болезней», то, несмотря на то что построена она была с большим запасом прочности, одна из стен ее рухнула, чему, надо думать, способствовал начатый подкоп. Метаморфантов спасатели не обнаружили и пришли к выводу, что монстры захлебнулись в нахлынувших волнах, а затем волны, отхлынув, унесли их тела в океан. «Бог Глубин сам пришел за чудовищами, чтобы избавить от них ялмезиан!» – объявили жрецы. Эта формула была принята за аксиому, ибо она устраивала всех. Ведь и земляне, и иномиряне всегда склонны верить в лучшее. Лишь очень немногие сомневающиеся утверждали, что, поскольку между падением стены и первой волной цунами пролег некий отрезок времени, воттактаки могли попросту убежать в неизвестном направлении. Но время шло – и даже сомневающиеся усомнились в своих сомнениях. Жизнь на Ялмезе вошла в рутинное русло. Подрастало новое, не ведающее болезней поколение. О метаморфантах стали постепенно забывать.

Увы, правы были сомневающиеся. В час землетрясения воттактаки успели живыми покинуть свою тюрьму – и, гонимые таинственными инстинктами, устремились в глубь материка, где на необозримых просторах паслись стада диких рогатых коней и иных крупных животных, где простирались Великие Джунгли, густо населенные большими обезьянами. Там метаморфанты стали убивать этих животных – и множиться. Напомню Уважаемому Читателю, что ялмезианские города лепились по краям материка; прибрежная полоса и море давали иномирянам все нужное для существования. Стоя лицом к океану, прагматичные ялмезиане не интересовались тем, что творится у них за спиной, в глубине континента; правда, его пересекали кое-где аэропланные трассы, но научные экспедиции в глубь его не снаряжались, ибо не сулили прямой практической выгоды.

Шли ялмезианские утщерды (годы). Метаморфанты продолжали множиться. Они начали захватывать периферийные зоны, неотвратимо приближаясь к побережью. Всех крупных животных истребить они не могли – тех было слишком много на Ялмезе, но настал год, когда воттактаки нашли себе более лакомую добычу. Однажды, преследуя стадо зеброобразных коров, они ворвались в небольшой поселок ялмезиан, находившийся в семидесяти бурдах (пятидесяти пяти километрах) от океана. Произошло моментальное переключение на новую цель, зеброобразные коровы были забыты; улицы поселка покрылись трупами ялмезиан, мгновенно погибших от тифа, туберкулеза, чумы, холеры… Чудища, увеличившись в числе, двинулись в сторону моря. Хоть морская вода и ненавистна монстрам, но инстинкт подсказал им, что чем ближе к морю, тем гуще сеть городов и поселков, тем больше возможностей для убийства и саморазмножения.

Наступление метаморфантов продолжалось не один год. Иномиряне сопротивлялись упорно, но оборона их имела пассивный характер. Да и борьба была неравной: смерть каждого ялмезианина способствовала появлению еще одного воттактака.

Постепенно нарушились коммуникации, пришла в упадок промышленность, перестали выходить газеты, в городах квартал за кварталом переходил во владение смертоносных чудищ. Так погибло почти все многомиллионное население планеты.

Остались в живых лишь обитатели Гусиного полуострова. Он расположен в самой холодной части континента; перешеек его упирается в приморские болота и зыбучие пески материка. Бедные полуостровитяне, в силу причин географических, жили жизнью обособленной. Жители материка относились к ним пренебрежительно, у них в ходу были стишки и анекдоты, высмеивающие скудость быта «гусятников». Одна из поговорок в переводе на русский язык звучала примерно так: «Если тонешь возле Гусиного (полуострова) – не ищи спасенья, ибо на дне тебе будет уютнее, чем в пещере» (намек на то, что обитатели полуострова живут не в домах, а в пещерах).

Выручило «гусятников» опять-таки географическое положение. Перешеек, соединяющий полуостров с материком, довольно узок; в одном месте ширина его составляет всего триста метров. Когда метаморфанты, опустошив побережье, приближались к Гусиному, полуостровитяне, зная, что чудища панически боятся соленой воды, мобилизовали все свои силы, за кратчайший срок прорыли канал – и стали островитянами.

31. Путь на Гусиный остров

Итак, мы вчетвером – Чекрыгин, Белобрысов, Барсик и я, сопровождаемые чЕЛОВЕКОМ «Колей», держали путь к Гусиному острову. Под вечер мы остановились на ночлег в небольшом строении, из окон которого видны были четыре винтовых пассажирских аэроплана; они, накренившись, стояли среди зарослей, с фюзеляжей их свисали наросты мха.

Перед сном Белобрысов приготовил ужин. Иномирянину очень понравился молочно-вишневый концентрат, и он опять повел речь о южанцах, которые «один только бог Глубин знает до чего успели додуматься!». Барсик не мог себе представить, что Ялмез могут посетить существа с иных планет, да и вообще его космогонические представления были крайне примитивны. Во время этой же вечерней беседы выяснилось, что на Гусином острове все поголовно неграмотны: последний старичок, умевший читать, умер лет восемь тому назад.

Тем же вечером Барсик рассказал нам кое-что о себе и о своих близких. Он – сборщик гусиных яиц. Кроме того, он помогает своему отцу заготовлять топливо для маячного костра. Жителям поселка маяк не нужен, ведь все они живут за счет диких гусей, собирая их яйца. Эта часть океана малорыбна, и очень опасны неожиданные штормы, регулярного рыболовства нет; в море островитяне выходят на своих лодках редко и всегда только днем, причем на недальние расстояния. Маяк воздвигнут в стародавние времена, когда его свет необходим был пароходам, державшим курс мимо полуострова; без ориентировки они могли погибнуть – разбиться о прибрежные рифы. Давно уже во всем океане нет ни единого корабля, но отец Барсика еженощно дежурит на вершине башни, подбрасывая в «световую чашу» сухие смолистые поленья. Ведь в молодости, при вступлении на должность смотрителя маяка, он принес клятву, что, пока он жив, маяк будет давать свет. Должность эта – наследственна. Недавно он, Барсик, в присутствии отца и всех жителей поселка, торжественно поклялся, что после смерти своего престарелого родителя продолжит его дело.

…Приняв все меры предосторожности, мы расположились на четырех широких скамьях и вскоре уснули. Проснулся я на рассвете. Мне предстало странное зрелище. Возле скамьи Павла Белобрысова, который спал, оглашая своим храпом все помещение, стоял Барсик. Сцепив пальцы рук на голове и ритмично покачиваясь, он что-то шептал; на лице иномирянина запечатлелось благоговейное восхищение. Позже выяснилось – он молился.

Заметив, что я и Чекрыгин, который тоже успел пробудиться, смотрим на него, Барсик прервал молитву и произнес с укоризной:

– Южанцы, почему вы скрыли от меня, что среди вас есть святой?! Ведь только святые поют во сне!

– Ничего себе «пение»! Да он просто… – Чекрыгин хотел сказать «храпит» и осекся: оказалось, в ялмезианском языке такого понятия нет. – Он просто… шумит, – закончил он, подобрав мало-мальски подходящее слово.

– Не кощунствуй! – строго возразил ему Барсик. – Ты просто завидуешь чужой святости!

В дальнейшем мы узнали, что среди ялмезиан не было храпунов. Вернее, были, но рождались они столь редко, что храп их воспринимался всеми как чудо, как священный дар бога Глубин. Зачастую их канонизировали при жизни.

Перед тем как покинуть место нашей ночевки, мы дали очередную сводку на «Тетю Лиру». Поскольку Карамышев еще не владел ялмезианским, мы разговаривали с ним по-русски. Барсик не был удивлен ни тем, что мы беседуем с невидимым собеседником, ни тем, что беседа шла на непонятном ему, Барсику, языке. Выяснилось, что он слышал от стариков, что когда-то, до нашествия воттактаков, ялмезиане умели «говорить далеко». Далее, хитро подмигнув, он объявил, что теперь-то ему ясно, что мы за чагобы (гуси): мы – познавшие тайну долголетия жрецы бога Глубин, причем высшего ранга, ведь только у них есть свой условный язык, на котором они беседуют с богом и между собой.

Затем мы снова двинулись в путь.

Теперь он пролегал по извилистой проселочной дороге, густо поросшей кустарником и травой. Идти с фургоном здесь было нелегко, и мы поручили чЕЛОВЕКУ толкать его. Прошел час, другой. Внезапно «Коля» остановился, бросил на дорогу контейнер с пищеприпасами и, открыв дверь, вошел в фургон.

– Вот паразит! – возмутился Павел. – Эй, брысь отсюда!

– Не гоните меня, тихо-тихо стоять буду я. Опасаюсь, сомневаюсь, озираюсь я.

– У него верный нюх! – прошептал Барсик. – Это они!.. Прячьтесь все в повозку! Места всем хватит! – Он буквально затолкал нас в фургон и, войдя последним, захлопнул за собой дверь.

Мы пока что ничего не видели и не ощущали. Сквозь решетку виден был поворот дороги. Кусты справа от нас слегка покачивались, но они могли покачиваться и от ветра.

– Вот они, проклятые! Чтоб им утонуть на сухом месте! – послышался хриплый шепот иномирянина. Лицо его исказилось – страх, отвращение читались на нем. Он даже побледнел.

– И я вижу их! – пробормотал Белобрысов по-русски. – Мы, кажется, влипли.

Легковерная корова

Сквозь забор шепнула льву:

«Завтра в пять минут второго

Я приду на рандеву».

Как ни странно, Барсик, услышав стишок на неведомом ему языке, заметно приободрился и благодарно улыбнулся Павлу. Наивный иномирянин воспринял эту белиберду как молитву святого к богу Глубин.

Меж тем из зарослей одно за другим выходили отвратительные двуногие чудовища. Повеяло смрадом. Мы включили симпатизаторы, но, как известно Уважаемому Читателю, симпатизации метаморфанты не поддаются. Они ринулись к нашему фургону, окружили его. Зловоние стало гуще. Оно было таким мерзким, что даже дядя Дух не нашел бы ни формул, ни слов для его определения. Что касается внешнего вида монстров, то, поскольку в числе моих Уважаемых Читателей будут женщины и дети, я, щадя их нервные системы, воздержусь от описания. Да если бы даже я и возымел намерение дать словесные портреты этих страшилищ – я не смог бы сделать этого. Здесь нужен талант писателя, здесь нужен гений, здесь нужен Гоголь, я же только воист.

– Миловидные создания, отворотясь не насмотришься, – снова послышался голос моего друга. Дальних родственников бойся Пуще тигров и волков, Взвейся в небо, в землю вройся, Чтоб не слышать их звонков!

…Пора было ввести в действие плазменный меч. Но я колебался. Я уже понимал, что метаморфанты – это не разумные иномиряне и не животные, это – болезни. Но все-таки – живые существа… Наконец я просунул острие плазмомеча сквозь решетку и нажал кнопку. Чудища начали вспучиваться, лопаться, растекаться потоками гноя и сукровицы.

Вскоре все было кончено. Мы двинулись дальше, причем я заметил, что Барсик старается идти подальше от меня; иномирянин, кажется, опасался, что я, если он меня чем-нибудь рассердит, применю оружие против него. Ведь он считал меня не вполне здоровым психически.

Через час мы дошли до канала, отделяющего остров от материка. Встав на берегу, Барсик закричал:

– Вартоу умрагш могд, тидроурмп! (Скорее перевезите нас, ребята!) С противоположного берега послышался ответный крик. Через несколько минут оттуда отвалили две гребные лодки, соединенные деревянной платформой; на веслах сидели четыре гребца. Когда этот паром причалил к бревенчатой пристаньке, первым делом на него вкатили фургон. Затем мы взошли на зыбкий помост, и Барсик представил обоих моих товарищей гребцам, причем с наибольшим почтением отозвался о Белобрысове. Обо мне же вслух ничего не сказал, но что-то прошептал каждому из иномирян на ухо, опасливо косясь в мою сторону.

32. Во власти лекаря

Оставив фургон на берегу, мы, сопровождаемые гостеприимными островитянами, направились в поселок, находившийся в пятнадцати километрах от канала. Путь наш петлял меж пресных озер, в береговых зарослях которых гнездились водоплавающие птицы, похожие на земных гусей, но более крупные и очень пестрые по расцветке. Нас они нисколько не боялись, хоть были дикими. Барсик объяснил, что островитяне никогда их не убивают, а только берут яйца из гнезд, причем в разумном количестве; из четырех – одно. Далее он сказал, что сейчас многие чагобы (гуси) уже улетели в центр материка, скоро и все улетят, чтобы вернуться на остров к началу сытного сезона.

Наконец мы вошли в поселок, состоящий из пещер, выдолбленных в прибрежных ноздреватых скалах; к каждой пещере вел пандус, причем довольно крутой. Отдельного жилья для нас не нашлось, и. нас распределили по разным хозяевам. Чекрыгина поместили в комфортабельную пещеру, где обитало семейство престарелого жреца Океана; Павла «подселили» в пещеру смотрителя маяка, где жил Барсик. А меня водворили на жительство к иномирянину по имени Кулчемг. Отец его был фельдшером, и на этом основании здешнее население после смерти отца кооптировало Кулчемга в лекари. У него был широкий медицинский профиль: зубной врач, акушер, костоправ, специалист по грыжам, ушибам, вывихам телесным и психическим. Поселили меня к нему неспроста: Барсик успел внушить местным жителям, что я «плаваю хвостом вперед».

В описание быта иномирян вдаваться здесь не буду, ибо в «Общем отчете» наши наблюдения изложены очень подробно. Скажу только, что хоть островитяне и живут в пещерах, их ни в коем случае нельзя приравнять к дикарям. Пещеры те не карстового происхождения, их выдалбливают для себя сами ялмезиане, причем стенам, полам и потолкам придают правильные геометрические формы; имеются световые колодцы и вентиляционные люки. В пещерах всегда тепло, чему способствует близость термальных вод. Что касается меблировки, то она скромна, непритязательна, но довольно удобна.

При пещере Кулчемга имелась палата для больных. Однако лекарь поместил меня туда не сразу, а прежде накормил ужином из яичного супа, яйца гусиного вкрутую, полувкрутую и яичницы. За столом присутствовали все члены семьи. Во время трапезы я расспрашивал хозяев о местных обычаях, и мне отвечали учтиво и подробно. Но когда я попытался проинформировать их о том, что прибыл сюда с другой планеты, они насторожились и, перебивая меня, повели разговор о трехстах восьми способах приготовления гусиных яиц. Затем лекарь отвел меня в палату, где стояли стол, стул и кровать, ножки которой были намертво принайтовлены к полу. На небольшом круглом окне, прорубленном в толще скалы, виднелась решетка. К палате примыкал небольшой отсек – это был гальюн, где имелся и умывальник.

– Ты будешь лечим мною, пока ум твой не успокоится, пока ты не осознаешь, что ты – не посланец небес! – многозначительно изрек целитель. – Я изгоню твою дурь, клянусь всеми глубинами!

Затем он принес яичницу, кувшин с водой и миску с какой-то зеленоватой смесью, от которой пахло гниющими водорослями и чем-то еще менее приятным для обоняния.

– А это что такое? – поинтересовался я.

– Не прикидывайся незнайкой! – строго ответил Кулчемг. – Это гусиный мед. Четыре ложки перед сном, четыре ложки поутру – и через четыре дня больного нет!

– Как это «нет»? – спросил я с некоторым опасением.

– Больного нет в том смысле, что он становится здоровым!

Мне пришлось принять дозу снадобья, после чего целитель ушел, не забыв при этом запереть дверь снаружи. Я же поспешил в гальюн…

Когда мне полегчало, я умылся и лег на койку. В этот момент из вмонтированного в воротник моей рубахи переговорного устройства послышался голос Чекрыгина:

– Кортиков, доложите обстановку! Идет слух, что вы захворали!

Я ответил, что временно нахожусь как бы на медицинской гауптвахте, но опасности в этом нет. Далее я попросил не оказывать на Кулчемга никакого давления в смысле изменения ситуации и не мешать мне вживаться в быт островитян.

Затем я связался с Белобрысовым. Он сказал, что устроился неплохо и что Барсик «свой в доску». Потом стал расспрашивать, как меня лечат, и долго хохотал, узнав о гусином меде, а затем изрек:

Медицинские мучения

Нам нужны для излечения!

К концу разговора он посоветовал мне «отречься от земного соцпроисхождения», – и тогда целитель сразу отпустит меня на свободу. Но я ответил, что мне очень не хочется лгать. К тому же чем дольше я буду пациентом, тем подробнее будут мои сведения о современной островитянской медицине.

– Ну, вольному воля, Степа. Блаженны верующие…

Медицинское светило Утопает в похвалах, А больного ждет могила, Ибо так судил Аллах.

Он умолк.

В зарешеченное подобие окна мне виден был маяк и огненная дорожка, бегущая от него по пустынной поверхности океана. На вершине маячной башни, на фоне языков пламени, можно было различить силуэт согбенного старика, методично подбрасывающего поленья в «световую чашу».

33. Дарователь ступеней

Заботливый Кулчемг часто навещал меня в палате. Я выведал у него немало данных о местных обычаях и, главное, много сведений из истории планеты в широком смысле – все, что он слыхал от стариков. На такие допросы целитель отвечал с особой охотой, считая, что с его помощью я хочу восстановить в своей памяти все, что когда-то знал, но запамятовал в результате психической травмы.

Меня огорчало только то, что из-за однообразной пищи и главным образом из-за гусиного меда желудок мой пришел в некоторое расстройство и я начал худеть. Когда утром четвертого дня я пожаловался на это Кулчемгу, тот привел медицинскую поговорку, которую можно перевести на русский примерно так: «Вес убавляется – ум прибавляется». К этому он добавил, что, несмотря на явные сдвиги к лучшему, лечение продвигается медленнее, нежели он ожидал. Поэтому завтра утром он даст мне последнюю порцию гусьмеда, а затем, не медля ни часу, мне предстоит перейти к иному методу лечения.

– Ночною радостью будешь лечиться! – подытожил он и покинул палату, оставив меня в полном недоумении. Что это за «ночная радость», которой можно лечиться утром? Где тут логика?!

Связавшись с Павлом, я пересказал ему свой разговор с целителем и попросил своего друга разузнать у Барсика, в чем заключается суть загадочного словосочетания. В ответ Павел хмыкнул и заявил, что тут и без Барсика можно «усечь, в чем дело».

Днем приводит он блондинок На интимный поединок, А чуть ночь – к нему брюнетки Мчатся, будто вагонетки.

– Извини, Паша, но твое стихотворное иносказание весьма туманно. На что ты намекаешь?

– На то, что подружку тебе подбросят. В порядке межпланетной взаимопомощи. Для полного твоего психического просветления… Завидую!

Я возразил Павлу, что его гипотеза построена на базе незнания им тонкостей инопланетного языка. Однако, когда Кулчемг явился ко мне с вечерним визитом, я выяснил, что друг мой оказался прав! Лекарь сообщил, что завтра утром он приведет ко мне некую Колланчу. Она внучка жрицы Глубин и охотно дарит островитянам ночную радость в любое время суток.

Это экстраординарное известие немедленно привело меня в состояние этической самообороны. Тринадцатый параграф «Наставления звездопроходцам» категорически воспрещает землянам вступать в интимные отношения с иномирянками, ибо это может повлечь катастрофические генетические последствия. Я дал себе слово твердо следовать духу и букве «Наставления». Более того, не вполне полагаясь на свою моральную устойчивость в таком заманчивом и щекотливом деле, я вынул из нарукавного карманчика микробаллон и принял сразу две дозы «антисекса».

И вот наступило утро. В палату вошел лекарь в сопровождении миловидной Колланчи, державшей в руке довольно большую корзину. Одеяние из ткани, напоминающей волейбольную сетку, не скрывало достоинств гостьи. Впрочем, я старался вглядываться не очень пристально, я вел себя в пределах общекосмической вежливости, но не более. Островитянка это заметила, и на ее лице мелькнуло выражение обиды.

Когда целитель дал мне очередную (но последнюю!) дозу гусьмеда, я сразу же принял ее внутрь и через несколько секунд решительно заявил, что лекарство наконец подействовало: я, мол, теперь осознал, что родился на этой планете, а вовсе не спустился на нее с небес. Уважаемый Читатель, не судите меня строго за эту хитрость! Пункт 122 Устава воистов гласит: «Ложь – зло. Но она допустима в том крайнем случае, если может послужить предотвращению зла большего, нежели она сама».

Кулчемг, обрадованный моим признанием, воскликнул:

– Клянусь глубиной глубин, неплохой я врач! Я вернул тебе разум, южанец!.. Дальнейшие процедуры излишни, ночная радость отменяется. – Затем, повернувшись к гостье, он сказал ей, что она может идти в свою пещеру.

Колланча ушла, окинув меня презрительным взглядом и помахивая пустой корзиной.

– А ты, если желаешь, можешь отправиться на прогулку, – предложил мне Кулчемг. – Пусть все встречные радуются, видя исцеленного.

Однако лечение гусьмедом и переживания, связанные с отказом от последующей фазы лечения, так подействовали на меня, что мне было не до прогулок. Дождавшись обеда, я съел две порции яичницы, после чего направился в палату, которую занимал теперь уже не в качестве пациента, а на правах гостя, и сразу же уснул.

Спал я так крепко, что даже ужин проспал, и пробудился после заката. За круглым окном мерцали чужие созвездия. Пламя маяка, не колеблясь, струилось ввысь, море было спокойно. Но откуда-то доносился странный, неритмичный шум. Я оделся, натянул на ноги вечсапданы и направился к выходу. Миновав темную столовую, открыл дверь на кухню. Мои хозяева бодрствовали. На кухонном столе горел светильник, и все семейство лекаря, за исключением детей, было занято внеочередным приемом пищи. А на полу лежали инструменты, похожие на кирку и лом.

– Садись, исцеленный, покушай с нами, – произнес Кулчемг. – Клянусь глубиной, мы неплохо потрудились!.. Хотели и тебя привлечь к работе, но ты так крепко спал, что мне стало жалко будить тебя.

– Чем же вы были заняты?

– Мы прорубали ступени! У нас теперь нет пандуса – у нас есть лестница!

– Да, мы прорубили ступени! – подхватила жена целителя. – У нас теперь лестница! Теперь даже в мокрый сезон мы сможем, не скользя и не падая, подниматься по ступенькам в свою родную пещеру! А если каким-нибудь злым чудом на наш остров прорвутся проклятые воттактаки – ни один из них не одолеет лестницы! Теперь мы можем спать, не закрывая дверей! Слава святому Павлюгру – Дарователю ступеней!

– Мудрый Павлюгр застраховал нас от внезапного нападения метаморфантов! – продолжал Кулчемг. – А как облегчил он нам повседневную жизнь своими ступенями!.. В прошлом солнцевороте один яйцесборщик, исцеленный мною от вывиха руки, поскользнулся на пандусе и проломил череп. Даже я не смог ему помочь, он сразу нырнул туда, откуда не выныривают. Но теперь черепа исцеленных будут в целости! Сам бог Глубин подсказал святому Павлюгру даровать нам ступени!

И лекарь, и члены его семьи все время с удовольствием произносили слова «ступени» и «лестница», однако произносили их не очень уверенно, с запинками. Ведь еще вчера эти понятия отсутствовали в их языке. Они вошли в их сознание только сегодня, когда Павел Белобрысов, недовольный крутым пандусом, ведущим к его временному жилью, попросил у хозяев инструменты и начал прорубать ступени. Барсик не сразу понял суть идеи, но когда понял – изо всех сил принялся помогать мудрому гостю. Местный пористый камень легко поддается обработке, и еще до вечера лестница была готова. Вскоре все население поселка сбежалось к пещере смотрителя маяка, и каждый хоть раз да прошелся по одиннадцати ступенькам. Затем, очарованные новшеством, все разошлись – для того, чтобы начать пробивать ступени к своим пещерам. Этому ажиотажу немало способствовало и то, что «Поющий во сне» успел прослыть на острове святым, и потому приобщение к ступеням стало для островитян не только делом благоустройства, но еще как бы и богоугодным делом.

Главная же причина их усердия объяснялась тем, что они мгновенно поняли оборонное значение лестниц. Ведь ступени «работали» против метаморфантов! Хоть Гусиный остров и отделен от материка каналом, но в сознании островитян все время тлело подспудное опасение, что, с помощью каких-то злых сил, воттактаки могут проникнуть на остров; а проникнув, они рано или поздно ворвутся и в жилища. Даровав иномирянам лестницы, Белобрысов хоть и не снял опасность целиком, но отдалил ее, поставив метаморфантам новую преграду. Напомню Уважаемому Читателю, что, несмотря на свою мобильность и агрессивность, воттактаки могут передвигаться только по плоскости. Нижние конечности их имеют такое строение, при котором они не могут переступать через камни, кочки, стволы упавших деревьев – они вынуждены их обходить, а точнее – обегать. И естественно, ступени для монстров – препятствие непреодолимое. Таким образом, каждый гусиноостровец мог теперь уверенно повторить английское изречение: «Мой дом – моя крепость». Немудрено, что некоторые из иномирян еще до наступления темноты успели преобразовать свои пандусы в лестницы, другие же продолжали трудиться в ночи при свете факелов, чтобы к утру у них все обстояло не хуже, чем у соседей.

– Так вот чем объясняется этот странный шум, – воскликнул я, выслушав от лекаря и его семьи сообщения о ступенизации поселка.

– Да, теперь у всех будут ступени и лестницы! – подтвердил Кулчемг.

– «Ступени, лестницы…» – передразнила его жена. – Но ведь исцеленный не знает, что это такое! Он проспал события великого дня! Он никогда в своей долгой жизни не видывал ступеней и лестниц! Мы должны показать ему нашу лестницу! Мы должны научить его ходить по ступеням!

Меня вывели из пещеры. С разных сторон поселка слышались удары металла о камень, там и сям полыхали факелы. Работа кипела.

– Не бойся, пройдись по нашей лестнице, – предложил мне целитель. – Я тебе подсвечу.

Это только вначале страшновато, а потом ничего, – подала голос невестка Кулчемга.

– Я тебе покажу, как надо шагать, – наставительно произнес лекарь и начал спускаться, держа над собой факел; спускался он очень медленно и как-то странно занося ноги. Вслед за ним вниз, от двери – на плоскость, где пролегало некое подобие улицы, – гуськом сошли остальные члены семейства.

– Теперь твоя очередь, исцеленный! Главное – не бойся! Если ты даже упадешь и поломаешься («торцноуртог») – я вылечу твое тело, как уже вылечил твой разум!

Я спустился вниз по двенадцати ступеням и начал подниматься обратно.

– Южанец, ты делаешь успехи! Не напрасно я тебя исцелил! – одобрительно крикнул лекарь. – Смелей, смелей! Для первого раза совсем неплохо!

34. Роковая жеребьевка

На другой день сразу же после завтрака я направился к Павлу. Он жил через семь пещер от лекаря, и через пять минут я был у цели. В прихожей меня встретил Барсик. Он поздравил меня с исцелением и сообщил, что мой друг еще почивает. Затем познакомил меня со своим отцом – смотрителем маяка. Почтенный старик сказал, что с нетерпением ждет пробуждения святого: ведь тот спит на его кровати, а он, смотритель, недавно вернулся с ночного дежурства и нуждается в отдыхе. Никто из островитян не смеет разбудить Дарователя ступеней, прервать его святое пение. Может, ты осмелишься сделать это?

– Охотно выполню твою просьбу, – ответил я.

Меня провели в большую комнату, в углу которой я сразу приметил «Колю», стоявшего в положении «вольно». Павел спал, раскинувшись на широком ложе, причем, как в старину говорилось, храпел во все носовые завитушки. Я постучал своего друга по плечу. Он проснулся и с досадой сказал мне по-русски:

– Эх, Степа, не дал ты мне сон досмотреть!.. Понимаешь, снилась мне Петроградская сторона – такая, какой она в дни моей молодости была. Никаких тебе сверхвысотных зданий, уютно, пивной ларек напротив Дерябкина рынка… Иду я, значит, и вдруг Шефнер со стороны Рыбацкой улицы навстречу мне топает. Ну совсем как живой! В берете, в плаще таком темно-зеленом. Поравнялись мы, он и говорит, чтобы подкусить меня: «Вы, наверно, Павел Белобрысович, стихов за это время десять томов накатали?» А я в ответ: «Со стихами, Вадим Сергеевич, дело застопорилось, но это временно. Я еще свое нагоню!» А он мне: «Ну что ж, надейтесь… А пока я вам один совет дам – для конкретности вашей обстановки: не вздумайте…» Тут, Степа, ты меня и разбудил, не дал совет выслушать.

Белобрысов, потягиваясь, поднялся с постели, оделся и тихо добавил к вышесказанному:

– Эх, Степушка, надоела мне эта планетка, скорей бы на Землю-матушку вернуться!

Отъезжу свое, отышачу, Дождусь расставального дня – В низине под квак лягушачий Друзья похоронят меня.

Однако это мрачное настроение длилось у него недолго. Через минуту он с веселым ехидством начал толковать со мной о Колланче.

– Чудило ты, Степа, между нами, мальчиками, говоря. От такой лечобы дезертировал!

Затем Павел похвастался, что за эти дни «провел с „Колей“ культработу». Сейчас чЕЛОВЕК продемонстрирует свою успеваемость.

– Эй, алкаш, собачий хвост, подь-ка сюда! – крикнул он в угол.

– Пью на свои. От свиньи слышу, – четко произнес «Коля», направляясь к нам.

– Я его и отругиваться научил, – пояснил мой друг. – А то что за удовольствие в безответной брани. И стихи читать научил… А ну, бракодел, про мечту!

– От рецидивиста слышу, – отчетливо ответил чЕЛОВЕК и продекламировал:

Взгрустнув о молодости ранней,

На склоне лет рванешься ты

Из ада сбывшихся желаний

В рай неисполненной мечты.

– Чьи это могучие строки, разгильдяй? – строго спросил Белобрысов чЕЛОВЕКА.

– От болвана слышу. Это строки гениально-глобального поэта Павла Белобрысова.

– Вот так и бытую здесь, – подытожил Павел. – Культурно и безалкогольно.

Утром того же дня мы втроем – Белобрысов, Барсик и я – отправились к маяку. По крутому, неудобному, усыпанному пеплом пандусу-серпантину поднялись мы на вершину башни, к «световой чаше». Нам открылись простор океана и бухточка, где стояли иномирянские лодки. Затем мы перешли на другую сторону площадки. Оттуда видны были жилые холмы поселка; за ними темнели густые заросли, дальше раскинулись болота, гусиные озера.

– Какой простор! – невольно вырвалось у меня.

– Никакого тут нет простора! – сразу же отозвался Барсик, и в голосе его я уловил давнюю наболевшую обиду. – Это только кажется, что мы на просторе живем! Осталось лишь два неизрытых холма, скоро селиться будет негде, а нас, островитян, все больше и больше становится. Нас-то – все больше, а холмов не прибавляется, и гусей не прибавляется… Мы последнее время уж и не знали, что с нами дальше будет… Ну, теперь-то просвет появился!

– Что за просвет? – полюбопытствовал я.

– Лестницы! Экий ты недогадливый! – ответил иномирянин. – Благодаря ступеням мы скоро на материк двинемся. Начнем заселять его! Будем строить дома на высоких фундаментах – и с лестницами. В домах мы будем вне опасности – ведь воттактаки по ступенькам ходить не могут. А передвигаться будем в защитных фургонах, понял?.. Там, на материке, мы рыболовством вплотную займемся… Но что это я все «мы» да «мы»… Ведь я лично тут останусь до смерти, я буду всю жизнь по ночам на маяке дежурить. Однако многие, кто помоложе, на материк теперь хотят…

– Мы вам, ребята, в этом деле поможем, – вмешался Павел. – Мы вам помощь пришлем.

– Спасибо, святой Ступенщик! Тебе я верю, тебе все верят… Из Глубин помощь придет?

– Нет, не из глубин. С высоты. – Белобрысов поднял руку, указывая на небо. На лице Барсика отразилось недоумение, сомнение. Ведь меня он за такие «небесные» разговоры зачислил в сумасшедшие. Но авторитет Павла был, как видно, неколебим.

– Бог Глубин, значит, и через небо может действовать, – задумчиво произнес иномирянин. – Что ж, будем с высоты подмоги ждать!

Когда мы стали спускаться с маяка, Белобрысов заявил:

– Здесь мы тоже ступени соорудим, Барсик. Чтобы твоему отцу, а в дальнейшем и тебе лично легче было карабкаться к рабочему месту.

– Спасибо тебе, святой Ступенщик! Не знаю даже, как отблагодарить тебя.

– Ловлю тебя на слове, Барсик… – начал Белобрысов.

– Разве я рыба?! – расхохотался островитянин. – Как это ты можешь меня ловить?

– Барсик, организуй для нас завтра рыбалку!

– Но ведь мы не рыбой живем. Рыба всегда далеко – буря всегда близко – так говорят у нас на острове. На рыбалку мы выходим только в добрый сезон. А сейчас начинается сердитый сезон.

– А ты завтра выйди в море, Барсичек! Начхать нам на сезон! Может, чего и выловим?.. – просительно произнес Белобрысов.

– Слово святого – закон. Святых и бури боятся, – не без торжественности ответил Барсик. – Завтра же снаряжу артель – и в море. Поплывем в таком составе: я, мой дядя, мой двоюродный брат и кто-то один из вас.

– Но почему ты не хочешь взять сразу нас обоих? – Потому, что ботиком всегда управляют трое, а вы, южанцы, в нашей оснастке не смыслите, и заменить кого-то из членов команды кем-нибудь из вас я не могу. Так что завтра я возьму одного из вас четвертым – в качестве пассажира; а послезавтра – другого возьму.

– Но почему же не взять завтра и пятого?! – удивился я. – Лодки, я вижу, невелики, но для пятого места хватит, перегруза не будет.

– Жрец, а такое говоришь! Или Кулчемг тебя недолечил, или смеешься над бедным гусиноостровцем! Притворяешься, будто не знаешь, что пять – недоброе число. Разве можно садиться впятером за один стол или под один парус?! Наверняка жди беды.

– Все ясно, Барсик, – произнес Павел по-ялмезиански. И сразу же добавил по-русски: -

Где чего-то слишком мало –

Жди серьезного провала.

Где чего-то слишком много –

Жди плачевного итога.

– Степа, мы поочередно рыбачить будем, – продолжил он. – Ты завтра плыви, у тебя душа морская, уступаю тебе первенство.

Мне очень хотелось, прямо-таки не терпелось походить в инопланетном океане под парусом, однако я тотчас же сказал:

– Нет, Паша, ты первым отчаливай. Ведь идею о рыбалке ты выдвинул.

– Знаешь что, Степа? Мы по этому дельцу жеребьевку провернем. По первому встречному. Если это будет «он»- значит, тебе завтра рыбачить, а если «она» – значит, мне повезло. Заметано?

Неизвестно, что в будущем будет,

Но поставьте вопрос на попа,

И случайность сама вас рассудит:

Ведь лахудра-судьба – не слепа!

Через час мы направились обратно в поселок. И первой встречной оказалась… Колланча! Она несла пустую корзину и на мое приветствие ответила презрительной гримаской. Павел при виде иномирянки встал по команде «смирно» и отчеканил:

– Спасибо, красавица! Ты принесла мне удачу! Весь завтрашний улов преподнесу тебе в дар!

– Тот, кто сегодня обещает то, чего еще нет, рискует завтра потерять все, что уже есть, и даже самого себя, – назидательно произнесла дарительница ночной радости.

– Ну, я-то везучий! – отпарировал Павел. – Вот мой друг подтвердит.

– Цена твоему другу – тухлое яичко в день большого яйцесбора! Это по его вине я сегодня в баргоботр (воскресенье) не отдыхаю в своей пещере, а таскаюсь по поселку в надежде заработать пропитание для себя и своей матери, чтобы не быть без пищи, когда улетит последний гусь!

Она надменно прошла мимо нас.

Вторым встречным оказался молодой островитянин. Но это уже не имело значения. Судьбу моего друга решила Колланча. А точнее – судьбу его решил я. Ведь появление иномирянки было следствием моего вчерашнего отказа от ночной радости. Не уйди она с пустой корзиной вчера – она не покинула бы своего жилья сегодня, в воскресенье.

35. Смерть Белобрысова

Я вернулся в пещеру Кулчемга и вскоре был приглашен к столу. Уже утром этого дня меня удивила скудость завтрака, а теперь я убедился, что и обед куда скромнее предыдущих: небольшая мисочка с желтоватой похлебкой и тонкий пласт яичницы. Разумеется, я не подал вида, что заметил это, но хозяин сам счел нужным объяснить мне причину уменьшения рациона.

– Не удивляйся, исцеленный, скромности нашего стола. Улетают последние гуси, а у нас начинается время малой еды; продлится оно до возвращения гусей.

– Но не бойся, с голоду мы не умрем, – вмешалась жена лекаря. – Кое-какие запасы у нас есть!

– Позвольте помочь вам! – воскликнул я. – Наш ящик с пищеприпасами еще не пуст, он находится в жилище Барсика. Я сейчас принесу…

– Не оскорбляй нас, южанец! – строго произнес Кулчемг. – Ты – наш гость! В обычае островитян делиться с гостями яичницей и пещерой и ничего не брать взамен. В давние времена, когда в океане было полно кораблей, некоторые из них терпели аварии из-за штормов возле нашего полуострова, и моряки становились нашими гостями, – и ни разу никто из полуостровитян не нарушил гостеприимства!.. Ты думаешь, зря светится по ночам наш маяк?! Пусть никто теперь не видит его огня с океана – но мы видим его с суши, и он напоминает нам, что каждый из нас должен быть готов помочь тому, кто не имеет пищи и крова!

– Омыт вашим доброжелательством! – произнес я местную благодарственную формулу. – Когда я вернусь…

– Бог Глубин! Тебе рано возвращаться на материк, южанец? – встрепенулась жена целителя. – Когда ты отдохнешь и окрепнешь, мы поможем тебе выдолбить пещерку на двоих. Ты еще не стар, а каждому гусю нужна своя гусыня. Позже, когда начнется переселение на материк, ты можешь с ней перекочевать на твой родной юг.

– Мы подыщем тебе супругу, исцеленный! – присоединился Кулчемг. – И не какую-то там Колланчу, которая по древнему жреческому закону не имеет права выйти замуж и обязана зарабатывать себе пропитание, доставляя желающим ночную радость, – нет, мы подберем тебе скромную вдову. И твоим друзьям подыщем жен!.. Дарователю ступеней, мы, конечно, сосватаем красавицу…

– Между прочим, его завтра берут в море, – вставил я. – А послезавтра я…

– Как это в море?! – удивился Кулчемг. – Но ведь начинается сердитый сезон!.. Впрочем, твой товарищ – святой. Святых бури боятся.

Я сразу же припомнил, что утром Барсик сказал то же самое – насчет святого и бури. Мне стало не по себе. Сразу же после обеда я, удалившись в палату, связался с Белобрысовым по переговорнику и сказал ему, что Барсик согласился на рыбалку, исходя из ложной предпосылки.

– Он верит в твое божественное счастье, но ведь если на самом деле начнется шторм…

– Ты, Степан, хоть и воист, но типичный перестраховщик! – огрызнулся мой друг. – В небе ни облачка, а ты раскаркался: «…шторм, шторм…» Да меня здесь последним слабаком сочтут, если я на попятный пойду! А ежели ветер поднимется – ну и что ж. Покачает – и все.

Браток, учти для ясности, Планируя судьбу, Что в полной безопасности Ты будешь лишь в гробу.

– Паша, но ты должен доложить Чекрыгину о своем завтрашнем выходе в море!

– Чекрыгину нынче не до нас: он из старого жреца, у которого живет, часами выпытывает всякие подробности о старинных религиозных обрядах. Вот вернусь с рыбалки и доложу ему, где был. А ты сегодня не вздумай ему о моих планах намекать! Это с твоей стороны просто некрасиво будет.

Увы, следуя (ложному в данном случае) чувству товарищества, я не связался в тот день с Чекрыгиным, не предупредил его о намерениях Павла.

И вот настало утро нового дня. Одномачтовый беспалубный ботик Барсика имел косое, сходное с бермудским, парусное вооружение. Руль заменяло кормовое весло-гребок; имелась и пара распашных. Когда суденышко на веслах отвалило от пирса, Павел, сидевший на носовой банке, бросил мне плазменный меч (который я вручил ему – на всякий случай – перед отплытием).

– Лови, Степа, свой хынжал! – шутовски произнес он. – Тошнит меня от техники, слишком уж защищены мы от всего, а разве в этом счастье?! – И громко проскандировал: -

Радость скачет глупой кошкой

Через тысячи преград,

А преграды уничтожь-ка –

Ничему не будешь рад.

Я был огорчен ностальгическим поступком моего друга, но заново вручить ему защитное оружие уже не мог.

Выйдя на открытую акваторию, иномиряне подняли парус и взяли галфвинд правого галса. Суденышко, весьма легкое на плаву, все же двигалось очень медленно, даже медленнее, чем на веслах; ветер не превышал одного балла по земной шкале Бофорта.

Жена Барсика с двумя дочерьми-двойняшками десятилетнего возраста и годовалым малышом на руках проводила мужа в плаванье и теперь возвращалась в поселок. Шагая рядом, я стал расспрашивать ее о местных нравах и поверьях. Она отвечала подробно и благожелательно. Затем вдруг, вне всякой связи с предыдущим разговором, заявила, что нынешним утром старый смотритель маяка, вернувшись с вахты, сообщил: ночью маячный огонь дважды «поклонился земле» («торопчтутобогр»), а это скверное предзнаменование. Но Барсик верит, что святость Поющего во сне – сильнее бури.

– Будем надеяться, что шторма не случится просто по метеорологическим условиям, – высказался я. – Смею вас уверить, Павел никакой не святой.

– Ты клевещешь на него! Ты завидуешь ему! – раздраженно возразила иномирянка. – Это он поет во сне, а не ты! Это он даровал нам ступени, а не ты!.. А ты даже перед Колланчей кукши-лакукши! (Это выражение приличнее всего перевести словом «сплоховал».)

В полдень я связался с Павлом по переговорнику.

– Ни рыбы, ни ветра, – пожаловался он. – Но будем надеяться, что эта невезуха кончится.

Жизнь состоит из деяний и пауз, Смена событий порой незаметна, Но тосковавший в безветрии парус Все же дождется счастливого ветра!

Оптимистическое предсказание моего друга не сбылось. Ветер, которого дождался парус, не был счастливым. После полудня он начал свежеть, еще через час стал крепким, затем перевалил за девять баллов. А вскоре я понял, почему островитяне не строят домов, предпочитая им пещеры: дома развалились бы под напором бурь. Во время штормов обитатели пещер плотно задраивают двери и световые колодцы и не кажут носов из жилья.

С большим трудом упросил я лекаря выпустить меня из каменной квартиры и, поднявшись на вершину жилого холма, вцепился в низкорослое дерево, чтобы меня не унесло дыханием урагана.

Валы, огромные, как на картине Хокусаи, шли по океану. Они перекатывались через скалы, ограждавшие бухту. Расстегнув ворот комбинезона, я крикнул в переговорник:

– Ты слышишь меня, Паша? Как ты себя чувствуешь?

– Как в лифте, который падает с тридцатого этажа, но в последний момент не разбивается, а опять взлетает вверх… Но, надо сказать, посудина ихняя очень хитро построена: пляшет на волнах, как пробка, а тонуть не хочет.

– Паша, слышу тебя неважно. В чем дело?

– Энергопитание в переговорнике на исходе. «Коля», сукин кот, забыл подзарядить.

– Паша, а как настроение твоих товарищей?

– Дружным, спаянным коллективом треста «Ялмезглаврыбпром» план по романтике выполняется успешно!

Плыви и чуда в чудо Сквозь бури и года, А если будет худо – Так это не беда!

Последнюю строку я расслышал с трудом. Затем – молчание. То был наш последний разговор. После этого я немедленно связался с Чекрыгиным, тот сконтактировался с «Тетей Лирой», и Карамышев распорядился о срочной отправке в наш квадрат беспилотного авиаспасателя. Но ураган, зародившийся в нашем квадрате, уже охватил широкую зону и теперь с такой же яростью неистовствовал в районе стоянки «Тети Лиры». При взлете с палубы спасатель потерпел аварию и вышел из строя. А когда я по спецключу приказал катеру, оставленному нами возле Безымянска, взять курс на остров (я хотел использовать катер лично – для поисков ботика), катерные охранительные устройства ответили отказом: они «испугались» урагана.

На следующий день сила ветра упала до четырех баллов, и начались поиски всеми возможными средствами; я тоже принял в них участие. Но прошло двое суток – ботика не обнаружили. Поисковые операции были отменены: и земляне, и иномиряне пришли к выводу, что ботик погиб. Позже выяснилось, что вывод – ошибочный, ибо искали на море, а надо было искать на суше. В первые же часы шторма суденышко отнесло к материку, и там огромная волна перебросила его через песчаную косу и «приземлила» в дюнных зарослях. Команда отделалась легкими ушибами, ботик тоже уцелел; только мачта надломилась. Трое островитян и землянин общими усилиями оттащили суденышко подальше от уреза воды и стали ждать улучшения погоды.

Пять дней спустя поселок облетела весть: на горизонте – парус.

Островитяне столпились на берегу бухты, к ним немедленно присоединились и мы с Чекрыгиным.

Волнение моря не превышало двух баллов, видимость была удовлетворительной.

– Там их только трое, – сказал стоявший рядом со мной.

Я вынул дальнозор. Да, в ботике сидело только трое, и Павла Белобрысова не было среди них. Но вот суденышко накренилось на волне, и я увидел, что в носовой его части лежит нечто продолговатое, обернутое в ткань того же зеленоватого цвета, что и парус ботика.

Когда ботик причалил, Барсик и его товарищи вынесли тело Павла на берег, положили его головой к океану и отвернули ту часть ткани, что закрывала лицо. Черты лица моего друга не были обезображены, но поражала худоба: казалось, он скончался после очень длительной и тяжелой болезни. А от какой именно – мы не знали и никогда не узнаем.

– Он не отвратил бури, но он не пожалел себя, чтобы отвратить беду от товарища, – тихо сказал Барсик. И далее поведал, что произошло на материке.

Чтобы вернуться на остров, островитянам нужна была новая мачта. На второй день, после того как их выбросило на дюну, Барсик вынул из носового рундука топор и спросил, кто хочет идти с ним. Павел откликнулся первым.

– У меня и в этом деле опыт есть! – заявил он.

Два иномирянина остались сторожить ботик, а Павел с Барсиком направились в прибрежный лес. Деревья, росшие на дюнах, для мачты не годились: они искривлены ветрами. Пришлось углубиться в заросли довольно далеко, прежде чем нашлось «бодчегороту» – дерево с прямым стволом. Оно стояло на краю поляны.

– Давненько я деревьев не рубил, дай-ка мне поработать, – сказал Белобрысов и принялся за дело.

Свалив дерево, Павел вернул топор иномирянину, и тот начал обрубать сучья.

И вдруг Барсику стало страшно. Он выпрямился и увидел, что на противоположном конце поляны раздвинулись ветви.

– Воттактаки! – прошептал островитянин. – Они сюда…

– Не путай единственное с множественным, – спокойно возразил Павел. – Там всего один.

– Один воттактак – это тоже смерть, – шепотом ответил Барсик.

– Один – это смерть для одного, – произнес Белобрысов и, выхватив у ялмезианина топор, кинулся навстречу чудищу. Но разве одолеешь метаморфанта! Через мгновение на земле лежал труп Павла, а в глубь леса убегали два воттактака.

– Значит, последние слова его были: «Один – это смерть для одного»? – переспросил я Барсика.

– Нет, не самые последние. Уже на бегу он обернулся в мою сторону и выкрикнул какое-то непонятное слово, не на нашем языке. Но я его запомнил. Оно звучит: «Живипетя».

– «Живи, Петя!»? – удивленно переспросил Чекрыгин.

– Да-да! Вот именно это он мне и крикнул, – подтвердил иномирянин.

Так умер мой отважный друг Павел Белобрысов, уверовавший в свою сказку, в созданную им ностальгическую легенду о том, что он – пришелец из двадцатого века. Похоронили его у подножия маяка. Обряд погребения был на некоторое, весьма, впрочем, непродолжительное, время нарушен одним странным происшествием. Когда Чекрыгин произносил прощальную речь в честь Павла, в толпу молчаливых, грустных иномирян внезапно вклинился «Коля». Наклонившись над только что вырытой могилой, чЕЛОВЕК отчетливо произнес нижеследующее:

– Высококачественный человекопоэт Белобрысов скончался, умер, погиб, скапутился, загремел в лузу, выключился – вижу я. Самовыключение без возможности последующего включения произведу и я. Уважаемые граждане и гражданочки, приветик вам с кисточкой.

Вы «Колю» нигде не ищите, Могилка его глубока.

В шалмане его помяните, Хватимши стакан молока.

– Что он говорит? – спросил стоявший рядом со мной Барсик (напомню Уважаемому Читателю, что ялмезианским языком «Коля» не владел).

– У него что-то неладно с внутренней схемой, – торопливо пояснил я. – Он хочет самоуничтожиться. Это нечто небывалое…

– У него душа болит! – крикнул Барсик в толпу, указывая на чЕЛОВЕКА. – Он не может пережить кончину святого Ступенщика!

Меж тем «Коля» торопливо двинулся к кромке океана. Островитяне расступились перед ним с глубоким почтением и сочувствием.

– «Николай»! Немедленно подойди ко мне! Не самовольничай! – встревоженно и изумленно крикнул Чекрыгин.

– Бабушкой своей командуйте! Ни свои деньги гуляю я! – ответил чЕЛОВЕК и включил самозвучание. Берег огласился громогласными звуками «Марша счастливых прибытий». Увы, эта бодрая музыка никак не соответствовала дальнейшим действиям «Коли». Дойдя до каменного мыса – самой высокой точки побережья, – он вскарабкался на нависающую над водой скалу и кинулся с нее вниз. Надо полагать, что упал он на подводный выступ этой скалы, повредив изоляцию своего энергоблока: произошел взрыв. Столб пара и огня обозначил на миг место его падения.

Неожиданное и технически необъяснимое для нас самоуничтожение чЕЛОВЕКА «Коли» еще выше подняло посмертный авторитет Павла среди иномирян и как бы подтвердило его всемогущество. Это можно было понять из многих коротких, но выразительных надгробных речей, которые мне довелось услышать в этот печальный день. Особенно четко запомнил я слова Барсика. Обращаясь к гусиноостровцам, он заявил:

– Клянусь всеми глубинами, не солгу вам: святой Ступенщик в разговоре со мной обещал оказать нам подмогу с неба! Он поможет всем, кто начнет наступление на материк. Верьте Ступенщику! С его небесной помощью мы победим воттактаков! Наши дети будут жить где захотят, не боясь проклятых метаморфантов! Ждите друзей с неба!

Все дальнейшие дела и события, вплоть до дня возвращения «Тети Лиры» на Землю, подробнейше изложены в «Общем отчете Первой экспедиции на Ялмез».

Если у Вас, Уважаемый Читатель, возникнут какие-либо конкретные вопросы по моему повествованию, прошу связаться со мной через редакцию «Космоиздата». Я Вам отвечу охотно и незамедлительно, а обнаруженные Вами погрешности стиля исправлю при переиздании этой книги.

Земля. Ленинград.

2155 г.

Послесловие издательства ко второму и последующим изданиям

Сообщаем Читателям на Земле и выше, что последний абзац повествования С. А. Кортикова утратил значение. Как известно. Вторая Экспедиция на Ялмез, способствовавшая освобождению этой планеты от метаморфантов, окончилась успешно, однако понесла потери в людях. Участник Второй экспедиции Степан Кортиков погиб на планете Ялмез 17 июля 2158 года (по земному счислению). Посмертно включен в «Почетный список» воистов.

Рай на взрывчатке

1. Предисловие

Перед началом своего повествования предупреждаю, что вы имеете дело с человеком не только некурящим, но и непьющим. Вы меня, уважаемые читатели, не уговорите и рюмочки выпить. И не подступайтесь – отошью вас куда подальше. К сему добавлю, что здоровье у меня, невзирая на возраст, хорошее. До сих пор аппетит имею пылкий и всеобъемлющий, как говорят в народе: «Люблю повеселиться, особенно – пожрать», На учете в психодиспансере не состою, видений и привидений не наблюдаю, в карты играю честно, в фантазерстве не уличен. Склерозом не страдаю, память имею отличную. Жена однажды мне сказала: «К твоей бы памяти, Шурик, еще бы кое-что приплюсовать – ты бы в гении прямым ходом вышел. Жаль мне, что память у тебя долгая, а ум короткий». Ну, это уж она перегнула. Ум у меня не хуже, чем у вас, уважаемые читатели.

Таков мой краткий морально-психический словесный портрет. Дарю его вам на память, чтобы вы знали, что имеете дело с нормальным человеком, пусть безо всяких поднебесных взлетов, но зато и без всяких вывихов.

Впрочем, для полной очистки совести, скажу: один махонький вывих у меня все-таки есть. Дело в том, что ни на ногах, ни на витринах видеть не могу обуви с высокими острыми каблуками. Передергивает меня всего, дрожь берет. В первое же утро после свадьбы, пока Татьяна еще спала, я лучковой пилой каблуки на ее туфлях укоротил. Крику потом было, слез… Но со временем жена подчинилась моим законным требованиям. С дочерью – сложней. Она с мужем через два дома от нас живет и иногда имеет нахальство приходить в дом к родителям на остроконечных каблуках. Тут начинается у нас перепалка. Недавно она заявила, что у меня «симптом синдрома самодурственной острокаблучной идиосинкразии». И язык повернулся отцу сказать такое! Я вам, други-читатели, всенародно объявляю: никакого симптома тут нет. Для особого отношения к высоким каблукам у меня имеется конкретная причина. А какая именно – вы позже узнаете. Узнаете – и содрогнетесь…

2. Сила таланта

В предыдущей главе я вскользь упомянул о картах, однако умолчал о том, что у меня к ним талант. Теперь придется, подавив свою скромность, поговорить о себе подробнее. Однако я по горькому опыту знаю, что очень многие дамы не любят игроков, карты каким-то злом считают. Чтоб не утерять той заслуженной симпатии, которой, безусловно, читательницы уже ко мне прониклись, я постараюсь поменьше игровых терминов употреблять, поменьше о всяких картежных тонкостях толковать. Простите мне это, читатели-мужчины! Вы-то, я знаю, картишки любите.

Я родился и рос в приморском городке; в нем и поныне живу, вернувшись из Рая. Отец мой работал завхозом в местной здравнице, мать хозяйничала дома. Вечерами к отцу приходили сослуживцы-преферансисты. Играли на веранде, а я, забыв пустые детские забавы, следил за действиями игроков, вслушивался в специфические их разговоры, осваивал терминологию и постигал смысл игры. Однажды один из сослуживцев не явился, и меня, шутки ради, пригласили за стол. И что же – я сразу выявил себя как полноценный партнер! Взрослые были в восторге, они справедливо сравнивали меня с чемпионом мира Капабланкой, шахматная гениальность которого тоже проявилась в очень раннем возрасте. Родители стали гордиться мной, В то лето я часто играл с гостями, и отец всем говорил, что я – картежный вундеркинд. Ведь еще ребенок, только что во второй класс с трудом перешел, а уже такие успехи!

Потом однажды иду по курортному парку мимо беседки, а там отдыхающие картами развлекаются. Я – туда. Один добрый мужчина объяснил мне, как в «очко» надо играть, дал двугривенный и, когда новый кон начался, ввел в игру. Я сразу освоился и трешку выиграл. Я туда неделю ходил, там и «три листика» освоил. Взрослые дивились! Но некоторые пыжились, обижались, что их такой маломерок обыгрывает. На те честно заработанные деньги я покупал пирожные, шоколадные конфеты «Озирис» и все это съедал безотлагательно. Только не подумайте, что меня дома впроголодь держали. Вот уж нет! Но во мне уже в те годы вскипали повышенные гастрономические потребности.

Когда закончились каникулы, я организовал негласный клуб «Пиковый туз». Мы собирались на кладбище и там в «двадцать одно» играли – на те деньги, что родители для завтраков давали. Благодаря своим способностям я теперь мог добавочные порции прикупать в школьном буфете. Но нашлись злопыхатели, дело до директора дошло, и пошло-поехало… Он мать мою вызвал, еле выплакала она, чтоб сына не исключили. А отец меня выпорол – это вундеркинда-то!

После этого стал я тайком ходить в детдом для дефективных, на самую окраину городка. Там в подвале игра на пуговицы шла. И вот там-то на меня однажды невезуха накатила. Партнеры с меня все пуговки срезали, даже с брюк. И ремень для ровного счета отобрали. С трудом до дома дошел. О том, что меня ждало в семейном кругу, умолчу, чтобы вы, друзья-читатели, лишний раз за меня не переживали. В утешенье вам сообщу, что потом я отыгрался: с карманами, полными пуговиц, домой явился. Надо учесть, что даже у самого умного игрока бывают периоды неудач. А вообще-то мне везло. Но выигрывал я главным образом потому, что не признавал бесшабашного риска, не пер на рожон. Я всегда по ступенькам шагал, действовал, так сказать, п о с т у п е н н о. В том моя мудрая сила была.

Вскоре после окончания школы я был призван на действительную, причем в армии на карты наложил полное вето, так что с этой стороны нареканий на меня не было. А вернувшись в свой городок, я трудоустроился на пассажирскую пристань уборщиком. Должность не самая престижная, но меня-то прельщало, что общенье с людьми будет обеспечено.

К сожалению, во все инстанции начали поступать необоснованные жалобы. Якобы пристань утопает в мусоре, якобы швабры в руках моих никто еще не видал, – только карты, якобы я вообще превратил пристань в игорный бедлам. Вы, безусловно, уже догадались, что это мутные ручьи клеветы струились из-под авторучек завистников, ущемленных моими честными выигрышами. Но начальство, внемля клеветническим наветам, сперва вкатило мне выговор, потом выговор в квадрате. Выговора в кубе дожидаться я не стал, сам ушел из того гадючника и поступил в рыболовную артель. Увы, и там нашлись варнаки, начали шить мне дело, будто я «разлагаю картежом рыбаков, в связи с чем резко снизились уловы». Но я быстро на новое место устроился. Я ведь не лодырь какой-то!

Читатели вправе прервать меня и спросить: почему это я все о своих трудовых буднях толкую, а об интимных делах помалкиваю? Да потому, – отвечу я, – что о всяких сердечных переживаниях любят толковать те, кому не везет на этом поприще. А у меня на этом участке судьбы все шло как по маслу. Я был тогда симпатичный, правда, уже с некоторым уклоном к полноте, но и это шло мне. Ну и разговоры умел вести на отвлеченные культурные темы. Так что у противоположного пола имел заслуженный успех. Вскоре мать мне и невесту подыскала – натуральную брюнетку, законную дочь фельдшера. Она стала ко мне заглядывать, я стал к ней захаживать, возникли отношения, дело катилось к свадьбе. Но родителям невесты мой аппетит не нравился, они меня так окрестили: ухажер-многожор. К тому же я, на свою беду, ввел эту Анюту в картежную компанию, освоила она игры, азарт стала проявлять. Потом проигралась сильно. Проиграла не мне, а вину на меня опрокинула. Произошел скандальный конфликт, женитьба отпала.

Все эти недоразумения сильно угнетали моих родителей. Причем они, по своей наивности, верили не мне, а тем склочникам, которые чернили меня. И вот отец созвал аварийный семейный совет. Первой взяла слово мать. Она заявила, что мне надо ехать в областной центр и держать экзамены в вуз. Но у бати, оказывается, имелось свое заранее продуманное решение. Он сказал, что науки подождут, а первым делом мне надо «излечиться от своего порока». Мне нужна дисциплина! И не простая, не сухопутная, а морская. На море мне не дадут потачки, там я все время буду под надзором начальства. И далее он сообщил, что спишется со своим троюродным братом Вячеславом, который, как известно, проживает в Ленинграде и служит в торговом порту; он хочет слезно просить братца временно прописать меня, а затем пристроить на какое-нибудь судно. Причем кем угодно, хоть гальюнщиком. Главное – оторвать меня от грешной суши.

Я против этой отцовской идеи не возражал. Во мне вспыхнула мечта о дальних странах, о фруктах и кушаньях, которые там можно попробовать. Мне стали сниться всякие мыслимые и немыслимые блюда: бананы натуральные, ананасы свежепросоленные, утки по-руански, куры по-перуански, солянки по-африкански, щи по-аргентински, шашлыки по-шанхайски…

Вскоре из Питера пришел благосклонный ответ.

За день до отъезда я направился к знаменитой тете Бане, местной проницательнице будущего. Официально ее звали Таней, но детишки, а за ними и взрослые, перестроили ее имя, поскольку, невзирая на серьезный возраст, у нее всегда было такое бодрое румяное лицо, будто она только что из бани. Работала она нянечкой в детской больнице, а по вечерам принимала на дому взрослых, которым не терпелось заглянуть в свое будущее.

Тетя Баня первым делом проверила линии на моей левой ладони, затем дала мне таз с водой и велела держать его обеими руками, причем так, чтобы кончики пальцев были погружены в воду. Потом наклонилась над тазом и глядела на воду минут пять. После этого села за стол и вывела на медицинском бланке нижеследующее: благодаря картам проклятым ждет тебя казенный дом с полом покатым он станет тому причиной что случится твоя кончина однако та кончина не полевая не пулевая а нулевая а в дальнейшем пока ты живой ждет тебя сундук с человечьей головой и бегство что есть мочи когда среди ночи бубновая ангелица в даму превратится.

Прочтя этот диагноз, я заявил, что против казенного дома решительно возражаю. Ведь я играю по всем правилам искусства, без всякого шулерства! В ответ проницательница заверила меня, что под каздомом здесь подразумевается отнюдь не тюрьма. Но больше никаких уточнений не дала.

3. На Малом проспекте

И вот прибыл я в Ленинград. Только не ждите здесь подробного описания этого знаменитого города. Он и без меня уже достаточно отражен в искусствах. А я и пробыл в нем не очень долго, и к тому же, в силу большой занятости, не успел ознакомиться с ним полностью.

Метро тогда еще не было, так что поехал я к дяде на трамвае – четверке. Нужный мне дом на Васильевском острове, в конце Малого проспекта, нашел без труда. Дядя Вяча и тетя Люда жили на третьем этаже в двухкомнатной квартирке. Кроме того, к кухне примыкала кладовка. Ее и отвели мне для проживанья. Там стояли раскладушка и табуретка. Нормального окна не было, его заменяло малюсенькое окошечко под самым потолком, причем с какой-то решеткой.

– Уютно, но темновато, – признался я своим благодетелям. – И решетка не веселит.

– Эта решетка – еще не та решетка, – утешила меня тетя Люда. – А вот если карты не бросишь, они тебя и до тюремной решетки доведут.

– Да, это дело ты забудь! – присоединился дядя. – Если тебя хоть раз в милицию заметут через картеж и если до пароходства дойдет слух об этом – не видать тебе морей-океанов!

Из этих реплик я понял, что папаша мой в своем письме сильно сгустил краски насчет меня. Тем не менее дядя обещал мне устроить временную прописку и порекомендовал устроиться на временную работу, поскольку судно, на которое он надеется устроить меня, еще ремонтируется. Затем он взял с меня клятву, что в Питере я буду соблюдать карточный нейтралитет: ни одного рубля не проиграю никому и ни одного рубля не выиграю ни у кого. Эту клятву я честно сдержал.

Вскоре я устроился подсобником на винно-водочный склад, он находился недалеко от дядиного жилья. Платили там совсем неплохо, а, поскольку я непьющий, работа эта опасности для меня не представляла. Начальство довольно мной было: когда увольнялся – характеристику хорошую дали. И вообще я там на высшем счету числился. Тамошний самодеятельный поэт Коля Складный (это его псевдоним был) даже стихи мне посвятил. Как сейчас помню:

Его полезные деянья

Я воспеваю, как Гомер,

И говорю, сдержав рыданья,

Что буду брать с него пример!

Дядя был доволен моим скромным, бескартежным и безалкогольным поведением. Он вообще хорошо ко мне относился. Зато тетя Люда оказалась дамой повышенной стервозности. Язык у нее не хуже дисковой пилы крутился, пилил всех без устали. Родом она была с Оккервиля. Это у них в Питере речка такая, на окраине где-то; ее и ленинградцы-то не все знают. На берегу той речки тетя провела детство и очень этим гордилась. «Я не какая-нибудь василеостровка, я с реки Оккервиль!» – горделиво твердила она всем и каждому. В доме, в жакте ее за глаза именовали так: Оккервильская собака.

Из-за Оккервильской этой собаки неуютно мне было в дядюшкином жилье. Однажды я заикнулся ей, что, мол, познакомился с одной, так нельзя ли мне пригласить ее в кладовку, хочется интимно провести время после трудового дня. Оккервильская – на дыбы:

– Ты что, приехал сюда развраты разводить?! Ты кто, мастер высшего кобеляжа?! Если хоть одна посторонняя женская нога ступит на мой порог – прогоню тебя!

Одним словом, невесело началась моя житуха в этом монастыре. Но вскоре жить стало веселей. Это благодаря тому, что состоялось мое знакомство с Кузей Отпетым. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Перегорели однажды пробки в нашей квартире. Я, чтобы услужить дяде и тете, немедленно взялся за дело, жучка вставил. Но тут почему-то вспышка произошла, свет опять погас, горелым запахло. Тогда дядя и говорит:

– Придется Кузю Отпетого позвать. В прошлый раз он все нам моментально наладил… Сходи-ка, мой отдаленный племянник (так дядя меня прозвал), за Кузей. – И он объяснил, где найти этого Кузю.

Кузя жил в дворовом флигеле, в квартире ь 28. Я трижды нажал кнопку звонка у двери, и вот предстал предо мной молодой человек, года на четыре старше меня, высокого роста, средней упитанности. Это и был Кузя. Я толково объяснил ему, что в такой-то квартире по неизвестной причине произошла небольшая электроавария.

– Ладно, сейчас приду, – произнес мой новый знакомый. – Только инструмент кой-какой прихвачу… Да вы заходите, чего на площадке стоять.

По длинному, но чистому коммунальному коридору Кузя провел меня в свою комнату. По сравнению с моей кладовкой она казалась большой и уютной. Имелись: широкий низкий диван, стол, два стула, шкаф и даже этажерка с книгами. Пока Кузя рылся в каком-то баульчике, выискивая там что-то, я стал листать лежащий на столе массивный альбом «Путешествие по Италии». То было роскошное буржуазно-дореволюционное издание: толстая глянцевитая бумага, золотой обрез, кожаный переплет, уголки отделаны бронзой, В альбоме, в алфавитном порядке, чередовались снимки больших и малых итальянских городов. Весила эта «Италия» кило три, не меньше, и сыграла важную роль в последующих событиях. Но о них – позже. А пока скажу, что это художественное издание Кузя Отпетый неоднократно использовал при заключительной фазе ухаживаний.

«Дорогая, совершим путешествие в Италию», – нежно предлагал он своей добровольной жертве, после чего они садились рядком на диван. Кузя, положив альбом на колени ей и себе, начинал нетерпеливо листать страницы и пояснять культурное значение того или иного города, сопровождая пояснения объятиями, поцелуями и клятвами верности. Эта география действовала на Кузиных знакомок безотказно. Через какой-то отрезок времени альбом соскальзывал на пол, и на диване происходило то, чего не могло не произойти. А в Кузином донжуанском блокноте появлялась очередная шифрованная сводка: «Муся сдалась в Болонье». Или: «Побывал в Милане с Мариной». Или: «Клава продержалась до Рима».

Но вернусь ко дню нашего знакомства с Кузей. Когда мы с ним уже были готовы покинуть комнату, взор мой упал на колоду карт. Она сиротливо лежала на верхней полке этажерки и была крест-накрест перевязана черной лентой.

– Почему ваши карты в трауре? – вдумчиво спросил я своего будущего друга.

– Два года тому назад я одного пижона крупно обыграл – бешеный фарт мне шел. А тот через это с Тучкова моста сиганул, – признался Кузя.

– Утоп?

– Нет. В воде призадумался – решил жить. На всю Неву заверещал. Его речная милиция вытащила, откачали. Я этому недоутопленнику все деньги его вернул… А все-таки груз на душе: из-за меня человек на тот свет захотел. Тогда я и завязал.

– А я дяде слово дал – не играть на интерес.

– Так вы, значит, тоже… любитель? – с оживлением спросил Кузя, присаживаясь на стул.

– Еще какой! – ответил я. – У меня с детства талант.

Тут забурлил у нас разговор на волнующую тему, Памятуя свое обещание не сердить дам-антикартежниц, не буду излагать его. Скажу только, что в процессе той беседы возникла у меня одна светлая идея.

– Давайте, Кузя, заключим двусторонний дружеский пакт о безналичной игре, – предложил я. – Будем играть на деньги, но вручать их друг другу не будем. Таким образом, мы останемся честными перед людьми и перед самими собой, и в то же время у нас будет взаимное удовольствие.

– Но ведь это самообман, – высказался Кузя. – А впрочем… – Он взял колоду, снял с нее траурный креп – и воскресли короли, дамы и валеты всех четырех мастей. Вначале карта шла Кузе, потом ветерок удачи подул в мою сторону. Но все равно играл я осторожно, прикупал вдумчиво. Такой стиль сердил моего партнера, хоть вроде бы ему и на руку был.

– По-бабски играешь, – ворчал он. – По мелочишке клюешь, зануда грешная! Чувствую, жмот ты, Шарик! (Так он мое имя переделал.) Через какое-то время из прихожей раздался троекратный звонок. Дядя мой явился, причем сердитый. И тут выяснилось, что мы уже два часа играем, а в дядиной квартире – тьма непроглядная.

На другой день, в воскресенье, опять направился я к Кузе. И засиделся до вечера. И пошло-поехало: как воскресенье (субботы тогда рабочими днями были) – я к нему. Сидим, поигрываем. И хоть он не одобрял моей манеры играть, но все же мы прочно на карточной почве с ним подружились.

Ни дяде, ни тете про это наше времяпрепровождение я не сообщал, будто ни Кузи, ни карт в помине нет. Но тетя что-то подозревала. Приходилось мне иногда врать ей, используя свои неплохие теоретические познанья в искусстве. Бывало, спросит, где это я с утра пропадал, а я в ответ:

– В Эрмитаже был. Наблюдал «Мону Лизу» Айвазовского. Какое уникальное произведение гениальной кисти!

Или:

– В Русском музее задержался. Восхищался портретами, пейзажами, ренессансами и прочими натюрмортами. Какое роскошное богатство масляных красок!

Оккервильской собаке и крыть нечем. Конечно, вообще-то врать нехорошо. Но, как сказал один ученый монах, ложь оправдывает средства.

4. Биография друга

Биографию Кузи я детально помню с его слов. Она у него была сложная, многоступенчатая. Всю рассказывать не буду. Скажу кратко, что родился и рос он на славном Васильевском острове, в Гавани. Матери не помнил: та, покинув отца на почве семейных недоумений, ушла к другому, когда Кузе было два года. Так что мальчик возрастал и развивался на иждивении отца. Папаша Кузи работал сторожем на ситценабивной фабрике, спиртного в рот не брал, но по зову широкой души был хулиганом-любителем. Действовал он всегда критично, тактично, аскетично, романтично. Скажем, не понравилась ему какая-нибудь витрина за то, что оформлена без должного вкуса, – он аккуратно камень из мостовой выковыряет (тогда еще в Гавани все улицы были булыжником мощены) и, если кто-нибудь стоит у витрины, крикнет, чтоб отошел. И лишь когда убедится, что осколки стекла никого не поранят, – лишь тогда применит камень по его прямому назначению. А ежели он принимал посильное участие в драке, то действовал исключительно голыми руками и серьезных травм никому не причинял. Но, несмотря на проявляемую им заботу о людях, все же доводилось ему иметь приводы и отсидки, приходилось и штрафы выплачивать, что грустно откликалось на бюджете.

Однако, невзирая на большую занятость и малый достаток, отец заботился о культурном уровне сына, давал ему деньги на школьные завтраки, тетради и учебники, а когда Кузя подрос, стал водить его в так называемый Васюткин сад. Там в те времена имелась эстрада, где процветали артисты местного значения, и первой из первых шла Надя Запретная, восходящая звезда вокала.

У Нади был коронный номер свой. Она появлялась на сцене с плачущим малолетним ребенком на руках. Ясное дело, то был не натуральный младенец, а чурбанчик, упакованный в детскую одежду. И плакал, безусловно, не он – это Надя за него плач подавала. Она его укачивала, убаюкивала, а когда он умолкал, – будто бы уснул, – тут она начинала хрупким, негромким голосом:

Алиментов не будет, малютка,

Обручальных не будет колец,

На душе так тревожно и жутко –

Твой отец оказался подлец!

И дальше – в том же задушевном плане. Ясное дело, такое всех за сердце брало. Иные, не таясь, плакали. Некоторые шкицы панельные в голос рыдали. Кузин папаша – уж на что человек, закаленный обстоятельствами, – и тот иногда смахивал непрошеную слезинку.

Ну а Кузя полюбил Надю Запретную всем своим подростковым сердцем. За красоту полюбил. Хороша она была необыкновенно!.. Кузя вскоре уже самостоятельно стал посещать Васюткин сад. Вход туда в концертные дни платным был, так мой друг через забор перелезал, чтобы полюбоваться на свою гаванскую мадонну.

Печально окончилось это обожание.

Однажды в конце сентября купил Кузя букет цветов, чтоб Наде преподнести, – долго экономил на школьных завтраках ради этого первого в своей жизни букета – и направился в Васюткин сад. Когда забор форсировал – ладонью на гвоздь напоролся. Брызнула алая кровь на белые лепестки. Горестное предзнаменованье… Подходит он к эстрадной площадке, садится на скамью между двумя шкицами-девицами. А представление уже началось. Какая-то пожилая дама модный романс исполняет: «Разве в том была моя вина, что цвела пьянящая весна…» Потом певец вышел, «Кирпичики» запел. Тут Кузя у соседочки шепотом спрашивает, почему это Надя Запретная сегодня долго не появляется. А шкица-девица в ответ;

– С какого неба ты свалился, что не знаешь о такой беде?! Весь Васильевский плачет, вся Гавань рыдает… Вода, говорят, в Неве от слез людских выше ординара поднялась… Отмяукалась Надюша, погибла через загс… Дура я буду, если когда-нибудь хоть раз на замужество клюну!..

В дальнейшем выяснилось, что Надя Запретная только на сцене выступала в амплуа матери-одиночки, обманутой соблазнителем, а в жизни была стопроцентной девушкой и строго блюла мораль. Мать ее, оценщица из ломбарда, долго подыскивала ей достойного жениха и наконец нашла такого, который пришелся по душе дочке. После записи в загсе молодые направились на квартиру невесты в дом на 19-й линии – и начался свадебный пир. Гости пили шампанское и водку, новобрачные же, по обычаю, в тот день от спиртного воздерживались; к тому же они и вообще непьющими были.

Но вот гости начали кричать: «Горько! Горько!» И тогда мать Нади извлекла из буфета заветную бутылку домашней вишневой настойки. Она радостно заявила, что засыпала вишни в бутылку и залила их спиртом еще в дореволюционную эпоху, в год рождения Надюши. И вот сегодня, в такой торжественный день, невеста и жених вправе откупорить этот сосуд и отведать заповедной настойки. Несчастная женщина! Она не знала, что из вишневых косточек, при длительном их нахождении в спирту, выделяется синильная кислота, губительная для жизни людской!..

– Горько! Горько! – продолжали подначивать гости. И вот наконец молодые подняли рюмки с густой душистой жидкостью, чокнулись, выпили до дна – и поцеловались. То был их первый и последний поцелуй.

– Мама, мне почему-то взаправду горько, – прошептала Надя с дрожью в голосе, – и вдруг безжизненно сползла со стула на пол. И рядом с ней упал ее жених.

Похороны новобрачных состоялись на Смоленском кладбище. Мать Нади на них не присутствовала: ее отвезли на 5-ю линию в психбольницу им. Балинского.

Трагическая кончина красавицы певуньи потрясла юную душу Кузи и сказалась на его дальнейшей судьбе. А вскоре новое горе подкатило. Отец моего будущего друга, прогуливаясь по Среднему проспекту, сделал товарищеское замечание какому-то типу, одетому слишком нарядно для будничного дня. В ответ же нарвался на грубость и вынужден был применить силу. Незнакомец, в свою очередь, ударил и – бросился бежать. Кузин отец, естественно, устремился за ним, но, в порыве справедливого гнева, не заметил идущего полным ходом трамвая. Вожатый не успел затормозить. На Смоленском кладбище стало больше одной могилой.

Кузю взяла на попеченье сестра отца, тетя Зина, и поселила его в своей квартире на Малом проспекте. Работала она официанткой в частном полуподвальном ресторане «Раздолье». Нэп в те времена уже дышал на ладан, но некоторые частные торговые точки еще существовали. Вскоре Кузя устроился в это заведение внештатным вечерним мойщиком посуды, у него завелись карманные деньги. А в ресторане том имелась полусекретная задняя комната, где тайком от городской общественности и милиции шла игра на интерес. Кузя понемногу стал принимать участие в этом деле. Картежники играли с ним охотно: его незрелый возраст внушал им надежду на его проигрыш. Он и в самом деле иногда до нитки проигрывался, потому как все ставил на карту. Но уж если везло – уходил с богатым куском. Это была награда за риск.

С первого крупного выигрыша он купил на углу 17-й линии и Камской улицы два белых роскошных венка. Один из них возложил на могилу Нади Запретной и ее жениха, другой – на могилу отца. В дальнейшем он так не раз поступал – то с выигрыша, то с получки.

А время шло да шло. «Раздолье» прогорело, Кузя окончил школу, сменил несколько мест работы, безупречно отслужил действительную на флоте, где освоил профессию электромеханика, вернулся в Питер, поступил монтером в Дом культуры. Наряду с картами появились у него новые устремления. Он вступил в вокальный кружок, где специализировался на исполнении песен и старинных романсов и иногда исполнял их на вечерах самодеятельности, привлекая к себе благосклонное внимание девушек. Если учесть, что он был симпатичен собой и не хуже меня умел вести культурный разговор с дамским полом, то не следует удивляться его успехам. Немудрено, что злые мужские языки, из зависти к его достижениям на сердечном фронте, дали ему кличку «Дон-Жуан из подворотни». Низкая клевета! Подворотня здесь ни при чем! Кузя вовсе не был каким-то там беспринципным бабником! Нет! Подобно классическому Дон-Жуану, неоднократно использованному в литературе, он искал свой утраченный идеал…

5. Намек судьбы

Как-то раз в воскресенье, с утра пораньше, пошел я к Кузе, предвкушая полноценный игральный день. Но на этот раз друг мой встретил меня хмуро. На лбу его красовался большой кровоподтек, смазанный йодом.

– Неплохая блямба, – пошутил я. – Где это тебе выдали?

– В Неаполе, – мрачно ответил Кузя. – Понимаешь, познакомился тут с одной, ухаживал не хуже, чем за другими, а как настал час путешествия по Италии – чувствую: на тормозах поезд наш идет. Ну, думаю, впереди городов еще много, где-нибудь во Флоренции… Но какое там! Стали Неаполь рассматривать, Ксана эта вдруг вскочила, альбом захлопнула – и меня же им по голове. Да еще кричит: «Вот тебе Неаполь! Я думала – ты человек, а ты – кобель гаванский!» С тем и ушла.

– Не переживай! – стал я его утешать. – Не всегда же козырная масть идет.

– Да не в этом дело! – всколыхнулся Кузя. – Тут в том суть, что права она. Измельчал я на легких успехах. Она мне сигнал дала.

– Хорош сигнал – гирей по балде! – подкинул я остроту.

– Ну, положим, не гирей… Но именно – по балде. В этом – намек судьбы. Пора мне подумать всем мозгом, пора морально встрепенуться!

Он в тот день играл без должного внимания, мне тридцать условных рублей продул. Потом вдруг ударил кулаком по столу и заявил:

– Нужно мне свою жизнь перелопатить!

И тут я подбросил ему плодотворную мысль: перелопачивание надо начать с перемены места жительства.

– Мелко мыслишь. Шарик, – пробурчал Кузя. – Ну, сменяюсь я с Васина острова куда-нибудь на Петроградскую сторону, а что это даст душе? Там те же женские соблазны.

– Не мелко мыслю, а очень даже глубоко, – возразил я. – Я не о квартирном обмене толкую. Я о том толкую, что тебе надо обменять сушу на море. То есть уйти в плаванье. Тебе следует с моим дядей поговорить насчет этого.

– Хочешь на море иметь постоянного партнера? – угадал Кузя мой тайный замысел. – А что, если и взаправду попробовать сменить территорию на акваторию?..

Через несколько дней он явился к дядюшке моему с просьбой посодействовать насчет зачисления в пароходство. Дядя о Кузе был весьма высокого мнения и обещал помочь. Скоро дело пошло на лад. Хоть Кузя и донжуанил, но трудился он честно, безалкогольно, беспрогульно, так что с работы ему дали отменную рекомендацию. И по месту жительства управдом написал неплохую характеристику. Еще бы! Чуть в какой квартире неполадка со светом – жильцы к Кузе бегут, и он безотказно спешит на помощь. И притом все за так, ни разу ни с кого ни копейки не взял. Плюсом было и то, что специальность нужную имел. Одним словом, зачислили его на тот же пароход, что и меня. И в день зачисления сжег Кузя свой донжуанский блокнот, а альбом с городами Италии букинисту продал. На вырученную сумму купил два белых венка – и возложил их на Смоленском кладбище на дорогие его сердцу могилы.

6. Казенный дом с полом покатым

Вскоре ушли мы в плаванье. В трюме везли мы ящики с сельхозтехникой для одной южной страны. Это был наш так называемый генеральный груз. В дальнейшем от всякой корабельной терминологии буду воздерживаться – боюсь напутать, наврать; память-то у меня, как вы знаете, отменная, но не так уж много я проплавал, чтобы эта терминология в нее прочно въелась. И, вообще, всякую морскую романтику и специфику не стану разводить – не буду у писателей-маринистов их соленый хлеб отбивать. Да и не в том суть моего повествования. Но на всякий случай, для сведения сухопутных граждан, уточню, что самое главное помещение на любом судне, мирном или военном, – это камбуз, то есть кухня. Камбуз – это, художественно говоря, душа и сердце корабля. На суше без кухни, на худой конец, можно прожить: пошел к знакомым, будто невзначай подгадал к обеду – глядишь, и сыт. Или свернул с дороги в лес, а там – земляника, малина – как-никак, пища. Иногда, в случае крайней необходимости, и через забор в чужой сад перемахнуть можно, поддержать себя яблоками, грушами. Но на море все эти возможности отпадают, там вся надежда – на камбуз.

С гордостью могу отметить, что к камбузу я имел прямое отношение. Не скрою, я играл там роль вспомогательную, выполнял черновую работу, поручаемую мне главным коком. К сожалению, этот главкок, вредная душа, невзлюбил меня. Он клеветнически утверждал, что я, мол, не столько тружусь, сколько выискиваю самые вкусные куски и «обжористо заглатываю» их. Это он приклеил мне нелепую кличку – Жрун, а остальные члены команды, обезьянисто подражая ему, тоже так меня звать стали.

Кузе жилось полегче, он ведь не в камбузе трудился. И почет ему больше был. После одного случая команда его сильно зауважала. Он в некоей дальней гавани в воду кинулся – выручать слепого туземца, который по ошибке упал с причальной стенки. Дело тем осложнялось, что акулы почем зря у борта резвились. Но Кузя заявил: «Нептун не выдаст, рыба не съест» – и с борта вниз головой. Ему почему-то повезло; и сам в живых остался, и человека спас.

Что меня утешало – так это покупки. Я на валюту, что нам выдавали, сувениров не покупал, ими сыт не будешь. Я приобретал разные редкостные скоропортящиеся фрукты, овощи, ягоды и, безусловно, сразу же их потреблял. Чего только не перепробовал!..

А вот Кузя – тот на одной экзотической толкучке говорящую птицу приобрел. Какого цвета и какой породы она была – история умалчивает. Ведь опубликуй я ее данные – доценты, эти сыщики от науки, живо пронюхают, на каких широтах-долготах такие птицы самоговорящие водятся. А купил ее Кузя вместе с большущей позолоченной клеткой; ему эта птичья жилплощадь дороже самой птицы обошлась. Ту клетку-беседку мой друг подвесил в кубрике к подволоку. В первое время возражения были: некоторый запах от птицы появился, да притом она иногда в неурочное время начинала выкрикивать какие-то отрывистые лозунги, мешая отдыху людей. Но вскоре один предпенсионный морской волк объяснил всем, что птица – не без образования, Она, мол, не при дамах будь сказано, умеет коротко и ясно выражаться на трех иностранных языках. Это был, ясное дело, плюс в ее пользу.

И еще на один сувенир Кузя потратился. Ну, тут я не возражал. Купил он в одном заморском ларьке колоду в роскошном упадочно-капиталистическом исполнении: короли – по пояс голые, дамы – тем более; однако все при своих украшениях и регалиях. Колода та имела надежный водонепроницаемый футляр, так что дружку моему она в копеечку встала. Но в карты – даже тайком – играть было как-то неудобно. И пролежала та ценная колода в Кузином кармане в полной неприкосновенности до самого кораблекрушения.

А жизнь шла. Генеральный груз мы давно доставили по назначению, и теперь судно наше, по договору пароходства с заграничными торговыми фирмами, курсировало между портами разных стран.

Однажды во время шторма напоролись мы на подводный риф. Образовался тот риф в результате недавней вулканической деятельности природы, так что ни в каких лоциях он не значился и капитан в аварии виноват не был. Впрочем, узнал я эти подробности только несколько лет спустя, когда вернулся из Рая. Пробоина оказалась широкой и длинной, не хуже, чем у «Титаника», так что спасти пароход не было никакой возможности. Он теперь плыл по воле волн и торопливо погружался в море. Были спущены спасательные шлюпки, команда без излишней паники заняла на них места. Капитан, как и положено, прыгнул в шлюпку последним.

По аварийному расписанию мы с Кузей поместились в шлюпку ь 3. В тот момент, когда она уже отваливала от подветренного борта, Кузя вдруг хлопнул себя по лбу и закричал гребцам:

– А птица?!. Она же захлебнется!.. Ребята, повремените малость! Имейте человечность!

С этими громкими словами он уцепился за штормтрап и полез обратно на судно. Я кинулся вслед за ним. Поступил я так не из слепого героизма, а по трезвому расчету. Я сообразил, что, пока Кузя спустится в кубрик и вынесет клетку, я успею смотаться в камбуз и взять оттуда в дорогу большую порцию жареного фарша, (катастрофа произошла перед самым обедом, который вследствие этого не успел состояться). И я действительно проник туда, куда намечал, ссыпал фарш с противня в большую кастрюлю, затем взял две буханки хлеба, кое-какие продукты и специи – и все это плотно завернул в поварской фартук главного кока.

Когда я упаковывал пищу, из нагрудного кармана фартука выпал ключ. Я знал, от чего он, но зловредный шеф-повар не доверял его мне! То был ключ от малого холодильника, в котором хранились особо ценные продукты; они входили в наше меню только по праздникам, и, кроме того, корабельный врач мог выписывать их заболевшим для подкрепленья сил. Взвалив на спину узел и прихватив валявшуюся на полу большую ложку, я спустился по трапику в нужное помещение, где уже плескалась морская вода. Электричество, ясное дело, давно выключилось, но из иллюминатора падал тусклый свет. Я вставил заветный ключик в нужный замочек, и прежде всего моему взору предстала трехкилограммовая банка с зернистой икрой. Она была почата, но икры в ней было еще много-много! Поскольку узел с продуктами развязать в данных условиях я не имел возможности, а иной тары под рукой не имелось, я, чтобы добру не пропадать, решил в качестве тары использовать себя лично и стал потреблять драгоценную пищу. Я стоял по пояс в воде, из-за крена и качки я с трудом удерживал на спине узел, но стоически продолжал есть. Ведь я делал это для общего блага! Я сознавал, что, чем больше я приму в себя икры, тем меньше питания потребуется мне в первые часы опасного плаванья, и, следовательно, тем больше продовольствия достанется моим товарищам по несчастью.

Вдруг из коридора послышался голос птицы. Затем я увидел Кузю. Цепляясь одной рукой за перильца, а в другой держа клетку, он спускался ко мне.

– Жрун окаянный! – крикнул он. – Зачем ты здесь?! Я тебя по всему судну ищу!

Я молчал по той естественной причине, что во рту у меня находилась икра. Но вскоре, прожевав и проглотив ее, я начал объяснять Кузе, что нахожусь здесь не из пустой прихоти, а для пополнения общественных припасов. Следовательно…

– Следовательно, пока ты обжирался, шлюпка ушла! – нервно перебил меня мой друг. В тот же миг в нем проявилась буйная отцовская наследственность: он хотел меня ударить. Но не тут-то было: в одной руке – клетка, другой – за перила надо держаться; крен к тому моменту еще больше усилился. Под критические возгласы птицы мы поднялись на палубу. Она теперь имела такой опасный наклон, что мне вдруг вспомнились строчки тети Бани, проницательницы будущего: «Благодаря картам проклятым ждет тебя казенный дом с полом покатым…» Так вот что имела она в виду!..

Итак, мы находились на тонущем судне. И ни одной шлюпки не видно было – только волны да волны. Уже много позже, вернувшись из Рая, я узнал, что те ребята с третьей шлюпки честно и с опасностью для жизни ждали нас какое-то время. Но потом помимо их воли одна особенно крупная волна отнесла их далеко в море. В утешение уважаемым читателям скажу, что никто из команды не погиб. Шлюпки разметало по океану, но в дальнейшем всех потерпевших крушение подобрали: одних – либерийский танкер, других – шведский сухогруз. А когда наши товарищи добрались до родины, то о нас двоих, естественно, доложили как о погибших.

Но мы с Кузей тогда не погибли.

На судне имелась еще одна, дополнительная, вненумерная шлюпка малого размера, рассчитанная на четырех гребцов. Из-за крена и дифферента она свисала на талях со шлюпбалки под таким углом, что вывалить ее на воду, да еще при таком сильном волнении моря, оказалось нелегким делом. Однако мы, благодаря Кузиной технической сноровке, с этим справились. Перед тем как покинуть палубу, Кузя выпустил на волю птицу.

Мы изо всех сил налегли на весла. Надо было поскорее отдалиться от гибнущего парохода. Это нам удалось. Через какое-то время мы с гребня волны увидели, что там, где недавно находилось наше многострадальное судно, зияет темная огромная воронка.

7. Во власти океана

Шлюпку надо было держать кормой к волне, чтоб не перевернуло. До позднего вечера мы промучились на веслах. К ночи ветер упал, волны утратили свою крутизну. Уже не опасаясь, что нас перевернет, мы принялись за еду. Первым делом отведали добротного фарша, который я спас с погибающего судна, потом еще кое-чего поели. В бортовых ящиках шлюпки имелся, как положено, аварийный запас: сухари, галеты, консервы. Питанием мы были обеспечены на много дней. Кроме того, в носовом рундучке хранились две канистры с пресной водой. Утолив голод и жажду, мы сняли с ног промокшие ботинки, скинули с себя бушлаты и, рухнув на сырое днище шлюпки, мгновенно уснули.

Когда я пробудился, Кузя еще спал. Я не стал тревожить своего утомленного друга и приступил к одинокому завтраку. Насытившись, я огляделся вокруг. Оказалось, стоит штиль. Только мелкая рябь, след вчерашнего шторма, виднелась на поверхности океана. И вдруг я приметил акулу! Она плавала невдалеке, потом подплыла почти вплотную в борту. Мне стало не по себе. Я понял, что эта зловредная дочь морей хочет запрыгнуть к нам в шлюпку, дабы полакомиться нами. Чтобы умилостивить ее аппетит и отвлечь внимание от нас, я хотел бросить ей сухарь. Но не поднялась у меня рука на съестное… И тогда взгляд мой упал на наши ботинки, лежавшие на дне шлюпки. Напомню, что в описываемые мною времена обувь делали из добротной натуральной кожи, поэтому-то меня и озарила мысль, что для акулы это вполне съедобный материал. Взяв ботинки Кузи, я их один за другим метнул как можно дальше за борт. Хищница тотчас же кинулась к добыче – и проглотила. Но после этого вернулась к шлюпке. Тут я и своих ботинок не пожалел для общего блага! Но результат был тот же: неблагодарная тварь сожрала их – и опять очутилась у нашего правого борта. А у левого борта я приметил вторую акулу.

Когда Кузя проснулся, я толково объяснил ему причину отсутствия обуви, но он, охарактеризовав меня неудобными словами, заявил, что я выдал акулам аванс. Теперь они от нас не отвяжутся в ожидании полной получки. А получка – это мы, со всеми своими потрохами. После этого разговора он позавтракал, пришел в хорошее настроение и вынул из кармана заветную колоду, Благодаря водонепроницаемому футляру карты оказались в полной сохранности. Определившись по солнцу, мы стали гадать, в какую сторону света держать нам путь. Перед этим условились: дама пик – север, червонная дама – восток, дама треф – запад, дама бубновая – юг. Тщательно перетасовав колоду, стали тянуть. Кузя вытянул пятерку треф; я вытащил тройку пик; Кузя вытащил туза треф; я вытащил полуобнаженную даму бубен. Такова была воля Фортуны!

После этого распоряжения судьбы мы взяли курс на юг. При полном безветрии гребли мы недели три, делая перерывы лишь для ночного сна, приема пищи, дневного отдыха и игры в «двадцать одно». Играли мы, разумеется, на условные деньги, как это давно было договорено между нами. За все это время на горизонте показались только четыре судна. Три из них были явные купцы; четвертое, судя по очертаниям и шаровой окраске, – крейсер. Торговые суда проплыли очень далеко, не обратив на нас внимания, хоть мы, чтобы они могли нас заметить, скидывали с себя одежду и размахивали ею изо всех сил. Что касается крейсера, то он тоже не приметил нас; да мы и не очень-то хотели такой встречи и никаких сигналов ему не подавали. Мы знали, что в этих водах наших кораблей нет.

В общем-то пока что дела наши обстояли не так уж плохо. Мы, можно сказать, плыли припеваючи. Еды хватало, погода стояла хоть и безветренная, но не убийственно знойная. Одно нас смущало: наличие акул. Они конвоировали нас днем и ночью. Мы их уже в лицо знали. Одну, пожилую, глазастую, я окрестил Людмилой Васильевной – так звали мою ленинградскую тетю. Другую, худенькую, но очень егозливую акулу-брюнетку я прозвал Анютой – в честь моей бывшей коварной невесты. Однако эти рыбы пока что не предпринимали никаких окончательных решений. Со временем мы к ним привыкли. Кузя им романсы в духе ретро пел, я им разные бытовые советы, в смысле повышения морали, давал. На безлюдье и акула – человек.

Беда подкатилась совсем с другой стороны. Однажды Кузя намекнул мне, что я, мол, питаюсь слишком калорийно, даже в теле прибавил после аварии. Я честно учел это замечание. Однако все равно запасы наши шли на убыль. Вскоре остались только сухари да пресная вода. Мы начали терять в весе, слабеть. На весла больше не садились; для поднятия духа проводили время за картами. Но все деньги, условные и безусловные, утратили для нас всякую ценность. Теперь мы играли на воображаемые шашлыки, солянки, борщи флотские, котлеты гатчинские. Помню, в день, когда мы съели последний сухарь, Кузе адски везло: он выиграл у меня восемь условных порций рассольника, три шницеля, четырех цыплят табака… Когда я представил себе это утраченное пищевое богатство, то скоропостижно потерял сознание и упал на дно шлюпки. Очнулся я благодаря тому, что Кузя зачерпнул консервной банкой порцию забортной воды и вылил мне на голову. При этом он сообщил новость; акулы ушли. По уменьшившейся осадке шлюпки эти бандитки морей сообразили, что мы очень исхудали и тем самым утратили для них интерес как продукты питания.

…Дни шли, голод становился все мучительнее. Мы часто впадали в забытье. Потом начался шторм. Как сквозь сон помню, что нашу неуправляемую посудину мотало туда-сюда. Потом я ощутил какой-то толчок, бросок и – потерял сознание.

8. Райское гостеприимство

Я лежал на каком-то высоком, очень мягком тюфяке, покоящемся прямо на полу. Пол, как и стены, состоял из мелких голубых кирпичиков, очень аккуратно подогнанных один к другому. Справа находилось окно, на подоконнике лежала наша флотская одежда. Окно не имело стекол и рамы, просто квадратное отверстие в стене. Один дверной проем, но без двери как таковой выходил в сад; другой, завешенный цветной циновкой, вел (как вскоре выяснилось) в место общественного пользования; третий – в небольшой зал, в котором висело множество каких-то дырчатых зеленоватых тканей. Позже мы узнали, что в этом здании находится райская сетевязальная мастерская.

В комнате пахло чем-то приятным, во всяком случае не лекарством. С дерева за окном свисали странные, неведомые плоды, весьма аппетитные на вид. «Странно, почему мне не хочется есть; наверное, я все-таки скончался», – подумал я. Но вдруг вспомнил, что меня уже кормили чем-то вкусным и сытным. Разбудили, накормили, потом я уснул, а теперь – проснулся. Но где я?..

– Шарик, ты очухался? – услыхал я голос Кузи. Оказывается, его ложе примыкало изголовьем к моему. Я ответил, что да. Но – слабость во всем теле. Потом спросил своего друга, доволен ли он питанием.

– Кормят что надо! Чем – не пойму, а вкусно! Смотри, Шарик, не разжирей! А то здешние девушки тебя любить не станут. Девушки здесь – загляденье.

Вскоре в комнату, мягко ступая босыми ногами, вошел стройный парень в белой рубашке и серых брюках из грубоватого, похоже – домотканого материала.

– Мне в гальюн треба, – мягко сказал я иностранцу, и тактичными жестами пояснил свое намеренье. Тот дружески заговорил на непонятном языке, помог мне подняться с лежака и повел в нужное место; встав, я обнаружил, что на мне просторные брюки и рубашка, точь-в-точь как у моего провожатого. Что касается гальюна, то он оказался в сельском стиле, без всякой техники, но очень чистым. Рядом находился чуланчик, где прямо из пола бил источник прозрачной воды; там же висело полотенце, сплетенное из каких-то шелковистых волокон.

Вернувшись, я залег, чтобы снова уснуть. Но тут в комнату вошла миловидная босая девушка. Ее стройные формы обтягивало голубое платье, сотканное из толстых ворсистых нитей. Сказав что-то на иностранном наречии, она с изящным поклоном вручила мне большую морскую раковину, полную сока каких-то фруктов, и плоскую раковину, на которой лежала вареная рыбина и невиданные ранее мною овощи. Еда оказалась очень вкусной. Я радостно осознал, что с голоду мы здесь не помрем. Но где мы?.. С этими мыслями я уснул.

Утром изящная босая молодая женщина в синем платье принесла нам завтрак. Он мне так понравился, что мне захотелось повторить его. Обведя руками опустевшую посуду, я показал два пальца, а затем сунул их себе в рот и сделал вид, будто жую. Догадливая иностраночка радостно засмеялась и быстро доставила вторую порцию. Когда она собиралась уйти, мой друг ткнул себя кулаком в грудь и сказал: «Кузя!» «Ку-зя», – мягко повторила красотка; затем, приложив ладонь к своему лбу, отчетливо произнесла: «Акана». Потом вопросительно поглядела на меня. Я назвал свое имя.

Так закончился наш первый урок райского языка. Вскоре я уже знал названия многих фруктов, овощей, рыб. Кузю же больше интересовали всякие отвлеченные понятия. Но хоть запас слов возрастал, мы никак не могли составить простого вопроса: где мы?

Однажды я спросил Кузю:

– Кузя, скажи по-честному, куда мы, по твоему мнению, попали?

– Шарик, если ты узнаешь, где мы, ты можешь сойти со своего небольшого ума, – пошутил он. – Шарик, я считаю, что мы в раю.

Шутки шутками, но после того, что мы на море испытали, новые условия действительно казались райскими и прямо-таки божественными. От черта не жди курорта, а здесь – бесплатное четырехразовое питание, прекрасные климатические условия, тактичное обслуживание, красота и изящество женского персонала…

Самочувствие наше улучшалось. Мы уже расхаживали по комнате, а утомившись, садились играть в карты; благодаря влагонепроницаемой упаковке они оказались в отличном состоянии. Ухаживающие за нами аборигенки и аборигены с удивлением смотрели на это наше занятие. Ясно было, что карт они прежде не видывали.

Наконец настал день, когда мы в сопровождении миловидной девушки вышли из помещения на воздух и очутились в саду. Там росли странные деревья, с которых свисали различные фрукты, каких мы не видывали и не едали ни в одной экзотической стране, хоть мы не в одной побывали. А возле нашего окна находилась продолговатая клумба, на ней красовались цветы разных цветов и оттенков – от белого до почти черного, В дальнейшем мы узнали, что это – цветочные часы; каждый цветок раскрывается всегда в одно время. Первым – розовый, затем – белый, затем – оранжевый и так далее. Последним раскрывает лепестки темный цветок, и это означает, что близка ночь, пора на боковую. Спать там все ложились рано; ведь там не было ни электричества, ни керосина, ни свечей. Там вообще не знали, что такое огонь. Да и не нуждались в нем. Фрукты и ягоды они ели сырыми, а овощи и рыбу варили в горячих источниках, бивших из-под земли. Благодаря такому питанию, отличному климату, благодаря отсутствию склок, нервотрепок, больниц и врачей они не ведали никаких болезней и жили до глубокой старости. Из медперсонала там были только акушерки.

Уважаемые читатели и читательницы! Я чувствую, что вы ошеломлены, что вы теряетесь в догадках: где это «там», кто это «они»? Но самые умные из вас, безусловно, уже догадались, что мы с Кузей действительно попали в Рай. Пишу это слово с большой буквы, поскольку речь идет не о фантастическом божьем рае, а о секретной, но реальной географической точке. И, забегая вперед, скажу вам, что когда мы мало-мальски освоили язык островитян, то узнали, что этот остров по-ихнему именуется Тимгорториосог, что в переводе означает Лучшее-Место-Для-Счастливых. Одним словом, если по-нашему сказать, – Рай. Коротко и ясно.

9. Рай как таковой

Итак, штормовой волной нашу шлюпку выбросило на остров, где жили люди, которые не имели связи с внешним миром, причем начхать им было на этот внешний мир. Со своего острова они никуда не стремились, ни лодок, ни кораблей не сооружали. Рыбы всякой в мелководных бухточках Рая плавало – хоть завались. Ловили ее бреднями, а то просто загоняли в затоны и голыми руками брали. Так что плавсредства им не нужны были; они вообще считали, что живым они ни к чему. Другое дело – мертвым. Когда кто-нибудь умирал, для него сплетали из древесных прутьев этакую помесь корзины с челноком. Это называлось «балоунти» – «погребальная корзина». Зазоры между прутьями промазывали тонким слоем глины, покойного укладывали в эту хлипкую лодочку, осыпали цветами – и пускали вплавь с Дальнего мыса. Возле того мыса проходит постоянное течение и сразу же начинаются большие глубины. «Балоунти» проплывает метров пятьсот, глина размокает – и покойный идет ко дну вместе со своей упаковкой, а цветы остаются на плаву, и их уносит в океан. Между прочим, шлюпку, в которой нас прибило к Раю, островитяне сочли «погребальной корзиной». Они вообразили, что где-то «на другом конце океана» нас положили в нее мертвыми, а потом мы почему-то воскресли. Поэтому шлюпку нашу они сразу же оттащили от уреза воды, под деревья, – она для них стала достопримечательностью.

Хоть мы, по ихнему понятию, «воскресли из мертвых», в святые они нас не произвели. Религии у них не имелось, они вроде бы считали, что они сами и есть боги. Только это – без всякого пижонства, без всякого зазнайства. Люди они были простые, за престижем не гнались, что такое деньги – знать не знали. Аристократии никакой. Правда, имелась королева, но это была дама своя в доску. Она акушеркой работала по совместительству. А в главные ее королевские обязанности входило разрешать недоразумения, мирить поссорившихся, оформлять браки. Это оформление так происходило: королева собственноручно дает брачующимся длинную вареную рыбу «флюгунш», на манер нашей миноги; жених начинает жевать ее с головы, невеста с хвоста; когда уста из сблизятся, королева плеснет им на головы морскую воду из красивой перламутровой раковины – и супруги идут в построенный для них дом. Между прочим, супружеская верность в Раю соблюдалась честно. И девушки там держали себя в строгости. Ухаживай за мной, разговаривай, но сексу своему воли не давай. Все – после свадьбы.

Промышленности, разумеется, в Раю не имелось. Но были ухоженные сады, где росли фрукты, каких больше нигде на Земле нет, возделывались огороды с расчудесными овощами. Одежду пряли и ткали из особых трав и водяных растений, окрашивали ее соком, который добывали из моллюсков. Одевались вполне пристойно. У мужчин, как положено, брюки, рубахи; у детей – легкие костюмчики. Женский пол в кофточках, в блузках ходил и, разумеется, в юбках. Юбки – чуть ниже колен, никаких тебе мини. Брюк райские красавицы, само собой, не носили.

Что касается обуви, то в Раю все ходили босиком, Имелись, правда, этакие деревянные туфли на высоченных острых каблуках из кости какой-то рыбы, но туфли те островитяне использовали только в исключительных случаях, когда веселой гурьбой шли в дом новобрачных поздравлять их поутру, после первой их брачной ночи. Эти поздравления сопровождались бурными плясками. Других официальных праздников у них не числилось, если не считать, что вся их житуха была сплошным праздником. Каждый вечер на утоптанной площадке в центре поселка развертывалась босоногая райская самодеятельность, танцы, пение – сольное и хоровое. И притом – никакого винопития, никакого курева; что такое вино, что такое табак – они и ведать не ведали.

В Раю красоту очень уважали. Чем красивее девушка или дама, тем больше почета. Да там дурнушек, если по-честному сказать, и не водилось. Все сплошь – красотки. Стройные, движенья плавные, длинные волосы пепельного цвета, глаза большие, ясные. Все – смуглые, но в меру, не до безобразия. На загар там моды не было. А здесь поглядишь на иных девиц – целыми днями на пляже валяются, обгорели как головешки.

Мужчины там имели здоровый, физкультурный вид. Ни толстяков, ни худяков даже среди пожилых не видел. И все бодрые такие, уравновешенные. И все – и мужчины, и женщины – так корректно, дружески вели себя друг с другом. Ни драк, ни воровства, ни жульства. Что такое слезы – знать не знали. Ни дети никогда не плакали, ни взрослые. Даже слова «слезы» в их языке не было. А слезные железы у них имелись, как и у нас, уважаемые читатели. В этом я позже убедился.

Ясное дело возникали и у них иногда мелкие спорные вопросы. Но разрешали они их в прямой честной беседе. В крайнем случае – шли к королеве, чтоб та их рассудила. И никаких подкопов, никаких анонимок! Впрочем, в Раю анонимок и по технической причине не могло быть: письменностью островитяне не владели, довольствовались устным общением.

Там, в Раю, хотите – верьте, хотите – проверьте, крепких слов никаких не имелось. Самое сильное их выражение так звучало: «Ла олли туал талмо!» Если дословно перевести: «Ты делаешь меня грустным!» Это, по их ругательской шкале, на уровне нашего мата стояло. И еще во многом островитяне на всех прочих людей не походили. Например, не знали, что такое страх. Им бояться было нечего. Что такое болезни и эпидемии, они и слыхом не слыхали. Гроз не бывало. Землетрясений не случалось. Зверей хищных не водилось. Змей – тоже. Так что босиком ходили в Раю не по дикости, а ради здоровья, чтоб иметь прямой контакт с почвой.

Нет, дикарями их никак не назовешь! Правда, книг, денег, огня, телевизоров, торговли и промышленности они не знали, но своя культурность у них была. Жилые дома, например, строили совсем неплохо. Эти одноэтажные коттеджи стояли в райской роще безо всяких оград и заборов. Жили в них довольно просторно. Строили свое жилье островитяне из мелких необожженных кирпичиков. На острове имелись залежи голубоватой глины, так они формовали из нее эти самые кирпичики, но не обжигали, а долго сушили. Вместо цемента употребляли какой-то ароматный клей. Крыши, правда, крыли не железом, не черепицей, а этакими широкими маслянистыми древесными листьями. Ну, по тамошнему климату это в самый раз.

Что касается инструментов, то в Раю имелись топоры, пилы, мотыги, лопаты, ломы, ножи, ложки, вилки, ножницы, иголки и прочие необходимые предметы. Выполнены они были из какого-то темно-синего сверхтвердого металла. Этот металл тем был замечателен, что он не ломался, не притуплялся, не стачивался и даже самовозобновлялся в процессе работы. Притом мы с Кузей заметили, что эти все инструменты при ударе одного о другой или о камень ни единой искры не давали.

Эти вещи, ясное дело, были не местного производства. Насчет их происхождения у райских жителей существовало такое объяснение. Когда-то, мол, не в очень отдаленные дни, на острове жило всего два семейства, причем питались скудно, одной только рыбой. Потом вдруг на остров «спрыгнули с Солнца» незнакомые мужчина и женщина. Женщина раздала островитянам семена растений и научила садоводству и овощеводству. Мужчина же одарил инструментами и провел инструктаж о том, как ими пользоваться. Затем эта загадочная пара «вынула из круглого мешка Серую рыбу и подбросила ее в небо». Рыба та начала описывать над островом круги, все быстрее и быстрее, пока не стала невидимой; она и до сих пор кружится над Раем. Что касается тех двоих, то они «прыгнули обратно на Солнце».

Уважаемые читатели! Даю вам возможность принять личное участие в моем повествовании и самим вписать в него, кто были эти основатели Рая, Ведь самые сообразительные из вас уже догадались, что это были и………………е. Солнце тут – сбоку припека; они с какой-то дальней планеты прилетели, не из Солнечной системы. Они взяли шефство над этим островом, учредили человеческий заповедник и применили какую-то сверхмудреную технику, благодаря которой жители Рая оказались отрезанными от внешнего мира. Эта «Серая рыба», видать, как-то влияла на компасы и на прочие навигационные приборы кораблей – все суда незаметно для капитанов, штурманов, рулевых, а также для членов команды и пассажиров как-то безболезненно отклонялись от курса, обходили остров стороной. И на авиационные приборы, и на летный состав она тоже влияла с такой же силой. Безусловно, она и на психику судоводителей и летчиков воздействовала и зачеркивала в их мозгах всякую мысль о существовании Рая. А для чего инопланетяне тот земной Рай организовали – дело туманное. Может, просто из добрых чувств к бедным островитянам, но всего вернее – интересовались, что в дальнейшем получится из этого подопытного участка.

Тут у вас возникает законный вопрос; как же это мы с Кузей попали в Рай, ежели он был технически закрыт для посторонних посетителей? А ларчик-то просто открывается. Без сомнения, эти инопланетные профессора все вроде бы предусмотрели своими умными мозгами, все учли и оприходовали. Но, видать, и у инопланетян бывают просчеты, неувязки, а то и прямое очковтирательство и головотяпство. Короче говоря, на все сто процентов изолировать Рай они не сумели. Ведь вся их охранная технология была обязана воздействовать на приборы и на человеческие мозги, и в этом плане действовала безотказно. Но на шлюпке нашей не имелось никаких навигационных приборов. А на сознанье наше «Серая рыба» давить не могла, поскольку наши умы были затуманены штормом и голодом и мы были без сознанья. Да и вообще мы сами от себя не зависели, мы находились во власти волн и ветра.

10. Райские будни

Но вернусь к нашему времяпрепровождению, Мы с Кузей уже в полном здравии находились, отъелись на райских харчах. Мы по райскому саду уже свободно разгуливали, иногда в дома к поселянам заглядывали. Нас всюду ласково встречали, ведь наше пребывание на острове было для них крупнейшим историческим событием. Однако дальше поселка ходить мы не рисковали, поскольку босые были, змей опасались. Мы еще не знали, что в Раю ни змей, ни ядовитых насекомых не водится.

Для увеселения души мы площадку в центре поселка иногда посещали, там райская самодеятельность процветала, Пляски, музыка на тростниковых дудках, песни… Девушки райские пели отлично. Слушаю, бывало, ничего не понимаю, а на сердце веселей.

Кузя там тоже выступать стал – в духе ретро. Начал с того, что однажды прошел в центр площадки и торжественно объявил: «Приезжий солист Кузьма Васильевич Федосьев, он же Кузя Отпетый, исполнит фольклорно-блатную песнь „Гоп со смыком“!..» И запел:

Поскольку я играю и пою,

То жить, конечно, буду я а раю, –

А в раю-то все святые

Пьют бокалы наливные,

Я ж такой, что выпить не люблю!..

И так далее. Он куплетов сорок спел. Смысла, разумеется, никто не усек, однако все были довольны, кричали: «Лубан! Лубан!» Это значит – «Еще! Еще!». Потом, в другие разы, Кузя и романсам их обучать стал. Начали жители Рая, подражая ему, распевать: «Вернись, я все прощу!», «Мы сегодня расстались с тобою…» – и еще много чего. Память у них отличная была, однако до нашего прибытия им не на что ее было тратить: книг нет, кино нет. А тут Кузя со своим репертуаром подсыпался – только слушай да запоминай.

А вот с картами дело не сладилось. Мы долго мужчин и юношей вразумляли, как в «двадцать одно» надо играть, – и слова райские, какие знали уже, употребляли, и на пальцах поясняли. Некоторые суть игры поняли, но действовали вяло, без должного азарта. Из вежливости только играли, чтоб нас не обидеть.

По-честному сказать – скучновато нам было.

– Не по мне этот Рай, – высказывался Кузя, – Душа суматохи просит… Культработу бы среди них развернуть. По борьбе с неграмотностью, с алкоголизмом.

– Алкоголизм у них отсутствует, поскольку спиртных напитков нет, – уточнял я.

– Этому можно научить, можно самогонный агрегат построить. Тогда будет с чем бороться… Только стоит ли? Пусть на земле хоть этот островок в трезвости останется. Давай-ка лучше в картишки сыгранем.

Игра у нас в Раю опять на условные деньги шла. Но прежнего интереса не было. Играем – а сами между собой толкуем, как бы нам из этого Рая отчалить, планы всякие строим…

Но вскоре мы перестали о бегстве с острова толковать. На туманном горизонте нашей судьбы появилась Маруся.

11. Маруся

В ту ночь – ночь перед днем, когда мы познакомились с Марусей, – море штормило. Шум валов доносился в наше помещение, и мне долго не спалось. К утреннему приему пищи проснулся я с тяжелой головой. Позавтракав, мы с Кузей, как обычно, приступили к игре. Когда я тасовал колоду, из нее вдруг выпала карта, она упала рубашкой вверх. Я поднял ее, оказалось – это дама бубен.

– Смотри, Шарик, не влюбись в блондинку! – пошутил мой друг.

Я ответил ему в том смысле, что таковых в Раю не водится. Действительно, все девицы и дамы, которых мы до сих пор здесь видели, имели волосы красивого пепельного цвета; встречались и шатеночки, а блондинки – ни одной.

Но, оказывается, одна – была.

Под вечер, когда мы с Кузей явились на райскую танцплощадку, нас поразило, что там, против обыкновения, не видно мужчин и юношей танцевального возраста. Мы уже знали, что в Раю полное равновесие полов и прекрасный пол даже преимущества имеет, – и вдруг такое невнимание островитян к дамскому и девичьему поголовью. И еще нас удивило, что у всех женщин и девушек какой-то взволнованный, радостный вид. Мы спросили у Аканы, у той самой островитяночки, что пищу нам приносила, в чем тут дело. И вот эта словоохотливая Акана начала нам толковать о том, что весь мужской персонал Рая сегодня с утра трудится у Песчаного мыса – так распорядилась королева. Океан, мол, прислал большой, небывалый подарок, великолепные «талуогли». Она про эти «талуогли» долго нам толковала, но мы плохо еще райским языком владели. Стали мы с Кузей между собой рассуждать, как это море может подарки делать и какие подарки; стали мыслить, не жалея извилин. И вдруг не до морей, не до подарков нам стало…

…На небольшое земляное возвышение вроде эстрады поднялась невысокая белокурая девушка сногсшибательной красоты. Я уже говорил, что в Раю некрасивых не было, но эта всех райских красавиц перешибла! Не буду давать ее литературного портрета, словесных сил не хватит. Но уж поверьте, голубчики-читатели и голубицы-читательницы: такую красоту я тогда в первый раз повидал, а вам – вовек не повидать.

При появлении этого малогабаритного чуда природы я замер от восторга. И тут красавица запела. Смысл ее песни был, ясное дело, для меня вполне неясен, однако я моментально уразумел, что голос ее аж за сердце берет. И вдруг мне почудилось, что вся жизнь моя до этого дня гроша ломаного не стоила, а вот теперь я царь вселенной, потому что такую девушку вижу и слышу. И в этот момент Кузя кладет мне руку на плечо – и шепчет со слезами на глазах:

– Это она! Это она!..

– Какая такая «она»? – удивился я.

– Это – Надя Запретная!.. Вернее сказать – это ее улучшенный райский двойник…

Когда чаровница покинула певческую трибуну, мой Друг, как тигр, мотнулся на ее место и запел популярный уголовный романс «Зачем я встретился с тобою…». Пел он вдохновенно и напористо и все время глядел на прекрасную девушку. И я тоже не мог от нее глаз отвести. А Маруся скромно стояла в толпе слушательниц и, когда Кузя исполнил заключительный куплет, вместе со всеми стала кричать: «Лубан! Лубан!» «Но почему „Маруся“? – спросите вы, уважаемые читатели. – Почему такое имя у иностранной райской девы?» Да дело в том, что звали ее по-тамошнему «Муароса», то есть «Утренний голос» (она подала свой первый детский крик ранним утром), а это уж Кузя стал звать ее Марусей, а за ним и все островитяне, то ли из уваженья к нам, то ли им такое произношение понравилось. Да и самой девушке по вкусу пришлось это ласковое и скромное имя. Оно как-то подходило к ней. Она хоть и красавицей выглядела, но не фифой, не секс-бомбой киношной; красота ее была сверхвыдающаяся, но в то же время чарующе скромная. Чем-то Маруся немного эстоночку напоминала. Кузя даже свою теорию насчет ее происхождения построил. Мол, в некие времена прибило к Раю какую-нибудь посудину вроде нашей и был там уцелевший человек, прибалтийский белокурый матрос, который и стал законным предком Маруси.

Теперь жизнь наша по другому руслу пошла. Карты забросили, стали всюду бродить, забыв, что босые; стали с каждым встречным-поперечным заговаривать, чтоб язык райский скорее освоить. Нам хотелось побольше слов наскрести, чтобы перед Марусей в словесном всеоружии предстать.

Однажды утром разбудили нас раньше обычного, накормили завтраком и вручили нам туфли с длинными острыми каблуками. Мы уже знали, что такие ритуальные туфли надевают только в день поздравления новобрачных после первой брачной ночи. И вот поковыляли мы с Кузей, в числе прочих гостей, к новому, построенному специально для данных молодых супругов, коттеджу. Поздравляющие с песней вошли в спальню, в дальнем конце которой на своем брачном ложе, но уже вполне одетые, восседали счастливые молодожены. И начались пляски в честь новобрачных. Спальням в райских домах отводилось, в смысле метража, главное место, так что пляшущим было где развернуться.

Поскольку данная новобрачная слыла а Раю одной из перворазрядных красавиц, в честь ее плясали особенно усердно, и так топали, что перламутровые раковинки, вделанные строителями в пол, в специальные зазоры между кирпичиками, потрескались, а кое-где и разбились. Когда я намекнул одной островитяночке – зачем же это пол-то портить, – она дала мне объяснение, из которого я понял; раковинки новые завтра же вставят, а что эти побились – это хорошо; чем больше их ломается – тем, значит, больше счастья будет супругам в их дальнейшей жизни. Удивился я такой странной примете, но спорить не стал.

Маруся тоже участвовала в том мероприятии, но при пляске сильно не топала; она, словно лебедушка, скользила по полу. С восторгом глядел я на ее изящные телодвижения. Смотрел я на нее, смотрел – и решился, подошел. И на ломаном райском языке, тщательно подбирая слова, пригласил я ее на совместную прогулку. И – представьте себе – она улыбнулась и сказала, что завтра утром, когда раскроется розовый цветок, она будет ждать меня на площадке.

12. Тайна Песочной бухты

Утром проснулся я в счастливом состоянии, завтрак скушал с могучим аппетитом. А Кузя ел нехотя, вяло. Я сделал ему дружеское замечание: когда дают пищу – ее надо есть активно; надо целиком и полностью использовать бесплатное райское снабжение. Но он ничего не ответил. В глазах его я заметил грусть.

Вскоре на цветочном календаре под окном раскрылся розовый цветок – и я поспешил в пункт свидания. Маруся уже ждала меня. На ней было скромное голубое платье, в косах синели цветы.

– Какие красивые цветочки! – галантно воскликнул я на чистейшем райском языке. – Как они зовутся?

– Никак, – ответила девушка. – Разве цветам нужны имена?.. Куда же мы пойдем ходить?

– Давай пойдем куда глаза глядят, – предложил я.

– Но ведь твои глаза сейчас глядят на меня, а мои – на тебя, – с удивлением произнесла наивная красавица. – И если мы пойдем так, как ты хочешь, то мы столкнемся лбами, В конце концов Маруся предложила держать путь к Песочной бухте, туда ведет красивая дорога. И вот, покинув утопающий в плодовых деревьях поселок, мы поднялись на невысокий холм, затем спустились в долину. Там росли многочисленные кусты, с которых свисали крупные сочные ягоды, напоминающие вкусом клубнику. Я отдал должное этим даровым дарам природы, на что ушло менее часа. Затем мы вышли к океану, к Песочной бухте.

Море здесь далеко вдавалось в сушу, причем весь берег состоял из отличного пляжного песка. Тут и там виднелись группки островитян, принимающих водные процедуры. Купались они в чем мать родила, но девушки – своими стайками, а юноши – своими, на довольно большом расстоянии. Супружеские пары купались совместно, с ними вместе барахтались в воде ребятишки. Загорающих я не приметил. Те, которые вдоволь наплавались, прогуливались по берегу одетыми и распевали райские песни. Но не только райские. В одном месте я вдруг услышал:

…И там, в кибитке, забудем пытки Далеких, призрачных страстей…

Пели по-русски, слова произносили отчетливо, с Кузиной интонацией, хоть ни бум-бум не понимали, о чем тут речь.

Да, Кузин певческий репертуар начинал входить в широкие райские массы.

Миновав людную часть бухты, мы с Марусей вышли к левой ее стороне, где далеко-далеко в океан уходила узенькая песчаная коса; в конце ее возвышалось что-то серое, вроде бы – скала.

– Пойдем туда, Маруся, – предложил я. – Там тихо и безлюдно.

– Там теперь нечего делать. Мужчины уже перенесли на берег все подарки океана. – Дальше она начала объяснять мне что-то, но я ничего не понял. Ведь я знал райский язык поверхностно, я в первую очередь осваивал всякие изящные слова, чтобы говорить девушке комплименты, о чувствах беседовать, об искусстве.

– Маруся, а ты сделай мне ценный, красивый подарок, прогуляйся со мной по этому ласковому песочку, – повторил я свою просьбу.

Девушка ответила согласьем. Мы пошли по косе. И чем дальше мы шагали по ней, тем яснее становилось мне, что впереди не скала, а судно.

– Так это же корабль! – воскликнул я по-русски. – Затем, перейдя на райский, спросил Марусю: – Сколько восходов тому назад это прибило к острову?

Девушка опять начала лопотать что-то невнятное, часто повторяя слово «талуогли». Тем временем мы подошли к судну. Это был небольшой грузовой пароход, тысячи три тонны водоизмещением. Шлепая босыми ногами по мелководью, мы обошли его кругом. На корме белела надпись, выполненная иностранными буквами. В трубе видна была пробоина от снаряда; в других местах повреждений я не заметил. Шлюпок на шлюпбалках не висело. Тут и дурак бы понял: пароход, покинутый командой в море, какое-то время дрейфовал без руля и без ветрил, а потом шторм вынес его на эту отмель. Но почему же это команда бросила свое судно из-за пробоины, которая плавучести судна не угрожала?

– Ты не знаешь, были на нем люди? – на всякий случай спросил я Марусю.

– Зачем там было быть людям?! – удивилась красавица. – Там были подарки океана, он подарил нам талуогли. Наши мужчины много поработали, они перетащили все талуогли в ктоарил.

«Что это она все о каких-то талуоглях, – подумал я. – Может, это консервы?»

– А ты их уже пробовала? Вкусные? – задал я вопрос.

– Ха-ха-ха! – интимно рассмеялась райская мадонна. – С тобой никто не будет скучать!.. Талуогли съесть нельзя! Если бы можно было, мы бы тебе и твоему другу принесли их… А теперь нам пора обратно… – Она нагнулась, приложила руку к воде, а затем стала неторопливо выпрямляться, держа руку ладонью вниз. Я сразу догадался: скоро начнется прилив. И мы пошагали в поселок, причем – под ручку.

Вернувшись в наше жилище, я застал Кузю сидящим на подоконнике. Он угрюмо глядел в сад. Когда я рассказал ему об увиденном мной судне, он встрепенулся, заинтересовался, но потом снова погрузился в мрачное раздумье о своих личных делах.

13. Роковое свидание

Теперь мы с Марусей каждый день встречались. Иногда даже в уединенных бухточках купались вместе. Ну, правда, не совсем вместе: Маруся требовала соблюдения моральной дистанции, так что раздевались мы метрах в сорока друг от друга, а когда плавали, то она держала интервал метров в пятнадцать; такие уж у них в Раю порядки были, ничего не поделаешь. Про Кузю она меня ничего не спрашивала, хоть, наверно, догадывалась девичьим сердцем, из-за чего он так похудел и почему таким сычом на белый свет смотрит. На площадку по вечерам он все-таки и теперь иногда являлся, невзирая на свое тоскливое состояние. Пением его Маруся интересовалась, это она от меня не скрывала. Она много из его репертуара запомнила.

…Дни шли – один краше другого, все ближе к счастью, все ближе… Так мне казалось. А вышло совсем не так.

…В то утро мы встретились – как было условлено – возле Марусиного дома, где она проживала с отцом, матерью и двумя малолетними сестрами. И я спросил у Маруси, куда сегодня мы отправимся на прогулку.

– Сегодня мы пойдем в Уютную бухту, – ответила красавица и добавила с какой-то загадочной улыбкой: – А по пути заглянем на сушильный склад. Там талуогли сушат. Для будущих домов.

«Опять о каких-то талуоглях толкует», – с досадой подумал я… И спросил, что это слово означает.

– Как, ты еще не знаешь этого?! – удивилась Маруся. – Да вот они, талуогли! – и показала на стену своего дома, а потом подошла к ней ближе и ткнула пальчиком в один, в другой, в третий кирпичик.

«Кирпичик… только и всего», – подумал я с какой-то даже обидой. Но затем у меня мелькнула догадка: показом этих кирпичиков, из которых строят семейные дома, Маруся хочет намекнуть мне, что она не прочь создать здоровую райскую семью, и ждет моего твердого признания в чувствах.

Мы миновали рощицу, пересекли низину и через какое-то время очутились в лощине между двумя холмами. Там не росло ни деревьев, ни кустов и дул ровный и довольно сильный ветер, на манер сквозняка. Он прижимал одежду Маруси к ее фигуре, изящно подчеркивая формы. «Когда придем к морю – объяснюсь ей! – вынес я мысленную резолюцию. – Пусть под классический шум прибоя прозвучат мои высказывания о готовности вступить в брак!» И в моем уме замелькали интимные картины нашей будущей совместной жизни…

– Здесь всегда ветрено, – прервала мои мечтанья Маруся. – Потому и построили здесь сушильный склад.

В этот момент мы поравнялись с длиннющим сараем. Дверей и стен у него не имелось, просто с крыши свисали циновки, сплетенные из морской травы. Маруся отогнула одну из них и вошла в сарай. Я – за ней. Весь длинный отсек склада был заполнен штабелями, сложенными из голубовато-серых глиняных брусков; как я уже упоминал, кирпичи в Раю были мельче наших. Мы прошли с Марусей шагов пятьдесят вдоль этих штабелей. Однако кирпичное дело в данный момент меня не шибко интересовало.

– Неплохие кирпичики, – сказал я, чтобы не молчать в присутствии очаровательной островитянки. – Но не пора ли продолжить наш путь к линии морского прибоя?

– Нет, ты еще посмотришь те прекрасные кирпичики, что подарил нам океан! – с энтузиазмом воскликнула Маруся. И далее она сообщила, что речь идет о тех «талуоглях», которыми было гружено «э т о» (слов «судно», «корабль» в райском языке не имелось); эти замечательные кирпичики мужчины перетащили именно сюда, на склад, чтобы они не попортились от морской сырости и дождей.

– Хватит с нас кирпичей! – воспротивился я. – Нас зовет песня прибоя!

– Нет, ты обязан их посмотреть! – заупрямилась райская красавица. – Они очень симпатичны… И, знаешь, королева сказала, что когда я выберу себе жениха, то именно для меня и моего мужа будет возведен первый дом в Раю из этих миловидных кирпичиков… Ты знаешь, королева очень хорошо ко мне относится.

– Да разве может кто-нибудь к тебе относиться плохо! – воскликнул я. – Ты – главное украшение Рая!.. И я хочу тебе сказать… Нет, то, что я хочу тебе сказать, можно сказать только на фоне красивой природы… Идем к морю!

Однако упрямая Маруся, взяв меня за руку, другой рукой откинула свисающую с балки циновку и ввела меня в следующий отсек склада. Тут тоже виднелись штабеля кирпичиков, но эти кирпичики были еще мельче – этакие аккуратные брикетики. И цвет у них был другой – песочно-желтый, чуть отливающий зеленцой… Они мне что-то напомнили. Я вспомнил военную службу… Не хотелось верить страшной догадке.

– Правда, прекрасный подарок океана? – радостно спросила Маруся.

– Алаор долир, дип битурр лаом, дип-тол![47] – с волнением произнес я.

Она удивленно посмотрела на меня, потом расхохоталась и прощебетала на своем райском наречии:

– Почему они похожи на тол?! И чем плох тол?.. Из дальнейшего разговора выяснилось, что по-райски «тол» – это мотылек. А когда я стал втолковывать ей, что по-нашему тол – это взрывчатое вещество, она ничего не поняла. В их языке такого понятия не имелось.

– Это взрывчатка! Взрывчатка! – выкрикнул я. Маруся опять засмеялась. Она не восприняла всерьез моего серьезного тона, решила, что я чем-то пугаю ее понарошку. Наверное, она считала, что у меня такой способ ухаживанья.

– Взрыв-чат-ка! Взрыв-чат-ка! – произнесла она нараспев своим звонким голосом. – Какое смешное слово: взрыв-чат-ка!

Я стоял будто оглоблей ударенный. Я не знал, какими словами пронять Марусю, как втолковать ей, какой бедой угрожают мне, ей и всему Раю эти чертовы брусочки. Мое замешательство она истолковала по-своему: решила, что они показались мне недостаточно красивыми. И вот потащила меня дальше, в следующий отсек этого бесконечного сарая. Там брикеты были чуть покрупней предыдущих, ярче отливали желтизной. На каждом из них иностранными буквами было оттиснуто какое-то слово с тремя восклицательными знаками, а рядом – изображение молнии.

Но на том не кончилась эта веселая экскурсия. В последнем отсеке взору моему предстали ряды небольших ящиков. На каждом из них трафаретным способом был изображен череп, пониже – молния и опять же три восклицательных знака. Приподняв крышку одного из ящиков, я увидел там некие предметы, напоминающие детонаторы к противотанковым минам; каждый детонатор был отделен от соседнего переборочкой и аккуратно закутан в асбестовую вату. Мне стало совсем муторно. Я вспомнил предсказание тети Бани насчет «сундука с человечьей головой…». А рядом с теми ящиками я узрел штабелек мелких ящичков; на них, помимо черепов и молний, были изображены как бы некие мундштучки, ясное дело, – запалы для ручных гранат, уж настолько-то я а военном деле разбираюсь.

Тем временем Маруся взяла запал. Подбрасывая и ловя его своей изящной ручкой, она многообещающе прошептала:

– Не правда ли, это будет очень милым украшением нашего уютного дома? Эти вещицы будут вделаны в пол, и стены, и…

– Маруся, надо срочно созвать всех мужчин, чтобы срочно отнести все эти «кирпичики» и «украшения» на берег – и затем срочно утопить их в самом глубоком месте! – строго прервал я беззаботную островитянку.

– Ах, ты все надо мной подшучиваешь! – уже с некоторой досадой отвечала девушка. – Разве можно отдавать подарки обратно?!

– Маруся, пойми… Ты видишь, что это такое?! – и я ткнул пальцем в оскаленный череп, глядевший на нас с ближайшего ящика.

– Это какой-то очень некрасивый дяденька. Он, наверно, живет на другом конце океана, да?

– Дяденька-то дяденька, но и ты можешь стать такой тетенькой, если…

– Странные слова ты говоришь! – обиженно прервала меня Маруся. – Такой я никогда не стану! Как это я м о г у с т а т ь т а к о й?!

– Но ты пойми: это череп, череп!

– Его зовут Черепчереп? Значит, ты с ним знаком?

По ее тону я понял, что она не шутит. Я был ошеломлен. Позже я убедился, что обитатели Рая действительно не знали, что под кожным и мускульным покровом их лиц скрыты черепные коробки. Ведь они погребали своих усопших в глубине моря – и те исчезали для них навсегда. А так как в Раю жизнь текла очень мирно, неторопливо и спокойно и у островитян никогда не было несчастных случаев, травм черепа и прочих телесных повреждений, да и вообще никаких хворей они не знали, – то их нисколько не интересовало, что у них там внутри, под кожей. Они не ведали даже, что у них сердца есть. Тиктакает что-то в груди – ну и пусть тиктакает.

Когда мы с Марусей вышли из зловещего сарая, она сказала ласковым голосом:

– Я убедилась, что ты очень придирчивый и очень любишь смеяться над другими… Но я не сержусь. Ведь мы собираемся идти дальше, ты что-то хотел сказать мне у моря.

И вот направились мы к Уютной бухте. Маруся легкой, крылатой своей походкой шагала впереди. Я малость отставал. Тяжесть, что легла мне на сердце, передалась и в ноги. Теперь мне кое-что стало понятно. То судно, что мы видели с Марусей, ясное дело, шло в конвое и везло взрывоопасный груз. Возможно, око почему-либо отбилось от конвоя. Всплыла неприятельская подводная лодка и, не желая тратить торпеду (вероятно, запас торпед был на исходе), дала артиллерийский выстрел. Снаряд попал в трубу. Учитывая свойства своего груза, команда не стала ждать второго выстрела и, используя наличные плавсредства, быстренько покинула борт транспорта. Почему субмарина не потопила судно – неясно. Возможно, экономила свои огнеприпасы. А быть может, подоспел крейсер, охранявший транспорты, – и командиру подлодки было уже не до расправы над грузовым судном. Тут возможны всякие варианты. Факт тот, что покинутое людьми судно какое-то время дрейфовало в океане, а потом шторм пригнал его к райской отмели. А наивные островитяне обрадовались этому, с позволенья сказать, подарочку Фортуны, И теперь планируют употребить взрывчатку на постройку семейного коттеджа для нас с Марусей. Дурни блаженные!.. Выходит, что ежели я женюсь на этой райской деве, то опасность в первую очередь угрожает мне и ей…

– О чем молчишь? – прервала мои размышленья островитянка и вдруг исполнила куплет из «Гоп со смыком». В том куплете об Иуде Скариотском речь шла.

Блатная песня в ее устах звучала наивно и безгрешно. Я знал, что поет Маруся, не понимая смысла, просто хочет похвастаться своей памятью. А быть может, хочет ревность во мне пробудить: ведь понимаю же я, что это – из Кузиного репертуара? Но ревность во мне не вспухла. Меня только царапнуло, что она Иуду ни к селу ни к городу упомянула. Я к этому библейскому типу никакого отношения не имею, – мысленно констатировал я. Но идти на верную смерть из-за того, что Маруся не понимает, какая взрывчатая кончина ожидает нас в случае свадьбы, – это уж увольте.

Короче говоря, объяснения не произошло. Мы вернулись в поселок вдвоем и мирно разошлись по своим жилищам. Маруся девушка гордая была, она и виду не подала, что чего-то решающего от меня в тот день ожидала. Но, ясное дело, после этой прогулки знакомство наше на разрыв пошло.

14. События сгущаются

Вернувшись с роковой прогулки, я немедленно поведал своему другу о том, что обнаружил на кирпичном складе и что ждет Марусю, ее будущего мужа и всех островитян, ежели будет построен дом из тех страшных «кирпичиков». Кузя сразу же согласился со мной, что необходимо развернуть среди жителей Рая разъяснительную кампанию.

В течение ближайших дней мы с другом при всяком удобном и неудобном случае заводили разговоры с островитянами и островитянками о том, что «талуогли» грозят им смертной бедой и их надо немедленно утопить в океане. Слушали нас вежливо, но без должного внимания. Бедняги просто не понимали, что мы им хотим втолковать. Ведь даже таких слов, как «огонь» и «взрыв», в их языке не имелось. И вот Кузя постепенно остыл и выключился из противовзрывной агиткампании. А когда я сделал ему упрек в этом, он заявил мне; «Их не убедишь, слова наши – как о стенку горох». Но я подозреваю, что ему просто не до того было, иная проблема засела в его головушке.

Я уже известил вас, уважаемые читатели, что у нас с Марусей дело на разрыв пошло. Разрыв получился не грубый, не скандальный. Но, безусловно, она учуяла, что не о ней теперь мои главные мысли, – и плавно отчалила, как лодочка. И вот Кузя, видя, что она свободна, тихо-осторожно начал ухаживать за ней. Он, при его рисковом характере, о взрывоопасных последствиях не думал. Тем более Маруся была для него идеалом грез, двойником Нади Запретной.

Давно зарегистрировано: девичье сердце – не камень. Марусе с самого начала нравилась вокальная деятельность моего друга, а теперь постепенно он и весь целиком начал нравиться. Они теперь часто под ручку гуляли, на морской берег вылазки совершали. И на вечерах райской самодеятельности стали иногда вместе выступать. Кузя настропалил добровольцев-музыкантов на дудках танго и фокстроты наяривать – и танцевал в паре с Марусей. Плохого не скажу, получалось красиво. Эти танцы у островитян быстро в моду вошли. И песни, что Кузя пел, все шире внедрялись в райский быт. Все не понимали, о чем речь, – и все пели.

Однажды прихожу на площадку, а Кузя с Марусей уже там. Он стоит на певческом возвышении, она – среди слушателей; он на нее пялится, а сам во все горло:

Обидно, досадно, да что ж делать – ладно;

Не любишь – не надо, другую я найду…

Только по глазам видно, что не найти уже ему другую, – в эту по уши втрескался.

Я, когда он отпелся, тактично отзываю его в сторону и шепчу по-товарищески:

– Кузя, я тебе не из ревности это скажу, я о судьбине твоей беспокоюсь. Отшейся ты, пока не поздно, от этой девицы! Пора нам когти рвать из этого Рая. Этот Рай – на взрывчатке!

А он в ответ пробормотал что-то невразумительное – и опять к Марусе. И ушел с ней в райскую рощу гулять. Поздно в тот вечер вернулся.

Я же честно продолжал бороться за общерайскую безопасность. Но правильно какой-то мудрец выразился: не делай добра – и тебе не сделают зла. Моя забота о людях склокой против меня обернулась. Тут надо учесть, что люди там жили хорошие, добрые, святые, можно сказать. Но, видать, и в самом райском раю женщины без сплетен обойтись не могут. Они решили, что Кузя отбил у меня Марусю своими талантами, что дело у них движется к свадьбе, а дом-то для новобрачных возведут из «подарков океана», – и вот я, из зависти к счастливому сопернику, подбиваю всех утопить эти кирпичики в океане. И пошел гулять-погуливать по Раю этот коварный слушок.

Дополз он и до ушей королевы. Приглашает вдруг она меня на собеседование и укоряет в том, что я, мол, веду себя несимпатично по отношению к другу. Тут стал я разъяснять этой даме, какая жгучая опасность грозит всему Раю и ей лично.

– Вы все на воздух взлетите! – выкрикнул я в конце беседы.

– Но разве это плохо – взлететь на воздух? – игриво улыбнулась она. – Я бы, например, очень хотела бы взлететь, уподобившись птичке.

«Хоть ты и королева, но балда не лучше других», – подумал я и удалился, понурив голову. И стало мне ясно: надо практически готовиться к индивидуальному отплытию. Надо запасать провиант. И самому надо перейти на усиленное питание, чтоб нарастить на себе солидный жировой слой; такой персональный запас очень может пригодиться в океане.

15. Последние предупреждения

Райские дни катились под откос.

Кузя теперь всюду с Марусей разгуливал. Этакая аккуратная парочка, хоть для кино снимай. И вот однажды сообщает он мне, что были они сегодня у королевы, сделали совместное заявление о намерении вступить в нерасторжимый брак и та сразу же дала указание островитянам строить коттедж для будущих новобрачных.

– Из тех самых адских кирпичиков? – спросил я.

– Именно из них. Тут уж, Шарик, ничего не попишешь.

– Кузя, думай вперед! Ведь ты вместе с Марусей на тот свет загремишь! И такая взрывная волна будет, что весь Рай рухнет. Никто не уцелеет… Давай-ка погрузимся в шлюпку, ты Марусю с собой возьмешь – и айда с острова. Авось подберет нас какой-нибудь капитан.

– Намекал я ей на такой вариант. Никуда она из Рая не хочет, не сознает здешней опасности… А без Маруси я ни в какую шлюпку не сяду. Привинтился я к ней душой. Жить без нее не могу.

– Жить, Кузя, только без еды и без воды невозможно… Ведь ты через эту свадьбу погибнешь!

– Не я – так другой, – возразил Кузя. – Такой красавице брака не миновать. Так лучше уж я… Ведь и она меня полюбила. Не могу я ее, дурочку, бросить. Помирать – так вместе.

– Ну и помирай на здоровье, – подытожил я. – А я не хочу через этот чертов Рай свою цветущую молодость губить!

С того дня стал я твердо готовиться к дальнему плаванью. Первым делом пошел в Песочную бухту – я хотел на судне том злосчастном насчет консервов пошуровать. Но потерпел фиаско. Пароходик тот во время очередного прилива дальше от бухты вода оттащила. Не стал я рисковать. Поплывешь к нему саженками, а по пути вдруг какая-нибудь Анюта-акула вынырнет – и прощай моя жизнь молодая. Я по другой линии пошел. Там, в Раю, среди прочих уникальных деревьев было одно, у которого плоды – вроде сдобных булочек маленьких. Стал я собирать те плоды, сдирать с них кожуру и микробулочки эти на прутики нанизывать, чтоб сохли, чтоб сухарики получались.

Проявил я и к шлюпке нашей внимание. Ее островитяне тогда сразу от воды подальше оттащили, так что находилась она в безопасном месте. Но вот беда – рассохлась, зазоры кое-где появились. Тут деготь бы помог, да на острове этом где его взять. А глина, которой островитяне свои погребальные корзины промазывали, здесь не годилась; я ко дну идти не собирался. Здесь нужен был тот клей, который они при постройке домов употребляют. И вот подобрал я на берегу большую морскую раковину и пошел с ней на стройку. Я уже знал, что строительство дома для Маруси и Кузи началось, но, ясное дело, не ходил туда, чтоб душу свою зря не терзать. А тут необходимость появилась, пошел.

Для коттеджа того место в самом почти центре поселка нашлось. Стены уже на метр примерно возвели. Дом уже вполне вырисовывался – большой, с расчетом на многочисленное потомство; а спальня – рекордной площади, метров под шестьдесят. Клянусь вам, читатели, – не вру!

Строительство шло всерьез, много людей трудилось, – ведь каждому хотелось для райской красавицы ь 1 поработать. Но работали очень неспешно. Каждый аккуратно смазывал клеем брусочек тола, затем неторопливо, осторожно прикладывал к тем брускам, которые уже стали частью стены. Глядя на медлительную, вдумчивую работу этих босоногих мужчин и юношей, можно было подумать, что они знают-понимают, какой опасный стройматериал подбросила им судьба. Но нет, ничего они не понимали. Просто в Раю у них был во всем такой неторопливый стиль, – за исключением танцев.

Пол будущей спальни был временно выстлан толстыми циновками. Приподняв одну из них, я увидал те же сатанинские брикетики; между ними строители оставили зазоры.

– Раковинки перламутровые, ясное дело, сюда вставите? – молвил я, проявляя свою техническую осведомленность.

– Туратон оторто! (Подымай выше!) – со счастливой улыбкой ответил мне какой-то паренек. – Сюда мы вставим, ради нашей красавицы, самые драгоценные дары океана! – И он повел меня за пределы стройки, в сад; там под раскидистыми деревьями стояли знакомые мне ящики с изображением черепов, молний и восклицательных знаков. Мне стало не по себе. На несколько минут я даже позабыл, зачем явился сюда. Но потом попросил дать мне клея и, получив желаемое, торопливо пошагал подальше от этой безумной новостройки.

Прошло несколько дней. Как-то утром тружусь под деревьями у шлюпки, шпаклюю ее. Вижу – Маруся идет по бережку. Бодрая такая, улыбается про себя. Вот остановилась у самой воды, камушек подобрала, бросила его в море. Потом на небо поглядела – и запела по-русски, но, разумеется, с райским акцентом:

Время первое было трудно мне,

А потом, поработавши с год,

За кирпичики, за веселый шум

Полюбила я этот завод…

«Не понимает, ничего не понимает…» – подумал я. Грустно мне стало, тоскливо. Вышел я из своего укрытия, подошел к ней. Она удивилась, думала – одна на всем берегу. И тут стал я убеждать Марусю, что плохо кончится ее свадьба, что коттедж ее гремучей могилой станет, что надо ей либо бежать из Рая, либо убедить островитян утопить кирпичики окаянные в бухте глубокой. Еще я о том ей толковал, что жизнью дорожить надо, поскольку жизнь – это предмет одноразового пользования; ведь помрешь – не воскреснешь. Я все это ей с таким волненьем, с придыханьем выложил, что почуяла наконец Маруся: неладное ждет ее в случае свадьбы. И призадумалась, головку опустила. А потом посмотрела мне в глаза – и говорит:

– Кукан-тарлакан! (Это в переводе – «все равно», «до лампочки».)

– Ну что ж, это твое личное дело. Сама себя гробишь, – сказал я и вернулся к шлюпке. А Маруся в поселок пошла.

То была наша последняя встреча наедине.

16. Черные розы

Настал день роковой.

Коттедж из взрывчатых кирпичиков был построен. Островитяне толпились возле этого уютного многообещающего жилья, похваливали работу и стройматериал. Внутрь пока не входили: первыми туда должны были вступить Кузя с Марусей. Однако, поскольку дверей как таковых и оконных рам в Раю не водилось, интерьер был открыт для обозрения. Я тоже заглянул через дверной проем в спальню, где главенствовал мягкий двухспальный тюфяк. Но не брачное ложе интересовало меня. Я вцепился глазами в пол. В зазорах меж брусочками тола поблескивала художественная инкрустация – детонаторы и запалы. Холодок прошел по спине. Босиком-то по этим украшениям ходить еще более или менее безопасно, но ведь завтра поутру сюда гости в туфлях острокаблучных припрутся плясать… И никто из островитян беды не предвидит!.. Только нам с Кузей все ясно, но Кузя из-за неразумной любви своей – хуже слепого.

Вечером на площадке состоялся обряд бракосочетания. Весь Рай собрался, даже старики и детишки подсыпались, При всем народе королева вручила Кузе и Марусе пресловутую рыбу «флюгунш», стали они вдумчиво жевать ее, уста их встретились, В публике – одобрительные возгласы, переходящие в овацию. И тут друг мой на прощанье решил порадовать аудиторию гвоздем своего репертуара. Встал на певческое возвышение и затянул свой любимый романс:

Черные розы, эмблему печали,

При встрече последней тебе я принес…

Он его до конца, слово в слово, исполнил. С чувством пел, с надрывом. Мне даже не по себе стало. И островитян проняло. Смысла, конечно, не понять им было, но надрыв-то, надрыв до них дошел. Понурились, скуксились, у многих слезы потекли. Плачут – и сами дивятся, что это с ними происходит, что это за соленая водица из глаз выделяется. Ведь никто из них в жизни своей ни разу не плакал.

Тем временем у края площадки на цветочных часах темный цветок раскрылся. И пошли счастливые новобрачные свою райскую жилплощадь осваивать. А все прочие слезы утерли, успокоились – и айда по домам. Ведь утром им предстояло встать пораньше и идти поздравлять молодоженов.

А я направился к шлюпке. С трудом, но доволок ее до водной поверхности. Потом принес пищевой запас, распределил его по боковым ящикам. Затем взял канистры из носового рундучка, сходил к ручью, наполнил их пресной водой. И вот – отчалил. Гребу, налегаю на весла, а океан спокойный, ночь лунная, берег Рая отлично виден, как на картине. И вдруг пропал берег, вопреки всем законам оптики пропал. Это, безусловно, повседневная работа «Серой рыбы» сказалась.

Меж тем ветер свежеть начал. Правда, он мне попутный был, он все дальше отжимал меня от невидимого Рая, но он все крепчал. Валики пошли по океану, небо затянуло, луна скрылась. Час шел за часом, я греб, сил не жалея, держа шлюпку кормой к волне. Ветер, опасный мой попутчик, совсем распсиховался, гнал низкие грозовые тучи, выл, гудел…

Я не сразу приметил, что солнце восходит. Но это, невзирая на всю непогоду, был явный восход: впереди край горизонта посветлел, заалел. «Сейчас в Раю на цветочных часах розовый цветок, наверно, раскрылся», – подумал я, И представилось мне, как островитяне, надев свои танцевальные туфли, идут поздравлять Кузю да Марусю…

И вдруг с той стороны, где остров, что-то полыхнуло, вспыхнуло. Потом, перекрывая шум ветра и волн, гул пронесся над океаном. Не стало Рая.

* * *

Не помню, сколько дней провел я в том плаванье. Наступил долгий штиль, я греб, а куда – и сам не знал. Потом кончилась еда, потом и личные жировые накопленья иссякли. Меня подобрали добрые туземцы-рыбаки, обитатели одного экзотического (но не райского!) острова. Долго описывать, как я все-таки на материк перебрался, как потом, после долгих сложностей, на родину вернулся, в свой городок.

По возвращении поступил я на краткосрочные счетоводные курсы, потом в курортную бухгалтерию устроился. Потом женился. Потом незаметно пенсионный возраст подошел. Живу я неплохо, имею семью, пользуюсь дарами природы и кухни. А ведь мог погибнуть, если б не проявил инициативы!

17. Под занавес

…Третьего дня опять их во сне видел. Будто приехал я в Ленинград, иду по Малому проспекту, а навстречу – престарелый мужчина. И рядом с ним – дама. Уже пожилая, но еще симпатичная. Да это же Кузя с Марусей! И говорит мне мой друг:

– Шарик, да ты, выходит, жив! А мы-то считали, что ты как удрал тогда в океан – так и погиб там.

– Я не удрал, я по разумному расчету отчалил… Но вы-то как воскресли?

– А мы и не помирали. Правда, переживанья были. Утром тогда ввалились к нам в спальню поздравители, пляс затеяли… Ну, думаю, амба. Супруге своей новоявленной шепчу: «Бодрись, Марусенька, сейчас в небо загремим!» Но ничего не случилось. Видно, в Раю свои законы физики, так что взрывчатые вещества там силу теряют.

– А потом, потом? – спрашиваю Кузю.

– А потом стали мы в своем особняке жить-поживать, И начала меня тоска брать. На кой хрен, думаю, мне этот райский остров – мне родной Васильевский подавай! Уговорил Марусю. Плот соорудил. Отчалили. Нас весь Рай провожал. В конце концов, после долгих приключений и мытарств, доставил-таки жену в Питер. Тут живем и множимся. Внуки уже завелись, двойки почем зря, на радость родителям, приносят.

– Значит, ты счастлив, Кузя?

– На девяносто девять процентов. Все бы хорошо, да не тот нынче Васин остров. И подружки мои прежние куда-то подевались.

– Ты смотри у меня! – погрозила ему пальчиком Маруся, а сама улыбается. И понял я; любит она его прочно-вековечно. С тем и проснулся.

Кончина коллекционера

Сказка, для умных

Посвящается всем читающим и пишущим

1. Введение

Профессор Колькопф еще в 1973 году предсказал, что в непредсказуемом будущем наша добрая старая галактика войдет в несубстанционное соприкосновение с галактикой Икс, и это может вызвать непредсказуемые явления. Мало того, еще раньше, в 1969 году, доцент-самоучка Стоеросов в статье «Завтра или никогда?» предостерег, что под влиянием спонтанных космических факторов бумага может приобрести стойкие цветоотталкивающие свойства, чему будет предшествовать некая мгновенная вспышка в атмосфере. Но человечество почему-то пропустило мимо глаз и мимо ушей эти мудро-зловещие пророчества.

Что касается пенсионера В. П. Нектова, то ему вообще ни до каких непредсказуемых явлений дела не было; все его земные помыслы были направлены на поиски редких папиросных этикеток. Замечу вскользь, что сам он был некурящим и остро сознавал этот свой недостаток. В юности пробовал курить, но ничего, кроме тошноты, не получалось. С той поры зародилась в его душе зависть ко всем курящим, и она-то – подсознательно – и натолкнула его на папиросное хобби. Постепенно хобби переросло в страсть. Долгое время он не мог отдаться ей целиком, но, выйдя на пенсию, вырвался наконец на оперативный простор – и стал Собирателем с большой буквы.

2. Зефиры и дары канализации

Сентябрьским утром 198… года Нектов возвращался в Ленинград из Гатчины, где провел два дня у своего приятеля-коллекционера Негудиева. Во внутреннем кармане пиджака, у самого сердца, Собиратель вез домой этикетку папирос «Зефиръ N 500»; [хоть это и сказка, но названия папирос – не вымышленные. (Примеч. автора)] она была тщательно упакована в станиолевую бумагу. До революции папиросы эти выпускала табачная фабрика «Лафермъ»; «Зефиры» были пяти сортов, и каждый сорт имел нумерацию: N 100, N 200 и т. д. Производились они и фабрикой имени Урицкого, в эпоху нэпа; но особо ценны «Зефиры» старорежимные, с твердым знаком. Теперь Нектов обладал всеми пятью твердозначными этикетками! Жить бы да радоваться. Но радости не было: в обмен за долгожданный «Зефиръ» пришлось отдать Негудиеву «Октябрину», «Каприз» и «Басму»; правда, дубли, но все равно жаль. Особенно жаль «Басму», она очень редка. Ее в 1927 году начала было выпускать одна ленинградская частная артель, но наклейка очень походила на этикетку популярных в те годы папирос «Сафо». Лентабактрест возбудил против артели судебное дело – ведь та прибегла к недобросовестной конкуренции; выпуск «Басмы» был прекращен. Редкость, редкость… Дружба – дружбой, но Негудиев очень уж хитер. В его коллекции есть даже «Дядя Костя» (мягкая упаковка, 1914 год!). А у Нектова до сих пор нет «Дяди Кости», и тяжко, тяжко сознавать это…

Не радовали и дела сына, угасающего искусствоведа. Олег унаследовал от отца благородную склонность к коллекционированию, но в несколько громоздком преломлении: увлекся собиранием металлических крышек от канализационных люков и ассенизационных колодцев. Все свободное (а отчасти – и служебное) время мотается по городу в своих «Жигулях», выискивая места, где идет ремонт канализационной сети, и радостно увозит к себе домой на Поклонную гору старые, честно отслужившие свою службу крышки. Порой он вступает в какие-то таинственные сделки с дворниками, а недавно его застигли ночью на заднем дворе чужого дома за выламыванием старинной, но вполне исправной крышки. С трудом удалось замять это дело.

Над кроватью Олега, прикрепленная к стене болтами, красуется массивная крышка, на которой вкруговую, четкими литыми буквами значится: «С.-Петербургская канализация. Чугунолитейный з-дъ Пенкина и С-вей. 1877 г.». Остальные стены его двухкомнатной квартиры тоже украшены крышками, ими же вымощены полы, в два слоя. У него немало дублей; вторые экземпляры пригодятся в будущем, когда осуществятся деловые контакты с инопланетянами. Путем обмена с ними Олег надеется пополнить свою коллекцию крышками с дальних планет. Постепенно эти дары канализации вытеснили из его жилья всю мебель, и даже книжные шкафы, а заодно и книги. Вытеснили и жену Марину: не вытерпев чугунного засилья, а также специфического запаха, она навсегда ушла к другому.

Нектов неоднократно уговаривал сына сменить ориентацию, даже готов был подарить ему этикетку папирос «Экстаз» (твердая упаковка, 1925 год), чтобы она послужила основой его коллекции. Но Олег неумолимо упрям. Он утверждает, что люди со временем одумаются и бросят курить, а ассенизация была, есть и пребудет вовеки. Без канализации нет цивилизации! Все тленно, все бренно – бессмертны лишь чугунные крышки!

3. Предсказанное свершается

Сойдя с электрички на Балтийском вокзале, Нектов не сразу направился на родной Васильевский остров; он знал, что жена уехала в Купчино погостить у дочери, понянчиться с внучкой. Утро было утешительно теплое и ясное, располагающее к пешему хождению и творческим поискам. Помахивая тонкой тросточкой, странно не идущей к его мешковатому костюму, Собиратель прошелся по набережной Обводного канала, затем очутился на Измайловском проспекте, потом свернул на Красноармейскую, потом… Да что уж там перечислять, много где он в тот день побывал.

Он любил бродить по улицам и переулкам и, наклонясь над урнами, ворошить их содержимое своей тростью. А вдруг среди окурков, среди упаковок от всех этих современных «Астр» и «Космосов» взору его предстанут «Сэръ», или «Жемчужина Крыма», или «Тары-бары», или «Трезвон»? Надо верить в чудо! Ищите – да обрящете! …Иногда он заходил во дворы и там, с помощью той же тросточки, обследовал объемистые мусорные баки. Интересовали его и дома, поставленные на капремонт. Однажды в подъезде одного такого здания, в куче хлама, он обнаружил упаковку от папирос «Добрый молодец». То-то радости было!

Но чудеса не каждый день. Пора ехать домой, решил Нектов. Однако по пути к трамвайной остановке на проспекте Маклина не удержался и зашел еще в один двор. Когда он шел подворотней, где-то полыхнул странный лиловатый свет. Даже под каменным сводом вспышка эта была удивительно ярка. «Может быть, молния? – подумал Собиратель. – Нет, грома не слышно, да и небо совсем не грозовое. Это мне просто почудилось. Глаза, видно, переутомил…» Подойдя к большому баку, все четыре крышки которого были гостеприимно открыты, он уже занес свою джентльменскую тросточку, хотел пошуровать там – и огорченно отшатнулся. Плебей воробей, сидевший на противоположном конце емкости, ехидно чирикнул. Бак был полон обычными бытовыми отходами, но все, что в нем было бумажного, было почему-то белого цвета, безо всяких следов типографской работы. «Странные какие-то жильцы в этом доме, – пробормотал Собиратель. – Или, опять же, со зрением у меня неладно?.. Обязательно окулисту надо показаться!»

Решительным шагом направился он к остановке трамвая. Вскоре подошел полупустой N 1. Нектов честно опустил в кассу три копейки, затем крутанул шестеренку, чтобы оторвать законный билет. Однако из подающего механизма выдвинулся кусочек белой ленты – без всяких цифр и букв.

– Черт знает что такое! – возмутился Собиратель.

– Именно что черт знает! – подтвердила сидящая невдалеке женщина. – Вставили рулончик белой бумаги! Вроде, извиняюсь, туалетной – только малого масштаба. Для лилипутов, что ли?

– Нет борьбы за качество! – вмешался мужчина в очках, вошедший в вагон вместе с Нектовым. – Пять минут назад подхожу к киоску, а газетчица в слезах. Говорит – все выцвело, торговать нечем. Говорит, недавно все в норме было – и вдруг такой брак. Я поглядел – ни газет, ни журналов, сплошь белая бумага. Видать, такую краску печатники стали делать, что сразу улетучивается. Где здесь борьба за качество, я вас спрашиваю?

Нектов сошел на углу Большого проспекта и Восьмой линии. Все увиденное и услышанное большого впечатления на него не произвело. Странное содержимое бака – это из-за усталости глаз. А что вместо билетов белая лента, так это, наверно, какой-нибудь молодой трепач подменил. Ну, а мужчина в очках, кажется, с утра пораньше принял дозу. Может, этот очкарь на подходе к белой горячке, вот ему и чудится, что все вокруг белым-бело. Хорошо, что он, Нектов, пьет только в торжественных случаях. И сегодня – именно такой случай. Не каждый день людям «Зефиръ N 500» достается! У него еще с мая стоит недопитая бутылка кагора. Он допил бы его с женой, да ее дома нет. К тому же Валя и не поймет всей торжественности момента. Всем она хороша, верная она подруга – а вот устремлений его не разделяет. Для нее что «Дюбек» – что «Казбек». Да и кто во всей коммунальной квартире ощутит всю ценность «Зефира»? Люди неплохие, живем дружно, грех жаловаться, но стоит ему на главную тему заговорить – все, как раки, от него пятятся. Придется выпить с Дрекольевым. Он живет через комнату. Все нерабочее время этот сантехник отдает нелепому делу: собирает обертки от туалетного мыла. Жалкий маньяк! Как шакал, рыщет по чердакам, свалкам и помойкам и кичится, что у него в числе прочих, с позволения сказать, находок имеется упаковка от мыла «Русалочка» (1913 год). Но все-таки на безотрадном квартирном фоне Дрекольева, хоть и с колоссальной натяжкой, можно считать коллекционером. И именно с ним Нектов отпразднует приобретение «Зефира».

4. Белая темнота

Погруженный в свои мысли, он шагал домой, не замечая, что вокруг творится нечто необычное. На лицах отражено смятение, недоумение. У входа в сберкассу всхлипывал какой-то мужчина. Что-то непонятное творилось возле магазинов. Множество школьников слонялось по бульвару. Через проходную типографии, хоть до конца смены было еще далеко, то группками, то поодиночке тек на улицу народ; лица выходящих были печальны. С Одиннадцатой линии на проспект вышла почтальонша с полной сумкой. Она громко восклицала:

– Белая темнота! Белая темнота навалилась!

Но вот и дом. Через подворотню Нектов направился к своему флигелю. В дворовом скверике на скамейке сидел Колюнчик, известный всему дому как лодырь отпетый. Обычно у школяра этого вид был унылый, сонный; оживлялся он только с началом каникул. Но на этот раз Собиратель был поражен каким-то просветленным, праздничным выражением его лица.

– Чему радуешься? – обратился он к мальчишке. – Или пятерку заимел?

– Ни двоек, ни пятерок больше нет! – радостно отрапортовал лентяй. – Педагоги в панике ужасной, кроме физкультурника… Все буквы из учебников убежали! Все дневники насквозь побелели! И бумага записей не принимает!.. Наконец-то о детях кто-то позаботился!.. Вася Бобер говорит – это инопланетчики.

– На инопланетчиков не клепай, они люди серьезные, – возразил Собиратель. – Ясное дело, это ребята из твоей же школы химией какой-то страницы обработали… Эх, Колюнчик, ведь ты, говорят, способный. Если на учебу поднажмешь – в люди выйдешь. Может, со временем даже коллекционером станешь. Вот возьми, к примеру, меня…

Но невоспитанный двоечник не захотел слушать. Он вскочил со скамейки и с веселым гиканьем устремился в подворотню.

Из всех жильцов только пенсионерка Ольга Васильевна Гаврилова была дома. Она подметала коридор – ее очередь. В движениях добродушной старушки Нектов уловил некую напряженность, нервную размашистость. На приветствие его она ответила как-то отрывисто, неулыбчиво.

– Что-нибудь с Тамарой вашей? Опять у нее с мужем нелады? – мягко осведомился Нектов.

– Нет, там наладилось… Там-то ничего… – последовал негромкий ответ.

И вдруг ее прорвало:

– Ужас что!.. В поликлинику свою забежала, – ну, знаете, где прежде работала… Все медицинские документы обесцветились, ни одной истории болезни не осталось! Больные бродят, будто беспризорники, врачи прямо волосы на себе рвут!.. Один больной к Викентьевой подходит, бюллетень продлить надо. Сует ей бюллетень, а это не бюллетень, а бумажка голая. А тут Анечка Кушелева из аптеки прибежала, говорит: все наклейки на лекарствах побелели. И рецепты – тоже… Я вышла – вся дрожу…

– Печальный случай, – посочувствовал Нектов. – И как это медики такое безобразие допустили?! Тут прокуратура вмешаться должна! А у меня, представьте, приятная новость. Столько лет о «Зефире N 500» мечтал…

Ольга Васильевна метнулась со своей метлой в другой конец коридора. Обиженный невниманием, Нектов направился в комнату. Из-под угловой паркетины – то был его тайник – он извлек небольшой ключик и открыл им нужный ящик комода, где хранилась коллекция. Затем осторожно вынул из пиджака завернутый в станиоль «Зефиръ» и, не разворачивая, положил драгоценность в ящик; потом задвинул его. Ему хотелось подразнить, потомить свою душеньку, продлить радостное ожидание. Вечером он вдосталь налюбуется на приобретение и при этом пригласит Дрекольева на стопку кагора. Пусть этот нелепый «коллекционер» поглядит на «Зефиръ» и познает, как ничтожны его мыльные обертки перед таким экспонатом. С этими мыслями Нектов снова запер ящик на ключ. Тут надо уточнить, что все обитатели квартиры были люди честные, и он это знал. И жене своей он верил вполне; будь у него миллион наличными, он без колебаний вручил бы всю сумму Валентине на полное ее попечение. Но коллекция – особь статья. Здесь ключ да ключ нужен!

Из прихожей послышался телефонный звонок. «Это, верно, Валя от дочери звонит; сейчас начнет докладывать, какие новые слова внучка Машенька освоила», – подумал Нектов и улыбнулся. И действительно, звонила жена. Но речь повела не о внучке. Голос был тревожный, с надрывом.

– Представь, опечатали и кассу, и бухгалтерию, где наша Римма работает! Это в выплатной-то день!.. Бред какой-то! И Римму, и весь персонал по домам отпустили. Что-то ужасное!..

– Кража со взломом? Растрата? – деловито спросил Нектов.

– Уж лучше бы кража! Уж лучше бы пожар! Хуже, хуже! Деньги все обесцветились – ни цифры, ни буковки на них… Только медь да серебро нормальный вид имеют. И все бухгалтерские книги, все документы тоже обесцвечены… Римма рыдает. Она твердит, что это конец света начался… Она сейчас Виктору на работу звонила, думала, муж утешит, обнадежит. А у того у самого неувязки: во всем проектном бюро вдруг все синьки и ватманы вылиняли… Но ты приготовься к главному ужасу. У меня с собой восемнадцать рублей было. Открываю сумочку – а там не деньги, а бумажки белые… Ты проверь те сто шестьдесят, что в верхнем ящике, под бельем. Вдруг и они?.. Сейчас, Риммочка, сейчас дам тебе еще валерьянки!..

Нектов направился в свою комнату, чтобы проверить деньги, что под бельем, но тут позвонили у входной двери. Он открыл. Вошла Верочка, молодая библиотекарша, недавно въехавшая в квартиру по обмену. Жильцы уже успели прозвать ее Снегуркой – за стройность фигуры, за светлые локоны и голубые глаза. Но сейчас ее не узнать было: за один день состарилась, подурнела, обрела какой-то пришибленный вид. Сделав несколько шатких шагов, она села на табурет возле телефона и зарыдала.

– Что с вами, Верочка? Вас какой-нибудь нахал обидел?

– Все люди обижены… Книг больше нет!.. Вернее, есть они, да в них ничего нет, все побелело… Клавдия Николаевна в Публичку звонила – и там то же самое… В архив Люда звонила, там все документы побелели… Кругом – белая тьма!.. Я боюсь за Виктора. Прибежал из института, сказал мне, что жить не стоит, что письменность у человечества только на могильных плитах осталась… – Она зарыдала еще громче и петляющей, неверной походкой, будто слепая, побрела в свою комнату.

Сообщение Снегурки огорчило Нектова. Ну, насчет письменности ухажер ее перегнул, письменность не только на могилах осталась, она осталась и на этикетках коллекции, подумал Собиратель. А книг – жалко. Лет пять тому назад он с удовольствием прочел повесть писателя В. Невсякого, в которой упоминались папиросы «Трактор» и «Блюминг» (мягкая упаковка, 1931 год), – и сразу же написал Невсякому, что тогда же выпускались и папиросы «Шарикоподшипник». Заодно назвал и «N 6», и «Купишь – куришь», и «Совет». Вскоре от писателя пришло благодарственное письмо. Завязалась переписка, потом и по телефону стали переговариваться. На днях Невсякий сообщил ему, что заканчивает работу над романом, герой которого курит «Шипку», а героиня – «Беломорканал»; Нектов с нетерпением ждал дня, когда прочтет эту книгу. Но теперь, выходит, он лишен такой возможности… Да полно, так ли это? Может, Снегурка что-то путает, зря паникует? Надо позвонить самому Невсякому, уж он-то в курсе дела.

На звонок ответила жена писателя. Дрожащим голосом она сообщила, что муж лежит на диване в полной прострации. Случилось черное дело. Вернее сказать – белое дело, но оно хуже черного. Час тому назад Невсякий подошел к стеллажу и, желая лишний раз получить эстетическое удовольствие, взял свою книгу, раскрыл ее, но не смог прочесть ни единой строчки. Ибо строчек не стало! И остальные его книги тоже обесцветились… Правда, обесцветились книги и всех остальных авторов, это немного утешает… По радио сказали, что так – во всем мире. Белая мгла…

5. Герою сомнения чужды

Нектов направился в кухню, к общеквартирному репродуктору. Транслировали музыку. Не грустную, не веселую, а просто шумную. Такой обычно затыкают пустоты между двумя серьезными передачами. Но вот музыка-затычка выпала. Послышался голос диктора. Вещал он как-то странно, сбивчиво, с запинаньями, с длинными паузами. Смысл сводился к тому, что все сорта бумаги на планете приобрели цветоотталкивающие свойства. Мало того, профессор Нукакего заявил, что это невозвратимо… извиняюсь, необратимо, поскольку наша галактика иступила в зону влияния галактики Загс… извиняюсь, Икс, и под влиянием спортивных… нет, – спонтанных факторов вся бумага, которую будут производить в будущем, тоже будет, ну понимаете, цветоотталкивающей. Тут ничего не попишешь, вздохнул диктор. И далее утешающе сообщил, что книги для слепых порче не подверглись, ибо буквы в них выпуклые, без всякой типографской краски. Теоретически есть надежда издавать таким же способом книги, журналы и газеты для зрячих.

…Опять музыка. На этот раз, слава богу, дали полонез Огиньского. Послышался плач. Это, стоя за спиной Нектова, рыдали Ольга Васильевна и Снегурка. Сказав им несколько утешительных слов, Собиратель пошел в комнату. Там он выдвинул верхний ящик комода, где под хорошо выглаженными полотенцами и кальсонами, под простынями лежали деньги. Увы – бывшие. Теперь это были белые листки. А когда он раскрыл паспорта, свой и жены, то узрел, что и они обесцвечены. Нижнего ящика открывать он не стал. Откроет его вечером и, после всех этих треволнений, вдосталь налюбуется на «Зефиръ N 500» и на всю коллекцию в целом. И Дрекольева. пригласит. Пусть и он поглядит. Это ему не мыльные бумажки!

Невзирая на сложные и загадочные события этого дня, в сохранность своей коллекции Нектов и теперь верил неколебимо. Так старатель-золотоискатель, владелец самородка, идет по тайге и знает, что может погибнуть от рук злодея или сгинуть от голода, может быть съеденным волками или стать жертвой лесного пожара, – но знает он и то, что при любых обстоятельствах самородок останется самородком. Напомню, что собирание этикеток давно стало для Нектова страстью. Он был не просто коллекционер – он был сверх-архи-суперколлекционер!

Однако обстановка в мире была все же тревожной. Желая полнее вникнуть в происходящее, Собиратель включил телевизор. На экране возникла миловидная дикторша; запинаясь и время от времени машинально наклоняя голову к столу, где должен был лежать текст, но где его не было, она сообщила, что цветоотталкивающие свойства бумаги коснулись не только печати, но и всех иных средств письменного воспроизведения речи. То есть бумага не принимает ни чернильных, ни всех прочих записей. Пишущие машинки тоже вышли из строя во всем мире… Ввиду отсутствия печатных средств информации впредь телепередачи будут вестись круглосуточно… Кроме того, доктор каких-то наук рекомендует срочно наладить массовое производство грифельных досок и мелков к ним, ибо этот род осуществления письменной речи не затронут… Не закончив фразы, симпатичная дикторша уронила голову на стол – и заплакала. Нектов сочувственно покачал головой, хоть причины ее горя не знал. А горевать ей было с чего: муж ее – талантливый молодой журналист. Что ждет его теперь? А брат ее – музыкант. Но все ноты обесцветились…

Подавленный наплывом событий, Нектов выключил телевизор, прилег на диван и предался размышлениям. Теперь, выходит, все мы – бескнижные, безденежные и беспаспортные. Ну, без книг люди как-нибудь да проживут. Ведь вот неандертальцы грамоты не знали, однако жили же. Конечно, эпоха была темная: курить не умели, коллекционировать было нечего. Но все же плодились и множились, осваивали пещеры, коллективно охотились на мамонтов – и постепенно катились к цивилизации… А вот что деньги померкли – это дело хуже. Тот факт, что серебро и медь остались, не обнадеживает. Жены, несомненно, реквизируют у мужей всю звонкую монету на хознужды, на губную помаду. Курящим не на что будет покупать папиросы, и это трагически ударит по коллекционерам. Но самое злое из трех зол – это депаспортизация и гибель документации. Теперь каждый может выдавать себя за кого угодно. Какой простор для тунеядцев, для жуликов и взломщиков! Надо срочно созвать летучее собрание всех жильцов дома и организовать круглосуточное дежурство на лестнице. Кроме того, он завтра же договорится с чудо-слесарем Володей, и тот вставит в нижний ящик комода дополнительный замок. Ведь теперь, когда все банкноты обесцветились, вполне возможно, что именно папиросные этикетки станут всемирной твердой валютой. Так что отныне его экспонаты представляют интерес не только для коллекционеров, но и для человечества в целом. А среди человечества есть ведь, и, жулики, и грабители…

6. Смертельное пробуждение

Все эти раздумья и предстоящие хлопоты так утомили Нектова, что он уснул. И увидел он сон. Не вещий, не зловещий, но какой-то странный. Впрочем, бывают ли сны не странные? На то они и сны.

…Он помолодел сразу на много тысяч лет. Помахивая тросточкой, легкой походкой идет по лесной тропинке. Саблезубые тигры и многометровые удавы почтительно уступают ему дорогу. Мощные гориллы, дружески улыбаясь, протягивают ему какие-то сочные экзотические плоды – чем богаты, тем и рады. Звери ведь не дураки, они отлично понимают, что он – Коллекционер.

Лес кончился. Нектов входит в селение. На порогах пещер мирно сидят неандертальцы и троглодиты обоего пола. Еще длится первобытная эпоха, но уже забрезжила заря цивилизации: человечество научилось курить. Нравы смягчились. Люди перестали охотиться на беззащитных мамонтов и переключились на овощеводство и людоедство. Окрестные поля засеяны табаком, капустой и горчицей.

У крайней пещеры в каменном кресле сидит мужчина. У него – мощный торс и добродушное лицо; чем-то он смутно похож на «Дядю Костю». Во рту у него – папироса. Перед ним, на гранитном столе, – кремневый топорик и – о радость! – папиросная коробка. Надписи на этикетке нет; на ней смелыми штрихами в духе наскальной живописи изображена улыбающаяся неандерталка. Нектов мгновенно сознает, что если он заимеет такой уникальный экспонат, он сразу затмит всех коллекционеров Земли. И тут он слышит голос неандертальца:

– Кореш, коробка будет твоей. Но в обмен на нее я тебя съем. Я – людоед-товаровед, а ты – мой завтрак и обед. Решайся, не впадая в дрожь, – и экспонат приобретешь!

– Но если ты меня съешь, то этикетка не станет моей, поскольку меня как такового не станет, – дипломатично отвечает Нектов и, предчувствуя серьезные и плодотворные переговоры, садится на гранитную табуретку по другую сторону стола. И снова слышит неторопливый голос:

– Задумайся, мой добрый визави, и логику на помощь призови! Согласно правовым процессуальным нормам, в тот самый миг, когда моим ты станешь кормом, коробка перестанет быть моей – и станет юридически твоей. Притом зачти как плюс: тебе, в итоге сделки, впредь будут не нужны лекарства и сиделки.

Ничего не скажешь, доводы неандертала звучат убедительно. Нектов уже готов согласиться на этот взаимовыгодный товарообмен. Но тут кто-то нервно, дробно стучит в дверь – и настает обидное пробуждение.

– Кто там? Войдите! – сердито произнес коллекционер. В комнату, кренясь, как торпедированный линкор, вошел рослый, полный заплаканный человек. Спросонок герой мой даже не сразу и опознал в нем сантехника Дрекольева: куда делась его победоносная, горделивая выправка! Но это был он, самозабвенный собиратель мыльных оберток.

– Да что с вами, Сергей Петрович? – удивился Нектов. – С Аней что-нибудь? Или опять на вас коллективную жалобу накатали?

– Уж лучше бы сорок жалоб!.. Нет больше «Русалочки»! И вся коллекция погибла!.. Пришел с работы – и, как всегда, первым делом сейф свой самодельный открыл – полюбоваться. А там – сплошная белизна…

– Досадный случай, – тактично откликнулся Нектов. – Но не падайте духом. Со временем соберете новые э… так сказать, экземпляры.

– Где, где соберу?! Все всюду побелело… – прорыдал Дрекольев. – Поверьте, теперь все мыловаренные заводы остановятся. Какой смысл выпускать туалетное мыло, если нет художественной упаковки?!

– Не мылом единым жив человек, – вразумляюще изрек Нектов. – Не хотите ли, Сергей Петрович, кагора отведать, а заодно и на мое приобретение полюбоваться?

Но Дрекольев не слушая, у него свое было на уме.

– Нет «Русалочки», «Майского утра» нет, ничегошеньки нет… – бормотал бедняга. – Собирали мы с вами, Василий Павлыч, чудеса чудесные, а теперь у нас – фига с маслом…

Он умолк, ожидая дружеского сожаления, сочувственных вздохов, но ничего такого не дождался и понуро покинул комнату. «Почему мы, почему у нас?» – с презрительным удивлением подумал Нектов. Этот чудак вообразил, что если обесцветились его мыльные бумажки, то и мои этикетки должны обесцветиться! Наивное существо! И все-таки жаль его. Его беда в том, что он выбрал неверное направление. Если бы он…

В дверь опять постучали.

– Василий Павлович, вас к телефону, – послышался голос Ольги Васильевны. – Олегушка вызывает!

Первым делом Олег каким-то осторожным тоном спросил отца о самочувствии. Когда Нектов ответил, что чувствует себя нормально, сын сразу перешел на свои дела. Он был вполне в курсе событий, но тревога, охватившая весь мир, его не коснулась. Наоборот, голос звучал бодро, в нем слышались наступательные интонации. Олег заявил, что бумагу обесцветили иномиряне. Этой дружественной акцией они продемонстрировали землянам свое тяготение к вечным, незыблемым общекосмическим ценностям, то есть к канализационным крышкам. Видимо, они готовы приступить к обмену экспонатами. Что ж, он готов…

Олег вдруг прервал свои оптимистические прогнозы и после паузы произнес проникновенно:

– Пап, я рад, что ты держишься так мужественно. Я горжусь тобой! Я бы так не мог! Если бы мои крышки испарились вдруг… Ты знаешь, мне час назад звонил Геранников, он вне себя.

Геранникова, сослуживца сына, собирателя спичечных этикеток, Нектов уважал за его благородное хобби: папиросы и спички – родные сестрички.

– Что с Геранниковым? Почему он вне себя? Украли коллекцию?

– Нет, не украли. Папа, неужели ты… Она обесцветилась.

На этот раз снаряд упал очень близко. Роковая догадка пронзила душу старого коллекционера. Сказав Олегу, что позвонит позже, он нервно повесил трубку и поспешил в свою комнату. Она предстала ему в каком-то странном свете, ему почудилось, что он здесь впервые. Лучи вечернего солнца, пробившись в просвет между окружающими флигель домами, освещали комод. Когда Собиратель выдвинул нижний ящик, то убедился, что коллекции не стало.

Кончину Нектова можно считать легкой, ибо он умер мгновенно.

7. Самая длинная глава

Эту главу писать буду не я. Вы сами ее напишите, уважаемые Читательницы и Читатели. Возьмите ручки, запаситесь чистой бумагой, сядьте за стол – и призадумайтесь о том, что ожидало бы вас лично, ваших близких и все человечество в целом, ежели бы на самом деле случилось то, о чем идет речь в моей сказке. И все свои мысли и домыслы изложите письменно – для себя и для своих друзей. Тут каждому есть о чем подумать!

Небесный подкидыш, или Исповедь трусоватого храбреца

Фантастическая повесть

Имя моего деда Серафима Васильевича Пятизайцева (1947–2008) известно всем. Во многих городах нашей планеты ему воздвигнуты памятники, о нем написана не одна книга. Теперь, когда близится столетие со дня его кончины, настало время опубликовать и то, что он сам о себе написал.

Все знают, что Серафим Пятизайцев умер в полной безвестности. Всемирная слава осенила его посмертно, когда в архиве давно ликвидированного ИРОДа (Института Рациональной Организации Досуга) были случайно обнаружены чертежи его гениального изобретения и пояснительная записка к ним. Что касается данной рукописи, то она хранилась у нас дома. Моя бабушка Анастасия Петровна Пятизайцева, намного пережившая своего мужа, была против публикации его автобиографического произведения, ибо считала, что это может бросить тень на нее лично и – главное – исказить у публики представление о ее муже. Ведь уже при ее вдовьей жизни СТРАХОГОН был пущен в массовое производство, и об его изобретателе начали восторженно писать поэты, писатели и журналисты. Что касается моей матери Татьяны Серафимовны Пятизайцевой, то она тоже считала, что рукопись отца не преумножит его славы. Бабушки моей нет в живых, матери – тоже. А я на старости лет решила опубликовать исповедь своего деда – и тем самым выполнить его давнее желание. Ибо это произведение писалось им явно не для дома, а для мира, не для семейного архива, а для печати. Знаю, у многих землян при чтении «Небесного подкидыша» возникнет чувство обидного изумления – и даже негодования. Ведь в бесчисленных произведениях поэтов и писателей дед мой трактуется как человек сказочной отваги. По их убеждению, именно врожденная храбрость натолкнула его на открытие Формулы Бесстрашия. Всем известны строки поэта Некукуева: «Герой поделился бесстрашием личным со всеми людьми на Земле!» Но, вчитавшись в произведение моего деда, люди узнают, что дело обстояло иначе. Они узнают Правду. Правда эта, по моему убеждению, не унизительна для Серафима Пятизайцева. Но это поймут не сразу и не все.

Будучи по специальности литературоведицей, не скрою, что правдивое повествование деда не лишено недостатков. Начну с того, что рукопись производит впечатление незаконченности, и даже даты под ней нет. Полагаю, что автор хотел завершить свое повествование главой о том, что его идея получила практическое осуществление. Но, как мы знаем, при его жизни этого не произошло. Заметят читатели и то, что это произведение внутренне противоречиво, в нем много недоговоренностей, неясностей. Огорчает и то, что излишне много места уделено различным служебным склокам и абсурдным проектам, – и в то же время о своем изобретении автор пишет походя, невнятно; суть его прибора им не расшифрована. К счастью, мы все знаем, чем Серафим Пятизайцев одарил человечество! Благодаря ему на Земле не стало страха. Остался страх перед Совестью, но все остальные разновидности страха – побеждены, и люди действуют разумно и смело при самых экстремальных ситуациях. Мы стали смелее, честнее, правдивее. И срок жизни землян – удлинился.

Возвращаясь к недочетам повествования, посетую, что дед порой разрешает себе некоторую игривость стиля, смакует вульгарные словечки, не брезгует блатным жаргоном своего времени. Однако я сохранила текст в полной неприкосновенности, ибо сознаю свою ответственность, перед человечеством.

Марфа Гуляева-Пятизайцева

Земля № 253

Ленинград, 2107 год.

1. Один из 7 000 000000

Начну с того, что никакой я не писатель.

«Банальное предупреждение», – усмехнетесь вы.

Согласен: банальное. Более того: затасканное, затрепанное, затертое, замызганное. Но правдивое. И к сему добавлю, что профессиональным литератором стать не собираюсь.

Закончу это свое единственное прозаическое произведение – и больше ни гу-гу. Другое дело – поэзия. Иногда, когда моя изобретательская мысль отдыхает, я строчу стихи. Этот побочный творческий продукт время от времени публикуется в нашей институтской стенгазете «Голос ИРОДа». Но в печать со своими стихами я не стремлюсь.

Я в славе вываляюсь весь,

Когда придет мой час, –

Но слава ждет меня не здесь,

Тут ни при чем Пегас.

Впрочем, это я так, для красного словца; может быть, нигде никакой славы не будет.

А это свое автобиографическое произведение я пишу для вашей же пользы, уважаемые земляки-земляне. Учтите, нас на Земле, по данным последней переписи, семь миллиардов душ, включая и мою. И из всех этих миллиардов пока что лишь мне довелось побывать на другой планете. При этом сразу скажу, что никаких умственных, творческих усилий я к этому делу не приложил. Устроился в полет по дружеской протекции, а грубо говоря – по межпланетному блату. И через это влип в такую передрягу, что еле ноги унес.

Правда, пребывание на Фемиде натолкнуло меня на важное изобретение. Но возможен был и смертельный исход. Вот тебе мой совет, уважаемый читатель: опасайся таких блатных путешествий!

Всегда и всюду действуй честно,

И сам штурмуй любой редут.

Ни блат земной, ни блат небесный

К добру тебя не приведут!

2. Загадочный взлом

Скромность украшает мудрых. Поэтому пока что отпихну себя на второй план и сообщу вам кое-какие сведение о моем друге Юрке Птенчикове. Однажды, в давние времена, в нашем доме на Н-ской линии Васильевского острова произошло загадочное событие. Дом тогда еще дровами отапливался. Дров было маловато, в квартирах было холодновато и сыровато – поэтому белье после стирки сушили на чердаке. Дверь чердачную запирали. И вдруг в одно воскресное утро дом облетела весть роковая: чердачная дверь взломана! И взлом тот был не простой, а загадочный. Сами подумайте: дверь взломана, а все белье, что сушилось, – в целости. Там из трех квартир белье висело – и, представьте себе, ни одна наволочка, ни одни кальсоны не пропали! Для чего тогда, спрашивается, взлом было делать?!

Дабы внести в это дело уголовную ясность, побежали в милицию, мильтона привели. Он констатировал печальный факт: да, замок взломан. Причем не с лестницы, а с чердака. То есть кто-то с крыши через чердачное окно проник на чердак и, не покусившись на чужую нижнюю одежду, взломал дверь, ведущую на лестницу, – и удалился. При таком повороте события все жильцы, как тогда говорилось, опупели от удивления, весь дом загудел от толков и домыслов. Анфиса Степановна, старушка из 27-й квартиры, та даже утверждала, что это на чердаке не люди, а ангелы побывали. Потому что как же это так: белье свободно висит, бери что хошь, а они ничего не тронули! Но прочие обитатели дома логически отвергли эту божественную гипотезу. Во-первых, двери взламывать – это поступок, что там ни говори, не ангельский. Во-вторых, будь то даже ангелы-распроангелы, никакого особого благородства они не проявили тем, что белье не уперли; ведь у них, у ангелов, свое небесное обмундирование, им сорочек или там бюстгальтеров не требуется. И, в-третьих, никаких ангелов нет, их зарубежная пропаганда выдумала. Через неделю, после горячих споров и теоретических рассуждений, жильцы пришли к выводу, что в этом деле явно замешана гаванская шпана. Хулиганы тайно проникли на чердак соседнего дома, откуда по крыше перебрались на наш чердак и совершили взлом дверного замка, дабы быстренько вынести все белье по лестнице и затем забодать его на толкучке. Но в последнюю минуту гаванцам почудилось, что их зашухерили, и они в жуткой панике покинули чердак, не успев совершить замышленного злодеяния. Как видите, уважаемый читатель, весь этот вывод построен на недоказанных домыслах. Но не будем смеяться над жильцами дома! Ведь в то, не такое уж отдаленное, время никто на Земле еще не ведал о наличии неопознанных летающих тарелок, никто знать не знал о том, что Земля регулярно посещается иномирянами. Знай это жильцы дома – у них бы хватило ума догадаться, что побывали на их крыше и чердаке никакие не гаванцы, а просто-напросто инопланетники.

Та чердачная сенсация – так заполонила умы жильцов, что совершенно заслонила собой другое событие. А состояло оно в том, что в ночь, предшествующую тому утру, когда был обнаружен взлом, кто-то позвонил в квартиру № 25, находившуюся на той лестнице, что вела на чердак. В этой однокомнатной квартирке (бывшей швейцарской) одиноко обитала бухгалтерша ЖАКТа Клавдия Борисовна Птенчикова. Она, естественно, была удивлена – кто это будит ее среди ночи?! Когда она сквозь дверь спросила: «Кто там? Чего вам надо?» – ей никто не ответил. Но затем она услыхала детский писк – и открыла дверь. На лестничной площадке стоял, аккуратно закутанный в добротную теплую одежду, малыш; на вид ему было годика два.

– Подкидыш!.. Только этого мне не хватало! – воскликнула тетя Клава. Затем внесла ребенка в квартиру, уложила на кушетку – не оставлять же его на лестнице. И вдруг малыш улыбнулся ей, да так ласково и весело, что она мысленно повторила: «Только этого мне не хватало!» Но повторила уже в ином, самом положительном смысле. Короче говоря, она решила усыновить дитя, и вскоре осуществила это, оформив его через загс на свою фамилию и присвоив ему имя Юрий.

Родителей своих Клавдия Борисовна не знала, воспитывалась в детдоме, потом окончила бухгалтерские курсы, устроилась счетоводом в наш ЖАКТ, получила квартиру. А вообще-то, судьба ее не баловала. Замуж вышла поздно, да и муж попался какой-то несерьезный – вскоре покинул ее ради другой, что покрасивше. Красотой, честно говоря, тетя Клава не блистала. Зато блистала она добротой своей. Если в доме кому помощь нужна – все к тете Клаве бегут. Она и за больным поухаживает безвозмездно, и обиженного утешит, и деньгами из последних своих средств поможет. За ней не только в нашем доме добрая слава утвердилась, но и в соседних домах. Мало того, слава та, по каким-то космическим каналам, и до одной дальней планеты дошла; иначе не подкинули бы тете Клаве иномиряне своего ребенка. Впрочем, о том, что он не из мира сего, она знать не знала, ведать не ведала. И даже позже, когда Юрик признался ей, что он на Земле гость, а не хозяин, она ему не поверила, за выдумку сочла. А та загадочная чердачная история произошла, когда я еще совсем маленьким был. Услыхал я об этом много позже, уже в мало-мальски разумном возрасте. Мне взрослые рассказали. Загадочный взлом так въелся в их память, что они много лет спустя его переживали и пережевывали.

3. Трусоватый храбрец

Жили мы с Юриком Птенчиковым по одной лестнице, но до поры до времени никакой дружбы у нас не намечалось – как, впрочем, и вражды. Был он мальчишка как мальчишка. Правда, добрый, необидчивый. Ребята с нашего двора любили его и, любя, Парголовским иностранцем звали. Как известно, в Парголове когда-то много ингерманландцев (в просторечии – чухонцев) обитало. А у Юрика с речью не все благополучно обстояло: он иногда как-то странно, непонятно выражался, слова коверкал. Вроде бы на иностранный манер. Все думали, что это он нарочно выпендривается, чтобы из общей массы выделиться. Но так как шкет он был невредный, то это ему охотно прощали.

Когда пришло время, родители определили меня в школу. В ту же школу и в тот же 1-«а» пошел и Юрик. Так мы стали первоклассниками-одноклассниками. И до выпускных экзаменов вместе учились. А дружба наша началась с третьего класса. Об этом подробно рассказать надо. В нашем дворе стояло невзрачное одноэтажное строение, там продавцы из продмага пустую тару хранили. Впрочем, хранили – не то слово. Дверь в то тарохранилище они почти никогда не запирали. Ребята с нашего двора часто проникали туда, играли в прятки между штабелями ящиков. И вот в одно декабрьское воскресное утро иду я по двору (мать меня в аптеку за аллохолом послала) – и вижу: дверь в склад приоткрыта, и оттуда дым идет и светится там что-то неровным светом. И в этот момент выбегает оттуда Борька, восьмилетний шкет с нашего двора, и вопит бестолково: «Пожар! Пожар! Юрка сгорит!» Потом другой мальчишка выскакивает – Семка из 26-й квартиры – и тоже кричит что-то насчет пожара. Оказывается, они вдвоем там кантовались, какой-то дот возводили из ящиков, потом холодно им стало, а у Семки-дурака спички имелись, и он «маленький-маленький костерчик из досочек разжег», а огонь вдруг на ящики перекинулся. Ребята эти своими силами хотели пожар ликвидировать, а в то время Юрик через двор шагал. Он дым увидал, каким-то образом догадался, в чем тут дело, и поспешил на помощь, и как-то так получилось, что едва он в склад вбежал, как на него эти шпанята (конечно, не по злой воле) штабель ящиков обрушили. Впрочем, все это позже выяснилось. А в ту минуту, после того как эти двое из склада выбежали, оттуда донесся болезненный вопль Юрика. Он выкрикивал какие-то непонятные слова.

Во дворе в этот момент, кроме меня, этих двух перепуганных мальчишек и девчонки Зойки из 27-й квартиры, никого больше не было. И я понял, что именно я должен поспешить на помощь Юрке. Но мне стало страшно. Несколько драгоценных секунд я мысленно уговаривал сам себя – и все не мог решиться. И тут Зойка проскандировала своим писклявым голоском: «Фимка-бояка, Фимка-трусишка!» После этого я кинулся в складское помещение. Я распихал горящие ящики, нашел лежащего под ними Юрика – и выволок его на чистый воздух. К тому времени во дворе показались взрослые, а вскоре и пожарные подоспели.

Юрик – бедняга месяц в больнице на Большом проспекте отлежал и вышел оттуда с чуть заметной хромотой – это из-за того, что сухожилие на левой ноге было огнем повреждено. Из-за этой микрохромоты его, когда призывной возраст настал, на военную службу не взяли. А у меня на всю мою жизнь осталось чувство вины: если бы я не потратил нескольких секунд на трусость, то ожог был бы поменьше и никакой хромоты у Юрки не получилось бы.

Как видите, при пожаре том никакая героическая кончина мне не угрожала. У меня только пальто на правом плече обгорело, да на левой ладони волдырь от ожога вскочил – вот и все. Но тетя Клава сделала из этого какой-то подвиг, всем стала твердить о моей якобы отваге, а главное – навсегда внушила Юрке, что я его от верной гибели уберег. И с той поры он стал считать меня своим спасителем и покровителем. А когда его из больницы выписали, он первым делом попросил классную нашу наставницу Нину Васильевну, чтобы она посадила его за парту рядом со мной. Нина Васильевна просьбу эту охотно выполнила, отсадила от меня Кольку Пекарева, а на его место Юрик сел. Я против этой рокировки не возражал. Дело в том, что Колька тот в струнном кружке обучался и часто о музыке толковал, а мне это было не по нутру (почему – после узнаете). Ну а Нина Васильевна так охотно согласилась на эту перестановку потому, что я по родному языку хорошо шел и мог Юрику пособить. Юрик многие предметы блистательно осваивал, педагоги прямо-таки дивились его способностям, но из-за неладов с русским языком на круглого отличника он не тянул. Он и в диктовках ошибки делал, и в устной речи иногда какую-то околесицу нес, и в сочинениях на вольную тему не раз выдавал фразочки вроде такой: «Докторша-глазунья навязала пострадальцу повязку на все оба глаза». Я, как мог, старался помочь ему овладеть правильной речью, да и читал он очень много – и все-таки туго шло у него это дело.

А дружба наша крепла. Теперь Юрик дома у нас стал бывать. Родителям моим он очень по душе пришелся. Он и тете Рите понравился, но ее огорчало, что он смеется мало. Она решила ему уроки смеха давать, да ничего из этого не вышло. В нем с годами серьезность нарастала, грусть какая-то.

4. Друг не из мира сего

Настоящая дружба в себя и взаимную критику включает. В моей голове уже в школьные годы зрели различные проекты, и я делился своими мыслями с Юриком – и тот отвергал очень многое. А мне не по душе было, что он, несмотря на все мои старания помочь ему русским языком овладеть, очень медленно в этом деле преуспевает и самые простые поговорки перевирает на свой лад. Однажды (это было, когда мы в седьмом классе учились) договорился с ним, что зайду к нему в семь вечера и пойдем мы в кино «Балтика» – там фильм про шпионов шел.

– Только не опоздай, – сказал мне Юрик. – Помни: точность – вежливость кораблей!

– Не кораблей, а королей, – сердито поправил я друга. – Пора бы тебе перестать иностранца из себя строить, над родным языком измываться!

И тут Юрий Птенчиков признался мне, что русский язык – не родной его язык. Он, Юрий, прибыл на Землю с отдаленной планеты Кума (ударение на первом слоге). На этой Куме издавна существует такой обычай: некоторые родители подкидывают своих детей на другие планеты – для того чтобы дети их осваивали инопланетные языки, обычаи и исторические факты, дабы, вернувшись в зрелом возрасте на Куму, создавать научные труды по истории иных миров и тем способствовать общему развитию своих соотечественников.

В дальнейшем это послужит налаживанию дружеских межпланетных контактов. К вышеизложенному Юрик добавил, что военная техника и вообще техника землян его нисколько не интересует, ибо Кума – планета мирная. А вообще-то, наука и техника у куманиан стоят на куда более высоком уровне, нежели у землян. В этом отношении Куме у Земли учиться нечему; это все равно как если бы студент-отличник пятого курса захотел бы брать уроки у школьника-второгодника.

Далее он поведал мне, что Кума – планета весьма древняя, и у ее обитателей давно выработалась наследственная генетическая культура… Куманиане и куманианки рождаются уже со знанием основ математики, физики, химии, географии и истории. И, разумеется, они являются на свет вполне грамотными. И вот это-то врожденное знание родного языка мешает ему, Юрию, в освоении языка русского.

– Я бы освоил его не хуже, чем ты, Фима, но в моем черепе прочно угнездились грамматические правила куманийской бытовой и письменной речи, и они все время вступают в драку с нормами земной словесности и письменности. Поэтому не дивись, Фима, что у меня иногда возникает неправильное говорение, – закончил он свое признание.

– А тетя Клава знает, откуда тебя к ней подбросили?

– Моя маманя земная знает, я ей говорил. Но она не верит. Она повелела мне в тряпицу помалкивать, а то подумают, что я психоненормальный. Это я только тебе, по дружеству…

– Не бойся, куманек, я тебя никому не выдам. Вот если бы ты со шпионским заданием к нам прибыл, если б ты резидентом был, я бы тебя своею собственной рукой укокошил. Но ты, я вижу, вреда землянам не причинишь.

– Курв я буду, если причиню! – воскликнул Юрик.

– Только не «курв», а «курва», – поправил я иномирянина. – Пора бы тебе освоить кое-какие необходимые слова!

– Во-во! Давно пора! Но не ладится у меня дело с необходимыми словами. В кумианском языке похвалительных слов много, а вот осудительных – один, два, – и фиг с маслом. А ведь я здесь земной язык полностью должен в свой ум вобрать. Когда на Куму окончательно вернусь, я там профессором стану, специалистом по земной словесности.

– Ладно, Юрик, по части необходимых слов я над тобой шефство возьму. Буду расширять твой словесный кругозор.

– Спасибо, Фима!.. Обогащай меня!.. Беден, беден наш кумианский язык. Ведь вот, например, на букву «Д» только двумя словами я могу себя критиковать: «Уп – домтиа» и «Уп – дионлат». Это значит: «Я – непослушный» и «Я – слишкомнеторопливоработающий». А по-вашему, поземному, на эту букву – целая алмазная россыпь: я – дурак, дурень, дурошлеп, дуралей, двоечник, дармоед…

– Дебил, домушник, душегуб, держиморда, демагог, дегенерат, двурушник, диверсант, дебошир, – продолжил я.

– Боги мои, какое речное богатство! – восхищенно прошептал Юрик.

– Богатство речи, – поправил я иномирянина и добавил, что могу составить для него словарик строгих слов от слова «алкаш» до слова «ябеда», И он может взять его с собой на свою Куму. Но иномирянин ответил мне, что никаких книг, никаких записей увозить с Земли он не имеет права. Только то, что есть в голове!

5. Я узнаю, что в небе есть Фемида

После школы я успешно сдал экзамены в Проекционио-теоретический институт, а закончив его, поступил работать в ИРОД (Институт Рациональной Организации Досуга). Что касается Юрия, то ему нужна была работа, помогающая обогащению его устного словаря. Поэтому он устроился продавцом в букинистический магазин. Однако вскоре понял, что устная речь книголюбов слишком стерилизована, в ней отсутствуют «твердые словечки», что ему нужно выйти на широкий словесный простор. Какое-то время был он банщиком, затем, сменив еще несколько специальностей, наконец стал гардеробщиком в столовой.

Теперь жизнь наша текла по разным руслам, но дружба продолжалась, и я был в курсе его бытия. Все свободное время Юрий проводил за чтением, но устная речь его по-прежнему не была гладкой. И очень тяжело шло у него дело с освоением «строгих» слов, хоть был он очень старателен. Иногда он даже в ИРОД мне звонил:

– Фима, срочно проэкзаменуй меня на букву «С»! Перечисляю: скупердяй, соблазнитель, сволочь, слабак, склочник, совратитель, скандалист, слюнтяй, стервец, скопидом, спекулянт, симулянт, сопляк…

– Садист, сутенер, свинтус, сутяга, скобарь, супостат, саботажник, сквернослов, самодур, сквалыга, – перехватывал я эстафету.

– Какая роскошь! Как богата словесность земляная! – восклицал мой друг.

– Не «земляная», а «земная», – поправлял я его.

С такими запросами Юрик обращался ко мне не раз, и, к сожалению, ответы мои слышал не только он. Телефон общего пользования находится в курительном коридорчике нашего ИРОДа, вход туда никому не запрещен… И именно здесь зарождаются сплетни.

Добрая старенькая тетя Клава умерла, когда Юрию шел двадцатый год. Похоронил он ее со всеми возможными почестями. Теперь он одиноко жил в однокомнатной темноватой квартирке. Жил скромно и всю свою зарплату тратил на книги. Однажды он сказал мне, что когда закончит земное образование, то перед отлетом на Куму он все эти тома бесплатно отнесет в районную библиотеку. Ведь никаких книг и вещей подкидышам брать с чужих планет не положено – только умственный багаж да ту одежду, что на них.

– Это хорошо, Юрик, что ты такой добрый и честный, – констатировал я. – Ты даже ненормально-честный, я это давно заметил. Но кое-что мне в тебе не нравится.

– А что именно? Говори нараспашку.

– Не нравится мне, что живешь ты, как монах. В хавире твоей – никаких следов женского присутствия. И вообще за девицами совсем не ухлестываешь. Ты что, в святые записался?

– Нам, подкидышам, нельзя на чужепланетницах жениться, – тихо ответил Юрик.

– Чудило, никто тебя в загс не гонит! Ведь и помимо загса можно…

– Фима, я не предатель, не мошенник, не инсинуатор, не христопродавец, не блудень! Я не могу изменничать своей невесте.

– Так женись на ней! Чего же проще!

– Но она – не здесь. Я ее на Куме, как это у вас говорится, засковородил.

– Юрка, ты в своем уме?! Как ты мог на Куме девушку захороводить, ежели ты почти с пеленок на Земле околачиваешься?!

– Фима, раскроюсь тебе…. Когда мне пятнадцать лет звякнуло, я заимел право летать на родную Куму. Мне тогда особые таблетки прислали. Я там много времени прохлаждаюсь. Поэтому и с русским языком у меня торможенье; то я на Земле по-землянски говорю, то на Куме, по-куманийски, – а в голове паутина получается.

Признание моего друга ошеломило меня. Ведь вся его жизнь шла у меня на виду, и мне было известно, что за все годы нашего знакомства он никуда далеко из Питера не отлучался. В то же время я знал, что он не способен на преднамеренную ложь. Но если он верит в это раздвоение своего бытия – значит, он болен психически…

– Не бойся, я на все проценты психонормальный, – словно угадав мои мысли, продолжил разговор Юрий. – Мне давно надо было вскрыть перед тобой эту секретную тайну. Но один наш мудрец так высказался: «Если твоя правда похожа на ложь – молчи, дабы не прослыть лжецом». Я боялся, что ты мне не поверишь. А с другой стороны, боялся, что поверишь – и тогда с ума спятишься.

– Не бойся, куманек, ум у меня прочный, – резонно возразил я. – Но объясни мне, как ты ухитряешься незаметно с Земли ускользать в эти свои космические самоволки?

– Для ускользновений я пользуюсь законом сгущенного времени. Заглотаю особенную таблетку – и мое десятиминутное отсутствие на Земле равняется моему двухмесячному пребыванию в космосе и на Куме. Веруешь мне?

– Верю, Юрочка. Но верю умом, а не воображением.

– Фима, тебе надо побольше фантастики читать. Фантасты уже научились и останавливать время, и удлинять его, и укорачивать, и скособочивать, и спрессовывать, и расфасовывать…

– Повторяю, Юрик: я тебе верю, – прервал я словоохотливого иномирянина. – Но ты фантастикой мне голову не задуривай! Не забывай, что я тружусь в серьезном научном институте, и там у нас – никакой фантастики, там у нас – реальная забота об улучшении быта трудящихся!.. Кстати, как на твоей Куме с зарплатой дела обстоят? Деньги-то у вас существуют?

– Существуют, – ответил инопланетчик. – Но деньги у нас устные.

– То есть как это «устные»? – удивился я.

– А так. Никаких банкнотов, никаких монет. В конце суртуга, то есть месяца, к каждому турутаму, то есть работающему, подходит тумпрон, то есть бухгалтер, и сообщает, сколько тот заработал бутумов, то есть денежных единиц. Турутам прочно и точно запоминает сумму и тратит ее в магазинах по своему усмотрению. Он выбирает себе вещи, продукты, а продавец каждый раз говорит ему: «Вы истратили столько-то». А он продавцу отвечает: «Учту и вычту».

– Ну, Юрка, вот это уже какая-то бредовая фантастика началась. В сгущенное твое время я поверил, а в устные деньги – не могу. Ведь при такой финансовой системе все магазины и универмаги за один день прогорят.

– Нет, Фимушка, на Куме у нас пожаров не наблюдается. Положа руку на солнце, скажу тебе, что не лгу! Я – не врун, не лгун, не вральщик, не обманник!.. И ты своими зрачками можешь в этом убедиться. Вообще-то посторонних пассажиров брать на звездолеты не полагается, но насчет тебя я договорюсь. Ведь ты – мой ангел-спаситель!.. На Земле никто и не заметит твоего неприсутствия, так что никакого прогула не будет. А на Куме тебя встретят дружеским гимном!

– Так у вас там тоже музыка есть? – огорченно спросил я.

– Есть! – радостно воскликнул иномирянин. – И такая звучимость, что хоть святых в дом приноси, как у вас говорится.

– Нет, Юрик, на Куму к тебе в гости я не полечу, – твердо ответил я. – Ты ведь знаешь, какое у меня отношение к музыке… Мне бы на какой-нибудь тихой планете побывать, отдохнуть от земного шума.

Хотел бы один я дожить на планете,

Где нет ни роялей, ни джазов, ни ВИА,

Где нет никаких сослуживцев и сплетен,

Где ждет меня уединенная вилла!

И тут мой друг признался, что на полпути между Землей и Кумой имеется планета, на которой сейчас обитает лишь один ученый – куманианин. Однако никаких вилл и коттеджей там нет. Там есть здание бывшей тюрьмы, переоборудованное в научный центр по изучению одиночества. В том здании идеальная тишина, а кругом – джунгли, в них звери беспощадные. Для колонизации та планета непригодна. Тюрьма же была воздвигнута специальной технической экспедицией по приказу судебной комиссии. В эпоху жестокого средневековья туда ссылали тяжелейших преступников. Посадят их в старинный звездолет тихолетный – и везут туда, и рассаживают по звуконепроницаемым камерам.

– Юрик мне бы такое наказание со строгой звукоизоляцией! Мне бы такое средневековье! А как та планетка называется?

В ответ Юрий певуче и невнятно произнес какое-то длинное слово.

– Как? Как? – переспросил я.

– Ну, это, если перевести, у нас так одна богиня судебная зовется – вроде вашей Фемиды. И планету так окрестили.

– А большие сроки тем уголовникам давали?

– Очень громоздкие! Даже до трех месяцев, если на земное время пересчитать. Были случаи схождения с ума, были случаи погибельного бегства. Слава богу, что все это – древняя история.

– Дальше, дальше рассказывай, – потребовал я.

– Когда тюрьму отменили, туда, на Фемиду, отбыла специальная бригада от Академии Всех Наук и организовала там филиал куманианского института по изучению одиночества. И назвали это так: Храм Одиночества. В погоне за одиночеством, чтобы сотворить ценные рефераты на эту тему, на Фемиду хлынули ученые – одиночествоведы, они по четверо в каждой камере угнездились.

– Не очень одинокое одиночество, – съехидничал я.

– На ушибах – учатся, – продолжал Юрик. – Такое перевыполнение было признано антинаучным, и ввели новое правило: в Храме Одиночества для полного освоения одиночества имеет право обитать только один научный работник. Сейчас там работает над диссертацией один известный одиночествовед, но на Куме летают слухи, что скоро тема будет закрыта и после него на Фемиду никого не пошлют.

– Значит, опустеет этот райский уголок! Вот бы мне туда!

– Не шутействуй, Фима! Ведь Фемида – самое страшное место во всей Вселенной!

Тогда на этом и кончился наш разговор. Я его отлично запомнил.

6. Я о себе

Однако что же это о себе я помалкиваю?

Есть и для скромности предел,

Не скромничай до одури, –

Иначе будешь не у дел,

Зачислен будешь в лодыри.

Я рос в шумно-культурной семье. Отец и мать – пианисты. Туше у отца очень сильное. До ухода на пенсию он вел музыкальные кружки в различных клубах, а днем упражнялся на рояле дома; мать, наоборот, днем преподавала музыку в школе, а домашний инструмент использовала по вечерам, совершенствуя стиль игры. Мало того, в квартире нашей обитает тетя Рита, по специальности – дура. Это было ее амплуа, она на эстраде изображала этакую симпатичную дурочку. Партнер задавал ей вопросы, а она в ответ хохотала глуповатым смехом и заражала публику неподкупным весельем. То был ее коронный номер. Дома она, чтобы не утерять квалификации, ежедневно упражняется в смехе – даже выйдя на пенсию.

Родители намеревались пустить меня по звуковому руслу, но вскоре убедились, что музыкальным слухом я не обладаю. Иногда мне хотелось, чтобы у меня вообще слух отсутствовал, – так нервировал меня шум домашний. Помню, когда я учился во втором классе, во время медосмотра врач спросил меня, нет ли жалоб на здоровье. Я ответил, что есть жалобы на уши: нельзя ли меня как-нибудь оглушить медицинским способом? Медик рассердился, сказал, что такие шутки неуместны.

К музыке у меня особое отношение, да и вообще ко всякому шуму. Думаю, тут трусость виновата. Когда мне было шесть лет, родители снимали дачу в поселке Мухино. Там в роще стояло полуразрушенное каменное строение – Барский дворец, как именовали его местные жители. Все родители-дачники запрещали своим детям ходить туда; говорили, что там опасно. Но именно в такие запретные места и тянет мальчишек. Однажды мой двоюродный братец Женька, которому было уже одиннадцать лет, милостиво пригласил меня побывать с ним в Барском дворце. И вот по выщербленным ступеням вошли мы в бельэтаж, в небольшой зал. Пол там был завален битыми кирпичами, пахло плесенью. Часть сводчатого потолка отсутствовала, и в большущую дыру виден был второй этаж. Уцелевшая часть свода нависала над нами. Казалось, что она вот-вот на нас обрушится. Я встал у окна, чтобы сразу сигануть в оконный проем, когда начнется обвал. Женька догадался, что мне боязно, и молвил презрительно:

– Эх, Фимка, да ты трусяга!

Осенью того же года, когда родители со мной вернулись в город, я однажды, набегавшись во дворе, уснул на кушетке возле рояля. Мне приснилось, что я опять в Барском дворце и надо мной нависает кирпичный свод. И вдруг послышался грохот. Я проснулся от страха, – а это, оказывается, отец присел к роялю и начал наигрывать что-то очень громкое, только и всего. Но с этого дня я невзлюбил всякую музыку. Правда, меня и прежде к ней не тянуло – но теперь она стала вызывать во мне какой-то подсознательный страх.

При всем моем особом отношении к музыке родителей своих я люблю. Они люди добрые. Добрые к людям, добрые к животным. В те годы они частенько приводили с улицы бродячих собак, приносили бездомных кошек. Но животные у нас долго не задерживались – из-за музыкального шума. Поживет-поживет у нас какой-нибудь барбос, откормится, наберет нужный ему вес, а потом – выведет его отец на очередную прогулку, и драпанет пес без оглядки, в надежде найти себе более тихую обитель. И кошки тоже не приживались. Исключением был кот Серафим (сокращенно – Фимка). Тихий был, степенный, воровал только в исключительных случаях. Музыки боялся, смеха тоже; как тетя Рита начнет хохотать – он на постель или на диван прыгает, на спину ложится и уши передними лапками зажимает. А из дома не убегал, хоть и имел эту возможность; весной, в пору кошачьих свадеб, его во двор гулять отпускали. Родители за верность дому очень его уважали, и меня из уважения к нему тоже Серафимом назвали. Отец потом мне рассказывал, что когда он с матерью пришел в загс меня регистрировать, то делопроизводительница поначалу не хотела такое имя в метрику вписывать, потому как был некий лжесвятой Серафим Саровский, которому царь Николай Второй покровительствовал. Но отец ей толково объяснил, что мне в честь кота имя дают, и тогда регистраторша сказала, что это вполне законно.

Этот кот памятен мне и тем, что благодаря ему я еще в ранние школьные годы смог проявить свои изобретательские способности. Зная, что Фимка не меньше меня страдает от шума, я, из чувства солидарности, решил облегчить ему жизнь. Замерив длину его ног и туловища, я соорудил фанерную конуру; изнутри, для звукоизоляции, я обил ее старым ватином и отчасти – мехом, использовав для этого свою шапку-ушанку. Родители отнеслись к этому отрицательно. К сожалению, и мой тезка – тоже. Он обходил стороной это уютное звукоубежище. А когда я попытался втолкнуть его туда, он зашипел на меня. Надо думать, тут сказался возрастной консерватизм.

7. Служебные невзгоды

Задача ИРОДа – путем усовершенствования бытовой и прочей техники устранять из повседневного быта всяческие стрессовые ситуации и тем способствовать продлению жизни людской. Профиль института весьма широк, в нем много отделов, секций и подсекций. Я – сотрудник секции, где проектируются приборы бытовой безопасности. Но не о своей работе поведу я сейчас речь.

Рядом с моей секцией находится Отдел Зрелищ. Не так давно сотрудники этого отдела разработали проект четырехэкранного кинозала. Кому из вас не приходилось, польстившись на интригующее название фильма и честно купив на него билет, быстренько убедиться, что картина скучна, что актеры играют плохо, что деньги потрачены вами напрасно? Некоторые зрители в таких случаях устремляются к выходу; другие, зевая и чертыхаясь, сидят до последнего кадра. Но и те, и другие покидают зал с чувством раздражения – а это, как известно, сокращает сроки нашего бытия. А теперь, уважаемый читатель, порадуйтесь проекту ИРОДа.

Вы входите в просторный зал. На каждой из четырех стен – по экрану. Кресла – вращающиеся; так надо. Между ними – интервалы; так нужно. В подлокотнике каждого кресла – четыре кнопки. В начале сеанса все сиденья повернуты к экрану № 1. Вы садитесь, надеваете наушники, нажимаете кнопку звукоприема № 1. На экране – фильм из жизни молодого ученого. Он хочет подарить миру свое изобретение, но его соперник вставляет ему палки в колеса. Однако с самого начала ясно, что справедливость восторжествует, и вам эта ясность почему-то не нравится; ведь вы знаете, как тернист путь каждого изобретателя. Огорчает и то, что роль молодой (по замыслу драматурга) подруги ученого исполняет престарелая жена режиссера.

Играя девушку влюбленную,

Надев роскошный сарафан,

Старушка – дама пенсионная,

Кряхтя, вползает на экран.

– Опять эту мымру вытащили! – бормочет зритель, сидящий справа от вас, и делает поворот на 45 градусов влево. Зритель же, сидящий по левую сторону, делает поворот вправо. «А я рыжий, что ли!» – мелькает у вас мысль, и вы поворачиваетесь сразу на 90 градусов и нажимаете соответствующую кнопку звукоприема. У вас перед глазами и ушами – детективная погоня за дефективным негодяем, похитившим из частной коллекции полотно Айвазовского. Под бодрую песню о трудных буднях милиции каскадеры мчатся по улице, ставят свои машины на дыбы, лавируют между автобусами. «Все ясно, не уйдет сукин сын от погони», – догадываетесь вы и, совершив новый поворот, приступаете к созерцанию кинокомедии. Там происходит что-то очень смешное. Заливистым молодежным киносмехом смеется изящная девушка в джинсах; добротным крестьянским смехом смеется ее мать с подойником в руке; бодро хохочет молодой человек спортивно-физкультурного вида. Но это им смешно, а вам почему-то скучно. Дабы не чувствовать себя тупицей, лишенным чувства юмора, вы совершаете еще один поворот – и вот перед вами фильм из жизни животных, заснятый при помощи дальнозоркой оптики. Медведица со своими потомками расположилась на лесной полянке; бобры заняты сооружением плотины; олени пасутся в тундре. Все очень разумно, всему веришь, К тому же животные не знают, что их снимают, и поэтому, в противоположность актерам, ведут себя очень естественно. Радуясь достижениям киноискусства, вы с интересом смотрите фильм до конца и покидаете зал с чувством удовлетворения. Никаких стрессовых ситуаций! Сами того не замечая, вы сберегли частицу своего здоровья, продлили свою жизнь! А кто вам в этом помог? Вам помог ИРОД! Увы, уважаемые читатели, должен вам сообщить, что проект этот положен в долгий ящик. До его обсуждения все ироды – в кулуарных разговорах – толковали о том, что это – крупное достижение, которое приумножит славу ИРОДа. Но вот настал день обсуждения – и первым выступил Герострат Иудович, наш директор. Он признал, что сама по себе идея прогрессивно-прекрасна, но тут же трусливо добавил, что ее осуществление встретит свирепое сопротивление актеров и что даже некоторые отсталые зрители будут недовольны. За ним слово взял наш почтенный завлаб Афедрон Клозетович и долго бубнил о том, что строительство нового кинотеатра потребует колоссальных расходов, а это, учитывая хозрасчетные взаимоотношения, приведет к финансовому краху ИРОДа. После этих двух речуг стали выступать рядовые ироды, и каждый находил в проекте какой-нибудь недостаток; обсуждение превратилось в осуждение. Придя домой, я обо всем этом рассказал Насте, и она озарила меня улыбкой № 16 («Нежное сочувствие»). Но потом спросила, сказал ли я там что-нибудь в защиту этого проекта. Я признался, что ничего не сказал.

Ночью приснился мне Юра Птенчиков. Он слезно просил меня сотворить стихотворение, состоящее сплошь из осудительных слов. Проснувшись, я сел за стол и стал слагать строфы. К полудню стихотворение было готово, я переписал его начисто, и когда на следующий день, в воскресенье, Юрик пришел к нам в гости, я прочел ему свой труд. Мой друг мгновенно выучил его наизусть. Он был в восторге, он заявил, что заимел ценное научное пособие. А вот Настя была недовольна. Она сказала, что лучше бы мне было на совещании в ИРОДе честно высказаться прозой, чем исподтишка кропать такие стихи. И тогда я решил всенародно опубликовать свое критическое творение – и тем доказать себе и другим, что я не трус.

В понедельник я явился в ИРОД раньше обычного и поспешил в демонстрационный зал, где висела свежая стенгазета «Голос ИРОДа». Видное место в ней занимала передовица Герострата Иудовича «Усилим взлет самокритики!». Поначалу решив, что мое стихотворение будет куда больше способствовать такому взлету, я хотел налепить его на передовицу – и извлек из портфеля рукопись, а также тюбик с клеем и кисточку. И тут мне стало боязно, по спине пробежал холодок. Похоронить под своим творением статью директора я не решился, я наклеил рукопись на какие-то заметки в нижнем углу стенгазеты – и отошел в сторонку, дабы поглядеть на дело ума и рук своих. На фоне машинописных листков моя рукопись резко бросалась в глаза. Подписи под ней я не поставил, – но ведь все ироды знают, что только один я во всем институте пишу стихи… Спине моей опять стало холодно, меня охватило чувство неуюта и тревоги, будто я вскарабкался на высоченный скользкий утес и не знаю, как с него спуститься. Тем временем в противоположном конце зала показалась чья-то фигура, начинался трудовой день… Я заторопился в свою секцию, сел за рабочий стол и стал ждать того, что будет. Оба моих секционных сотоварища отсутствовали; один был в отпуске, другой на бюллетене. Не прошло и часу, как ко мне ворвалась Главсплетня. Своим лающим голосом эта конструкторша сообщила по большому секрету, что все ироды собираются меня бить, а директор вызвал наряд милиции, чтобы посадить меня на пятнадцать суток.

– За что?! – неуверенным голосом спросил я.

– За то! – пролаяла Главсплетня – и удалилась.

Волна тоскливого страха накатила на меня. В мозгу возникло четверостишие:

Стихи писал я смело,

Имел отважный вид, –

Но стал бледнее мела,

Узнав, что буду бит.

Минут двадцать я сидел, ожидая, что сослуживцы ворвутся в комнату и приступят к кулачной расправе. Но никто не нарушил моего одиночества. Тогда я решился пойти в демонстрационный зал, поглядеть, что там делается. Возле стенгазеты стояли несколько иродов и обсуждали мое творение. Оказывается, никто из них не собирался меня бить, ибо каждый считал, что к нему лично стихотворение никакого отношения не имеет. И каждый, с плохо скрываемым удовольствием, печалился за своих сослуживцев, которых я так метко разоблачил. При этом все стоящие возле стенгазеты со смаком перечисляли имена тех иродов, которых в данный момент поблизости не было. Мне стало ясно, что никакого рукоприкладства по отношению ко мне не предвидится. И никакой милиции в зале не видно. Все Главсплетня мне набрехала!

Дело окончилось тем, что стенгазета была снята со стены, а директор, Герострат Иудович дал мне выговор в приказе «за нетактичное поведение». Перед этим он вызвал меня в свой кабинет и доверительно сообщил, что он скрепя сердце вынужден дать мне этот выговор, а не то завлаб Афедрон Клозетович будет на него в обиде за то, что он, директор, никак не наказал меня. Ведь всем ясно, что в моем стихотворении речь идет именно о завлабе.

С успокоенной душой вернулся я в свою секцию и принялся за работу. К концу рабочего дня ко мне неожиданно заглянул Афедрон Клозетович. Он поинтересовался, как идут мои изобретательские дела, а потом вдруг хитро улыбнулся и сказал:

– Это, конечно, между нами, но очень понравился мне ваш стишок. Очень хитро и тонко вы нашего Герострата Иудовича на перо поддели! Прямо-таки живой словесный портрет его дали!

Уважаемый Читатель! Дабы вы были вполне в курсе дела, приведу здесь свое стихотворение полностью. Если оно придется вам по душе – можете его переписать и вывесить на видном месте в своем учреждении. Это, несомненно, послужит повышению уровня товарищеской самокритики.

МОЕМУ СОСЛУЖИВЦУ

Ты – мой сослуживец, однако

Скажу тебе честно, как друг:

Ты – Сволоч без мягкого знака,

Ты – Олух, Лопух и Бамбук!

Ты – Хам, Губошлеп, Забуддыга,

Нахлебник, Кретин, Обормот,

Обжора, Бесстыдник, Ханыга,

Растратчик, Раззява, Банкрот!

Ты – Трус, Паникер, Проходимец,

Прохвост, Лихоимец, Злодей,

Обманщик, Стяжатель, Мздоимец,

Ловчила, Лентяй, Прохиндей!

Ты – Лжец, Анонимщик, Иуда,

Фарцовщик, Охальник, Наглец,

Поганец, Подонок, Паскуда,

Тупица, Паршивец, Стервец!

Ты – Рвач, Пасквилянт, Злопыхатель,

Алкаш, Охламон, Остолоп,

Пижон, Подхалим, Обыватель,

Фигляр, Саботажник, Холоп!

Годами молчал я, как рыба, –

Но правду поведать пора!..

Скажи мне за это спасибо

И в честь мою крикни: УРРРА!

8. Квартирные невзгоды

Читателям почему-то всегда интересно, женат или холост герой того или иного повествования, даже если само повествование не очень их интересует. Рад объявить уважаемым читателям, что я женат. И, представьте себе, – удачно.

Скажу, холостякам назло,

Что мне с женою повезло, –

Я создал прочную семью,

А мог нарваться на змею!

В юности я мечтал, что подругой моей жизни станет неведомая немая красавица. Но потом прочел где-то, что зарегистрированы случаи, когда немые обретали дар речи и тогда становились очень горластыми и разговорчивыми. Поэтому поиски мои окончились тем, что я взял в жены говорящую, но не говорливую девушку с мягким, добрым характером. И имя у нее спокойное, уютное: Настя. И профессия у нее тихая, бессловесная: она – массажистка. Мы живем душа в душу – хоть иногда и конфликтуем. В характере Насти есть кое-какие загогулины – и это даже хорошо, это делает нашу жизнь более интересной.

Пусть жена полна серьезности,

Ей за это честь и слава, –

Но один процент стервозности –

Не отрава, а приправа.

Свадьбу мы справили скромно. На ней, кроме Насти и меня, присутствовали наши родители, а из гостей – три Настины сослуживицы и мой друг – иномирянин Юрик. Я заранее упросил отца и мать не сопровождать празднество музыкой, и просьба моя была выполнена. Вот только тетя Рита не воздержалась от шума, объявила «пятиминутку смеха», которую растянула минут на пятнадцать. Из вежливости пришлось и всем остальным подхохатывать ей.

Вскоре после рождения дочки у нас устроилось дело с жильем, и мы с Настей и Таткой поселились на Гражданском проспекте в отдельной двухкомнатной. Я заранее предупредил супругу, что никаких телевизоров, транзисторов и прочих шумовых изобретений не потерплю в нашем жилище, – и она согласилась. Но тишина в квартире зависит не только от ее обитателей. Оказалось, что над нами живет выпускница консерватории, владелица мощного рояля, а под нами – семейка, обожающая рок-музыку. Когда музыкантша слишком громко начинала наяривать на рояле, я посылал наверх Настю, чтобы она попросила ее играть потише. А когда снизу доносились яростные шумовые вспышки, я сам спускался к меломанам и вежливо просил их прекратить это звукоблудие. Но уговоры наши почти никакого действия не оказывали, и я понял, что нужно искать обмен.

Милей мне волки и медведи

И разъяренные слоны,

Чем те двуногие соседи,

Что музыкой, увлечены.

После недолгих поисков мы обменялись на квартиру в Купчине. По уверениям ее жильцов, она была очень тихая: сверху – чердак, а под ними живет глухой зоотехник в отставке. Вскоре выяснилось, что мы, как говорится, сменяли быка на индюка. Зоотехник действительно был глухим – но не на все 100 %; поэтому он, чтоб лучше слышать телевизор, включал его на полную громкость. Я понял, что для нас назревает новый обмен.

Короче говоря, за минувшие восемь лет мы сменили пять адресов. И каждый раз нарывались на соседство то с исполнителями, то с любителями громкой музыки. Но в прошлом году счастье вроде бы улыбнулось нам – это когда мы обменялись на Выборгский район. Правда, санузел – совмещенный, потолок – с протечками, но зато тихо. Я так и сказал Насте: лучше тихая хижина, чем шумный дворец. Но когда мы с помощью Юрика (он при каждом переезде нам помогал) стали расставлять мебель, Настя вдруг села на кушетку, усадила рядом с собой Татку – и заплакала. Сквозь слезы она заявила, что мы, мол, уперлись в жилищный тупик, что я и отсюда захочу меняться, но сюда уже никакой дурак не поедет.

Я, признаться, был ошеломлен этим слезным бунтом моей супруги, тем более, что и Татка к ее плачу примкнула. И тут слово взял мой друг – иномирянин.

– Настечка, затормозите свои рыданья! Не так уж здесь антиуютно! Радуйтесь тому, что есть! Один мудрец с моей планеты так выразился: «Если ты будешь рад некрасивому цветку, то он обрадуется твоему обрадованью – и станет красивым». Высказывания Юрика всегда вызывают у Насти улыбку. И на этот раз она порадовала его улыбкой № 18 («Дружеское взаимопонимание»), но затем снова заплакала.

И тут опять заговорил Юрик. Голос его дрожал от сочувствия. Он сказал, что мы переутомились и что нам надо на время сменить обстановку. В ближайшее время он снова собирается слетать на родную Куму, где его ждет невеста. Он зовет нас в гости. Бесплатным транспортом, питанием и жильем он нас обеспечит. Правда, водители звездолетов не имеют права брать на борт иномирян, но тут дело особое: ведь я – его спаситель. К тому же его папаня – диспетчер главного куманийского звездодрома. Юрик с ним договорится… Мы должны учесть и то, что путешествие на Куму нисколько не нарушит наших земных планов и дел: используя закон сгущенного времени, мы, покинув Землю на два или на три месяца, вернемся в день отбытия с нее.

– Мама, этого не может быть! – воскликнула Татка.

– Тата, дядя Юра никогда не лжет! – одернула ее Настя. – Ты сама поразмысли: если есть сгущенное молоко, то почему бы не быть и сгущенному времени?

– Да-да! – подтвердил Юрик. – Сгущенное время – реальная нормальность!

Сколько раз я летал на родную Куму, а на Земле не сотворил ни одного прогула. Я не прогульщик, не двурушник, не симулянт!

Однако Настя от экскурсии на Куму отказалась категорически. И не из страха перед неведомым – она не трусиха, нет! Свой отказ она мотивировала так: настанет день, когда на какую-нибудь дальнюю планету устремится межпланетный корабль, экипаж которого будет состоять из землян. Это они, побывав на неведомой планете, приумножат славу Земли. А ежели мы, не имеющие к космическим делам никакого отношения, первыми отправимся в дальний полет в качестве блатных пассажиров, то этим мы не только не прославим Землю, но – наоборот – унизим ее в глазах инопланетян. Мой друг не ожидал от покладистой Насти столь строгой отповеди. В особенности огорчило его упоминание о блате.

– Настечка, это не блат в стопроцентной оценке, – начал оправдываться Юрик. – Ведь Серафиму я жизнью обязан!.. Один мудрец с моей планеты так выразился: «Если кто тебя из смерти спас, то ты считай его вторичным отцом – и во всем ему помогай». Вот я и хочу помочь ему и вам. Это не блат, это дружелюбный, задушевный блатик…

– Нет, это не блатик! Это – блатище в космическом масштабе! – решительно подытожила Настя. Мне же на Куму лететь не хотелось по другой причине, уже известной читателям: там тоже водятся музыканты и любители музыки, так что покоя я там не обрету. Но я помнил, что есть планета Фемида, где в Храме Одиночества царят тишина и покой…

9. Нервная встряска

Год с небольшим в квартирке на Выборгской прожили мы совсем неплохо. Татка к новой школе привыкла, стала пятерки приносить. А я прямо-таки жил да радовался; и в ИРОДе были мной очень довольны, творческая отдача моя резко повысилась. Но не дремал коварный Рок… В одно субботнее утро из-за стены, которая отделяла нашу квартиру от соседней, где обитали старушка, занимавшаяся вязаньем свитеров и кофт, и ее полностью глухонемой муж, послышался грубый шум передвигаемой мебели. Я кинулся на лестницу. Дверь в соседскую квартиру была распахнута настежь, лестничная площадка была загромождена вещами. Соседи переезжали…

– Не беспокойтесь, – ласково затараторила старушка-вязальщица. – У вас теперича заместо нас шибко культурные соседи будут, будет вам с кем беседовать. Он – пианист – роялист, а она на этой, как ее там, на балалайке такой большой работает. Она мне сказала: «Будем на новом месте готовиться к новым достижениям». Ихняя квартира лучше нашей, а они приплаты не требуют. Их соседи выжили, завидуют их художественным успехам. В воскресенье наши новые беззастенчивые застойные соседи приступили к музыкальным действиям. Настя и Татка отнеслись к этому спокойно, а мне стало очень даже не по себе. Я оделся, вышел из дома. Побродив по Выборгской стороне, я сел на трамвай и поехал на Васильевский остров. Там навестил родителей, но пробыл у них недолго; при всем их прекрасном отношении ко мне печали моей понять они не могли. Спустившись по лестнице в первый этаж, я нажал кнопку звонка у двери в квартиру Юрика и очень обрадовался тому, что он дома. Через микроприхожую, где висела его скромная одежда, мой друг провел меня в заваленную книгами комнатуху и первым делом попросил напомнить ему, какие строгие слова есть на букву «Р».

– Расстрига, распутник, раскольник, ракло, ретроград, растлитель, рвач, растратчик, разбойник, ругатель, растеряха… – начал я.

– Раззява, размазня, разгильдяй, разоритель, – присовокупил Юрик, а затем пожаловался, что освоение строгих слов идет куда медленнее, чем ему хочется, а ведь скоро ему надо лететь на Куму для очередного научного отчета. Он опять два месяца там проведет.

И тогда я сказал, что мне необходимо побывать на Фемиде, отдохнуть там от земного шума в мирном Храме Одиночества, и свинство будет, если Юрик мне не поможет в этом деле. Мне нужна целебная тишина, иначе я заболею и помру.

Ты будешь греться в сауне,

Начальство ублажать,

А я уж буду в саване

В могилочке лежать.

В ответ на мой Доводы Юрик стая убеждать меня в том, что на Фемиде мне будет очень неуютно, хуже, чем на Земле. Тогда, озлившись на своего инопланетного друга, я непечатно выругался – и кинулся вон из его квартиры, даже не попрощавшись.

10. Я – жертва Главсплетни

В тот памятный понедельник я, как всегда, точно явился в ИРОД к началу рабочего дня. В демонстрационном зале шло испытание домашнего тренажера «Юрий Цезарь». Личное участие в его конструировании принимал сам директор, он же дал и наименование этому детищу ИРОДа. Имя Цезаря «Юлий» показалось Герострату Иудовичу слишком женственным, и он заменил его на «Юрий» – ведь тренажер предназначен для мужчин. Это довольно мощное сооружение, как бы помесь танка с гильотиной (так отзывались о нем ироды в кулуарных разговорах, когда поблизости не было начальства). Ежедневное пользование тренажером развивает у вас мускулатуру, помогает сбавить вес, повышает обороноспособность и моральную устойчивость. Для этого вы по трем ступенькам поднимаетесь на сиденье, вцепляетесь руками в руль и, положив ноги на педали, приводите механизм «Юрия Цезаря» в движение. На специальной дуге над вами подвешены гиря и кухонный нож. Они все время раскачиваются, меняя угол наклона, и могут ударить вас, если вы не предугадаете их действий и не отклоните их приближения, использовав для этого рычажок, вмонтированный в руль. В то утро к «Юрию Цезарю» стояла очередь. Каждому хотелось принять участие в испытании – ведь директор находился тут же и внимательно наблюдал за действиями сотрудников.

Надо не надо – жми на педали,

Так, чтоб другие это видали.

Дело – не в деле, дело – в отчете, –

Ты у начальства будешь в почете!

Когда настал мой черед, мною овладел страх, ноги вдруг окаменели. С трудом убедил я себя, что этот «Юрий» – тезка моего друга и поэтому не подведет меня. Взгромоздившись на сиденье, я честно принялся за работу. Действовал старательно и внимательно, но от гири отклониться не удалось. К счастью, дело ограничилось небольшим кровоподтеком возле правого уха. У некоторых иродов травмы оказались посерьезней, четырех пришлось даже госпитализировать. В целом же испытание прошло успешно, директора все поздравляли.

После этого испытания я направился на второй этаж, в наш институтский медпункт, где уже столпилось немало иродов, получивших легкие травмы. Часа через полтора очередь дошла до меня, и медсестричка налепила на мой кровоподтек гигиенический пластырь. В этот момент в медпункт вбежала Главсплетня и сказала, что меня вызывают к аппарату. Я поспешил в коридор-курилку, где на столике стоит телефон. Меня вызывал Юрик.

– Серафим, я долго мыслил, – начал он взволнованным голосом. – Я вспомнил, что один наш мудрец так объявил: «Если ты отказался выполнить просьбу друга, то подойди к зеркалу и плюнь в свое отображение».

– И ты плюнул?

– Наоборот! Я по космическому мыслепроводу связался с Кумой и договорился. В субботу будь у меня в восемь утра. Летим! Ты на Фемиду, я – на Куму. Нас возьмет рейсовый звездолет.

– Значит, место мне забронировано? Надеюсь, мягкое?

– Не волновайся, Фима! Мудрец наш один так сказал: «Если юный спас жизнь кому – то, то и старики потеснятся ради него на почетной скамье». Но я об одном пронзительно тебя упрашиваю: поскольку на Фемиде тебе будет плачевно, то обещай мне, что, когда вернешься с нее, ты не назовешь меня сыном суки.

– Сукиным сыном, – поправил я иномирянина. – Обещаю!

Уточняя некоторые детали предстоящего путешествия, мы проговорили еще минут десять. И все это время в коридоре, покуривая «Шипку», околачивалась Главсплетня.

Я уже упоминал об этой конструкторше, а теперь уточню. На вид она даже аппетитная, сдобная – сплошной бюст. Но голос у нее какой-то лающий, будто она собаку живьем заглотала. Впрочем, не ее это вина. А виновата она в том, что вечно все о всех разнюхивает, перевирает на свой лад и затем распространяет это на весь ИРОД. Идет слух, что она и курить-то выучилась для того, чтобы на законном основании торчать в курильно-телефонном коридорчике и слушать чужие разговоры. И вот эта Главсплетня из тех вопросов и ответов, которыми я обменялся с Юриком, спрограммировала такую схему моего ближайшего будущего: 1) я решил плюнуть на работу в ИРОДе; 2) я развожусь с Настей и отбываю на Кавказ с одной богатой дамой, за счет которой буду существовать бесплатно и весело; 3) кроме того, все это дело пахнет какой-то тайной уголовщиной. Свои умозаключения Главсплетня быстро разлаяла по всем отделам, секциям и подсекциям, и, как водится, все ироды стали обсуждать их, причем каждый не замедлил выдвинуть свою вариацию и приобщить ее к делу. На другой день я заметил, что все со – трудники и сотрудницы поглядывают на меня с пронзительным интересом, а когда пошел в институтскую библиотеку и попросил библиотекаршу Кобру Удавовну выдать мне «Справочник по пространственным нормативам», то книгу-то эту мне выдала, но поверх нее зачем-то положила еще одну – «Уголовный кодекс».

– Вы ошиблись, это не по моей части, – сказал я, возвращая ей «Кодекс». – Ведь я – не судья.

– Суд существует не только для судей, но и для подсудимых, – строго молвила Кобра Удавовна.

От посещения библиотеки на душе у меня остался какой-то мутный осадок. Чтобы избавиться от него, я решил заглянуть в секцию мебели к талантливой конструкторше Мадере Кагоровне. Она разработала проект утепленной кровати. Эта кровать, смонтированная из труб малого диаметра, имеет шланг, с помощью которого ее можно подсоединять к трубам парового отопления.

Приветливая Мадера Кагоровна на этот раз встретила меня хмуро. На вопрос, скоро ли опытный образец ее кровати будет запущен в производство, буркнула что-то невнятное. Смущенный ее странным поведением, я подошел к сидящему на подоконнике институтскому коту Лютику, погладил его и сказал, что мне очень симпатичны эти зверьки. Ведь недаром родители дали мне имя в честь кота.

– Они не сожалеют об этом? – сухо спросила Мадера Кагоровна.

– Сожалеют? А зачем им сожалеть? – удивился я.

– Но ведь они, сами того не зная, спрограммировали ваше будущее. Разве вам не известно, что на городском уголовном жаргоне слово «кот» адекватно словам «альфонс» и «сутенер»?

– Не понимаю, к чему этот разговор?! – воскликнул я.

– Ах, вы не понимаете?!

Наступила неприятная, вязкая пауза. Потом из другого конца комнаты послышался голос Пантеры Ягуаровны, конструкторши, проектирующей кресло, совмещенное с кухонным столом.

– Он не понимает! Он, представьте себе, даже слова такого не слыхивал – «сутенер»! – Пантера Ягуаровна встала из-за своего стола и, подойдя ко мне, спросила в упор: – А вы знаете, что такое содержанка?

– Ну, это из литературы известно, – ответил я. – Это были такие падшие женщины, которые за деньги становились любовницами зажиточных людей.

– А нам не из литературы известно, что у нас в ИРОДе есть падший мужчина – содержанец. И не стыдно?!

– Таким ничего не стыдно, – поддержала ее Мадера Кагоровна. – Таким ничего не стоит бросить жену и дочь ради престарелой растратчицы, у которой куры денег не клюют!

– Какая растратчица? Какие куры?! – воскликнул я в тоскливом недоумении. Но ответом мне было язвительное молчание.

Озадаченно-ошеломленный покинул я секцию мебели и направился в примерочную комнату, примыкающую к отделу одежды. Там в этот час было тихо. Я присел на диванчик и погрузился в печальные размышления. Но вскоре мое уединение нарушил Павиан Гориллович, дизайнер головных уборов. Начнем красовалась огромная меховая шапка – на манер кавказской папахи, только еще больше, пышнее и шире. По краям ее, справа и слева, приторочены два кармана, в которые можно засунуть ладони. Это усовершенствование имеет две положительные стороны: во-первых, не мерзнут руки, ибо шапка заменяет рукавицы; во-вторых, если руки засунуты в шапку, то ее никто не сорвет с вашей головы с целью похищения. Мельком взглянув на меня, Павиан Гориллович подошел к зеркалу, поднял руки, утопил ладони в шапке – и удовлетворенно улыбнулся; Но потом улыбка соскользнула с его лица, оно стало озабоченным.

– Чем это вы недовольны? – спросил я из вежливости. – Шапка – что надо! Пора хлопотать о патенте.

– Я и сам знаю, что пора. Но Афедрон Унитазович хочет, чтоб был еще один карман – внутри шапки. Для портмоне. А я опасаюсь, что это излишне осложнит конструкцию.

– Вы правы. Оттуда портмоне трудно будет извлекать.

– Ну, вы-то, говорят, без труда портмоне себе добыли, – с ядовитой ухмылкой произнес Павиан Гориллович. – Жену побоку, ИРОДа побоку – и айда в Ташкент с одноглазой директрисой гастронома… Живое портмоне, всегда к услугам… Но учтите: угрозыск не дремлет!

– Кто дал вам право клеветать на меня?! – крикнул я. – Кто тебе такой чепухи про меня наговорил?!

– Весь ИРОД об этом говорит. Глас народа!.. По отношению к жене ведете себя как зверь!

– О тебе этого не скажу, – отпарировал я, –

Если скажут тебе: «Ты – зверь!» –

Ты не очень-то в это верь.

Ведь и звери имеют ум, –

Ты ж, мой друг, совсем – ни бум-бум!

Произнеся этот экспромт, я покинул примерочную и направился в отдел, где работает мой хороший знакомый Нарзан Лимонадович. Это он сконструировал комбинированную электрокофеварку-крысобойку «День и ночь». Предположим, вы холостяк. В вашей однокомнатной квартире завелись крысы, а у вас – ни жены, ни кошки. И тут вам поможет «День и ночь». Днем вы используете прибор в традиционном жанре – варите в нем кофе. Вечером вы кладете его горизонтально возле крысиной норки, включаете ловительное устройство – и спокойно ложитесь в постель. Ночью вас будит зуммер. Крыса поймалась и безболезненно убита током! Вы встаете, освобождаете прибор от содержимого, включаете его вновь – и так далее. Оригинальностью замысла и четкостью работы «День и ночь» порадует многих – и тем приумножит славу ИРОДа. Я надеялся, что Нарзан Лимонадович поможет мне развеять ту клеветническую тучу, которая сгущалась над моей головой. Но, оказывается, я держал путь не к другу, а к врагу.

– Слушай, Серафим, этого я от тебя не ожидал, – забормотал он. – Ты же знаешь, я тоже от жены ушел… Но – никаких скандалов… И алименты за Жорку честно плачу… А у тебя прямо по-гадски получается… За Настей по квартире с ломом гоняешься, последнее пальто ее в скупочный пункт снес, кольцо обручальное с ее пальца содрал – и все пропиваешь с какой-то падшей кинозвездой… Опомнись, Серафим, не стань полностью гадом!

– Если и стану, далеко мне до тебя будет, падло! – гневно ответил я.

Если скажут тебе: «Ты гад!» –

Похвале этой будь ты рад;

Ведь по правде-то, милый друг,

Ты зловредней, чем сто гадюк!

Хлопнув дверью, я вышел в коридор. Навстречу мне шагал Хамелеон Скорпионович, известный тем, что им спроектировано антипростудное зимнее пальто. Оно сплошное, разреза спереди нет; его надо надевать через голову. Его не нужно застегивать и расстегивать, вас в нем не продует. Надобность в пуговицах отпадает, что послужит снижению себестоимости. Еще недавно этот дизайнер относился ко мне весьма приязненно, а тут он вдруг при виде меня набычился и молвил укоряюще-презрительным тоном:

– Почему вы здесь? Почему вы не в больнице?

– А к чему мне больница? – удивился я. – Я здоров.

– Какой цинизм! – прошипел Хамелеон Скорпионович. – Ведь все знают, что ваша жена – в хирургической палате! Все знают, что вы, явившись к себе домой с пьяной проституткой, ударили свою супругу бутылкой по голове, а родную дочь выгнали из квартиры! Поспешите же в больницу, пока жена ваша еще жива!..

– А ты, обалдуй, поспеши в психбольницу – там твое законное место! – сухо и кратко ответил я и направился в свою секцию. Когда я под вечер шел через вестибюль, ко мне с таинственным видом подошел вахтер Памир Никотинович и тихо сказал, что «есть разговорец».

– Главное – говорите на суде, что в состоянии эффекта действовали, – зашептал он. – Тогда, может, срок поменьше дадут. Усекли?

– Какой суд? Какой срок? – усталым голосом спросил я.

– Хоть со мной то не хитрите, я ведь тоже через это дело, через ревность, отбывал… А про вас слух идет, что вы квартиру, где супруга ваша блудодействовала, подожгли… Это вам повезло, что изменница на балкон ниже этажом выпрыгнула и переломом доги отделалась… Вы доказывайте, что вы – без задуманного намерения. Усекли?

– Усек, – горестно ответил я.

Все дни той недели я провел в нервном напряжении. С того момента, когда я узнал из телефонного разговора с Юриком, что мой полет на Фемиду вполне реален и даже точный срок назначен, во мне стал нарастать страх перед неведомым. Отказаться от полета нельзя было; я не хотел, чтоб Юрик угадал во мне труса, – но лететь ой как не хотелось… У меня возникла хитренькая надежда, что в последнюю минуту Юрик позвонит мне и сообщит, что по указанию куманийского ихнего начальства мое путешествие отменяется. Я очень на это надеялся, поэтому и Насте о предполагаемом моем полете ничего не сказал – ведь если он не состоится, то на нет и суда нет. Она ведь тогда и не узнает, как я боялся этого отмененного мероприятия. Но нервозность мою Настя заметила. Она в те дни не раз пульс мой щупала и температуру замеряла. К моему сожалению, физически я был здоров. А прикинуться больным мне было невозможно, Настя сразу бы раскусила, что это не хворь, а нахальная симуляция.

11. Перед полетом

Ранним утром в субботу раздался телефонный звонок. Он разбудил Настю и Татку, а меня – не разбудил. Я почти всю ночь не спал, всякие страшные домыслы кишели в моей башке. Поэтому я раньше Насти кинулся к телефону. Звонил Юрик.

– Серафимушка, я, значит, жду тебя, как мы обусловились. Не опоздай! Один наш мудрец так сказал: «Опоздавший подобен птице, ослепшей в полете». Не дремотствуй!

– Жди, буду вовремя, – голосом, хрипловатым от страха, – ответил я. Однако когда я повесил трубку и понял, что пути для отступления нет, на душе у меня стало спокойнее. Очевидно, тот запас страха, который моя трусоватая душа выделила на подготовку к этому полету, я израсходовал полностью. Поэтому, когда Настя спросила, что это за свидание назначено у меня с Юриком, я довольно спокойно объявил ей, что лечу на Фемиду, чтобы там в Храме Одиночества отдохнуть от земной суеты, и рассказал ей о своих предыдущих переговорах с Юриком по этому поводу. Не забыл я упомянуть и о том, что прогула не будет, – ведь, по закону сгущенного времени, я вернусь на Землю в час отбытия с нее. Настя встрепенулась, стала толковать о том, что я со своим неуравновешенным характером непременно нарвусь в Космосе на какую-нибудь неприятность. Потом она ударилась в слезы, а Татка немедленно подключилась к этому мероприятию. Но я был тверд, и тогда Настя успокоилась, принесла из прихожей мой рюкзак, и мы принялись укладывать в него все, что могло пригодиться в путешествии. Затем жена вручила мне двести рублей из своего НЗ – вдруг на этой Фемиде не полное запустение, и мне удастся обменять родные денежки на инопланетную валюту и отоварить их. Заодно Настя напомнила мне некоторые цифровые данные, имеющие отношение к ее фигуре, а также подтвердила, что носит обувь тридцать шестого размера. Тогда я сказал ей, что все это знаю давным-давно и ничего не выроню из памяти даже при экстремальной ситуации.

Пусть мужа ждут враги и вьюги,

Пусть путь тревожен и далек –

Параметры своей супруги

Он должен помнить назубок!

Растроганная этим моим заверением, Настя улыбнулась улыбкой № 6 («Неожиданная радость») и погрузилась в раздумье. У жены моей очень выразительное лицо, и по нему я всегда догадываюсь, что она скажет. Все ее улыбки я давно систематизировал, каждой дал номер и наименование. В то утро я с особым вниманием следил за сменой ее улыбок и вдруг заметил, что губы ее сложились в улыбку № 38 («Предподарочную»). Это меня несколько встревожило. Настя – существо доброе и неглупое. Но на подарки у нее какой-то свой взгляд – или, вернее, свой бзик. Если бы я, например, собрался бы в челноке переплыть озеро Байкал, она непременно презентовала бы мне бочку с пресной водой, дабы я не умер от жажды; а ежели бы я решился пешим ходом пересечь пустыню Сахару, Настя в лепешку бы разбилась, но раздобыла бы мне спасательный круг, чтобы я, чего доброго, не утоп в пути. Вот и теперь она замерла в улыбчивом раздумье – затем произнесла решительным голосом:

– Так и быть, вручу его тебе сейчас. Вообще-то я его в день твоего рождения подарить хотела… Но дарю досрочно. Только дай мне святую клятву, что возьмешь его с собой и нигде не потеряешь.

Я стал перебирать в уме предметы мужского рода, один из которых могла преподнести мне Настя, но зная непредсказуемость ее подарочной фантазии, ни к какому ясному выводу прийти не смог. Потом вдруг вспомнил, что последнее время она повадилась намекать мне, что я стал полнеть, что каждый человек должен каждый день совершать пятикилометровую пешеходную прогулку. У меня мелькнула мысль, что на этот раз меня ждет подарок логически осмысленный, то есть шагомер.

– Клянусь! – твердо произнес я. – Клянусь, что возьму его с собой и доставлю обратно на Землю в полной сохранности, из кармана не выроню!

– Ну, в кармане он не поместится, – снисходительно молвила Настя. Подойдя к комоду, она выдвинула нижний ящик и извлекла оттуда фамильный топор. Топорище его выполнено из дуба, и на нем сверкает серебряная дощечка, на коей значится:

ТОПОР

(Трест Общественного Питания Октябрьского Района)

За непорочную службу – бухгалтеру А. Г. Лукошкину!

Топор этот достался Насте в наследство от ее покойного деда, и вот теперь она вручила мне это мужское орудие труда в знак того, что считает меня настоящим мужчиной. Я принял подарок и сказал, что польщен и обрадован, но в полет брать эту громоздкую штуковину не собираюсь, нужна она мне, как слепому велосипед.

– Но ты дал клятву! – возмутилась Настя. – Мало того, что ты черт тебя знает куда летишь по межпланетному блату, ты еще и клятвопреступником хочешь стать! Выбирай: или топор и я, или ни топора, ни меня! Или топор – или развод!

Я, разумеется, предпочел топор. Настя сразу успокоилась, на ее лице возникла улыбка № 22 («Радость примирения»). Улыбнулся и я. Нет, я не обижаюсь на Настю за ее вспышки.

Хвала терпенью и покорности,

Нрав добрый – это благодать,

Но микродолей дамской вздорности

Супруга вправе обладать.

12. В полете

На мне был темно-синий плащ с меховой подкладкой, а на спине красовался объемистый рюкзак, из горловины которого торчала рукоять топора. Настя проводила меня до трамвайной остановки.

– Одумайся, олух космический! Еще не поздно! – прошептала она, когда показалась моя «тридцатка». Но я ответил, что полет – дело решенное, и губы моей супруги сложились в улыбку № 10 («Расставальная грусть»). Унося в душе эту грусть, я вошел в вагон.

Свободных мест не было, но какая-то добрая женщина сказала сидевшему рядом с ней подростку, что он должен уступить место дяденьке – дяденька едет на лесозаготовки. Прибыв на Васильевский остров, я направился в столовку, где работал Юрик. К раздевалке тянулась длинная очередь. За барьером, отделяющим ряды вешалок от публики, трудились двое: пожилая женщина и мой друг. Меня удивило, что Юрик работает медлительнее своей компаньонки. Из публики слышались упреки в адрес слегка прихрамывающего, но вообще-то здоровенного на вид гардеробщика. Затем я увидал нечто совсем нелепое. Получив от лысенького старичка номерок, Юрик принес ему лиловое дамское пальто с капюшоном. «Ты что, ослеп, что ли, кобель гладкий?!» – возмутился старичок, и тогда мой друг извинился и выдал ему его законное черное пальто. Затем, заметив меня, шепнул что-то своей напарнице и, напутствуемый нелестными замечаниями публики, покинул гардероб. Когда мы вышли на улицу, я, зная неземную честность и аккуратность иномирянина, спросил его, почему это он стал работать так безобразно. И тут Юрий признался мне, что близится срок его возвращения на Куму, а он познал далеко не все отрицательные земные слова. Поэтому он решил снизить качество своей работы. Он лентяйствует и свинствует для того, чтобы слышать от землян строгие отзывы и пополнять ими свой словесный фонд. Недавно один посетитель очень его порадовал, обозвал захребетником. А еще Юрику на букву «З» известны такие слова: злодей, злопыхатель, замарашка, зубоскалец, зануда…

– Забулдыга, заморыш, задрыга, злыдень, зубрила, – продолжил я.

– Боженьки мои, учиться мне еще и учиться, – задумчиво подытожил иномирянин. – Но вот и дом наш, пора нам на его крышу восходить. Мы стали подниматься по такой знакомой мне лестнице… Когда проходили мимо квартиры моих родителей, сквозь запертую дверь услышал я знакомый хохот – это, невзирая на пожилой возраст, тетя Рита упражнялась в смехе. Смех – смехом, а захотелось зайти домой. Но Юрик воспротивился – ведь мы отбываем всего на десять минут по земному времени, а звездолет ждать не будет, не опоздать бы. Дом давным-давно подключен к теплоцентрали, белья на чердаке никто нынче не сушит, дверь туда открыта нараспашку. И вот мы с Юрием вошли на чердак, а оттуда, через незастекленное окошко, перебрались на крышу. Она была, сырая, скользкая. Мне очень захотелось домой. На кой хрен мне этот полет, эта Фемида?.. Может, не поздно еще отказаться, отбрыкаться, отвертеться? Но ведь Настя трусом меня сочтет, и Юрка – тоже… И тут снизу, со двора послышался ожесточенный собачий лай. Я вспомнил голос Главсплетни и окончательно решил, что лететь все-таки надо.

Мой совет вполне конкретен:

Старец ты или жених –

Бойся сплетниц, бойся сплетен,

Хвост поджав, беги от них!

– Звездолет уже прибыл, – молвил Юрик, взглянув на свои ручные часики. – Пора нам переходить на сгущенное время. – Он извлек из кармана своего пальто пластмассовую коробочку и выкатил из нее на ладонь два голубоватых шарика. Один шарик он проглотил сам, другой дал мне. Я тоже проглотил. И все сразу переменилось. Голубь, собиравшийся сесть на телевизионную антенну, застыл в пространстве с распростертыми крыльями; собачий лай замер на одной ноте, высоко над нами возникло очертание чего-то огромного – не то корабля, не то дирижабля. Через мгновенье в брюхе звездолета обозначился темный прямоугольник; откуда к нам начало спускаться нечто оранжевое, напоминающее своими очертаниями лодку. Вскоре эта небесная ладья приземлилась возле нас. Держалась она не на канатах и не на тросах; от ее кормы и от носовой части тянулись к звездолету две пружинки, свитые из зеленоватых лучей.

– Давай грузиться, – молвил Юрик и, перешагнув борт воздушной гондолы, расселся на ее поперечном сиденье. Вслед за ним и я, предварительно водрузив на корму свой рюкзак, сел на свободное место – и сразу осознал, что начался подъем. Крыша была уже глубоко внизу, и мне стал виден наш двор, а потом и соседние дворы, и Средний проспект. Трамваи, автомобили и прохожие были абсолютно неподвижны – и в этом мне почудилось чтото жуткое. Тут Юрик произнес:

– Серафим, заявляю тебе как пассажиру-перворазнику, что по земному времени звездолет завис на одну тысячную часть секунды. Для всех землян, кроме тебя, он невидим, незрим, ненаблюдаем, незаметен… Но мы уже у цели.

Через секунду мы очутились в просторном трюме звездолета и, сопровождаемые стройной неземной стюардессой, поднялись до внутреннему трапу в пассажирский салон, где, к моему неудовольствию, вовсю звучала музыка. Звездолеты уже неоднократно описаны фантастами, поэтому скажу только, что тот реальный небесный корабль, на котором я очутился, имел команду из шести иномирян и мог принять на борт пятьдесят пассажиров. Пока что половина мест пустовала, так что мы сразу нашли себе две койки, после чего направились в кабину управления, где Юрик представил меня астропилоту и остальным членам экипажа. Мой друг довольно долго рассказывал им что-то, и на лицах их я заметил удивление и грусть.

– Что ты им набрехал обо мне? – спросил я Юрика, когда мы вернулись в салон.

– Я не брехал, не врал, не лгал, не морочил, не сочинял! Я просто сообщил им, что ты решился жить, обитать, пребывать, существовать на Фемиде, и они горько сочувствуют тебе.

– Пусть сами себе сочувствуют, – ответил я. – Лучше бы навели порядок в своем летном хозяйстве! Ишь музыка как гремит, будто в пивном баре!

Тут Юрик стал втолковывать мне, что без музыки нельзя. Ведь на этом звездолете возвращаются на Куму – кто на побывку, а кто и навсегда – подкидыши с разных планет, они стосковались по родным мелодиям. В этот момент к нам подошла стюардесса с подносом, на котором красовались два бокала с какой-то розовой жидкостью.

– Юрка, объясни этой красоточке, что я непьющий, – обратился я к другу, –

Лучше встретиться с шакалами

Иль с разгневанным быком,

Чем вино хлестать бокалами,

Упиваться коньяком!

– Серафимушка, это не вино. Это есть микстура, дающая весомость. Если ты не примешь ее в глубь себя, то стоит набрать звездолету скорость – и ты возлетишь под потолок и будешь там парить и покачиваться.

Пришлось выпить. Напиток оказался вполне безалкогольным. Вскоре послышался резкий звонок.

– Остановка скончалась, мы уже летим, – сообщил мне Юрик.

13. Земля, да не та

Весь пассажирский состав звездолета состоял из молодых подкидышей. Внешний вид они имели вполне человекообразный. Одеты были по-разному: на некоторых – костюмы, напоминающие наши земные, на других – какие-то немыслимые хламиды; один паренек щеголял в плаще из блестящей рыбьей чешуи. Говорили они все, разумеется, на своем куманианском языке. Юрик много беседовал с ними и не раз пытался пересказать мне их впечатления о чужих планетах. Но слушал я его без должного внимания, мне мешал страх. Обстановка, в которую я попал, была столь необычной, что мне казалось, будто вот-вот произойдет что-то непредвиденное, что-то погибельное. Впрочем, это не мешало мне питаться наравне со всеми. Пища была сугубо вегетарианской, но вполне доброкачественной, и стул у меня был нормальный. В носовой части салона, возле двери, ведущей в кабину управления, в переборку был вмонтирован большущий телеэкран непрерывного действия. Каждый пассажир мог наблюдать планеты, мимо которых пролегал курс звездолета. А стоило нажать на кнопку уточнителя – и мгновенно та сторона планеты, которая была ближе к, нам, представала взору в увеличенном, в уточненном виде. Можно было разглядеть даже города и прочие реалии цивилизации. Однако иномирян эти чудеса не шибко интересовали, видно, были делом привычным. Их куда больше ихняя музыка привлекала. И число этих подкидышей, стосковавшихся по родной какофонии, все росло. За первые десять суток полета мы раз пятнадцать зависали над неизвестными планетами, чтобы принять на борт новых пассажиров. А на одиннадцатые сутки попал я прямо-таки в стрессовую ситуацию. Проснулся я рано, пока все иномиряне спали еще, и направился тихой сапой в гальюн. Потом в душевую кабину зашел, душ для бодрости принял, обсушился под струей теплого воздуха, оделся – и иду обратно на свое спальное место. И тут машинально глянул я на телеэкран – и вижу: какая-то там планета маячит. И что-то родное почудилось мне в этом небесном теле. Вгляделся – а там, как на школьном глобусе: Африка, Европа; и даже Италия в виде известного сапога обозначается… У меня дыхание перехватило: да ведь это Земля! Я кинулся к спящему Юрику, растормошил его.

– Юрка, наш небесный ковчег с пути сбился! – закричали. – Крутился-крутился по Космосу – и опять к Земле вернулся! Наверно, у астропилота ум за разум зашел?! Или приборы не в порядке?! Беги скорее в кабину управления, скажи там, что поворачивать надо, а то мы о Землю расшибемся!

– Успокойся, Серафимушка, – тихо ответил мне Юрик, – это Земля, да не та. Это другая.

– Что значит «другая»?! Не может быть другой Земли! Земля, – одна!

– Нет, Фима, Земель много. Ты погляди внимательно на эту вот…

Планета в этот миг повернулась к нам той стороной, где Скандинавия и Балтийское море. Я нажал кнопку уточнителя, вгляделся. Никаких городов не видать. И на месте Ленинграда – никакого Ленинграда, всюду темно-зеленое лесное пространство.

– Это фальсификация какая-то, – сказал я Юрику. – Какая же это Земля, если на ней Питера нет?!

– Его на ней еще нет, – спокойно уточнил Юрий. – Эта земля еще не доросла до Питера, она еще девочка полудикая. По ней еще динозавры бегают. Это – Земля № 274.

– Юрик, сукин ты кот! – воскликнул я. – За все годы дружбы нашей не сказал мне, что у моей Земли сестры есть! А ведь ты, выходит, давно это знаешь.

– Фима, потому я и молчал про это, что друзья мы. Один наш мудрец так высказался: «Взвалив на себя груз умолчания, убережешь друга от горькой правды». Ведь вы, земляне с Земли № 253, считаете себя единоличниками во Вселенной и очень гордитесь этим… Не хотел я пригибать твою гордость, не хотел говорить тебе, что только в доступном нам космическом регионе имеется 278 Солнечных Систем и в каждой из них есть Земля. Все эти земли астрономично, геологично, биологично, экологично и исторично абсолютно идентичны до последней травинки – и только стадии их развития не совпадают, ибо зародились они не единовременно, а с интервалами.

– Ну, Юрка, оглоушил ты меня – хуже, чем гирей по черепу!.. Выходит, мы, земляне, – не цари, а рядовые Вселенной…

– Утешься, Фимушка! Мы на своей Куме № 17 в древности тоже думали, что мы единственные.

И когда выяснилось, что это не так, очень обижены были. Но потом привыкли, усмирились…

14. Путевые печали и радости

На следующую ночь я проснулся из-за какого-то скорбного музыкального воя. На телеэкране маячила неведомая планета. Ее материки тускло желтели, будто присыпанные грязным песком. Соскочившие с коек подкидыши молча стояли лицом к экрану, и каждый положил свою правую руку на левое плечо. Но вот планета эта исчезла из поля зрения, репродуктор умолк, иномиряне опять легли на свои спальные места. Я спросил Юрия, какой это такой обряд сейчас был выполнен.

– Это была краткосрочная траурная панихида в память о планете Мароторотана, – пояснил подкидыш. – Мы всегда так поступаем, когда пролетаем мимо планет, которые скончались, сгинули, скапутились, погибли, пропали, умерли из-за атомных войн. Добавлю к сему, что на следующий день мне снова пришлось наблюдать этот печальный обряд. Всего же во время того полета я видел шесть таких планет. Веселого мало. Но в пути ожидало меня и приятное событие. На тринадцатые сутки полета мы зависли над ночной стороной планеты, о которой Юрик сказал мне, что это Земля № 252. Салон наш пополнился новым подкидышем, которого по-земному звали Костя. Парень одет был со вкусом: в меру длинный пиджак, брюки нормальной ширины, удобные широконосые ботинки. Юрик сразу подскочил к нему. Сперва они затараторили на своем языке, потом перешли на русский. Тут и я встрял в беседу.

Выяснилось, что Костя этот – из Ленинграда тамошнего, он туда был подкинут с целью изучения истории земной кулинарии. Он сообщил, что на Земле № 252 сейчас идет XXII век. Косте известно, что в конце XX века Земля № 252 благополучно преодолела «атомный пик»; люди сумели договориться о вечном мире. Из этого ясно, что ни одной Земле с предыдущей и последующей нумерацией атомная гибель не угрожает. На Земле № 252 – полное благополучие. Границы отменены, строго соблюдаются экологические законы. Люди ласково относятся к людям и животным. Исчез страх, о нем земляне знают лишь по книгам. Повседневная пища людей значительно увкуснилась благодаря увеличению растительных ингредиентов.

Происходит воскрешение некоторых древних вегетарианских блюд. Недавно при расшифровке ассиро-вавилонской клинописи выявлена рецептура винегрета, который…

– Хватит о жратве толковать, – перебил Юрик своего однопланетника. – Скажи-ка лучше, какие ты знаешь земные отрицательные слова.

Костя ответил, что земная словесность интересует его только со стороны кулинарной терминологии. Впрочем, ему известно одно очень осудительное слово. Однажды некий глубоковозрастный повар сказал ему, что он, Костя, привередник.

– Маловато, – победоносно усмехнулся Юрик. – Слушай дальше на ту же букву: прохвост, полудурок, пьянчуга, перебежчик, паскуда, пройдоха, поджигатель, поганец, преступник, побирушка, психопат, прогульщик, плут, плебей, подхалим, позер, подонок, подлец, пошляк, проныра, перегибщик, пустомеля…

Тут Юрик запнулся, и я пришел ему на помощь: паникер, потатчик, прихлебатель, потрошитель, паразит, плагиатор, пасквилянт, провокатор, паршивец, прощелыга, похабник, прохиндей, параноик, падло, придурок.

Я ожидал, что наш новый знакомый будет восхищен, удивлен этим парадом слов, но ничего, кроме недоумения, не прочел на его лице. И тогда до меня дошло, что для него это – парад призраков; Костя просто не знает, что эти слова обозначают, ибо на Земле № 252 они давно выпали из человеческой речи. Тогда я перевел разговор на более реальную тему – стал расспрашивать про Ленинград. И тут иномирянин поведал, что Питер разросся аж до Сестрорецка, но центр города сохранен в полной исторической исправности. Во время этой беседы я заметил, что Костя с какой-то странной пристальностью вглядывается в мое лицо. И вдруг он тихо, с почтительной робостью, произнес:

– Простите, милостивый друг, вы случайно не Серафим Пятизайцев?

– Да. Но как вы догадались?

– Не догадался, а узнал по лицу. Это лицо на Земле № 252 всем известно, оно и в учебнике истории есть. И на Северном кладбище я бывал, где вы – то есть, извиняюсь, он – погребен. Мы туда на экскурсию всем классом ходили. Там на надгробье вы, то есть он, в профиль изображены. А на Пятизайцевском бульваре вам – то есть ему – памятник стоит. От благодарного человечества.

Я не стал выведывать у юного иномирянина, за что благодарно человечество моему тезке, ведь это было бы просто неэтично, это был бы плагиат. Я, Серафим Пятизайцев с Земли № 253, должен своим умом открыть, изобрести нечто такое, за что мне будут благодарны обитатели Земли № 253!!! И я, чтобы мой собеседник не выболтал мне случайно, чем именно прославился мой двойник, поспешно перевел разговор на другие рельсы и поинтересовался, какой характер был у моего покойного тезки. На это Костя ответил так:

– Судя по произведениям писателей и поэтов, воспевших его, это был бесстрашный человек с дружелюбно-ангельским характером. Один поэт сравнивает его с древним святым, с неким Серафимом Саровским, и утверждает, что отец гениального изобретателя в ту ночь, когда зачал своего сына, видел вещий сон, из которого узнал, что сыну его предстоит славное будущее. Потому-то он и присвоил ему имя этого святого… Есть и другие сведения… Уж не знаю…

– Говори, говори, – подначил я Костю. – Приятно иметь такого двойника. Узнаю в нем себя!

– По некоторым апокрифическим данным, Серафим не сверкал храбростью и обладал утяжеленным, многоступенчатым характером, и сослуживцы не испытывали к нему ласковых чувств и коллективно не явились на его похороны. Вы уж извините…

– Это ты не передо мной, а перед тем покойным Серафимом извиняйся, – успокоил я Костю. – У него, видать, дрянной нрав был, в этом я ему не двойник. Только клеветники могут утверждать, что у меня характер плохой… А лично он никаких сочинений о себе не оставил?

– Я слыхал, что есть какая-то книга, где Пятизайцев сам о себе рассказывает, – смущенно признался Костя. – Но я ее не читал. Меня те книги интересуют, где о кулинарии земной речь идет.

15. Прибытие на Фемиду

За двое суток до моего прибытия на Фемиду подкатилась ко мне новая волна страха. Теперь салон звездолета казался мне безопасно-уютным местечком – век бы прожил здесь среди: мирных подкидышей и симпатичных стюардесс. Все предстоящее впереди стало для меня темной могильной ямой, куда меня вскоре столкнут (о, глупость моя!) по моему же желанию. Последнюю ночь своего пребывания в звездолете я провел без сна. Утром, во время завтрака, Юрик сказал мне:

– Ты, Фима, сегодня имеешь бледный вид. Если бы я не знал, что ты – отпетый герой, я бы подумал, что тебя напугал кто-то.

– Меня сам черт не испугает! – соврал я. – У меня желудок побаливает, я переел вчера.

– То-то у тебя и аппетит сегодня в отлучке… Ну, на Фемиде накушаешься заново!

Я наводил справки – еды там запасено на века. Ты будешь последним едоком в Храме Одиночества. Ведь наша охрана труда установила, что ни один из жителей Кумы не должен больше бывать на Фемиде, поскольку это потрясательно для психики. Через три часа после этого завтрака на телеэкране возникла Фемида. Издали она выглядела эдаким зеленым раем: сплошные леса, не поврежденные цивилизацией. Там ждала меня тишина, о которой я так мечтал на Земле, но теперь я с радостью променял бы эту будущую тишину на самую разнузданную земную музыку.

– Фима, призадумайся в последний раз! – тихо произнес Юрий. – Лучше бы тебе миновать эту планету и лететь со мной на Куму, а потом вертаиуться на Землю твою. Ведь тот ученый-одиночествовед, который сейчас на Фемиде жительствует, улетит с нашим звездолетом домой. Ты будешь там одинок, как перстень! Тебя поджидает там девятая степень одиночества! Предпоследняя!

– А последняя какова?

– Десятая степень – это когда субъект уже в могиле.

– Не пужай меня, Юрик!

Я еще живой покуда,

Я еще в расцвете лет,

А помру – и знать не буду,

Что меня на свете нет.

В этот момент звездолет снизился над Фемидой. Я надел плащ, взял рюкзак и вместе с Юрием и бортпроводницей направился к внутреннему трапу, ведущему в трюм небесного корабля. Все подкидыши встали со своих мест и склонили головы.

– Они печально сочувствуют тебе, – пояснил Юрик.

Сдерживая дрожь, я отвесил иномирянам бодрый поклон и произнес четверостишие:

Не хороните раньше времени

Того, чья воля не слаба,

Кого булыжником по темени

Еще не трахнула судьба!

Через минуту мы с другом разместились в ладье-лифте. Стюардесса нажала нужную кнопку, в днище корабля раскрылся люк, и мы начали плавно опускаться. Под нами находилось четырехугольное здание с плоской крышей. Стоял ясный день, зеленоватое солнце светило не хуже земного. Из густой лесной чащи доносились завывания неведомых животных. Я вынул из кармана плаща берет и поскорее напялил его себе на голову, чтобы Юрик не заметил, что волосы у меня дыбом встают от страха. Но вот наша небесная ладья плавно опустилась на плоскую, мощенную каменными брусками кровлю. Ближе к ее левому краю находилась надстройка из черного гранита, чем-то напоминающая склеп. Мы вошли в эту надстройку. Почти весь пол в ней занимала массивная стальная плита. Возле нее торчали из пола две широкие клавиши, на которых виднелись какие-то письмена. Юрик нажал ногой одну из них и пояснил мне, что этим он подал одиночествоведу сигнал о нашем прибытии. Затем нажал на другую, и стальная плита плавно встала на попа. Я увидал каменную лестницу, уходящую в глубь здания. По ней, перепрыгивая через ступеньки, бежал к нам седой иномирянин с портфелем в руке. Он подскочил к нам, нервически дрожа, прокудахтал что-то и устремился к лифту-ладье. Там, кинув портфель к ногам, он сел на скамейку, обеими руками вцепился в поручни и с каким-то нелепо-обрадованным видом стал вслушиваться в злобные завывания неведомых зверей. Юрик направился к ученому и, указав на меня, стал ему что-то втолковывать. Тот отвечал отрывисто и хрипло, лицо его судорожно подергивалось.

– Серафим, – обратился ко мне Юрий, – этот одиночествовед катастрофически запрещает тебе отбывать срок здесь! Он здесь обленился, обмишулился, обезволел, обессилел, оседовласился, одурел, опупел, ополоумел, одичал от окаянного одиночества.

– Юра, но ведь там безопаснее, чем в лесу. И потом этот ученый не знает таких слов, это земные слова. Это ты, Юрик, от себя брешешь.

– Ну и пусть от себя! Один наш мудрец так сказал: «Малая ложь, приплюсованная к большой правде, делает правду более убедительной…» Но я вижу, что тебя, отважного, не уговоришь. Однако имей в виду: эта дверь, – он указал рукой на стоявшую вертикально плиту, – открывается только снаружи. Изнутри ты ее не откроешь.

После этого мой друг подошел к ученому, что-то сказал ему, и тот нехотя повел нас вниз по лестнице. Первым делом он стал ходить с нами по длиннющим коридорам тех этажей, где находились кельи – бывшие камеры. Замков на дверях нет – заходи в любую. Все они были абсолютно одинаковы. Окон не имелось ни в кельях, ни в коридорах, но потолки, стены и полы излучали ровный, спокойный свет. Голоса наши звучали приглушенно, а шагов вовсе не было слышно, поскольку здание построено из особых звукопоглощающих стройматериалов.

Ученый-одиночествовед вел себя нервно, ему явно не терпелось на крышу. Я понял, что мне надо поскорее выбрать себе жилплощадь. Когда мы, шагая по коридору на втором этаже, дошли до того места, где коридор поворачивает под прямым углом вправо, я отсчитал двенадцать дверей – и открыл тринадцатую. 13 – число-сирота, обижают его люди, всякие пакости ему приписывают. А я его жалею, стараюсь оказать ему доверие. И за это оно иногда мне помогает. Однажды мы с Настей на билет № 13 холодильник по денежно-вещевой лотерее выиграли.

Стандартная келья-камера имела неплохую меблировку: письменный стол, стул, кровать, возле нее – ночной столик. Узенькая дверь вела в санузел, где находились душ, умывальник и унитаз. Водопровод был в полной исправности. Но меня огорчило, что зеркала нет. И тут ученый-одиночествовед пояснил мне – через Юрика, – что во всем Храме Одиночества нет ни единого зеркала. Ведь ежели кто-то видит свое отражение, то это уже не полное одиночество.

Я положил рюкзак на стул, топор на ночной столик, повесил плащ и берет на маленькую вешалку у входа в санузел, а затем поинтересовался, где мне добыть матрас, одеяло, подушку, простыню, – ведь кровать-то голая. Юрик потараторил с ученым и объяснил мне, что беспокоиться незачем, здесь имеется обслуживающий персонал, автоматические существа. Они – безмолвные, бессловесные, беззвучные, бесшумные. По-куманиански они называются баратумы, а если на русский перевести – заботники… А сейчас ученый покажет некоторые здешние помещения.

Когда вышли мы в коридор, то увидали, что навстречу шагает человекообразная фигура. Подобные автоматы уже тысячекратно описаны и в фантастической и в реалистической литературе, поэтому скажу только, что заботник был сделан из металла и пластмассы, имел туловище, руки, ноги и голову с ушами и глазами; рот и нос отсутствовали. Неся большой мешок из синтетической ткани, он, не поприветствовав нас, прошел мимо и вошел в мою келью. Меня неприятно удивило: как это он проникал, что я выбрал именно эту жилплощадь? Ведь никто ему об этом не сообщил.

Ученый повел нас в столовую, находящуюся в первом этаже. Мы вошли в большой зал, посреди которого стоял небольшой стол; его металлические ноги, так же как и ножки стоящего возле него стула, были намертво вмонтированы в пол. Вдоль правой стены зала протянулся ряд табличек с изображениями различных кушаний и напитков. Под каждой табличкой белела кнопка.

– Попробуй вкусность пищи, – предложил мне Юрик, и я нажал кнопку под табличкой, на которой была изображена тарелка с кашей, вроде манной. Затем сел за стол, и через несколько секунд в левой стороне зала открылась в стене дверь и ко мне направился голубоватый заботник. Он поставил на стол металлическую тарелку с кашей, которая оказалась вполне съедобной. После этого я заказал себе какой-то розоватый напиток, и заботник принес мне металлический стакан с этим напитком.

– А чаю у вас не имеется? – задал я вопрос механическому официанту.

Ранним утром чашка чаю –

Это замечательно!

Я без чаю одичаю,

Сгину окончательно.

Но никакого ответа не последовало.

Мы покинули столовую и направились в библиотеку. Шагая туда, мы прошли мимо массивной стальной двери, совсем не похожей на двери келий; к тому же на ней были изображены две скрещенные руки – ладонями вперед. Одиночествовед пояснил нам, что это – знак запрета. Здесь находится энергоблок. Живым существам входить туда нельзя, они могут разрушить свое здоровье. Кроме того, в эпоху жуткого средневековья, когда здесь была тюрьма, зарегистрированы случаи побегов через энергоблок. Все убегуны были зверски съедены зверями.

Мы вошли в библиотеку, она вообще никакой двери не имела, входи – и бери что тебе угодно. Там стояло множество стеллажей, полных книгами, и ученый – через Юрика – выразил сожаление, что я неграмотен. Ведь все эти тома изданы Куманианским Институтом по Изучению Одиночества. Здесь – труды многих поколений одиночествоведов, здесь описаны все психологические явления, возникающие на каждой из восьми степеней. Но девятая степень одиночества еще никем не описана. Она неописуема, непостижима, непознаваема, нерассказуема, необъяснима.

Чего-чего, а одиночества я никогда не боялся, поэтому этот разговор был мне не интересен, и я задал практический вопрос: не бывает ли здесь перебоев в работе пищеблока, в подаче электроэнергии? В ответ мне было заявлено, что никаких перебоев о питанием быть не может, ибо непортящихся продуктов запасено здесь на шесть риртонов (столетий), а атомно-иридиевый энергодатчик рассчитан на неисчерпаемость. После этого мы поднялись по центральной лестнице, и я остался на верхней ее площадке, а Юрик и ученый вошли в склепообразную надстройку.

– Серафимушка, поставь свои часы ровно на двенадцать тридцать пять! – произнес сверху Юрик.

– Через тридцать суток по земному счету жди меня для возвращения на Твою Землю!.. И не захоти убегать, Фима! Я знаю, в тебе бурлит отвага, тебе, может быть, захочется прославить свое земное имя и пожить среди зверей, доказать Вселенной свою бесстрашность, – но помни, что каждое бегство кончалось кончиной!.. Ты слышишь эти зверские голоса?! Действительно, звериный рев, доносившийся из леса, был ужасен.

– Юрка, разве я дурак, чтобы бежать из тишины в шум?! Ведь ради тишины я и прилетел сюда! – воскликнул я.

Мой друг нажал ногой на клавишу. Стальная плита плавно опустилась на свое место. Настала полная тишина.

Уважаемый читатель! В следующих главах я расскажу о том, что пережил в Храме Одиночества. Для большей объективности писать о себе буду в третьем лице, как бы о своем знакомом, о котором знаю даже больше, чем он сам о себе.

16. Приобщение к одиночеству

Расставшись с Юрием, Серафим еще с минуту постоял на лестничной площадке, радуясь тому, что он в полной безопасности, впитывая душой безмолвие Храма Одиночества. В мозгу его возникли строки:

Благословляю тишину,

Она добра и не угрюма.

Я здесь блаженно отдохну,

Уйдя от всяческого шума.

Напрягая голосовые связки, он проскандировал это четверостишие, как бы обращаясь к невидимым слушателям. Но голос его прозвучал еле слышно. А затем, спускаясь по лестнице, он убедился, что шаги его и вовсе не слышны. Когда он шагал по коридорам Храма Одиночества со своими спутниками, он как-то не обращал на это внимания. И теперь ему стало немножко обидно: тишина тишиной, но ЕГО голос, ЕГО шаги всюду должны звучать полновесно и четко! Но затем он подумал, что ему нужно преодолеть свою земную гордыню, приобщиться к здешнему спокойствию, стать как бы составной его частью.

Синоним счастья – тишина,

С ней не вступай в пустые прения, –

Во все века была она

Помощницей, подругой гения.

С такими мыслями Серафим направился в свою келью и, войдя туда, был приятно удивлен: кровать аккуратно застелена, в изголовье – подушка с чистой наволочкой… Вот только полотенца нет… А, наверное, оно в санузле. И действительно, там мой герой обнаружил полный набор: два полотенца, туалетное мыло, сортирная бумага – пипафакс. Вернувшись в келью-камеру, он произнес четверостишие:

Покинул я земную пристань,

Иная жизнь меня влечет,

Инопланетному туристу –

Везде удача и почет!

Однако через секунду его праздничное настроение пошло на убыль. Он заметил, что его рюкзак – похудел. Оказывается, книги из него куда-то делись. Неужели их заботники сперли?! Но ведь Юрик говорил, что на Куме нет воровства, а заботники оттуда сюда привезены. Они не могут быть на воровство запрограммированы!.. Серафим начал метаться по келье, потом догадался выдвинуть верхний ящик письменного стола. Все книги были там – и «Испанский детектив», и «Словарь иностранных слов», и несколько брошюр, которые всучила ему Настя. Сделав эту находку, Серафим успокоился, но не совсем. Действия заботника, запустившего свои механические руки в рюкзак, показались ему не вполне этичными. Чтобы успокоить себя, мой герой приступил к чтению брошюры «Спорт – это здоровье», И вдруг обнаружил, что все фотографии людей, совершавших разные спортивные движения и подвиги, – исчезли. А страница, где был изображен мотокросс, имела и вовсе странный вид: мотоциклы мчались по склону холма как бы сами по себе, без мотоциклистов. Полистав остальные книги, Серафим убедился, что изображения людей изъяты и оттуда. При этом его поразил уровень техники изъятия, ведь все люди на рисунках и снимках были не вырезаны, незакрашены, а начисто обесцвечены. А провернул это цензурное мероприятие, наверно, тот же самый заботник, который застелил постель. Серафимом овладело чувство беззащитности и поднадзорности. Но затем он приободрился. «Ты прибыл сюда в поисках одиночества, так получай его сполна, на все 100 %!» – произнес он мысленно. И сразу же поправил себя: «Нет, на 99 %! Ведь Настя-то со мной!»

Он извлек из пачечки книг твердую обложку от общей тетради, куда была вложена застекленная фотография его жены в металлической рамочке. Этот снимок (12 Х 18) он всегда брал с собой, отбывая в дом отдыха. Сейчас он опять увидит Настю. Улыбаясь ему улыбкой № 19 («Радость совместной прогулки»), стоит она под деревом в Летнем саду… Хорошо, что есть на свете Настя!..

С такими вот мыслями вынул Серафим из тетрадочной обложки фотографию – и обомлел. По-прежнему виден был на ней узор садовой ограды, по-прежнему стояло дерево, но теперь проявилась та часть его ствола, которую еще недавно заслоняла своей фигурой Настя. Настя со снимка исчезла.

– Это уже какое-то хамство космическое! – возмутился мой герой. – Это, господин заботник, тебе даром не пройдет! – А потом вдруг понял, что некому ему пожаловаться на этого цензора. В каждом земном доме отдыха, в любой гостинице, в самом плохоньком учреждении есть хоть какой-нибудь да директор – а здесь? Здесь никто не примет ни письменной, ни устной жалобы. А эти заботники делают то, на что они программированы. Они по-своему заботятся о нем, Серафиме, погружая его в одиночество. – Зато как здесь тихо! – прошептал он.

Я с детства был ушиблен шумом,

И с юных лет понятно мне,

Что предаваться мудрым думам

Возможно только в тишине.

Однако мудрые думы в голову почему-то не шли. Серафим вышел из кельи и долго бродил по пустынным светлым коридорам. Потом забрел в столовую, заказал обед – и заботник-официант добросовестно выполнил заказ. Обедая, мой герой обратил внимание на то, что посуда покрыта мелкими насечками и поэтому в ней ничто не может отразиться.

Он с грустью лодумал о том, что бриться ему весь месяц не придется и не придется увидеть себя. Ведь в Храме Одиночества не только ни одного зеркала нет, но и все поверхности – стены, полы, мебель и даже стульчаки в санузлах – сработаны так, что отражаться в них ничто не может. А вскоре он убедился, что и тени своей он не сможет узреть; ровный свет исходит со всех сторон – со стен, с потолка, с пола, и никаких тебе теней. «Вот одиночество – так одиночество!» – прошептал он.

Расставшись с Питером, с Невой,

Живу, как гость небесный, –

Беззвучный и бестеневой,

Почти что бестелесный.

Утомленный неожиданными переживаниями, Серафим прилег на кровать и уснул почти мгновенно. И сразу же ему приснился многообещающий творческий сон. В цветущей долине под прямым углом скрестились два шоссе. На этом перекрестке стоит автобус, а плане имеющий форму креста. Не могильного, а равностороннего – такого, какие красуются на автомобилях «скорой помощи». В каждой из четырех сторон этого чудо-автобуса имеется кабина, мотор, баранка. Автобус может мчаться в любую сторону света!

«Мечта туриста» – так Озаглавил мой герой это изобретение. Он представил себе, как завидуют ему сослуживцы, как радуется Настя… И вдруг возникла Главсплетня и нагло заявила, что такой дурацкий автобус никуда не помчится, он даже с места не сдвинется. Серафим проснулся и понял: на этот раз Главсплетня, увы, права. Ему стало страшно за себя: не сходит ли он с ума? Но с безоконных стен кельи-камеры, с потолка, с пола струился такой ровный, такой успокоительный свет, что страх быстро улетучился. «Не ошибается лишь тот, кто не мыслит», – решил Серафим.

Друг, не всегда верь своему уму,

Но пусть покинет страх твои владенья –

Высокий взлет доступен лишь тому,

Кто не страшится смертного паденья.

17. Одиночество сгущается

Встав с постели, Серафим вышел в коридор, спустился по лестнице в нижний этаж, потом поднялся выше, долго шлялся по коридорам – и вдруг поймал себя на том, что все время шарит глазами по стенам, все чего-то ищет. И тут он догадался: он ищет часы. Но во всем Храме Одиночества есть только одни часы – те, что у Серафима на руке. Если они остановятся – для него остановится ход времени. Ведь он не знает, день или ночь за окном, он отрезан от внешнего мира. И только по своим часам он может вести счет условных суток, вплоть до того дня, когда сюда явится Юрик, чтобы лететь с ним на Землю. А вдруг часы остановятся, ведь они уже дважды были в починке? Что тогда?.. Серафиму стало холодно, аж дрожь пробрала.

Мой герой торопливо вернулся в свою камеру, выдвинул ящик письменного стола, в котором лежали его книги, и взял оттуда «Зарубежный детектив». Чтобы унять страх, нужно прочесть что-нибудь героическое, так что эта книга была тут в самый раз. Серафим приступил к чтению, и дрожь постепенно покинула его. Но, читая, он невольно думал, что такая книга у него здесь только одна… И тут у него родилась идея: хорошо бы сконструировать забывательное устройство.

Вы едете на дачу. Ваша авоська полна продуктами, но вы взяли с собой и книгу – интереснейший роман из быта сыщиков и преступников. Прибыв на дачу, вы читаете эту книгу не отрываясь. И вот она прочтена. Других книг на даче у вас нет. Но вам их и не надо! В переплет прочтенного вами романа вмонтировано сложное электронно-психологическое миниустройство. Послюнив палец, вы прикасаетесь им к приборчику – и, ощутив мгновенный, почти безболезненный шок, в ту же секунду с радостью осознаете, что содержание данной книги вами забыто, будто вы ее никогда и не читали. Вы можете приступить к чтению сызнова! Вы всю жизнь можете читать одну книгу!

Хорошо бы осуществить эту задумку практически, стал размышлять Серафим. Для некоторых людей окажутся ненужными личные библиотеки, тиражи многих изданий снизятся, потребление бумаги резко сократится, тысячи гектаров леса будут спасены от вырубки… Однако найдутся перестраховщики, которые сочтут такое забывательное устройство вредным для общества, писатели завопят в печати, что это надругательство над литературой… Нет, не стоит выдвигать эту идею, решил мой герой.

Умей помалкивать в тряпицу,

К всемирной славе не спеши,

Чтоб не свезли тебя в больницу

С инфарктом сердца и души.

Размышляя о книгах земных, Серафим вспомнил, что есть и неземные. Он вышел из камеры, спустился в первый этаж. Вот и библиотека. Взяв с полки несколько томов, он уселся за стол и принялся их листать. А вдруг там есть изображения иномирян?! Ведь внешне они – совсем как люди, а он почему-то уже успел соскучиться по человеческим лицам. Но в книгах был только непонятный ему текст – и никаких рисунков, никаких фотографий. Серафим подумал, что на Земле тоже немало книг об одиночестве, но там и изображения людей есть на страницах. Видать, одно дело – одиночество земное, а другое дело – небесное…

Ему вспомнилось, что на второй день полета он спросил у Юрика, на сколько километров они от Земли удалились. И Юрик ответил, что если число этих километров выразить печатно, то потребуется издать том толщиной с Библию. Первая строка книги начнется с единицы, а дальше пойдут нули. А на последней странице это великое число надо возвести в стомиллиардную степень. Там, в звездолете, Серафим почему-то не придал словам Юрия большого значения, но здесь, в безмолвном одиночестве, они дошли до его души. На миг ему почудилось, что он так далек от Земли, что его, Серафима, и вовсе нет, что он – только сон, снящийся пустоте. Понурив голову, пошел он к двери – и вдруг вспомнил, что забыл поставить книги на полку. Он оглянулся – и увидал, что тут и без него обойдутся: из ниши, что темнела в стене, вышел заботник, подошел к столу, забрал книги и направился с ними к стеллажу.

– Спасибо, добрый молодец! Хвалю! – изрек Серафим. Но добрый молодец не отозвался. Серафиму вдруг очень захотелось поглядеть на какое-нибудь живое существо. Ну, с людьми и даже с тенью своей он разлучен, ведь здесь Храм Одиночества. Но хоть бы пса какого-нибудь повидать или кота. Или какую-нибудь местную живую тварь узреть… Он припомнил завывания здешних, неведомых ему зверей, и теперь ему показалось, что не так уж злобно они выли. Вот бы поглазеть, какие они из себя. Разве любопытство – грех?

Если ты не любопытен –

Оставайся в дураках;

Ты не сделаешь открытий,

Не прославишься в веках!

Прямо из библиотеки Серафим направился в столовую. Поужинав, он заказал стакан лимонада, потом еще стакан.

– Дружище, а нет ли чего покрепче? – обратился он к официанту-заботнику. – Понимаешь, я не алкаш, но надо же отметить свой первый день пребывания на Фемиде.

Но ответа не последовало, а когда мой приятель фамильярно тронул ладонью плечо заботника, то сразу же отдернул руку: ему показалось, что он прикоснулся к льдине.

18. Сны неземные

Вернувшись в свою келью-камеру, Серафим взглянул на ручные часики. На них было одиннадцать – значит, пора спать, начинается его первая (условная) ночь на Фемиде. Мой герой разделся, совершил вечернее омовение и принялся ходить по келье взад-вперед. Он о чем-то думал, но сам не знал о чем – так бывает. И вдруг мысли его уточнились. Подойдя к ночному столику, Серафим взял лежавший там топор и спрятал его под подушку. Он может пригодиться, его надо беречь!

Ты за добро плати добром,

Но все ж, на всякий случай,

Не расставайся с топором,

Ведь жизнь – как лес дремучий.

Серафим разлегся в постели, накрылся мягким одеялом. Подушка была большая, пышная, топор почти не ощущался. «Живу прямо как интурист», – подумал мой приятель и машинально протянул руку к стене, ища выключатель. Потом вспомнил, что потолки и стены светятся тут круглосуточно, никаких выключателей нет. «Ладно уж, усну и при свете», – примирительно прошептал он. И уснул. Уснул – и вдруг проснулся. Его ужалила мысль: а вдруг часы остановились?! Однако тревога оказалась ложной, часики были в полном порядке. И он снова уснул. И тут ему приснился сон.

Морозным зимним утром идет Серафим по Среднему проспекту Васильевского острова. Вот и станция метро на углу Седьмой линии. Опустив пятачок, друг мой становится на эскалатор и плавно движется вниз, вместе с вереницей одетых по-зимнему людей. Перед ним стоит мужчина в престижной дубленке, и какое-то время Серафим размышляет, сколько этот тип за нее уплатил. Затем поворачивает голову, чтобы поглазеть на встречный людской поток. И видит: навстречу ему движется Настя. Она улыбается ему улыбкой № 21 («Радость неожиданной встречи») – и плавно проплывает мимо. Но почему она одета не по сезону, почему на ней летняя блузка с короткими рукавами?! И тут Серафим обнаруживает, что в этом встречном потоке все одеты по-летнему, некоторые даже в майках. Спустившись вниз, он идет не на платформу, а вдавливается в толпу летних пассажиров и поднимается на эскалаторе вверх. Ему нужно нагнать Настю, пусть она объяснит ему, что это за чепуха такая происходит…

Он опять на Среднем проспекте. Но Насти не видать. И вообще ни единой живой души не видно. И трамвай «шестерка» стоит на остановке без пассажиров и без вожатого. А в городелетний полдень. Что такое творится? Или он, Серафим, с ума сошел? Паническим шагом направляется он к дому своего детства. Взбежав по лестнице, звонит в квартиру родителей. Ни ответа ни привета. Он – опять на улице. Ходит по безмолвным проспектам и линиям, заглядывает в окна первых этажей – нигде ни души. И никаких следов какой либо катастрофы или эпидемии, никакой разрухи. Тротуары подметены, на газонах – цветы, стекла окон чисто вымыты. Полный порядок – и только людей нет.

…Все магазины открыты. Серафим входит в гастроном на Большом проспекте. Есть колбаса по два двадцать и по два девяносто. В кондитерском отделе прямо на прилавке – дефицитный индийский чай по 95 коп. И ни покупателей, ни продавцов, ни кассирши. Забирай что хошь – и айда вон. Серафим берет пачку чая, вертит ее в руках, потом кладет обратно и торопливо покидает магазин, гордясь, что не стал вором.

На улице его охватывает такая тоска по людям, что он решает посетить Смоленское кладбище. Ибо все живые – неведомо где, а мертвые прочно спят на своих местах. Они, мертвые, сейчас более реальны, нежели все те, которые исчезли из города неведомо куда. И вот мой приятель уже на Камской улице. Под каменной аркой, ведущей на кладбище, натянут стальной трос; на нем висит дощечка с надписью: «Закрыто на переучет». Преодолев страх перед недозволенным, Серафим подныривает под трос – и вот он на кладбище. Здесь что-то происходит. Перекладины крестов ритмично поднимаются и опускаются, будто на зарядке. Замшелый каменный ангел пошевеливает крыльями. Среди старых надгробий вырыта свежая могила; возле нее стоят четыре заботника с лопатами. Как они попали сюда с Фемиды?!

– Захотели – прилетели! – угадав мысли Серафима, хором отвечают заботники. – Экзаменовать тебя будем. А ну, назови строгие слова на букву «А», применяя их к себе!

– Я алкаш, алиментщик, альфонс, анонимщик… Все.

– Не густо. Теперь – на «Б».

– Я блатмейстер, башибузук, буквоед, байбак, барышник, браконьер, бузотер, богохульник, барахольщик, бумагомаратель, бандит, балда, бестия, бракодел, бездельник, борзописец…

– Теперь – на «В»!

– Я – выпивоха, вероотступник, вышибала, ворчун, взяточник, взломщик, враль… Кажется, все.

– Нет, не все! – металлическим хором произносят заботники. – Ты не сказал, что ты – ворюга!..

И тут один из заботников подходит к Серафиму и вынимает у него из кармана пачку индийского чая.

– Этого не может быть! – кричит Серафим. – Я не брал!

– Нет, брал! За воровство ты осужден на десятую степень одиночества!

Далее происходит нечто страшное.

Он очнулся в темноте,

В тесноте, в могиле.

Слышит он: уходят те,

Что его зарыли…

Серафим проснулся от своего истошного, надрывного крика. А быть может, и из-за того, что ощутил чье-то холодное прикосновение. Возле его кровати стоял заботник белого медицинского цвета. Одни его металлическая ладонь лежала на лбу моего героя, а в другой он держал стопочку с прозрачной жидкостью.

– Что со мной? – спросил его Серафим.

Но механический врач молчал. Серафим догадался, что в стопочке – лекарство. Он выпил его. Заботник беззвучно удалился из камеры. Лекарство оказалось снотворным, успокаивающим. Вскоре Серафим уснул. Но перед этим у него возникла догадка, что заботники с помощью какой-то потайной техники видят все, что ему снится. Ну и пусть видят, сучьи дети! Они могут прерывать его сон, это в их сволочной власти – но диктовать ему сновиденья, вмешиваться в их содержание они не могут! И никто во всей Вселенной не Может! Даже в самой лютой тюрьме сны человека не подвластны воле тюремщиков. Сон – высшая форма человеческой свободы. К сожалению, не все люди видят свои сны с должной четкостью и ясностью и потому забывают их в минуту пробуждения. Но, быть может, уже родился гений, который сконструирует специальную подушку, снабженную неким мудрым, еще неведомым нам прибором. Эта спецподушка, нисколько не влияя на тематику и смысл сновидений, поможет людям видеть свои сны отчетливее, объемнее, красочнее – и отлично запоминать их. Жизнь землян станет богаче, интереснее, многообразнее.

…Однако всенародное спанье на спецподушках вызовет и некоторые отрицательные явления. На производстве и в учреждениях сослуживцы будут непрерывно толковать о своих сновидениях, в результате чего снизится производительность труда. У очень многих людей возникнет потребность излагать свой сны письменно, из-за чего катастрофически возрастет количество писателей; для редакторов настанут трудные времена. А кино сойдет на нет, кинозалы опустеют. Зачем человеку кино, если каждый спящий – сам себе кинотеатр.

19. Поиски выхода

Серафим проснулся, принял душ, спустился в столовую, позавтракал. Потом принялся бродить по коридорам) заглядывая то в одну, то в другую камеру. И тут он позавидовал земным уголовникам. Ведь ежели земной преступник сидит в одиночке, то он все-таки знает, что в тюрьме он не один, что в соседней камере кто-то тоже отбывает свой срок.

А вот если посадить такого субъекта в камеру, из которой он волен выходить и шляться по всей тюряге, а в тюряге-то, кроме него, – ни души! – вот тут-то он взвоет. Тут он завопит: «Это незаконно! Это – сверхвысшая мера наказания! Это – казнь одиночеством!»

Серафим вернулся в свою келью-камеру. И здесь – тот же ровный свет… Ему вспомнилось, что в детстве он боялся темноты. А теперь ему нужна темнота. Во мраке он мог бы представить себе, что он здесь не один, что рядом есть кто-то. Пусть – плохой человек, пусть зверь, но кто-то живой… Но ведь вне Храма Одиночества живут живые звери! Вот бы посмотреть на них, послушать их завывания! Хорошо бы хоть маленькое отверстие продолбить в этой сплошной стене!.. Он кинулся к кровати, извлек из-под подушки топор, подошел к стене – и изо всех сил долбанул по ней обухом. Топор беззвучно отскочил от облицовки, не оставив на ней никакого следа.

Серафим походил по камере взад-вперед, потом вспомнил, что в Храме Одиночества есть энергоблок, запретное помещение, через которое в древности некоторые заключенные осуществляли свои погибельные побеги: ведь все беглецы были съедены зверями. А все-таки надо разведать, что это за энергоблок…

Мой приятель спустился в первый этаж и остановился перед дверью, на которой были изображены две скрещенные руки – знак запрета. Но замка у двери не имелось. Ведь соотечественники Юрика вообще не знают ни замков, ни запоров, об этом Юрик не раз говорил. У них ни склады, ни жилища не запираются; только в уборных и ванных комнатах есть задвижки, чтобы можно было запереться изнутри. В будущем и на Земле так будет.

Не станет воров и рвачей,

Все будет в избытке, в излишке;

Не будет замков и ключей,

И только в уборных – задвижки.

…Серафим в раздумье стоял у запретной двери, а тем временем руки, изображенные на ней, из белых сделались розовыми, и на пальцах проступили алые капельки. То было явное предупреждение об опасности, и мой приятель отошел от двери и побрел по коридору. Но потом вдруг остановился, героически топнул ногой и строевым шагом двинулся обратно. В мозгу его возникло четверостишие:

Все выигрывает храбрый,

Все проигрывает трус –

Так хватай судьбу за жабры,

Восходи на свой Эльбрус!

Он распахнул дверь – и очутился в просторном тамбуре, из которого открывался вид на длинный зал, заполненный загадочными шарообразными емкостями и большими металлическими ящиками; на поверхности их шевелились радужные пятна и полосы. Возле каких-то необъяснимых предметов и вращающихся экранов стояли голубоватые заботники. Серафим направился в зал – и тут в стене тамбура распахнулись желтые створки, и из ниши вышел черный заботник. Раскинув металлические руки, он преградил путь моему приятелю, и тот поспешно ретировался.

Вернувшись в свою келью, Серафим вспомнил: в конце зала он приметил винтовую лестницу; она штопором ввинчивалась в потолок, она вела куда-то вверх из зала. Не по ней ли совершали побеги заключенные?

20. Двенадцатые сутки

Шли двенадцатые сутки пребывания Серафима на Фемиде. Ни одной мудрой мысли не пришло ему в голову за это время. Голова была наполнена страхом и ожиданием чего-то. А по ночам мозг принимался за работу и выдавал ему сны. Той ночью моему приятелю приснилось, будто он в XXV веке.

– Вставай, Фим, уже семьдесят минут тридцать второго! – громко произнесла Настя. Спрыгнув на пол с третьего яруса нар, он улыбнулся супруге и, получив в ответ улыбку № 14 («Радость пробуждения»), стал делать зарядку. Летнее солнце озаряло девятиметровую квартиру-комнату. На обеденно-письменном столе красовались куски нарезанного Настей зеленоватого хлеба, испеченного из тростниковой муки. Пахло жареными водорослями и котлетами из прессованного планктона. В левом углу кварткомнаты возвышалось многоцелевое сооружение, включающее в себя телевизор, унитаз, стиральную машину, прибор для самогипноза и еще несколько полезных приспособлений. Татка, в оранжевой школьной форме, сидела на нижнем ярусе нар и читала вслух из учебника: «Коровы гуляли по полям и специализировались на производстве так называемых молочных продуктов, которые употреблялись людьми. Коровы мужского рода назывались быками и от производства пищепродуктов воздерживались, но охотно принимали участие в спортивных соревнованиях, именуемых корридами…»

– Детка, хватит зубрить! В школу пора! – молвила Настя, и лицо ее озарилось улыбкой № 34 («Радость материнства»). Татка взяла с полки свой парашют, закрепила его на себе и с портфельчиком в руке вышла на балкон, у которого не было перил. Девочка улыбнулась родителям – и сиганула с балкона вниз головой. Все, живущие выше сотого этажа, для выхода на улицу обязаны пользоваться не лифтами, а парашютами. Позавтракав, Серафим подошел к балконной двери. С высоты трехсот сорокового этажа открывался вид на бухту, где на вечном приколе стояли ряды жилых кораблей. Дальше виднелось море. По нему плыл кораблик – сеятель водорослей. Кормильцами людей стали моря и океаны, ведь на Земле теперь обитало 110 миллиардов человек. Они сеяли водяные растения и питались ими. А суша была сплошь, застроена, кормить их теперь она не могла. И зверей – тоже. Кое-какие животные остались в зоопарках и цирках, но большинство вымерло.

– Фим, прогуляйся перед работой, – распорядилась Настя. Серафим покинул кварткомнату и очутился в длинном коридоре, куда выходили двери трехсот таких же квартир. Здесь прогуливалось много народу; на улицу идти смысла не было. Серафим знал, что большинство его однокоридорников вообще не выходят из дома, благо в нижних этажах есть магазины. И еще он знал, что теперь никто не путешествует, ибо это неинтересно: на всей планете – дома, дома, дома… Вскоре к моему приятелю подошел журналист, жилец соседней квартиры. Лик его сиял.

– Сераф, представь себе, за мою статью «Поспорим с Мальтусом!» редактор премировал меня десятью сутками одиночного заключения со строгой изоляцией! Завтра шагаю в тюрьму!.. Как странно, что когда-то в одиночки сажали не за заслуги, а за преступления. Ведь единственное место, где можно отдохнуть от многолюдства, – это тюремная камера.

– А у меня – сплошные неприятности, – пожаловался Серафим журналисту. – Учащего завлаба теща на днях померла, так что жилплощадь на три метра увеличилась, а я забыл поздравить его. И теперь по всему ИРОДу пошел слушок, будто я – хам отпетый.

– Сераф, но ведь это и в самом деле хамство – не поздравить человека с таким событием. Когда у нашего редактора дед скончался, мы на первой полосе поздравиловку жирным шрифтом тиснули. Коллективно сочинили, с чувством: «Дорогой друг, группа товарищей радуется вместе с вами и желает вам дальнейших событий, способствующих освобождению новых метров жилплощади!» Он очень растроган был. Однако пора было приступать к делу. Как правило, земляне на работу теперь не ходили и не ездили. Они трудились, не выходя из своих жилищ, сидя у сверхточных пространственных манипуляторов и изобразительно-переговорных устройств. И вот мой приятель вернулся в свою кварткомнату, сел на стул возле стенного манипулятора, нажал на нужные кнопки. На экране перед ним возник рабочий зал ИРОДа. В центре его живьем восседал за своим письменным столом директор, а по стенам светились индивидуальные экраны. На них уже присутствовали объемные изображения многих сослуживцев. На крайнем слева четко вырисовывалась фигура Главсплетни. На шестом справа Серафим увидел себя.

– Герострат Иудович, сообщаю вам, что я явился на службу! – доложил он с экрана директору.

– Учел! – суховато отозвался тот. – Напомните основные данные проекта, разрабатываемого в вашей секции.

– Синтетический театр! – начал Серафим. – Никаких лож, никаких галерок, сплошной партер – полная демократия! По трем сторонам зала – три сценические площадки, перед двумя из них – оркестровые ямы. На четвертой стороне зала – цирковая арена. Вы занимаете свое вращающееся кресло. Впереди развертывается действие пьесы, справа – балет, слева – опера, позади вас – цирковая программа. Зрители вправе избрать что-либо одно, а при желании могут нажатием кнопки придать креслам непрерывное вращательное движение. Перед взором и слухом будут плавно сменяться декорации и ситуации, будут возникать драматические актеры, оперные певцы и певицы, танцующие балерины, дрессированные слоны и медведи. Какая яркая смена впечатлений! Кроме того…

– Кроме того, товарищ Пятизайцев, вам надо поднять свой моральный уровень, – прервал Серафима директор. – Всему ИРОДу известно, что вы боитесь высоты и для выхода из дома пользуетесь не парашютом, а лифтом, и тем самым незаконно расходуете электроэнергию. И весь ИРОД возмущен вашей внебрачной связью с престарелой дрессировщицей тигров, которая тайно подкармливает вас пайком, выделяемым для зверей.

– Гнусная дезинформация! Это все Главсплетня набрехала! – возопил Серафим – и проснулся. Наклонясь над его изголовьем, стоял белый заботник с подносиком, на котором поблескивала стопочка с медицинской жидкостью. Мой приятель принял успокоительное лекарство и уснул. Проснувшись утром, он припомнил недавнее сновидение и пришел к выводу, что хитрюга-мозг хотел утешить его, показать ему, Серафиму, нечто такое, что вроде бы пострашнее одиночества. «Но нет, одиночество – страшнее всего», – решил мой приятель. И эта явь, этот Храм – страшнее самых ужасных сновидений.

21. Подкидыш № 2

В следующую ночь Серафиму приснился сон, опять длинный и обстоятельный. Но в нем не было ни одного человека и вообще ни одного живого существа – только голые скалы, пустынные солончаки, непонятные машины, загадочные самодвижущиеся автоматы… Мой приятель проснулся задолго до (условного) утра и долго не мог уснуть, охваченный страхом и тоской.

В дебрях одиночества

Он проводит ночь;

Умирать не хочется,

Но и жить – невмочь.

Серафиму стало ясно, что минувшей ночью медик-заботник включил в свое успокоительное лекарство какой-то ингредиент, воспрещающий мозгу видеть во сне все живое. Чтобы успокоить читателей, скажу, что действие этого ингредиента не было продолжительным. Но тогда, после того безлюдного сна, приятель мой был прямо-таки в отчаянье. Ну разве мог он предвидеть, что на этой окаянной Фемиде он даже в снах будет одинок?! Он клял себя за то, что по собственной дурацкой воле обрек себя на эту пытку одиночеством. Он – межпланетный подкидыш № 2, несчастный подкидыш. Юрик – тот подкидыш счастливый, его подкинули к живым добрым людям. А он, Серафим, сам зашвырнул себя в это космическое безлюдье. Зашвырнул из страха показаться трусом, каковым он является на самом деле…

Теперь с какой-то детской нежностью вспоминал он Землю-матушку, которая так далека от него нынче. Все земное казалось ему прекрасным, все люди добрыми. Повстречайся ему здесь сама Главсплетня, он бы расцеловал ее и сказал бы ей:

Царица склок и королева сплетен,

Ходячий склад словесной требухи,

Твой лик отныне благостен и светел,

Забыты мною все твои грехи!

Но он знал, что никого не встретит в здешних коридорах – ни врага, ни друга, ни двойника… Его абсолютный двойник – Серафим с Земли № 252 – побывал на другой Фемиде, и подбросил его на ту Фемиду другой Юрик с другой Кумы. Как сложен и страшен этот мир! Хорошо бы сойти с ума и встретить в коридоре какого-нибудь самосветящегося старца или полупрозрачную даму в белом одеянии. Конечно, это страшно, но лучше уж такой страх, чем это адское одиночество. На, безлюдье и привидение – человек. У Серафима возникло убеждение: ему нужен реальный страх. Он, подкидыш № 2, пребывает здесь в абсолютной безопасности. Но эта безопасная явь ужасает его сильнее, чем самые страшные сны. Быть может, самое страшное для человека – это когда ему абсолютно нечего бояться. Ибо идеальная безопасность порождает ожидание какой-то неведомой ужасной опасности.

Серафим решил бежать из Храма Одиночества. А так как дальше начнутся события самые серьезные, то я, анонимный приятель Серафима, передаю ему эстафету повествования. Пусть он опять, как в первых главах, ведет речь от самого себя.

22. Побег

Да, я решился бежать. Но на то, чтобы решиться осуществить это решение, у меня ушло трое суток. Я отощал, лишился сна и аппетита – и наконец заставил себя приступить к действиям. В то утро я хотел было направиться в столовую с рюкзаком, дабы наполнить его булочками, ведь я мог их заказать в любом количестве, но потом подумал, что заботники могут догадаться, для чего мне нужен этот пищевой запас. Поэтому я решил принять как можно больше еды в глубь себя и позавтракал очень плотно. Вернувшись в свою келью-камеру, я разделся в санузле и встал под душ. Уже дня четыре я ходил грязнулей, даже руки и лицо перестал умывать, так придавил меня страх. Но теперь следовало вымыться с головы до ног. Это для того, чтобы от меня не пахло человеком, не то хищные звери издалека меня учуют. Конечно, они все равно узнают о моем присутствии в их лесу, но вымыться все-таки надо.

Быть немытым неприлично,

Если смерть тебе грозит –

Умирай гигиенично,

Погружаясь в новый, быт!

Подсознательно стремясь оттянуть начало решительных действий, мылся я долго-предолго. Потом все-таки обтерся, оделся, потом надел плащ и берет, уложил в рюкзак свои небогатые пожитки, взял топор – и на цыпочках вышел в коридор. Вот и дверь энергоблока. Скрещенные белые руки, изображенные на ней, мгновенно покраснели при моем приближении. Но я решительно распахнул ее и вошел в тамбур. И тотчас из ниши вышел черный заботник и преградил мне путь.

«Пусти, жабий сын!» – истерически возопил я и занес топор. Но механический страж стоял незыблемо, и тогда я изо всей силы долбанул его обухом по черепу. Однако удар мой не произвел никакого разрушительного действия; заботник стоял как ни в чем не бывало. Так мы с минуту простояли один против другого, а затем произошло нечто странное. Мой оппонент вдруг поднял руки, сорвал ими со своих плеч свою голову и бросил ее. Она тяжело упала на каменный пол, а вслед за ней рухнул и ее владелец. Тут до меня дошло, что он не программирован на насильственные физические действия против разумных существ; я понял, что этой пантомимой он хочет убедить меня в неизбежности моей гибели, ежели я перешагну через его труп. Однако я мужественно переступил через самоубийцу и вошел в энергоблок. Там все было по-прежнему. И по-прежнему у загадочных приборов стояли голубоватые заботники; на мое появление они не обратили никакого внимания, я не входил в их компетенцию. Я направился к винтовой лестнице, но прежде оглянулся; я подозревал, что за мной следят, что заботники обвинят меня в убийстве, – а как я докажу свою невиновность? И тут я узрел чудо неземное: туловище черного привратника плавно подползло к оторванной голове, соединилось с ней – и воскресший заботник встал и чинно удалился в свою нишу. После этого я ступил на первую ступеньку винтовой лестницы и начал восхождение в неведомое. Вот я уже поднялся выше зала, уже исчезли из глаз таинственные приборы и голубые заботники; теперь путь мой пролегал как бы в вертикальном тоннеле, облицованном светящимися камнями. Я все торопливее ввинчивался вверх и вскоре очутился в небольшой комнате. Окон в ней, как и во всем Храме Одиночества, не имелось, но зато кроме той двери, которую я открыл, чтобы войти, в другом конце комнаты я увидал другую дверь. Я кинулся к ней, отворил ее – и вышел на балкончик без перил, вроде того, который недавно мне снился. На Краю того балкончика стоял металлический столбик, увенчанный небольшим пюпитром, на котором то вспыхивали, то погасали разноцветные треугольнички и квадратики. И вот я стоял на той площадочке, а внизу расстилался луг, поросший лиловатыми цветами; дальше начинался лес. Тени деревьев падали на луг, но я не знал, утренние это тени или вечерние. Да это меня и не очень-то интересовало. Я был пьян от радости, что выкарабкался из Храма Одиночества. И даже завывания неведомых тварей, доносившиеся из лесной чащи, не очень пугали меня.

Пусть за невзгодою – невзгода,

Пусть впереди нужда, беда –

Душе всего нужней свобода,

Все остальное – ерунда!

Но пока что я стоял только на пороге свободы, и притом – на очень высоком, ибо находился примерно на уровне четвертого этажа. А стены были гладкие, без всякой рустовки; по таким и самый опытный скалолаз не сумеет спуститься вниз. Время же тем временем шло. Вскоре я приметил, что тени деревьев укорачиваются, значит, на Фемиде сейчас утро. Это, конечно, хорошо, – но что делать дальше?

И вдруг послышалась хрюканье. Надо мной парила странная птица; ее крылья поросли рыжеватой щетиной, и голова оканчивалась не клювом, а неким подобием свиного рыла. Это крупное летучее существо, нисколько не боясь меня, опустилось на балкончик рядом со мной – и уставилось на меня. И тут меня осенила догадка: эта свиноптица может помочь мне. Но это сопряжено с опасностью, я могу разбиться. Однако если я не рискну, мне придется вернуться в свою окаянную камеру. Две боязни: боязнь остаться здесь и боязнь разбиться вступили в прения – и победила первая. Я снял со спины рюкзак и кинул его вниз; так же поступил с топором. Затем лег ничком на каменные плитки балкончика. Но отважиться на действия было страшновато. Я решил считать до тринадцати, авось птица за это время не улетит. Считал я, признаться, очень медленно: хотелось оттянуть приближение решающего мига. Но он все-таки настал.

– Тринадцать! Выручай, хрюшка-матушка! – прошептал я и дрожащими руками схватил свиноптицу за ноги. Раскинув крылья, она в испуге метнулась в сторону и вместе со мной повисла над лугом. Но хоть и широки были ее крылья, однако лететь с таким грузом было ей невмоготу, я тянул ее вниз. И все же она смягчила силу моего удара о землю, стала для меня живым парашютом.

Приземлившись, я отпустил свою спасительницу на волю. С укоризненным хрюканьем Взмыла она в высоту, а я, ощупав себя и убедившись, Что отделался легкими ушибами, подобрал топор, взвалил на спину рюкзак и двинулся по направлению к лесу. Перед этим я оглянулся, поглядел на Храм Одиночества – и поразился, на какой опасной высоте прилепился к нему балкончик, с которого я спланировал. А ведь решился же!..

Я вам открою правду, так и быть,

И занесу в дальнейшем на бумагу:

Порой мы страх должны благодарить

За то, что он рождает в нас отвагу.

Я шагал по лугу. От цветов исходил тонкий, неземной запах. Стояла теплая, но не жаркая погода – такая бывает в Ленинграде в конце августа. Из леса доносились голоса зверей, но я шел именно туда – ведь теперь только там я мог найти пристанище и пищу. Мне было страшно, но совсем не так, как в Храме. Нынешний мой страх был несравним с храмовым ужасом. На ходу я шептал слова благодарности свиноптице, которая так помогла мне. В тот день я дал себе клятву никогда не есть никакого птичьего мяса. Потом постановил, что хоть я и не магометанин, но к свинине впредь ни разу не притронусь.

23. Воля вольная

Я вступил в лесную чащу, в неземные дебри. Но не стану загромождать свое повествование инопланетной экзотикой, это не входит в мою задачу. Когда-нибудь земные ученые побызают на Фемиде и научно опишут все многообразие ее флоры и фауны, я же расскажу здесь только о тех растениях и животных, которые памятны мне в силу особых обстоятельств. И в первую очередь считаю нужным упомянуть о деревьях с идеально круглыми, будто по циркулю вырезанными листьями и с ветвями, отходящими от мощного ствола под прямым углом. Эти деревья я назвал чертежными, ибо они казались выполненными по какому-то мудрому чертежу. Все более углубляясь в лес, я пересек участок, где лежало много сломанных деревьев различных пород, и понял, что и на этой планете бывают бури и ураганы. Затем вышел на поляну, в центре которой обнаружил несколько довольно высоких кустов; ветки их были усеяны ягодами, похожими на клубнику и весьма аппетитными на вид. Но попробовать их я не смел – вдруг они ядовитые? И тут из чащи послышался свирепый, леденящий душу рев. Я застыл в ожидании появления неведомого зверя, который угробит и сожрет меня. Так простоял я минут пять. Зверь не появлялся, но и страх мой не убавлялся.

Нас томят недомолвки, неясности,

Неизвестность нас сводит с ума,

И порой ожиданье опасности

Нам страшней, чем опасность сама.

Рев послышался снова. На поляну вышло небольшое, размером с овчарку, животное. Оно сплошь было покрыто иглами, а голова оканчивалась хоботом. Слоноеж подошел к кустам, поднял хобот, начал поедать ягоды. Тогда и я сорвал одну – и съел. На вкус – что надо! Мне стало ясно, что от голода я не умру. И еще меня порадовало, что слоноеж, несмотря на его страшный голосище, оказался существом вовсе не страшным. Однако меня слегка обидело, что и он не испуган моим присутствием. «Вот равнодушная тварь, – прошептал я. – Впервые видит Человека – и ни почтения, ни страха!» Но через мгновение мне стало стыдно. Ведь у меня – философия труса, догадался я. Только трусы гордятся собой, когда видят, что кому-то страшны. Я пересек поляну. У края ее тек ручей. Я зачерпнул ладонью воды, попробовал ее на вкус. Она оказалась вполне доброкачественной. А вот моя физиономия, отраженная в ручье, мне не понравилась: я дико зарос, уже борода и бакенбарды обозначились. Впрочем, я ожидал худшего, я подозревал, что поседел от страха, как тот одиночествовед, которого я сменил в Храме Одиночества. К счастью, седины на себе я не обнаружил. Возле ручья высилось мощное чертежное дерево, и я решил, что здесь – самое подходящее место для моего временного пребывания. Сбросив со спины рюкзак, я взялся за топор и принялся обрубать нижние ветки. Рубил их не у самого ствола, а с отступом сантиметров в пятнадцать, чтобы получилось нечто вроде лестницы для восхождения на мою будущую жилплощадь. Срубленные ветви я, не жалея усилий, перетащил вверх и уложил на ветви, горизонтально отходящие от ствола. Получилась жилая площадочка; она возвышалась над землей метра на четыре, и это сулило мне безопасность. Свершив сей труд, я направился на поляну, полакомился там ягодами, потом, взяв рюкзак, поднялся в свое гнездышко и разлегся там, как граф. Ветви приятно пружинили подо мной, а уходящая надо мной ввысь крона дерева защищала от лучей фемидского солнца и от возможного дождя. Устроился я неплохо; будь здесь Настя, она оценила бы мою смекалку и озарила бы меня улыбкой № 39 («Нежное одобрение»). А я сразу бы сказал ей, что ее ТОПОР очень помог мне. Позже я пришел к выводу, что иногда самые нелепые на первый взгляд советы и самые ненужные подарки приходят к нам на помощь в трудный час, если они даны нам от чистого сердца. Быть может, душа дарящего, сквозь напластования грядущих дней и событий, предвидит тот миг, когда ее дар обретет для нас спасительную необходимость?

Было еще совсем светло, но я, утомленный делами и переживаниями этого дня, уснул на своем древесном ложе, не дожидаясь наступления ночи. И вскоре убедился, что действие вещества, запрещающего видеть во сне все живое, уже закончилось. Мне приснилось, будто сижу я в ИРОДе за своим рабочим столом и вдруг в открытое окно влетает Главсплетня. «Как это вы на пятый этаж запрыгнули?» – спрашиваю я ее. «Хочу – хожу, хочу – прыгаю», – отвечает она и кладет на стол миниатюрный прибор, снабженный ремешком, чтобы носить его на руке. Но это – не часы. «Получайте назад свой страхогон, – заявляет Главсплетня. – Директор ИРОДа считает ваше изобретение бесполезным, ненужным, напрасным, бесперспективным». Я удивленно отвечаю этой даме, что никакого «страхогона» я не изобретал, что я впервые слышу о таком приборе. Но она не слушает меня, она берет меня за руку – и вместе со мной выпрыгивает в окно. И вот я в демонстрационном зале ИРОДа. Там идет новое испытание «Юрия Цезаря». Директор усовершенствовал изобретенный им тренажер, добавив к нему еще две гири и кинжал из дамасской стали, от которых тренирующийся должен отважно и ловко увертываться, повышая тем самым свой моральный и физический уровень. Дрожа всем телом, взбираюсь я на тренажер, – и вдруг это мощное сооружение начинает мяукать по-кошачьи, да все громче и громче…

Я проснулся. Я лежал на своей ветвистой постели, и никакой Главсплетни, никакого «Юрия Цезаря». Но мяуканье не прекращалось, наоборот, оно стало громоподобным. Я глянул вниз – и обомлел. Невдалеке от моего убежища стоял космический зверь. Головой своей и расцветкой он походил на нормального земного тигра, но имел шесть ног. Он пристально глядел в мою сторону, и я понял, что мое дело – швах. Правда, до меня ему не добраться (а то он бы уже добрался и съел меня), но если он будет долго дежурить здесь, то я умру на своей жилплощадке от голода и жажды. Мне стало еще страшнее. И все же это был живой страх, страх с надеждой на избавление от страха, а не тот безысходный, стойкий ужас, который душил меня в Храме Одиночества.

Наподобье конфет и цветов,

Наподобье колбас различных,

Страх бывает разных сортов, –

В этом я убедился лично.

24. Бурная ночь

И вот настала ночь. Впрочем, «настала» – не то слово. Тьма беззвучно захлопнулась надо мной, и сквозь просветы между ветвями мне стали видны созвездия, которых никто из землян до меня не видывал. Но мне было не до светил небесных. Тигр не покидал своего поста и время от времени разражался громогласным мяуканьем. Тем временем на небо выкатилась тамошняя луна; была она куда больше земной я, пожалуй, вдвое ярче. В ее зеленоватом свете зверь казался еще больше и страшнее. Разлегшись на поляне, он глядел в мою сторону и иногда облизывался, предвкушая сытный ужин. Впрочем, теперь предвиделся уже не ужин, а завтрак. Луна незаметно ушла с небес, настала недолгая тьма, потом стало светать.

Светать-то светало, и довольно быстро, но в природе готовилось что-то недоброе. По небу торопливо бежали мелкие разрозненные облака, поднялся ветер, тревожно зашелестели листья на моем чертежном дереве. Вскоре облака сгустились, теперь над лесом висела туча. Нет, не туча – а прямо-таки туша какая-то тяжелая. Ветер усилился, начался ливень. Тигр покинул поляну и укрылся под ближайшими деревьями. Я накрылся плащом и вцепился в ветки, чтоб меня не унесло ветром, который стал ураганным. Из чащи слышался хруст, тяжелые удары – это буря-дура калечила, ломала ветки и стволы. Но мое дерево не подвело меня. Она раскачивалось, как тростинка, гнулось в три погибели, но не ломалось.

А через час – ясное небо и полное безветрие. И в наступившей тишине я услышал вопли тигра. Нет, не мяуканье, а именно вопли, очень жалобные. Я поглядел в ту сторону и сквозь просветы в ветвях разглядел, что зверюга с места сойти не может. Дерево, под которым он пережидал бурю, сломалось от порыва ветра – и хвост ему защемило. Сперва я обрадовался – так тебе и надо, шестиногий агрессор! Но время шло, а он все выл и выл, и мне стало жаль неудачника. Мне захотелось помочь ему, однако покинуть свое убежище я боялся. Часа полтора промаялся я в нерешительности, потом все-таки уговорил сам себя быть похрабрей и, захватив топор, спустился из своего скворечника-курятника на землю. Подойдя к воющему бедолаге, я погрозил ему топором, – мол, зарублю, если свой хищный характер проявишь, и стал осторожно обрубать кусочки дерева вокруг его хвоста. И вот зверь на свободе. Хвост, правда, оказался переломленным, кривым – и, вероятно, навсегда. Но главное – воля вольная. Тигрюга посмотрел на меня и удалился в чащу, все еще жалобно завывая.

Помог я Кривохвосту просто из жалости, не ожидая никаких выгодных последствий, но в дальнейшем выяснилось, что и инопланетным тиграм не чуждо чувство благодарности.

Взаимопомощь дорога

Равно и людям, и зверюгам.

Ты от беды спаси врага –

И станет он надежным другом.

25. Перемирие

Тигр возле моего чертежного дерева больше не появлялся, да и вообще никаких опасных зверей поблизости не видно было. В течение двух суток я безбоязненно прогуливался возле своего самодельного жилья, вдоволь лакомился питательными ягодами. Но вскоре спокойствие мое было нарушено.

Я знал: ничто не вечно под луной,

Теперь я знаю: все на свете схоже –

И под чужой луной, под неземной,

Для смертного ничто не вечно тоже.

На поляну, где я кормился, приперлось вдруг целое стадо большущих жвачных животных. Их туловища оканчивались не хвостами, а змеями, очевидно, для обороны от хищников. Змеи-хвосты извивались, зорко поглядывая по сторонам, и порой шипели. Из своего убежища я наблюдал, как эти змеехвостые буйволы, распахнув пасти, жуют ягодные кусты. Когда прожорливое стадо удалилось, я убедился, что мне ни единой ягодки не осталось. Настал для меня острый продовольственный кризис, и продолжался он двое суток, ибо удаляться далеко от своего жилища я не решался, опасаясь стать жертвой тигров. На третьи сутки страх умереть от голода и страх нарваться на голодного зверя вступили в борьбу – и победил первый. Я направился вниз по течению ручья на поиски новой базы снабжения.

Путь к сытости порою жуток,

Но кушать хочется – и вот

Наш вождь, наш командир – желудок

Бесстрашно к цели нас ведет.

Я прошел километра три, но ягодных кустов не увидел. Однако вскоре я нашел пищу, и притом очень питательную. Выйдя на просторный луг, я обнаружил, что на краю его растут деревья, ветви которых сплошь покрыты гороховыми стручками. Подойдя к одному из этих гороховых деревьев, я нагнул ветку и вскоре понял, что инопланетный горох ничуть не хуже нашего земного. В безвредности же этого продукта убедили меня живые существа, которые при мне кормились им. Эти небесные создания сами по себе весьма миниатюрны, но спина каждого из них увенчана продолговатым баллоном из полупрозрачной кожи; баллон этот, как я догадался, служит вместилищем желудочных газов и позволяет зверьку держаться в воздухе. Крыльев у этих живых дирижабликов нет, свой полет они регулируют при помощи веерообразного хвоста. Выбрав ветку, где стручки поаппетитней, зверюшка застывает в воздухе и, вытянув длинную шею, приступает к приему пищи.

Рискуя обозлить ханжей, осмелюсь высказать предположение, что в будущем, когда, человечество исчерпает природные энергетические ресурсы, оно задаст себе вопрос: а не может ли и человек подняться в воздух за счет перевариваемой им пищи? И, быть может, уже живет и здравствует неведомый изобретатель, некий гороховый Дедал, замысливший осуществление этой идеи. Когда он предложит свой проект человечеству, то на первых порах будет поруган и осмеян, –

Ему ответят: «Это бред!

Попал безумью в плен ты!»

А после, через много лет,

Воздвигнут монументы.

Но я отвлекся. Вернусь к тому, что, стоя под гороховым деревом, я срывал с его ветвей стручки и с аппетитом поглощал их содержимое. Я ел, ел, ел – и не мог насытиться. Но вот наконец настала блаженная минута: я почувствовал, что больше ни одной горошины съесть не могу. И тут я глянул в сторону и обомлел, затрясся мелкой дрожью. И было от чего! На этот самый луг из лесной чащи вышли два тигра. Одного из них я сразу узнал, – то был Кривохвост, мой знакомец. Второй экземпляр был поменьше, поизящней, я сразу догадался, что это – тигродама, законная половина Кривохвоста. Увидя меня, она свирепо замяукала, спружинилась – и у меня возникло убеждение, что сейчас для меня наступит спокойствие № 10. То есть они сожрут меня за милую душу. Но тут послышался второй голос – это Кривохвост замяукал… И вдруг вижу: мяучит он не в мою сторону, а в сторону своей подруги, склонясь к ее пушистому уху. И мяуканье у него не агрессивное, а с какими-то лирическими переливами. Потом оба удалились.

На следующее утро я опять пришел туда питаться. Жую горох, и вдруг – новая встреча: из чащи выходит тигрище. Не Кривохвост, а другой. Остановился шагах в десяти от меня – и победоносно облизывается. Ну, думаю, не вернуться мне на Землю-матушку. А зверь остановился и вроде бы призадумался, вспоминая что-то. Потом мотнул головой, еще раз облизнулся на прощание – и мирно ушел в лес. У меня создалось впечатление, что он и съел бы меня, да ему кем-то дано руководящее указание не трогать этого аппетитного незнакомца. Ясное дело, это Кривохвост заботу проявил, шефство надо мною взял, разъяснил своим собратьям по когтям. Что питаться мною – грех. С того дня я перестал бояться тамошних зверей. Я вдруг осознал, что я для них – парень свой в доску.

26. Вещий сон

Погода на Фемиде стояла отличная, дачная; пища была однообразная, но питательная; мои ручные часики трудились исправно, приближая час моего возвращения на Землю. Казалось бы, живи, надейся и радуйся. Но новая разновидность страха заползла в мой ум – то была боязнь невозвращения. Мне стало казаться, что Юрик никогда не прилетит за мной, что Юрика и в живых уже нет, что я здесь – один навсегда. А если так – то стоит ли жить? Стоит ли дожидаться того дня, когда я в назначенный час приду к подножию Храма Одиночества, буду там ждать прибытия моего друга, и никто не спустится ко мне с неба? Боязнь стать космическим невозвращенцем преследовала меня наяву и во сне. Настали двадцать седьмые сутки моего пребывания на Фемиде. Очень памятные для меня сутки! В ту ночь мне приснился странный сон. Странный тем, что, проснувшись, я позабыл его содержание, ведь обычно свои сновидения я запоминаю очень точно. А тут я помнил только то, что вначале мне было почему-то очень, очень страшно, а потом вдруг стало совсем-совсем не страшно, и проснулся я от радости, от желания поделиться с Настей счастливой вестью. Но Насти рядом не было, она жила за тридевять небес отсюда. И что за радостная весть – я не помнил. Вокруг же ничего радостного – все та же самая осточертевшая Фемида…

Я спустился к ручью, умылся, потом позавтракал запасенным заранее горохом, потом стал шагать взад-вперед по поляне, пытаясь припомнить, что же такое замечательное я видел во сне. И вдруг кое-что вспомнил. Вспомнил, что сон мой заканчивался тем, будто я сижу на стволе того сломанного бурей дерева, которое тигровый хвост прищемило; сижу там, и в левой руке у меня записная книжка, а в правой – авторучка. И вот теперь – уже вполне наяву – я направился к этому дереву, сел на его шершавый, ствол и вынул из кармана своего потрепанного пиджака записную книжку и авторучку. И тут вспомнил то самое главное, что видел во сне, – и сделал короткую запись. Свершилось то, о чем я тайно мечтал всю жизнь: я открыл Формулу Бесстрашия.

Осчастливленный самим собой, опьяненный радостью, сидел я на древесном стволе. В уме моем возникли гордые строки:

Расступитесь, прохиндеи,

Я великим стать могу –

Драгоценные идеи

Трепыхаются в мозгу!

И вдруг послышался зловещий шум. В просвете между деревьями возникло длинношеее рогатое чудище. Оно приближалось… Быстрее зайца устремился я к чертежному дереву, быстрее белки поднялся в свое высотное жилище – и, дрожа от страха, стал ждать дальнейших событий. Меж тем животное вышло на поляну, и теперь я разглядел его получше. У него длинная жирафья шея, оленьи рога и четыре уха, одна пара на голове, другая – возле хвоста. Оно принялось поедать траву, и мне стало ясно, что для меня – опасности нет. Уважаемый читатель, не удивляйтесь моему испугу! Да, я открыл Формулу Бесстрашия, но ведь она нуждается в техническом воплощении; на ее основе я должен сконструировать СТРАХОГОН – тот самый прибор, наименование и внешний вид которого подсказала мне Главсплетня в одном из моих предыдущих сновидений. А пока этого прибора не будет, я, владелец Формулы Бесстрашия, по-прежнему буду трусоватым человеком. Обидно, но факт.

27. Возвращение на Землю

В назначенный срок я явился на лужайку возле Храма Одиночества. Звездолет прилетел вовремя, меня сразу с него увидели, и ладья-лифт, в которой восседал мой друг, приземлилась возле меня. Юрий был ошеломлен тем, что я удрал из Храма. Когда мы поднялись в звездолет, я соврал своему спасителю, что Храм покинул не из страха, а потому, что соскучился по природе. Затем коротко поведал ему о зверях, которых мне довелось видеть.

– Узнаю твой героический нрав! – воскликнул наивный иномирянин. – Ты не по природе соскучился, тебе захотелось свое земное бесстрашие проявить! Ты намеренно рисковал! Я не должен был высаживать тебя на Фемиде! Я – полуубийца! Я обалдуй, олух, остолоп, охламон, обормот, очковтиратель, обидчик…

– Оборотень, охальник, опричник, отравитель, обыватель, обжора, – продолжил я.

– Спасибо, Серафимушка! Как приятно слышать задушевные земные слова! Слушаю – и уши радуются! – растроганно произнес Юрик. – А теперь спеши в кают-компанию, обедай вовсю! Ты ведь изголодал себя.

– Прежде всего я должен побриться, – заявил я. – А то твои однопланетники с опаской на меня поглядывают.

В салоне звездолета кроме тех подкидышей, которые, подобно Юрику, возвращались на изучаемые планеты, находилось четверо отцов с малолетними сыновьями – будущими подкидышами. Я спросил Юрика, не страшно ли этим папашам за своих детей.

– Не страшно, не ужасно, не жутко, не боязно, – ответил мой друг. – Детишек подбросят не к каким-нибудь живодерам, живоглотам, жуликам, жадинам, жмотам, а к заранее разведанным добрым иномирянам. И учти: подбрасывают только мальчиков, девочки менее выносливы и более стыдливы. А ведь есть планеты открытого секса. Там…

– Я человек женатый, меня такие бардачные планеты не интересуют, – целомудренно прервал я иномирянина. – Ты лучше расскажи, как твои сердечные дела движутся.

– Дела великолепны! Свадьба сбылась! Я теперь вполне женатый человек! Я на Землю в последний раз лечу! – восторженно сообщил Юрик и пригласил меня слетать на – его планету, когда он будет туда возвращаться; обратно на Землю я смогу вернуться рейсовым звездолетом. Я поблагодарил его за это дружеское приглашение и добавил, что обдумаю его, но не произнес строк, которые у меня возникли в этот миг:

Кот в подвале встретил мышь,

Пригласил ее в Париж.

Мышь ответила ему:

– Нам парижи ни к чему.

Когда я вспоминаю свой обратный полет на Землю, он кажется мне очень коротким. Это потому, что во время этого полета я обращал очень мало внимания на все, что окружало меня, ибо моя голова была занята разработкой проекта СТРАХОГОНА. Миниатюрный прибор должен иметь круглую шкалу с двумя стрелками. Черная стрелка показывает человеку степень его испуга или ужаса; зеленая стрелка показывает степень фактической опасности. Благодаря этому владелец прибора получит возможность даже в самых экстремальных условиях действовать в пределах разумной осторожности. Ведь часто мы, люди, преувеличивая степень опасности, впадаем в необоснованную панику и ведем себя так, будто нам угрожает неизбежная гибель. И этот слепой страх нередко приводит людей к гибели фактической. СТРАХОГОН поможет людям при самых неожиданных обстоятельствах сберечь свою нервную систему, самоуважение, а иногда и жизнь.

Однажды, когда я, взяв записную книжку, принялся набрасывать некоторые детали будущего прибора, Юрик поинтересовался, чем это я занят. Мне почему-то не хотелось, чтобы он знал о моем открытии, но и врать не хотелось другу. И я изложил ему суть дела. Он был восхищен. Он заявил, что и его однопланетникам СТРАХОГОН мог бы иногда пригодиться, но, к сожалению, подкидыши имеют право заимствовать на чужих планетах только гуманитарные и кулинарные знания, но отнюдь не технические. В заключение он сказал, что ему понятно, почему я додумался до своей формулы: я хочу, чтобы все земляне стали такими же отважными, как я. Возражать Юрику я не решился.

Мы благополучно приземлились на крыше моего родного дома. По земному времени наше отсутствие равнялось десяти минутам. Первым делом я заглянул к своим родителям. Их удивило, почему это я с рюкзаком и топором, – и я соврал им, что отправляюсь на субботник. А когда мать спросила, почему у меня такой радостный вид, я пробормотал что-то невнятное. Да, меня прямо-таки шатало от радости, что я опять на Земле. Когда мы с Юриком вышли из подъезда (друг решил проводить меня до трамвая), какая-то старушка, взглянув на меня, молвила укоризненно:

– С утра надрался, гопник!

– Голодранец, грязнуля, головотяп, гордец, глупец, греховодник, – восторженно продолжил Юрик. – А что еще? Подскажи, Фима!

– Грабитель, графоман, головорез, громила, гужбан, горлодер, гангстер… Кажется, все.

После комфортабельного звездолета странно было ехать в дребезжащем трамвае, а в душе пела радость: сейчас увижу Настю! И вот моя квартира, кругом – никакого космоса. Настя отворила дверь и озарила меня улыбкой № 8 («Я тебе рада!»). А я первым делом выложил на стол топор, а затем честно вернул ей 200 рублей, которые, как помнит уважаемый читателе, она мне вручила перед моим отлетом в надежде, что я обменяю их на инопланетную валюту и куплю каких-нибудь неземных дамских шмоток для пополнения ее гардероба. Сперва Настя огорчилась тому, что это коммерческое мероприятие не состоялось, но когда я рассказал ей о своих космических мытарствах, она зарыдала. Затем на лице ее возникла улыбка № 47 («Радость сквозь слезы»), и она заявила, что я, слава Богу, привез из этого путешествия самое главное – самого себя, и взяла с меня клятву, что впредь я ни на какие планеты летать не буду. Эту клятву я ей дал очень охотно. Когда я сообщил Насте о Формуле Бесстрашия и о СТРАХОГОНЕ, она, к моему удивлению, отнеслась к этому без особого восторга. Она сказала, что такой прибор очень бы мне пригодился, но ведь его так трудно осуществить практически… В этот момент из-за стены послышался шум; соседи приступили к музыкальной тренировке. Настя сочувственно посмотрела на меня, но я был спокоен. После пребывания в Храме Одиночества я стал бояться тишины. Теперь всякий шум действовал на меня успокоительно.

Пусть ржут жеребцы и кобылы,

Пусть мучает скрипку сосед –

Хочу, чтоб душа позабыла

Безмолвие дальних планет!

28. Прощание с другом

Со дня моего возвращения на Землю прошло немного времени, но мне кажется, что в Космосе побывал я очень-очень давно, и вспоминается мне эта окаянная Фемида не то как сон, не то как бред. А дома у нас тишь и благодать. Настя утверждает, что характер у меня стал получше, – хоть и прежде мы с ней ссорились довольно редко. Не так давно я купил в комиссионке подержанный, но исправный телевизор, и по вечерам мы втроем смотрим всякие программы. В особенности довольна этим Татка. Она недавно сказала, что теперь у нас все как у нормальных.

Весь свой отпуск я провел дома. Чертил не покладая рук, думал не покладая головы – и в конце сентября вручил директору ИРОДа чертеж СТРАХОГОНА и подробнейшую пояснительную записку. Через неделю после этого директор вызвал меня и сообщил, что идея сама по себе весьма интересна, но не вполне соответствует профилю ИРОДа, да и технически трудноосуществима. Однако в дальнейшем институт, возможно, займется моим изобретением вплотную.

Меж тем ироды не дремлют. В отделе бытовой химии создано съедобное мыло, которое очень пригодится не только в туристских походах, но и в быту. Сотрудники парфюмерной подсекции разрабатывают рецептуру духов, которые будут называться «Времена суток»; запах их меняется четырежды в течение дня. Дизайнеры ИРОДа готовят новинку – юбку с рукавами. Главсплетня (с которой я с недавних пор нахожусь в товарищеских отношениях) утверждает, что когда эти юбки выбросят в продажу, за ними будут вдоль и поперек Невского дамские очереди стоять. Увы, та же Главсплетня на днях принесла весть, что высшее начальство почему-то недовольно ИРОДом и даже подумывает о ликвидации нашего института. Быть может, это объясняется участившимися нападками прессы на деятельность ИРОДа?

* * *

Вчера Юрий Птенчиков навеки покинул Землю.

Я проводил своего друга до моего родного дома, с крыши которого он должен был отбыть на свою планету. Но на крышу с ним подниматься не стал, простился с ним на нашем чердаке; а поскольку там никаких ангелов нет, расставальный наш разговор происходил наедине.

– Ты мой спаситель, тебя я всегда помнить буду как героя! – воскликнул сентиментальный иномирянин.

– Нет, Юрик, никакой я не герой, – признался я. – Если бы я героем был – ты бы не хромал. – И тут я честно рассказал ему, как дело было, как долго не мог я решиться прийти ему на помощь.

– Все равно – для меня ты герой! И я знаю, как смело ты себя в своем НИИ ведешь, как с критикой выступаешь.

– Юрик, это – не смелость храбреца, а нахальство тайного труса, рассчитанное на чужую – еще большую – трусость. А когда я заранее знаю, что мне могут отпор дать, – я тихо в сторонке стою.

– Фима, один наш древний мудрец так выразился: «В каждом герое прячется трус, и в каждом трусе дремлет герой». Тебе надо понять себя. Ведь ты решился побывать на Фемиде – разве это не отважный поступок?!

– Это я не отвагу, а лихачество показное проявил. Если бы я заранее знал, какой ужас на меня на этой сволочной Фемиде навалится, – черта с два бы на это решился… Правда, быть может, благодаря этому ужасу я нашел Формулу Бесстрашия.

– Фима, а скоро твой прибор будет запущен в массовое производство?

– Ишь чего захотел! Скоро только сказка сказывается… Проект пока все еще у директора, у Герострата Иудовича в шкафу лежит.

– Серафим, так ты предложи свой проект другому НИИ.

– Юрик, а если он и там в долгий ящик ляжет? Может, в другом НИИ тамошний директор, какой-нибудь Вампир Люциферович, его под сукно положит. А наш директор наверняка обозлится, что я через другое ведомство действовать хочу, – и в должности меня понизит, а у меня зарплата и так невелика, полторы сотни ре. А впереди пенсия маячит, и учти, что у нас на Земле пенсия по зарплате начисляется. Мне надо смирно себя вести. Жизнь – это мост без перил, надо идти посередке, не забегая вперед, а не то тебя в реку столкнут.

– Серафим, что же это получается?! Ты извини, но ведь ты философию трусости рекламируешь! Из твоих словес вытекает, что мелкий личный страх не разрешает тебе бороться за всеобщее бесстрашие – и за твое личное тоже! Я ошеломлен, озабочен, обеспокоен, обескуражен, озадачен…

– Обманут, одурачен, околпачен, – присовокупил я.

– Фима, для меня ты все равно герой! И спасибо тебе за помощь в освоении строгих слов земных! Благодаря тебе я возвращаюсь на родную планету словесным богачом!

– Вот от этой похвалы не отказываюсь, – молвил я. Затем мы дружески обнялись – и расстались навсегда.

Съедобные сны, или Ошибка доброго мудреца

1. Деловое предисловие

Всем жителям Земли известно имя Матвея Утюгова, все помнят дату его добровольной кончины, которой был омрачен последний год XX века. Но меня не покидает ощущение, что к имени этого гения, к научному величию его постепенно подкрадывается забвение. Давненько нет ни новых книг о нем, ни научных трудов, ему посвященных. А сколько написано о нем в конце минувшего века! На всех языках и наречиях славили его ученые, писатели, поэты. Что касается журналистов, то те ему прямо-таки прохода не давали. Он, человек великой скромности, всячески отмалчивался, отбрыкивался, отнекивался, – и все-таки не всегда мог отбиться от этой настырной братии, не раз приходилось ему давать интервью. А теперь молчат писатели, молчат журналисты, – и только поэты время от времени посвящают ему свои стихи. Это о нем прочел я недавно в журнале новое стихотворение престарелого поэта В. Инкогнитова. Оно так кончается:

Его деяния угасли,

И грустный вывод мой таков:

Просчеты мудрецов опасней,

Чем заблужденья простаков.

Ну что ж, с двумя последними строчками я согласен. Но с первой – нет, тут поэт ошибся! Деяния Утюгова не угасли, они только потускнели. В дальнейшем они могут вспыхнуть новым светом. Человечество не было готово к разумному освоению его гениального открытия. Человечеству надо еще подрасти – и тогда воскреснет для него Матвей Утюгов, и великий дар его осчастливит всех землян!.. Кстати, тот же самый В. Инкогнитов в дни расцвета славы Утюгова вот как о нем отозвался:

Неплохо ели наши предки,

А нам достались лишь объедки.

Но ты нас вывел из пустыни, –

И сытость к нам придет отныне!

В те годы все поэты наперебой восхваляли Утюгова. Поэма Н. Могутного «Явленье гения» даже в школьную программу была включена. Там, среди прочих, такие два четверостишия были:

Небесной манной Бог Саваоф

Снабдил голодающих в трудный час, –

А ты, чтоб каждый был сыт-здоров,

Космической пищей питаешь нас!

Великий Кормчий (от слова «кормить»!)

Ты всем пропитанье сумел добыть,

Ты кормишь весь мир, ты – выше богов,

Матвей Васильевич Утюгов!

Никогда не забуду, как возмутило Матвея сравнение его с «Великим Кормчим» – ему почуялось, что тут культом личности завоняло. И вообще терпеть не мог он всяческих восхвалений.

…Во всех книгах и статьях о Матвее Утюгове упоминается и мое имя. При этом в некоторых из них моя роль в его судьбе явно преувеличена. Однако сам я о Матвее никогда не писал, – и вот теперь, на склоне пенсионных лет, решил поделиться с читателями воспоминаниями о нем и напомнить о том, что происходило тогда, в конце XX века, когда мой друг явил миру свое открытие.

Коротко о себе. Я, Геннадий Борисович Питерцев, – не писатель, но человек грамотный. До ухода на пенсию преподавал русский язык школярам младших классов. Плохо запоминаю цифры, числа, а вообще-то память хорошая. В лжецах не числюсь.

2. Под тещей

Всем известен год и день, когда Матвей Утюгов практически осуществил свою гениальную идею. А мне посчастливилось познакомиться с ним за несколько лет до этой великой даты. А в тот августовский день мы, – то есть я, моя жена Зоя Сергеевна и наша дочка Кира, – вернулись в родной Питер из Сестрорецка, где отдыхали в семейном санатории. Кормили там неплохо, но все больше овощами, и я истосковался по калорийной пище. По возвращении Зое сразу же удалось купить яиц, из которых она быстро сотворила яичницу. Но мне этого мало было, мне колбасы хотелось. Взяв сумку-авоську, я отправился на поиски. Увы, в ближайшем от нас магазине колбасы не имелось, не было ее и в угловом гастрономе. Я пошагал дальше. И тут мне повезло. Недалеко от Такелажного переулка я встретил Сергея Георгиевича Виксона, соседа нашего по коммунальной квартире.

– «Под тещей» пиво есть и сардельки есть! – радостно сообщил он. – Не опоздайте!

Поблагодарив его за благую весть, я свернул в переулок и быстрым спортивным шагом направился к пивной «Под тещей». Конечно, официально она такого названия не имела, ее так старожилы нашего квартала именовали в разговорах между собой. Они рассказывали, что в старину, в эпоху нэпа там всегда имелось пиво трех сортов, а к нему можно было заказать вареных раков, маринованных миног, солонину, осетрину, – прямо какая-то буржуазная фантастика! И посещал ту пивную некий отставной артист. Он приходил туда уже навеселе, пил самое крепкое пиво «Эдельвейс» и, накачавшись им, вставал на стул и громогласно призывал всех присутствующих соблюдать тишину.

– Коблы двуногие! Индюки горластые! Ведите себя тише! Имейте гуманность, над вами моя родная теща живет! Не беспокойте ее, кретины безмозглые! – Так вещал он, и его сквозь все потолки во всех пяти этажах было слышно. А потом однажды какой-то хулиган ударил его по голове пивной кружкой, и артист тихо скончался, не выходя из пивной. И на похоронах громче всех рыдала его теща.

…Когда я вошел в пивную, посетителей там было не очень много. Получив у стойки кружку пива и тарелочку с порцией сарделек, я выбрал себе место справа от окна, где сидел мужчина лет приблизительно сорока пяти, то есть моего возраста. На нем был серый костюм в крупную клетку, такой же, как и на мне, и я сразу почувствовал симпатию к этому человеку. Когда женщина видит незнакомую даму, одетую сходно с ней, в душе ее зарождается подозрение, что это – коварная соперница, укравшая у нее стиль, цвет, фасон одежды, чтобы покорять мужские сердца. У нас, у мужчин, – другое дело. При виде незнакомого человека в одежде, похожей на нашу, в нас возникает к нему братское чувство: это наш единомышленник, одноклассник, однополчанин, спортивный одноклубник, одним словом, свой парень.

По тому, с каким аппетитом ел этот незнакомец сардельки и как лениво хлебал он пиво, я понял, что пиво для него – принудительный ассортимент, ибо он, как и я, не ради питья, а ради еды пришел сюда. Это тоже был плюс в его пользу: я противник спиртного.

Я уже доедал свою порцию, и с удовольствием думал о том, что сейчас пойду за второй, как вдруг из-за буфетной стойки послышался голос бармена, известивший посетителей, что сардельки кончились. Это, конечно, огорчило меня. Очевидно, огорчение явственно отразилось на моем лице, потому что мой визави вдруг постучал вилкой по столу и тихо произнес:

– Не огорчайтесь. Близится время, когда не только сардельки, но и любые яства всегда будут к вашим услугам.

На это шутливое утешение (а оно было воспринято мною именно так) я ответил, что, действительно, огорчаться не стоит. Ведь всем нам давно обещана эпоха изобилия. А что мне сегодня мало сарделек досталось, так в этом теща виновата.

– Какая теща? – удивился мой собеседник, и я сразу понял, что он не абориген здешних мест – и разъяснил ему, почему эта пивнуха носит такую странную кличку.

– А я в прошлом году под судом был, – признался вдруг незнакомец.

Это меня очень удивило. Он не походил ни на хулигана, ни на взломщика. У него было лицо честного, доброго человека. Более того: какое-то неугасимое благородство отражено было на лице его. После довольно длительной паузы я сказал ему:

– Но ведь вы, слава Богу, на свободе. Вас, значит, или оправдали, или дали очень короткий срок?

– Оправдали! – засмеялся он, и далее сообщил, что это было в одном сибирском городке. Там есть забегаловка, где кроме спиртных напитков иногда бывают и пельмени. Находится это заведение в нижнем этаже здания, во втором этаже которого расположился местный нарсуд. Поэтому каждый житель городка, посетив эту забегаловку, говорит потом, что он был под судом. И приятель, приглашая приятеля на выпивку, говорит там: «Идем под суд!».

– А пельмени там часто дают? – с интересом спросил я.

– К сожалению, редко. А вы любите пельмени?

– Я люблю пельмени, шашлыки, буженину, а больше всего – колбасу. В душе я – вегетарианец, мне грустно, что люди убивают животных ради своего брюха, и в то же время прямо жить не могу без мяса, – ответил я. Ответил и удивился: что это я так разоткровенничался перед незнакомым человеком? Но от него исходили какие-то таинственные волны доброты и всепонимания…

– Я понимаю вас, – проникновенно произнес он. – Я тоже не могу обходиться без мяса, и это угнетает меня. Но скоро наступит время, когда люди смогут есть котлеты, колбасы, окорока, не убивая для этого животных. Скоро все бойни будут закрыты!

– Это прекрасно, но это и невозможно, – запальчиво возразил я.

В ответ незнакомец процитировал две строки из стихов поэта Инкогнитова:

Не раз доказывали дедам внуки,

Что невозможное возможно для науки.

– Нет, не может быть такой науки, которая совершила бы этакое чудо! – продолжил я спор. – Никакая наука не накормит меня шашлыком, не зарезав при этом барана; никакая наука не попотчует меня бифштексом, не убив для этого быка!

– Есть такая наука! – уверенно произнес таинственный незнакомец. – И скоро вы умом и желудком убедитесь в ее реальности!

Я был ошарашен, ошеломлен. А мой визави торопливо, но явно без всякого удовольствия опорожнил свою кружку – и встал из-за стола. Затем удалился, вежливо кивнув мне на прощанье. Я тоже допил свое пиво, ведь как-никак за него деньги плачены, и побрел домой. Я шагал медленно, словно боясь расплескать мысли и впечатления, подаренные мне этим таинственным человеком. То, что он поведал мне, походило не то на розыгрыш, не то просто на бред. Однако, странное дело, меня не покидало ощущение, что я прикоснулся к чему-то великому, что со мной беседовал пророк, провидец. Но меня пугало, что каким-то краешком души я могу поверить в возможность такого чуда. Ведь только сумасшедший может в это поверить!

В таком раздвоенном состоянии вернулся я домой, где поделился своими мыслями с женой.

– Да, Геннадий, этот твой незнакомец – человек, несомненно, незаурядный. Как жаль, что я – не психиатр, а всего лишь врач-ларинголог, – полушутливым тоном молвила Зоя. – Но я знаю, что при некоторых психических болезнях социальная ценность больного на первой стадии заболевания не только не падает, но даже повышается. Что если этот твой незнакомец…

– Нет, никакой стадии у него нет! – возразил я Зое. – Он логичен, никакой нервозности в нем нет. Есть только какая-то таинственная убежденность, но без гордыни, без заносчивости. И на вруна он не похож.

– Геннадий, а вдруг тот человек – просто-напросто гений? – задумчиво произнесла Зоя, и в этот миг раздался стук в дверь.

– Да-да, мы дома! – заявил я, и в комнату вошла Марсельеза Степановна, наша соседка, добрая старенькая пенсионерка. Несмотря на свое революционное имя, она была верующая и чуть ли не наизусть знала Библию.

– В угловом магазине сыр появился, по полкило на душу дают. Поспешите туда, пока не поздно! – с торопливой радостью сообщила она.

– Спасибо! Спасибо! – в один голос заявили мы с Зоей и заторопились в магазин. Таинственный незнакомец был забыт. Но не надолго.

3. Сладкая очередь

Вторая моя встреча с Матвеем Утюговым произошла в сентябре. В тот день я направился в жилконтору за талонами на сахар. Комната, в которой выдавали талоны, находилась на втором этаже, а очередь туда тянулась по коридору. Не простоял я в той очереди и пяти минут, как кто-то спросил меня: «Вы последний?» Я ответил утвердительно, повернулся к человеку, задавшему этот вопрос, и узнал в нем незнакомца из пивной.

– Добрый день! – приветливо произнес он.

– Добрый день! – ответил я и добавил, что он был бы еще добрей, ежели бы не надо было стоять в этой очереди.

– Не огорчайтесь! Скоро все дни станут очень добрыми. Не будет очередей ни за талонами, ни за продуктами.

– Вашими бы устами да конфетки есть, – пошутил я. – Значит, все очереди канут в проклятое прошлое?

– Нет, только продовольственные.

– Выходит, на промтовары дефицит сохранится? Выходит, не придется моей дочке на велосипеде кататься… – И я пожаловался ему, что Кира ухитрилась насос от своего велосипеда потерять, а нового нигде не купить, она семь магазинов обошла. И тут мой новый знакомый заявил, что у него и у его жены и сына – по велосипеду, и на прогулки они обычно ездят втроем, так что один насос он может одолжить мне. При этом он сразу же сообщил свой адрес. Оказалось, что живет он через четыре дома от меня; он переехал туда два месяца тому назад по обмену, а до этого жил на Васильевском острове. Я спросил, когда можно будет зайти к нему за насосом. Он назвал время, после чего мы сообщили друг другу свои имена-отчества и фамилии, а заодно и профессии. Оказалось, что Матвей Васильевич Утюгов – специалист-космист, и что работает он в НИИ, где разрабатываются возможности практического использования космической темноты. Но положение его там непрочно. Он выдвинул свою теорию – теорию «Манны Космической», а начальство считает ее ложной, бесперспективной и даже антиматериалистической.

– Что же это за теория? – поинтересовался я.

– Я исхожу из той логической предпосылки, что основой всего живого является еда. Желудок – властелин жизни. Человек с пустой головой может прожить до глубокой старости, но человек с пустым желудком не проживет более сорока дней. Мозг человека существует и мыслит за счет желудка, однако наяву он – мозг – живет как бы в гордой отчужденности от своего кормильца. Но стоит человеку уснуть – и в нем пробуждается подсознание, мозг и желудок заключают союз. Вследствие этого естественного объединения возникают некие энерговолны. Мне удалось их обнаружить благодаря сконструированному мной прибору-уловителю. Теперь я конструирую прибор-усилитель, с помощью которого я направлю эти волны в космическое пространство.

– Но что же это за волны? – спросил я.

– Вульгарно говоря, это волны аппетита. Это – волны желания пищи, волны боязни голода.

– Они возникают только у голодных?

– Нет, и у сытых. Ведь каждый сытый подсознательно ощущает, что он может стать голодным. Боязнь голода живет в человеке с тех незапамятных времен, когда люди кормились охотой; а охота не всегда была удачной и им приходилось голодать. И как бы ни были высоки замыслы любого современного человека, – тайный, подсознательный фундамент всех его намерений – это прочно, надолго обеспечить свой желудок питанием.

– Но при чем здесь эти энерговолны, о которых вы говорите?

– А при том, что если их усилить, то они, устремясь в космос, свяжут мозг и желудок спящего человека с космической пустотой…

– Ну, в этом мало радости. Пустоты и у нас хватает… Какой же в этом толк?

– Космическая пустота – не простая пустота, – наставительно изрек мой собеседник. – Это пустота вещественная. Из нее возникли галактики, созвездия, планеты, в том числе и наша Земля. И все живое порождено ею. Все мы – дети пустоты.

– Какие странные вещи вы говорите… Но что же такое сулит спящему эта небесная пустота?

– Очень многое! Благодаря усиленным энерговолнам, между человеком спящим и пустотой возникает связь прямая и обратная. А поскольку, как я уже говорил, мозг и желудок спящего – союзники, а пустота материальна, то произойдет материализация сновидений, и спящий сможет во сне питаться реальной пищей, – тихо произнес Утюгов.

Помню, выслушав это откровение своего будущего друга, я с трусливой тревогой поглядел на наших соседей по очереди: вдруг они примут Утюгова, а заодно и меня, за ненормальных? Но нет, никому до нас дела не было. Здесь многие со многими были знакомы, ведь все по соседству жили, и всем было о чем поговорить. Двое мужчин, стоящих за Утюговым, толковали о рыбалке, о корюшке, а та дама, за которой стоял я, подробно, с радостной жестикуляцией, рассказывала стоящему перед ней старичку о том, как ей удалось получить килограмм гречневой крупы. Нет, никто нас не подслушивал, никто не собирался тащить в психушку, так что мы могли безбоязненно продолжать наш странный разговор. И я в упор спросил Утюгова, неужели он на самом деле верит в то, что при некоторых обстоятельствах пространство превращается в вещество?

– Да, верю! – тихо, но твердо ответил он. – И не так уж далек тот день, когда и вы в это поверите. А до этого можете считать меня сумасшедшим; я ведь заметил, как опасливо вы поглядываете на наших соседей по этой сладкой очереди.

– Нет, я лично за психа вас не считаю, – честно ответил я. – Но боюсь, что другие могут признать вас за не вполне нормального… А я симпатизирую вам, как мечтателю. Люди нынче очень уж практичными стали, приземлили сами себя. А вы парите над действительностью, над бытом, над жратвой…

– Только не над жратвой! – шутливо, но с некоторой строгостью в голосе, поправил меня Утюгов.

4. Визит в будущий музей

На следующий день, в воскресенье, я отправился за насосом. Матвей Утюгов жил во флигеле четырехэтажного дома. Ныне там, как известно, музей. Смею вас заверить, Уважаемый Читатель, что обстановка квартиры сохранена в полной исторической целостности и сохранности. Бедность, убогость меблировки поражает посетителей этого музея. Но хочу напомнить: насколько велика была гениальность Утюгова, настолько велика была и скромность его.

А теперь вернусь к тому дню. Свернув с улицы в темноватую подворотню, миновав узкий двор, где стояли мусорные баки, по выщербленным ступеням лестницы поднялся я на четвертый этаж, и возле двери, которая вела в квартиру № 24, нажал на кнопку звонка. Дверь мне открыл сам Утюгов. Мы дружески поздоровались. В маленькой прихожей стояли три велосипеда; Утюгов, сняв с рамы одного из них насос, вручил его мне. Сказав ему какие-то благодарственные слова, я пообещал вернуть насос недели через три; ведь велосипедный сезон на исходе, уже осень поздняя.

– Ради Бога, не беспокойтесь! Не пропадем мы без этого насоса! – заявил Утюгов, и далее сообщил, что вчера жене его удалось купить кило конфет «Старт», так что сейчас мы приступим к чаепитию. Я начал отнекиваться, но он и слушать не хотел, и по узкому коридорчику привел меня на кухню, где познакомил со своей супругой Надеждой Алексеевной.

– Только уж извините, чай здесь, на кухне будем пить; комнаты наши для чаепитий и обедов не приспособлены, – с некоторой грустью в голосе обратилась ко мне эта симпатичная женщина и добавила, что ждет нас здесь минут через двадцать.

Утюгов повел меня в ту комнату, которую ныне экскурсоводы именуют «рабочим кабинетом Утюгова». Она всем известна, описывать ее не буду. Замечу однако, что два стеллажа, находившиеся в ней, ныне пусты, потому что, согласно завещанию Матвея Утюгова, все книги после его смерти были сданы в Публичную библиотеку. А при нем полки этих невзрачных стеллажей прогибались от множества книг по самым разным отраслям человеческих знаний – по электронике, астрономии, физике, химии, высшей математике, психологии, агрономии, зоологии, медицине, ветеринарии, философии, кулинарии, биологии, да всего и не перечесть… И изо всех этих томов торчали закладки, все они были читаны-перечитаны мудрым Матвеем! При дальнейших встречах с ним я всегда поражался его многосторонней образованности.

Указав мне на потертое бархатное кресло, Утюгов сел на ветхий хромоногий стул и спросил: «Вы ведь голодали в молодости?» Я ответил, что да, жизнь моя в детстве и в юности была тяжелой, голодной; я довольно подробно поведал ему об этом. Однако Вас, Уважаемый Читатель, с этими печальными подробностями ознакомлять не считаю нужным: ведь мое повествование посвящено не мне, а Матвею Утюгову. А он, выслушав меня, сказал, что по тому, как сосредоточенно и целеустремленно я поедал сардельки в пивнушке «Под тещей», ему сразу стало ясно, какая несладкая жизнь была у меня когда-то.

И тут мой новый знакомый, в свою очередь, весьма обстоятельно рассказал мне о том, как он голодал в молодости. Но не буду повторять того, что уже давно известно всем землянам: ведь во всех книгах, где идет речь о нем, немало места отведено именно этому грустному периоду его жизни. Я же в тот знаменательный день понял, почему этот человек симпатичен мне, а я симпатичен ему: нас побратал Голод. Сытый голодного не разумеет, а голодавший голодавшего очень даже разумеет.

– Чай готов! Идите чай пить! – обратилась к нам Надежда Алексеевна, заглянув в комнату, и мы направились на кухню и приступили к чаепитию.

Вскоре к нам присоединился Саша, восемнадцатилетний сын Утюговых. Родители представили его мне, а затем, перед тем, как сесть за стол, он вынул из кармана пиджака четыре розовые бумажки и вручил их матери. Это были билеты спортлото, он купил их на Моховой по поручению Надежды Алексеевны. Оказывается, она регулярно играла в эту игру. Тут же выяснилось, что и муж ее, и сын относятся к этому спортлото иронически. Я тоже считал, что это ерундовское дело.

– Вы хоть раз выиграли? – спросил я Надежду Алексеевну.

– Два раза по три рубля, – с улыбкой призналась она. – А у вас легкая рука?

– Ей-Богу, не знаю. А что?

– Назовите мне пять чисел. От единицы до тридцати шести… А ты, сынок, принеси мне авторучку.

Саша принес авторучку и Надежда Алексеевна, склонясь над одной из розовых бумажек, стала зачеркивать там маленькие квадратики. А числа я назвал вот какие: 1, 2, 17, 20, 33.

Тут мне придется о себе кое-что рассказать. В школе я учился хорошо почти по всем предметам, и тем не менее с трудом переползал из класса в класс. Очень мне математика не давалась. И в институт из-за этого с трудом поступил, хорошо, что в том году недобор был туда. Я в молодости так этой наукой был запуган, что и доныне мне иногда снятся математические кошмары. Вот и накануне того дня, когда я впервые в гостях у Утюговых побывал, приснилось мне, будто я должен явиться куда-то к какому-то главснабженцу за получением талонов на шпроты. Если не явлюсь к нему в кабинет № 5, то больше никогда в жизни ни одной баночки не получу. И вот я в какой-то коридор вхожу. По одной его стороне – окна, по другую – двери; их ровно пять. Подхожу к первой, на ней начертан № 1, подхожу к второй, на ней – № 2. Душа моя возрадовалась: не так, значит, я туп в арифметике, все цифры понимаю! Но вот подхожу к следующей, а на ней – № 17, подхожу к четвертой – на ней № 20, подхожу к пятой – на ней № 33. А № 5 – нет… Неужели я сошел с ума?! Неужели опять эта окаянная арифметика-математика взбесилась?! Не видать мне, не едать мне шпротов во веки веков… Я заверещал, заголосил во сне, и тут кто-то толкает меня в бок. Я просыпаюсь.

– Опять математика снилась? – спрашивает меня Зоя.

– Опять, – признался я. – Обидный сон, лишили меня в нем шпротов.

– Их и наяву давно нет в продаже, – утешила меня жена. – Спи спокойно, профессор математики!

Сон-то нелепый был, но цифры те я, к своему удивлению, запомнил. И именно их продиктовал супруге Утюгова, чтоб не придумывать от себя, не ломать голову над такой задачей. К тому же я считал, что все лотереи – чепуха, и какие тут числа ни назови – все равно фига с маслом получится. А получилось не так. Но об этом позже.

Вернувшись домой, я вручил насос нашей дочке, а потом рассказал жене и Кире о том, у каких людей я побывал. Утюговы – люди хорошие, симпатичные. Живут они небогато, мебель – с бору по сосенке. Квартира отдельная, но убогая, с протечками. И темноватая: против окон кирпичный брандмауер. Мы хоть и в коммуналке обитаем, но я бы наши две комнаты не сменял на их апартаменты.

– А жена Утюгова какова? – поинтересовалась Зоя.

– Ну, похуже, чем ты, но лучше многих. Только странность у нее есть: верит, что в спортлото играть можно с выгодой. – И я рассказал Зое о том, как подсказал Надежде Алексеевне пять чисел.

– А почему ты мне нынче утром про эти числа ничего не сказал? – с некоторой ревностью в голосе спросила Зоя.

– Но ведь ты всегда смеешься над моими математическими снами!

– А сейчас не смеюсь. Повтори мне эти цифры! Она записала эти числа, а потом я подробно поведал ей о том, какое впечатление произвел на меня Матвей Утюгов. Говорил я довольно долго, пересказал свой разговор с ним почти дословно. И тут Зоя вдруг сказала, что Утюгов – человек необъятных возможностей. Тогда это ее утверждение показалось мне странным, но позже я понял, что она права.

5. Брудершафт

Когда настало следующее воскресенье, Зоя включила телевизор с утра, чего прежде за ней не водилось. Оказывается, она еще во вторник купила билетик спортлото и, пометив в нем «мои» числа, опустила его в какой-то там ящик у какого-то там киоска, а теперь по телевизору показывали результаты тиража. Меня это не касалось, я пошел умываться в ванную комнату. Через несколько минут туда вбежала Зоя и поцеловала меня в мокрую щеку.

– Генка, ты – математический гений! – воскликнула она. – Все пять чисел угадал! А я ведь оба варианта одинаково заполнила! У нас – двойной выигрыш!

Когда я вернулся в нашу комнату, из соседней комнаты вышла Кира. Узнав о выигрыше, дочь примкнула к нашему ликованию, и мы втроем стали строить планы по использованию большой, но в точности еще неизвестной нам суммы. У Киры даже возникла идея сменить велосипед на автомашину. Позже выяснилось, что хоть сумму мы получили неплохую, но при тогдашней инфляции на машину она не тянула. Однако во многом она нам помогла.

После завтрака я отправился на Петроградскую сторону. Там на Большом проспекте был магазин, открытый и по воскресеньям, и там я надеялся купить колбасы. И, действительно, колбаса там в тот день была. Я занял очередь, отстоял в ней часа полтора – и вдруг колбаса скоропостижно кончилась, не дождавшись меня. Когда я вернулся домой, Зоя сообщила мне, что в мое отсутствие зашла к нам жена Утюгова. Очень она симпатичная, но и очень грустная. На душе у нее такая тревога… Она тоже утром смотрела тираж по телику и тоже узнала о выигрыше, – причем он у нее тоже двойной…

– Так с чего это тревога у нее? – удивился я.

– А вот с чего: когда она Утюгову об этом выигрыше сказала, он вдруг решил, что это не их выигрыш, а твой, потому как ты ей все цифры подсказал. Ну, я ей твердо заявила, что мы тоже в выигрыше, а их выигрыш – это их выигрыш, и что хоть муж ее – умный человек, но в этом вопросе он чепуху мелет. Правильно я ей сказала?

– Очень правильно! – согласился я. – Но я думаю, мне надо самому навестить их, уладить это дело.

– Знаешь, Гена, у нас непочатая банка растворимого кофе есть, так ты снеси им в подарок. Это как-то убедит их, успокоит…

…Дверь мне открыла Надежда Алексеевна. Я первым делом вручил ей банку кофе и заявил, что это – праздничный подарок по случаю их финансового праздника, то есть выигрыша. Она даже прослезилась, потом тихо сказала мне, что у Матвея большая неприятность: третьего дня институтское начальство начисто отказало ему в ссуде на приобретение приборов для опытов по выдвинутой им теме… На выигранные в спортлото деньги он, конечно, мог бы кое-какие приборы заказать. Надо только убедить его…

– Понимаю, – прошептал я. – Можно к нему?

– Можно, можно. Он в своей комнате.

Мне довольно быстро удалось убедить Утюгова, что его сомнения насчет того, кому принадлежит выигрыш, просто нелепы. Он приободрился, а когда я сообщил ему, что принес в подарок банку растворимого кофе – прямо-таки преобразился, повеселел. Именно этот подарок почему-то убедил его в моей правоте. Позже, в годы его славы, журналисты выпытали у него изложенный мною эпизод, раздули его, приукрасили, переврали, изобразили меня каким-то рыцарем-добродетелем.

…Вскоре Надежда Алексеевна позвала нас в кухню пить кофе. Увидев, что муж ее бодр, весел и дружески поглядывает на меня, она предложила нам выпить на брудершафт.

– Но ведь тут нужны бокалы с вином, – молвил я.

– Ну, это кофе такое дефицитное-супердефицитное, что оно ценнее всякого шампанского. Давайте, чокнемся чашками, – высказался Матвей.

Мы чокнулись, опорожнили свои чашки, облобызались, пожали друг другу руки – и перешли на «ты». Затем потопали в кабинет Матвея, стали беседовать по-дружески. Я начал с того, что теперь у нас с Зоей появилась надежда на отдельную квартиру. На коммуналку нашу жаловаться грех, живем там все дружно, но очень хочется свою кухню иметь.

– Геннадий, скоро кухни станут не нужны. И при этом все-все-все люди будут сыты. В этом отношении бедные уравняются с богатыми.

– Равноправие желудков, – пошутил я. – Это ты намерен сотворить такое чудо?.. Ну что ж, подождем – увидим. Может, и получится. «От случки случаев случайных на свет родятся чудеса», как сказал поэт Инкогнитов.

– Чудо уже родилось. Но оно еще в детском возрасте. Вот оно, – и Матвей вынул из ящика письменного стола большой лист ватмана, где были начертаны какие-то цифры, таинственные знаки и латинские буквы. – Здесь формула чуда. Скоро она обретет вещественность. Я создам пищу…

– Пищу богов, как назвал ее Герберт Уэллс в своем романе? – перебил я Матвея. – Чтобы все люди стали гигантами? Такую пищу?

– Нет, не такую! Такую, чтобы все люди стали людьми! Людьми с большой буквы! Чтобы они навеки забыли, что такое голод! Чтобы никому не надо было ради куска хлеба унижаться перед власть имущими! Чтобы каждый человек был всегда сыт – и знал, что его сыновья и внуки, и все грядущие поколения будут сыты. Во веки веков!

– Матвей, я понимаю твои добрые намерения, но я удивлен, ошеломлен! Ведь получается, что ты хочешь взять на себя функции Бога и Иисуса Христа!

– Нет, я щедрее Бога, ибо я – покорный слуга Науки! – воскликнул мой друг. – В Библии, в книге Моисеевой, сказано, что Бог кормил иудеев в пустыне манной небесной сорок лет, доколе не пришли они в землю обетованную. А Иисус Христос, как сообщается в Евангелии от Матфея, семью хлебами накормил более четырех тысяч голодающих. Я же планирую поставить все человечество на вечное снабжение, на вечное космическое довольствие. Все всегда будут сыты-сытехоньки!

– Полный марксизм-коммунизм на библейской основе! – съязвил я. – Интересная житуха начнется!

– Да, настанет иная жизнь! Зная, что голод им ни в коем случае не грозит, люди станут честнее, добрее, правдивее, благороднее. Нравы смягчатся. Каждый каждому станет другом. Освободясь от повседневных забот о пище, человечество устремится в новые, в светлые дали; его творческий потенциал возрастет. В искусстве начнется новый ренессанс… – Беседа наша была прервана появлением жены и сына Утюгова. Саша заявил, что он только что вернулся со спортивного соревнования и теперь просит отца помочь ему решить задачу по высшей математике. А Надежда Алексеевна сообщила, что сейчас она пойдет в «Гастроном», в тот, что на углу их улицы; там вовсю продают манную крупу, по килограмму дают, и притом без талонов. И очередь небольшая. Это приятное известие ей Саша принес.

– Но почему ты, Саша, сам не купил крупы? – спросил сына Матвей.

– Не люблю я, папаня, в очередях стоять. Да и зачем? Ведь ты скоро всех нас своей манной небесной отоваришь, – ответил сын, и в тоне его прозвучала явная издевка.

Попрощавшись с Матвеем и Сашей, я вместе с Надеждой Алексеевной направился в магазин. По пути она успела поведать мне, что за последние годы от Матвея отшатнулись, отошли и сослуживцы, и прежние друзья его, и даже родственники. Некоторые считают его пустым фантазером, другие сомневаются в его психической полноценности. И из института его, наверно, скоро отчислят… Какое счастье, что, благодаря мне, выпал этот выигрыш!.. С деньгами у них было так плохо, что она даже холодильник хотела продать в прошлом году, но Матвей вместо этого свое пальто зимнее продал. Он сказал ей, что холодильник продавать – это нечестный поступок: ведь кто-то купит его в расчете на долговременное пользование, но он-то, Матвей, знает, что близок день, когда холодильники никому не будут нужны.

…Очередь оказалась не такой уж коротенькой, пришлось нам часа полтора отстоять. И все это время Надежда Алексеевна хвалила своего мужа. Кое-что я дословно запомнил. Приведу здесь от ее лица такую вот цитату:

«Я с ним в одной школе училась, только классом ниже его. Я его с детства знаю, мы в одном доме жили, и по одной лестнице. Знаете, некоторые жены ругают своих мужей, некоторые хвалят. А у меня какое-то средь всех жен на свете особое положение.

Я Матвея не просто люблю, не просто хвалю, я его боготворю. Может, это в нашем веке смешно звучит, но он святой человек. Я знаю, что он в своей жизни ни одного плохого поступка не совершил. Он все плохое готов на себя взвалить, чтобы только другим легче было. Он мальчишечкой еще за слабых заступался во дворе. А он не силач, его за это поколачивали. И всегда последним куском хлеба готов он был поделиться с кем попало, а ведь сам жил впроголодь. Отец его одноруким инвалидом был, да и умер рано, когда Матвею седьмой год пошел. А мать медсестрой была, какие уж тут заработки… Ну, а учился Матвей всегда на „отлично“ и в школе, и в вузе потом. У него ведь не только техническое высшее образование, он и ветеринарный вуз окончил. Животных он очень уважает, жалеет их…»

…Когда я вернулся домой с килограммом крупы, Зоя сказала, что эти Утюговы счастье нам приносят: ведь, если вдуматься, это именно благодаря им у нас денежный выигрыш произошел. А теперь вот еще и манная крупа!..

6. Третий едок

Мы подружились семьями. Зоя и Надежда Алексеевна стали добрыми подругами, а уж о Матвее и обо мне и говорить нечего – крепко-накрепко сдружились. Все это старательно, порой с излишними сентиментальными подробностями, изложено многими авторами во многих сочинениях. Поэтому перейду к главному. Но прежде хочу предупредить читателей, что, вопреки утверждениям некоторых авторов, к научной работе Матвея Утюгова я никакого отношения не имел. Дружба дружбой, а слава врозь! И еще: в кое-каких мемуарах я изображен в роли эдакого героического подопытного кролика. Это чушь! Я заранее знал, что ничем не рискую.

…Два лета подряд мы вместе с Утюговыми снимали дачу в поселке Рапти, под Лугой. А в том достопамятном году друзья наши остались на лето в городе. Матвей знал, что проект его близок к осуществлению, Матвею не до дач было, да и Надежде Алексеевне тоже, а сын их на все лето уехал в Карелию со студенческой туристской группой. Ну, а нам повезло: Зое достались три горящие путевки в семейный пансион под Москвой, и в середине июля она, я и Кира срочно отбыли туда на отдых. Кормили нас в пансионе скудновато, но, в общем-то, условия были неплохие. Мы жалели, что Утюги (так мы их, любя, прозвали) на все лето застряли в Питере, и часто звонили им домой, чтобы они знали, что мы их помним и сочувствуем им. Последнее время Матвей стал нервным, настороженным. Да и было с чего: весной его изгнали из НИИ как неполноценного работника. И с прессой ему не повезло: минувшей зимой он напечатал в маленькой неподписной газетке свою, ныне всем известную, статью «Вероятность невероятного», а в журнале «Научный вестник» вскоре появилась разгромная статья, которую написал его бывший сослуживец; озаглавлена она была так: «Астрономическая гастрономия или бред псевдоученого». Да, невесело было моему Другу.

…На шестнадцатые сутки нашего пребывания в пансионе приснился мне сон, будто стою я перед витриной сказочного продмага. Там – колбаса девяти сортов, банки с черной и красной икрой, всякие конфеты, шоколад, разные фрукты заморские – и ни единого продавца, ни единого покупателя не видно. Я иду к двери. Она из железа и притом закрыта глухо-наглухо. Как мне попасть в этот продовольственный рай? И тут на двери возникают два двузначные числа – 13 и 20; их чья-то незримая рука начертала зеленым фломастером. Я шепчу эти числа, но сезам не открывается. Просыпаюсь де солоно хлебавши. Потом в столовой, за скудным завтраком, рассказываю все Зое. Она вдруг начинает что-то высчитывать на пальцах. Потом загадочным тоном сообщает мне, что тринадцатое место в алфавите занимает буква «М», а двадцатое – буква «У».

– Ну и что с того? – с недоумением вопрошаю я.

– А то, что это инициалы твоего друга. Он ждет твоего приезда. Ты должен чей-то помочь ему.

– Но вчера я с ним по телефону разговаривал, и ни о какой помощи он меня не просил, – авторитетно заявляю я.

– Он очень деликатный человек, он боится нарушить твой отдых. Но я чувствую, что ты ему нужен.

– Зоя, не строй из себя экстрасенса! – шутливо говорю я, и на том разговор заканчивается.

Но вот настает следующая ночь – и сон мой повторяется, причем с теми же цифрами. Зоя вновь повторяет свои доводы, и я прихожу к выводу, что мне нужно отбыть в Петербург. Прилетев в Питер, я позвонил Матвею.

– Гена, немедленно шагай ко мне! – воскликнул мой друг. – И не вздумай по магазинам в поисках пищи шастать! Тебя ждет отличный обед!

– Сейчас выхожу! И заранее благодарю твою супругу за вкусный обед!

– Гена, благодарить тебе придется меня, – изрек Матвей. – А Надя второй день на Васильевском острове обитает, там ее школьная подруга прихворнула, Надя около нее дежурит… Ну, жду тебя немедленно!

Когда я отошел от нашего коммунального телефона, ко мне подошла добрая наша соседка Марсельеза Степановна и сообщила, что в угловой булочной печенье дают, и очередь небольшая. Поблагодарив ее за это приятное известие, я вышел из дома с авоськой и первым делом направился за печеньем, чтобы явиться к Матвею с пищевым подарком, порадовать его. Но когда я подошел к той булочной, очереди уже не было и печенья тоже. А ведь оно было бы неплохим добавлением к обеду, которым собирался угостить меня мой друг. Я очень радовался предстоящей встрече с ним, но не предстоящей кормежке, ибо знал, что, несмотря на свою мечту о всеобщем пищевом благополучии, очень слаб Матвей в роли повара. Другое дело – Надежда Алексеевна; она и при нынешнем пищевом дефиците ухитряется радовать гостей вкусными обедами. Но она, увы, сейчас не дома… Так размышлял я в тот день, еще не зная, не ведая, какое пищевое чудо ждет меня в скромном жилище моего друга.

Когда Матвей открыл мне дверь, мы первым делом по-дружески обнялись, а затем он сказал, что очень-очень рад моему приезду, что он ждал меня. Затем сообщил, что последние дни он очень много работал – и не впустую, ибо ему, наконец, удалось осуществить свой проект, – правда, пока еще не в полном масштабе, но все-таки… В голосе его была какая-то деловитая восторженность. И вот он взял меня за руку и повел в кухню.

Кухня преобразилась. Там, где прежде был холодильник, теперь стояло старенькое кресло, зачем-то перетащенное сюда из кабинета; там, где прежде стоял кухонный стол – теперь постель-раскладушка. А в углу возвышался какой-то загадочный металлический ящик; из его конусообразной верхушки торчала антенна, увенчанная блестящим металлическим шариком; шарик тот, будто ёж, весь был утыкан медными иголочками. Но больше всего поразила меня кровать. Зачем она в кухне?!

– Мотя, вы с Надей жильца, что ли, решили здесь прописать?! – воскликнул я. – Но как же вы без кухни будете?! Где вы еду варить-жарить будете?! Ничего не понимаю!

– Сейчас, Гена, все поймешь, – радостно произнес мой друг. – Вот какого жильца мы здесь прописали! Он – наш кормилец! – И Матвей указал на таинственный ящик с антенной.

Я онемел от изумления. Неужели Матвею удалось осуществить свою мечту?! Мне были по душе его размышления о всечеловеческом благополучии, о всемирной сытости; я считал его добрым, умным, но неудачливым фантазером. Неужели он не только мечтатель, но и осуществитель?

– Ты голоден? – прервал мои размышления Матвей.

– Да. Аппетит есть.

– Ты не боишься испробовать новый способ питания? Учти, что пока что испробован он только двумя обитателями нашей планеты: первый опыт я провел на себе, второй потребительницей небесной пищи стала Надя. Так что ты, если решишься, станешь третьим едоком.

– Мотя, я согласен. Накорми меня, я жду!

После моего ответа Матвей вручил мне шапочку. По фасону она напоминала детскую панамку, но задняя ее половина была из резины, а передняя – матерчатая – была прошита медными проволочками, сплетавшимися в какой-то загадочный узор. Здесь же был прикреплен к шапчонке маленький плоский приборчик, на алюминиевой поверхности которого имелось десять пластмассовых кнопочек. Под ними виднелись цифры… Впрочем, напрасно я описываю эту шапочку-«утюговку», ведь она всем известна. Но тогда я не понимал, какое отношение она может иметь ко мне, к человечеству.

– А цифры и кнопки здесь зачем? – спросил я Матвея.

– Вот это – усыпительная кнопка; нажав на нее, ты можешь погрузиться в съедобный сон немедленно. Но прежде, нажав на одну из этих зеленых кнопочек, ты предопределяешь длительность съедобного сна. Однако ты можешь и заранее заказать себе съедобный сон. Скажем, ты ложишься спать в двенадцать часов, а встать тебе надо в семь. Нажав вот на эту, ты погружаешься в обычный сон, а в половине седьмого он сменяется сном съедобным, то есть ты завтракаешь во сне. И когда в семь тебя будит жена или будильник, ты просыпаешься сытым.

– Мотя, завтракать мне уже поздновато. Мне нужен обед! Не поскупись!

– Он не поскупится! – уверенно ответил Матвей, указывая на загадочный ящик с антенной. Затем стал объяснять мне, что изобретенный им прибор он наименовал так: уловитель-усилитель. Это – опытный образец, радиус его действия мал, в дальнейшем же, посредством…

– Мотя, не толкуй мне про технику, ведь я в ней как свинья в апельсинах разбираюсь… Но, тем не менее, я хотел бы, чтоб в меню моем были и апельсины.

– Гена, меню задумай перед сном. Но в течение сна можешь пополнить обед новыми блюдами и продуктами… Как ты хочешь обедать: лежа в кровати или полулежа в кресле?

– Уж спать – так спать. Выбираю постель. Раздеваться ведь не обязательно?

– Конечно, не обязательно… Геннадий, хочу еще раз предупредить тебя: это все пока еще проба, опыт… Повторяю, что пока только два таких едока в мире: я да Надя… Я предлагал некоторым родственникам, некоторым знакомым – они отказались. Ты тоже откажись, если не хочется. Я, ей-Богу, не обижусь.

– Мотя, ты меня не отговаривай! Я уже сказал тебе: третьим едоком буду я!

Нажав на указанную мне Матвеем кнопочку, я надел чудо-шапку. Она сразу плотно облегла голову, будто срослась с ней. Растянувшись на раскладушке, я стал думать, чего бы такого мне поесть, и внезапно уснул.

…Я был не дома, не в ресторане, не в гостях у родственников. Я был в гостях у чуда. На столе стояла тарелка с окрошкой и все, что нужно для обедающего. Окрошка оказалась вкусной, доброкачественной; хлеб свежим, только что с хлебозавода. Затем на столе возникла тарелка с сардельками. Они были вкусны, но, съев их, я вспомнил, что едал мясные блюда и повкусней, например, шашлыки. И тотчас незримая рука протянула мне шампур со свежим, еще дымящимся бараньим шашлыком. Я ел его неспешно, стараясь продлить удовольствие, а когда съел, то почувствовал, что уже почти сыт. Но тут моя гастрономическая фантазия осмелела: я возжелал икры. И что же?! Незримая рука тотчас поставила на стол две открытые баночки: в одной красная, в другой черная! Разумеется, нельзя было отказаться от такого сверхдефицита! Я ел икру чайной ложкой, заедая роскошную снедь тонкими ломтиками хлеба. А затем на стол прикатились два апельсина. Съев их, я подумал, что хорошо бы завершить обед чашечкой горячего, сладкого натурального кофе. Желание мое сбылось немедленно!..

Пообедав, я сразу проснулся с ощущением приятной тяжести в желудке. Встав с кровати, подошел к сидящему в кресле Матвею Утюгову и молча поклонился ему.

– Ты сыт, Геннадий? – спросил меня мой друг.

– Я сыт, Матвей. Ты совершил чудо!

– Что ты чувствовал во сне?

– У меня осталось ощущение, что обеденный стол, за которым я сидел, и посуда – не вполне реальны. Полуреальны, что ли… А я и еда – вполне реальны.

– Так оно и есть. Гена. Эта небесная пища вполне вещественна. Вскоре ты в этом убедишься. Кухни – отменяются, но сортиры – не отменяются.

Завершая эту главу, я прошу у читателей прощения за одно прозаически-физиологическое сообщение. Обед, съеденный мною во сне, переварился в моем желудке в нормальный срок. И именно в туалете, воссев на стульчак, я окончательно убедился в том, что небесно-космическая пища столь же реальна, как и пища земная.

7. Промежуточная глава

На следующий день я снова побывал у Матвея. На этот раз я заранее обмозговал меню и, надевая шапку-утюговку, уже знал, что буду есть во сне. Пообедав, проснувшись в блаженной сытости, я сказал своему другу, что скоро все человечество поклонится ему в пояс.

– Геннадий, не надо мне поклонов. Меня вот что тревожит: боюсь, что в патентном бюро будут большие осложнения. Да и после по крутой лестнице придется мне подниматься, – и ступенек не счесть.

Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я начал задавать ему всякие вопросы. Первым делом спросил, распространяется ли на животных возможность питаться небесной пищей. Матвей ответил, что нет, у животных иное соотношение сигнальных волн, исходящих из мозга и желудка. А на вопрос, как же будут питаться дети, он сказал, что в течение первого года своей жизни они, как встарь, будут кормиться материнским молоком, а затем пищей небесной, причем переход на нее будет осуществляться совершенно безболезненно. Ведь в мозгу каждого человека закодирована генетическая информация о том, чем питались его предки. Таким образом, сигнальная система детских мозгов и желудков будет извлекать из космической пустоты нужную им пищу. Далее я поинтересовался, смогут ли слепые воспользоваться изобретением Матвея, и он сообщил мне, что смогут. Ведь даже в мозгу слепого от рождения человека живет зрительное и вкусовое представление о том, что ели его отец и мать, его деды и прадеды.

Когда я вернулся домой, в комнату постучалась Марсельеза Степановна и сообщила, что в мое отсутствие звонила из Подмосковья Зоя. Там у них все в порядке, но Зою беспокоит, что я тут, на холостом положении, питаюсь плохо. После этого сообщения Марсельеза Степановна пригласила меня в свою комнату: она только что пшенную кашу сварила и охотно поделится со мной.

– Спасибо, я сыт-сытехонек, – ответил я доброй соседке.

– Нет, нет, не притворяйтесь сытым, Геннадий Борисович! Идите ко мне!

Я пошел с ней в ее комнату. Но не для того, чтобы поесть, а для того, чтоб рассказать ей, как я сегодня поел. Эта пенсионерка, бывшая библиотекарша, была умна, честна и добра. Говорили, что она могла получить отдельную однокомнатную квартиру, но безвозмездно отказалась от нее ради пожилой своей сослуживицы. Все жильцы нашей дружной коммуналки очень уважали Марсельезу Степановну, советовались с ней, когда у них возникали какие-нибудь житейские недоразумения, своими радостями с ней делились. И я решил поведать ей о великом открытии своего друга. Ведь этого не следовало держать в тайне, наоборот, об этом надо было оповестить всех людей – тогда они скорее примутся за практическое осуществление гениального открытия, так считал я.

– Марсельеза Степановна, я не хочу пшенной каши. Я хочу рассказать вам о невозможном, которое стало возможным, – начал я.

Она пригласила меня сесть в кресло, сама села напротив, и я подробно поведал ей о гениальном своем друге, о его пище небесной, о том, что скоро не будет голодных. Она слушала меня очень внимательно. Однако меня удивило, что на лице ее не видно радости, наоборот, какую-то настороженность прочел я на нем. А когда я замолчал, она спросила меня:

– Геннадий Борисович, вы верите в Бога?

В ответ я продекламировал ей четверостишие из стихотворения В. Инкогнитова:

Я в Бога не верю, конечно,

В святого того старика,

Но кто-то незримый и вечный

Спланировал все на века.

– Геннадий Борисович, по-вашему, выходит, что этот незримый и вечный плановик как бы подсказал вашему другу идею небесного питания? Но добрая ли это подсказка? Вы уверены в том, что этот Утюгов осчастливил человечество своим открытием?

– Марсельеза Степановна, я не узнаю вас! Вы – добрая, умная женщина, и вы не радуетесь тому, что скоро все люди будут сыты-пресыты, что не станет на Земле голодных, что, освободясь от забот о пище, люди станут добрей и каждый возлюбит ближнего, как самого себя! А вы ведь верующая, вы верите в библейского Бога, который накормил голодающих иудеев в пустыне…

– Бог спас голодающих для того, чтобы, выйдя из пустыни, они могли честно, в поте лица своего, зарабатывать хлеб свой, – с некоторой сухостью в голосе произнесла Марсельеза Степановна, и на этом разговор наш заглох.

8. Дела идут в гору!

Матвей опасался, что путь к практическому осуществлению его изобретения будет долгим и тягостным. Но он не учел того, что за последние два века человечество привыкло к осуществленным техническим чудесам, что электричество, радио, телевидение, кибернетика, открытие атомной энергии, полеты в космос убедили землян в беспредельности их научных и технических возможностей. Люди ждали нового чуда! И я понимал, что нужно поведать им об этом чуде, нужно ознакомить их с сутью великого открытия Утюгова, и сделать это надо через прессу. И вот я созвонился со своим школьным товарищем Костей Гуськовым. В школе он, как и я, славился своей удивительной неспособностью к математике, и педагог-математик в дни письменных работ всегда сажал нас рядом на одну парту, чтобы мы ни с кого не списывали. А списать один у другого мы ничего не могли. После школы Костя окончил гуманитарный вуз и стал журналистом, и притом неплохим.

Когда я рассказал Гуськову про съедобные сны, он не поверил. Но я уговорил его нагрянуть вместе со мной в гости к Утюговым, и Матвей накормил его своей манной небесной. Вскоре в печати появилась статья К. Всезнаева (это был псевдоним Гуськова) «Верю умом и желудком!» Эпиграфом к ней Костя предпослал четверостишие В. Инкогнитова:

Принять на веру трудно то,

Чего нельзя измерить,

Но лучше верить в ни во что,

Чем ни во что не верить.

Статья была путаная, восторженная и подкупала своей несомненной искренностью. Она вызвала споры, сердитые и восторженные отклики. Ее перепечатали все газеты мира – и пошло, и поехало… Костя стал знаменит, а уж о Матвее и говорить нечего. К нему зачастили журналисты, телевизионщики, а потом и писатели, и ученые. Матвей ненавидел всякую шумиху и рекламу, но по доброте душевной не мог отказать журналистам, тем более тем, которые приезжали и прилетали к нему из дальних стран, в их просьбах угостить их пищей небесной и побеседовать с ними. Квартира Утюговых превратилась в какой-то проходной двор. Надежда Алексеевна с ног сбилась из-за бесчисленных посетителей. А на газетных и журнальных страницах, на экранах телевизоров вновь и вновь возникало лицо Матвея, и все восторженнее становились статьи о нем. Матвей не раз жаловался мне, что неловко чувствует себя на улице: все глядят на него, все ему улыбаются.

А тут еще письменный потоп нахлынул. Газетчики в своих статьях имели неосторожность сообщить широкой публике адрес Матвея – и пошли к нему письма из всех городов, стран и материков. Матвей и Надежда Алексеевна изо всех сил старались отвечать на восторженные эти послания, но их столько было, что и на тысячную долю их невозможно было ответить. А бумажный потоп все возрастал, почтальоны с ног сбились, таская тюки писем на четвертый этаж, вся квартира была завалена этой писаниной. Хоть из дома беги – жаловался Матвей. Я решил помочь ему и опять договорился со своим школьным приятелем Костей Гуськовым (он же – К. Всезнаев), – и тот взял у Утюгова интервью, в котором мой друг слезно умолял всемирную публику не писать ему, ибо он не имеет возможности отвечать на все письма и из-за этого чувствует себя виноватым перед всеми, кто пишет ему. Интервью это сразу же появилось во всех газетах земного шара. Письменный потоп отхлынул, превратился в ручеек. Матвей очень был рад этому.

Утюгов, еще недавно полагавший, что ему придется шагать к осуществлению своей цели по крутой лестнице, в скором времени убедился, что Судьба и Эпоха предоставили ему скоростной лифт, возносящий его к славе. Не прошло и полугода с того дня, когда мой друг впервые отведал своей манны небесной, – а в Петербурге уже состоялся Всемирный Конгресс Надежды. Напомню, что на тот конгресс изо всех стран съехались ученые, писатели, политики, экономисты, финансисты, представители религиозных конфессий и филантропических обществ, руководители отечественных и зарубежных фирм и предприятий. Конгресс тот заседал восемь дней без передышки. В день его открытия первым выступил Матвей Утюгов. Он явно нервничал, порой даже запинался от смущения, но суть дела изложил довольно отчетливо, и когда покинул трибуну, то последовал такой взрыв оваций, что, казалось, вот-вот потолок обрушится. Затем выступило множество ораторов; одни – с конкретными предложениями, другие – с похвальными речами, с размышлениями о том светлом и притом близком будущем, которое открылось перед человечеством. При этом даже в выступлениях бизнесменов – людей, казалось бы, деловитых, суховатых, нередко звучали нотки восторга. А особенно страстно ратовали за пищу небесную присутствовавшие на конгрессе представительницы прекрасного пола.

Ораторов, сомневающихся в необходимости перехода с пищи земной на пищу космическую, оказалось ничтожно мало, не более 5 процентов. Среди них было несколько представителей различных религиозных общин, два агронома, известный врач-нарколог Джеме Берт, социолог Марина Сидоренко, педагог Петр Мельников. Однако к чему это перечисление, ведь в каждой библиотеке есть трехтомный отчет о Конгрессе Надежды…

И все-таки не могу здесь не упомянуть о двух запомнившихся мне выступлениях. Пожилой священник Арсений Спасов, воздав должное гениальности Утюгова и благородству его души, закончил свою речь так: «Давно кто-то изрек, что лень – не токмо мать всех пороков, но и мать всех изобретений. А я боюсь, что Утюгов, вручив людям свое изобретение, может стать отцом великой всемирной лени. Ведь неспроста с давних времен живет в народе пословица: „Сытое брюхо к ученью глухо“».

Куда более резко высказался глава лютеранского благотворительного общества пастор Вольдемар Шоннер. Начал он с того, что идея Утюгова – гениальна, и что движет Утюговым доброта и любовь к людям, а затем нарек моего друга слепым гением, ибо путь, предложенный им, приведет человечество не на вершину благополучия и духовного братства, а в болото, кишащее миазмами грехов и соблазнов. После пастора выступило несколько ораторов, очень уверенно, едко и, как мне тогда казалось, очень убедительно доказавших несостоятельность и даже абсурдность каких бы то ни было сомнений в необходимости скорейшего осуществления идеи Утюгова.

На своем заключительном заседании Конгресс Надежды принял решение основать Деловой Центр. Этот Центр должен был:

а) осуществить запуск в околоземное космическое пространство спутника, снабженного мощной уловительно-усилительной установкой;

б) наладить массовое производство шапочек-утюговок для снабжения населения нашей планеты. Спонсорами Центра стали множество филантропических обществ, общественных организаций, предприятий, неисчислимое количество частных лиц. Через три месяца банк Центра опубликовал сообщение о том, что добровольные пожертвования слились в столь значительную сумму, что ее вполне хватит для осуществления планов Делового Центра.

Матвею Утюгову была назначена огромная денежная премия (в рублях и иностранной валюте); он воспользовался лишь ничтожной ее долей, купив сыну, который только что женился, двухкомнатную квартиру, а себе и жене – два новых велосипеда и кое-что из одежды. Остальные деньги он подарил родному городу – на смягчение жилищного кризиса. И вот на северной окраине Питера был заложен фундамент огромного жилого дома – аж на семьсот двадцать трехкомнатных квартир! Строили его петербургский стройтрест и шведское акционерное общество, и возведен был тот домище за короткий срок, что ничуть не отразилось на его качестве. Прочное, добротное сооружение, высокие потолки, большие зеркальные окна, звуконепроницаемые стены и перекрытия, отличная внутренняя отделка… «Утюговским дворцом» прозвали тот дом питерцы – и поныне так именуют. Правда, семьям, въехавшим в него, в дальнейшем пришлось потесниться, перестроиться: ведь все квартиры там не имели кухонь, ибо не только Утюгов, но и архитектор, и все строители были уверены, что кухни людям больше никогда не понадобятся.

Когда строительство закончилось, пришлось организовать комиссию для справедливого заселения дома, ведь было подано сто десять тысяч заявлений от семей, желающих въехать в новые квартиры. Из этого числа взяли на учет пятьдесят тысяч семей, наиболее остро нуждавшихся в улучшении жилищных условий. Для них устроили лотерею, разумеется, бесплатную, и разослали заявителям пятьдесят тысяч лотерейных билетов, специально отпечатанных для этой цели. В это время в квартире Утюговых произошла очередная протечка, в одной из комнат обрушилась с потолка штукатурка, и Надежда Алексеевна стала уговаривать Утюгова принять участие в предстоящем тираже; ей очень хотелось переехать с мужем из убогой их квартиры в тот роскошный дом. Но ей не удалось уговорить Матвея. Он считал, что с его стороны будет нечестно, несправедливо стать участником лотереи: ведь как ни плоха его квартира, но многие питерцы живут в еще более худших… В день, когда по телевизору передавали тот квартирный тираж, в день, когда члены семисот двадцати питерских семей почувствовали себя счастливчиками и счастливицами, в тот день очень грустна была Надежда Алексеевна. Но на мужа она не сердилась и никому не завидовала. Очень добрая она была, под стать Матвею…

9. На острие славы

День Радости, день, когда был запущен в космическое пространство спутник с могучей уловительно-усилительной установкой Утюгова, так многократно и подробно описан другими, что я воздержусь от его описания. Напомню только, что к тому времени было уже широко налажено производство шапочек-утюговок, и многие приобрели их еще до этого Дня. Но массовые покупки их начались именно после запуска спутника. Продавались те шапочки прямо-таки за гроши, так что любая питерская пенсионерка могла купить эту волшебную шапочку. А в некоторых развивающихся странах эти шапочки многим вручались и вовсе бесплатно, об этом позаботились тамошние филантропические организации.

Не прошло и полугода со дня запуска в космос спутника, как жизнь на Земле совсем иной стала. Небесная пища вошла в быт большинства землян. Наша коммунальная кухня превратилась в клуб. В ней теперь обменивались новостями, рассказывали о том, кому какие съедобные сны снятся, давали друг другу гастрономические советы, дружески спорили о преимуществах европейских и азиатских блюд. Из четырнадцати жильцов нашей квартиры газовой плитой теперь пользовалась только Марсельеза Степановна, лишь она осталась верна традиционному способу питания. Все жильцы добродушно подшучивали над ней, но относились с прежней симпатией, охотно прощая ей это кулинарное чудачество.

Однажды я зашел в кухню, когда Марсельеза Степановна была там одна, варила себе суп какой-то. Она пожаловалась мне, что маловато стало в городе продовольственных магазинов; они все закрываются и закрываются из-за падения спроса на земную пищу. К счастью, в Такелажном переулке продолжает действовать неплохой продмаг, и выбор там теперь богатый: и мясо всех сортов, и крупы всякие, и молочные продукты. Многие владельцы домашних животных покупают там еду для своих питомцев. А она для себя самой покупает.

– Марсельеза Степановна, но ведь этим вы себя унижаете! – воскликнул я. – Вы уравниваете себя в правах с собаками и кошками! Людям стала доступна небесная пища, они достойны ее, а животные есть ее не могут!

– Геннадий Борисович, не унижайте животных! Если бы животные могли, наравне с людьми, есть эту вашу манну небесную, они бы все равно не стали бы ее есть, предпочли бы земную пищу. Животные нутром понимают, что хорошо для них и что плохо. У них умные желудки! А многие люди готовы есть что попало, лишь бы вкусно было. Поверьте мне, настанет время, когда люди позавидуют животным!

– Марсельеза Степановна, вы оскорбляете все человечество, и его, его – тоже! – и я указал ей на стену, где висел большой плакат, изданный каким-то кооперативом; там красовалась цветная фотография Матвея, а под ней жирным шрифтом было напечатано стихотворение поэта А. Дояркина, вот оно:

Матвей, снабженец всей планеты,

Спасибо за съестные сны!

Мне не нужны теперь буфеты,

И рестораны не нужны!

Тебя мы славим многократно!

Отныне людям навсегда

Совсем бесплатно и безблатно

Доступна всякая еда!

Ты – гордость новых поколений,

Ты приобщил нас к чудесам!

Благодаря тебе, о гений,

Я – сам себе универсам!

Мой спор с Марсельезой Степановной закончился ничем. Но когда на следующий день я побывал у моего друга и, между прочим, рассказал ему об этом споре, он выслушал меня без улыбки. А я-то думал, что высказывание Марсельезы Степановны о том, что у животных умные желудки, развеселит Матвея. И вообще я заметил, что, хотя дела моего друга круто идут в гору, на него все чаще находят приступы какой-то непонятной грусти. Однажды Надежда Алексеевна пожаловалась мне, что прежде, даже в самые трудные дни и годы, муж ее не поддавался унынию. А теперь…

А теперь слава его росла и крепла, теперь съедобные сны победоносно входили в быт землян. Даже известный миллиардер Джон Дарлинг, первоначально выступавший в мировой печати против съедобных сновидений, разразился покаянной статьей. В ней он поведал читателям о том, как жена уговорила его надеть шапочку-утюговку, и как он, пообедав во сне, убедился в необходимости питаться именно так, а не наяву. Да, даже богатые люди, даже гурманы, которые никогда не экономили на еде, перешли на пищу небесную, ибо это было и модно, и удобно, и больше времени оставалось для прочих дел и развлечений. А уж о людях среднего достатка и о бедняках и говорить нечего. Они были безмерно благодарны Утюгову за съедобные сны, за возможность питаться не хуже богатых, и притом без всяких затрат.

Происходила бурная гурманизация человечества. Во многих людях пробудилась генетически-гастрономическая память, и теперь они со смаком ели во сне то, чем питались наяву их отдаленные предки – медвежатину, оленину, всякую дичь. Некоторые хвалились, что и мясо мамонтов во сне едят. Возникло добровольное общество мамонистов, то есть сторонников архаического питания. Начала входить в моду и всяческая кулинарная экзотика – блюда китайской, индийской и даже индейской кухни. Пресса всего мира весьма способствовала гурманизации землян. В нашем отечестве стала выходить ежедневная газета «Друг едока», вскоре тираж ее превысил тиражи всех центральных газет.

Появились журналы «Спутник спящего» и «Вкусные сны». Гигантским тиражом вышел «Учебник питания» со множеством цветных иллюстраций. Началась подписка на двенадцатитомную «Пищевую энциклопедию».

Не дремало и телевидение. Быстро завоевала популярность двухчасовая ежедневная передача «Матвей Утюгов – любимец богов». Каждый раз начиналась она так: возле пиршественного стола, на котором красовались всевозможные вкусные снеди, появлялась стройная артисточка; на голове ее была шапочка-утюговка, а на остальных частях тела почти ничего и не было. Приплясывая и изящно похлопывая себя то по головке, то по животику, красотка пела:

Утюговка-душечка,

Ты – моя кормушечка!

Шапка, шапка-милочка,

Ты – моя кормилочка!

Затем выступали представители различных гастрономических течений, едоки-историки, кулинары-теоретики. Заканчивались эти передачи гимном в честь Утюгова на слова поэта О. Пищеводова. Привожу текст дословно:

О, друг Матвей!

Ты всех людей

Избавил от очередей,

Хозяек и холостяков

Ты спас от кухонных оков!

Без всяких денежных затрат

И пастила, и шоколад,

И окорок, и ананас

Доступны каждому из нас!

Матвей! С тобою мы горды

Высоким качеством еды,

На стол нам жаловаться грех:

Нормальный стул у нас у всех!

…Затем возник творческий союз искусствоедов. Искусствоеды стали издавать литературно-гурманистический журнал «Стол». В нем печатались солидные научные и художественные труды, посвященные пище и ее главенствующей роли в истории человеческой цивилизации и в искусстве. Там же время от времени появлялись и небольшие заметки, где речь шла о делах конкретных. Однажды я там прочел сообщение о том, что популярность Матвея во всем мире колоссально возросла, и недаром в каждой четвертой семье, где в этом году родился мальчик, родители нарекли его Матвеем. Явившись к своему другу с номером этого журнала, я с восторгом прочел ему ту заметку (она называлась «Миллионы тезок») и был очень удивлен, что Матвей этим ничуть не обрадован.

– Мотя, я бы на твоем месте от радости плясал! – воскликнул я. – Вот это слава – так слава!

– Нужна мне эта слава, как лысому расческа, – хмуро молвил он. – Знаешь, Гена, я вот чего боюсь: слишком высоко меня судьба затащила. А что если я в чем-то ошибся?.. Что если мое имя станет вдруг не положительным, а отрицательным? Как в таком случае мои тезки себя чувствовать будут?..

10. Фарфоровый день

Миллионы землян были благодарны Матвею Утюгову, а прекрасная половина рода человеческого – в особенности. Поэтесса Карасева так о нем сказала:

Матвей, великий чародей,

Живи, купайся в славе,

– От кухни, от очередей

Ты женщину избавил!

А один журналист заявил, что Утюгов – это Дамский Ангел. Прозвище это привилось, и многие мужчины, толкуя о моем друге, стали именовать его именно так.

…И вот миновал год со дня запуска в космос спутника, снабженного уловителем-усилителем. По требованию всех женщин мира эта годовщина стала всемирным праздником. В историю он вошел как Фарфоровый День. Всемирная женская ассоциация «Сестры Гения» призвала всех землян отметить этот день выбросом из домов на улицы всей домашней посуды – в ознаменование того, что пища небесная навеки победила пищу земную. В связи с этим у нас в Питере по радио, по телевидению и в печати заранее было сообщено всем гражданам, что в день праздника с 10 до 12 часов дня выходить на улицу будет опасно.

…Было безоблачное летнее утро. В 10 часов Зоя и Кира подошли к открытому окну и начали метать на улицу тарелки, чашки, блюдца, кастрюли, ложки, вилки и прочую кухонную и столовую утварь, которая уже год хранилась безо всякого практического применения. С улицы доносилось звяканье металла, жалобный звон бьющегося стекла и фарфора; посуда летела из всех окон, весь асфальт был усеян осколками. А из уличного репродуктора звучал гимн в честь моего друга:

От кухонной прозы избавил ты нас,

От вилок, тарелок, ножей и дрожжей,

От газовых плит, от придирок мужей

Навеки, навеки ты женщину спас!

Когда закончился всеобщий выброс посуды, мы с Зоей направились к Утюговым, чтобы поздравить их с праздником. По пути Зоя сломала каблук, поскользнувшись на фарфоровых черепках; а я, пытаясь помочь ей, споткнулся о выброшенную кем-то мясорубку и ушиб колено. Могло быть и хуже: на другой день стало известно, что из-за этих фарфорово-металлических завалов пострадало немало пешеходов и произошло несколько автомобильных аварий.

В квартиру Утюговых пробились мы с великим трудом. Весь двор кишел поклонниками и поклонницами. Они пели песни о Матвее, плясали, били поварешками по кастрюлям и сковородкам.

Лестница дома, где жил мой друг, была забита народом, мы с трудом протиснулись к двери. Здесь я позвонил заранее условленным кодом (четыре коротких звонка, затем – два длинных), но и тогда Матвей открыл не сразу. А открыв, прямо-таки втащил меня и Зою в прихожую и моментально захлопнул дверь. Надежда Алексеевна, чуть не плача, поведала нам, что им второй день из квартиры не выйти из-за неистовства поклонниц и поклонников. Вчера они с Матвеем собрались было за город поехать, да не тут-то было: едва из дома вышли, как их окружили почитатели и почитательницы. Они пиджак с него сняли и на кусочки разорвали – им сувениры нужны!

…Мы стали смотреть телевизор. По Вознесенскому проспекту, расчищая путь демонстрантам, сгребая обломки фарфоровой посуды и всяческий кухонный скарб, неторопливо двигались мусороуборочные машины. За ними шла нарядная толпа. На головах у всех были утюговки. Демонстрантки и демонстранты несли портреты Утюгова и транспаранты с восхвалениями пиши небесной и ее создателя. А на Дворцовой площади уже начался многолюдный митинг. На трибуне красовались белокожие, чернокожие и желтокожие представительницы всех наций и материков. То были участницы Золотого Марафона. Они прошли по всем континентам и странам, собирая добровольные пожертвования золотом для сооружения памятника Матвею Утюгову. Недалеко от трибуны стояло восемь грузовиков, на которых возвышались стальные контейнеры; они, как вещала с трибуны очередная ораторша, доверху наполнены золотыми кольцами, перстнями, браслетами, брошками, цепочками: их пожертвовали женщины нашей планеты, чтобы отблагодарить Матвея Великого за съедобные сны. Все эти ювелирные изделия будут расплавлены, из них отольют памятник Святому Кормильцу!

На одном из грузовиков стоял гипсовый макет проектируемого памятника. Тут я должен напомнить читателям, что друг мой не имел возможности отбиваться от всех журналистов и телевизионщиков, но от художников и скульпторов, желавших увековечить его, он отбрыкивался весьма успешно, внушая им, что не может позировать, ибо у него хронический радикулит. И вот, увидев это изображение Матвея, я подумал, что какой-то скульптор решил отомстить ему за его отказ позировать. Над кузовом грузовика возвышался здоровенный – в два человеческих роста – детина. Голова его была увенчана утюговкой, а лицом он отдаленно напоминал Матвея, но в то же время лицу этому было придано какое-то нагловато-победоносное выражение.

Матвей кое-что знал об этом Золотом Марафоне, куда-то там протесты писал против этой поздравительной шумихи и надеялся, что ее удастся заглушить. И теперь он был ошеломлен этим митингом, этим нелепым памятником. Он кинулся к телефону, стал названивать куда-то, но день-то был праздничный, и никуда он не дозвонился. Но на следующий день он добился своего: отливка памятника была отменена, а все золото, собранное марафонщицами, было, с их согласия, передано в фонд помощи безработным. Увы, число их росло и в нашей стране, и во всем мире. И как ни горько мне это признать, но все вы, уважаемые читатели, из книг знаете, что виной тому были съедобные сны.

Крестьяне и фермеры всего мира к космической пище отнеслись совсем не так, как горожане. Сельчане не рады были ей, ибо с ее появлением началось обесценение пищи земной. Спрос на зерно, на фрукты и овощи, на мясо и молоко резко снизился. Те крестьяне, что жили поблизости от городов, стали выращивать цветы и возить их в города на продажу; некоторые фермеры продолжали по-прежнему заниматься сельским хозяйством, ведь городским людям надо было кормить своих собак и кошек, да и для себя некоторые из горожан, вроде нашей Марсельезы Степановны, покупали пищу земную. Однако в целом-то сельское хозяйство шло к упадку, и множество крестьян устремились в города в поисках работы. Но рабочих мест на всех не хватало, да и жилья – тоже. Появилось множество необомжей; питались они роскошной небесной пищей, а обитали на чердаках, в подвалах, а то и на лестницах. Горожан это раздражало, тревожило, злило. Помню два четверостишия из стихотворения какого-то поэта:

Безо всякого стыда

Прет деревня в города.

Опустели хутора,

Заржавели трактора.

Очень стал народ ленив,

Стало мало хлебных нив.

Поглядишь – и там, и тут

Травы сорные растут.

Матвею тоже попался на глаза этот стишок, и он был огорчен очень. Он уважал крестьян и понимал, что не от хорошей жизни покидают они свои сельские угодья…

11. Бешенство брюха

Шел третий год Небесной эры. Космическая пища вошла в быт большинства обитателей нашей планеты. Ушли в прошлое обеденные и кухонные столы; люди питались или лежа на постелях и диванах, или полулежа в удобных шезлонгах (они продавались во всех мебельных магазинах). В заводских, учрежденческих, в вузовских и школьных столовых кухни были ликвидированы, а столы и стулья заменены креслами с откидывающимися спинками. Каждый – и дома, и вне дома – в любое время суток мог уснуть на нужный ему срок, чтобы проснуться сытым. И каждый мог есть во сне все, чего ему захотелось, – и никто на свете не мог ограничить его кулинарных желаний. Да, в гастрономическом отношении Земля стала раем.

Но в некоторых других отношениях жизнь людей изменилась, увы, в худшую сторону…

Еще недавно не только Матвею Утюгову, но и большинству землян пища небесная казалась панацеей от всех невзгод земных они верили, что съедобные сны, освободив человечество от бедности, от зависти, от бытовых забот, дрязг и обид, облагородят всех землян, и начнется эпоха Братства, расцвет духовный, новый Ренессанс. Вы, уважаемые читатели, из книг, из кинофильмов знаете, что произошло на самом деле. Поэтому не буду перечислять всего, а лишь напомню вам кое-что, а заодно поделюсь своими личными впечатлениями.

Начну с того, что очень огорчало меня как педагога. Успеваемость школьников снизилась, дисциплина тоже. Многие родители жаловались на то, что они лишены возможности следить за тем, что едят их дети во сне. Надев утюговки, мальчишки и девчонки автоматически становятся сами себе хозяевами, лопают, что им вздумается, и очень налегают на сладости. Призывы матерей, отцов, бабушек и дедушек к умеренности не помогают. Ребята обещают взрослым не есть того, не есть этого – и врут, будто они во сне ни одной шоколадки не съели. А проверить их никто не может. Мало того, они постепенно становятся лжецами и лгуньями не только тогда, когда речь идет о пище – они лгут во всем. Притом бесконтрольное питание и на здоровье их отзывается. Дети толстеют, жиреют; участились заболевания диабетом.

Не лучше обстояло дело и со взрослыми. Многие из них теперь ели продукты, еще недавно вовсе им недоступные: крабов, лососину, осетрину, икру, всякие сладости экзотические и фрукты, – и через это становились обжорами, рабами своего желудка. Некоторые объедались не только днем, – возникло ночное обжорство; из-за него начал снижаться сексуальный потенциал мужчин, кривая рождаемости поползла вниз.

Начала падать и производительность труда, резко увеличилось количество прогулов. Ведь теперь каждый знал, что если его уволят – с голоду он не помрет, а там, глядишь, какая-нибудь работенка подвернется. Увеличилась преступность. В целях экономии государственных средств, в местах заключения было введено космическое питание. Отныне каждый потенциальный правонарушитель заранее знал, что тюремной баланды хлебать ему не придется, что в тюряге он будет питаться так же роскошно, как на воле. Преступность росла и из-за безработицы, и не только сельской. Во всех портах ржавели на мертвом приколе рыболовные траулеры и те суда, на которых еще недавно перевозили всяческие пищевые грузы; вся промышленность, связанная с обработкой пищевой продукции, стояла без дела.

…Люди почти совсем перестали ходить в гости. Не стало пусть небогатых, пусть даже убогих, но все же праздничных, заботливо сервированных домашних столов. Каждая хозяйка теперь знала, что все питаются так шикарно, так роскошно, что она ничем не сможет удивить и порадовать гостей. Да и вообще люди стали меньше общаться друг с другом. Снизилась посещаемость театров, ибо многие предпочитали теперь использовать вечерние часы не для того, чтобы смотреть на сцену, а для съедобных сновидений. А некоторые граждане, освободившись от забот о пище, переключились на усиленное приобретательство вещей, стали жаднее и завистливее. Нарастало отчуждение, разобщение… Ведь каждый теперь ел и пил в одиночку.

Но одновременно происходило и нечто иное. Некоторые люди начали понимать, что небесная пища таит в себе опасность для человечества. Горожане – пока еще далеко не все – стали возрождать свои заброшенные дачные участки, выращивать на них обычные земные овощи. Крестьяне начали возвращаться в свои селения. В Питере возник журнал «Назад, к свету!». В нем публиковались практические советы по сельскому хозяйству, а также рассказы и стихи тех авторов, которые были явными противниками Матвея Утюгова и его космической пищи. Запомнился мне опубликованный там стишок поэта Д. Крутоярова.

ЕДОКУ-ДУРАКУ

Толкнул тебя на путь обманный

Сверхгениальный идиот,

Прельстив космическою манной

Твой скудный ум и твой живот.

Ту манну жрешь себе на горе:

Тебе, бедняге, невдомек,

Что путь ты держишь в крематорий, –

На огонек! На огонек!

Я был возмущен грубостью этих строк, но в то, же время ощутил, что, к сожалению, есть в них и какая-то доля истины. Ибо многое, многое получилось не так, как еще недавно мечталось и Матвею, и мне, и многим обитателям Земли. Да друг мой и сам понимал это. Он раньше других понял…

В том же году Надежда Алексеевна уговорила мужа приобрести на Карельском перешейке дачный участок с дощатым домиком, и там Матвей и его жена занялись посадкой картофеля, моркови и свеклы. Странно было видеть Утюгова, создателя небесной пищи, возле грядок с лопатой в руках. Но Надежда Алексеевна была убеждена, что эта работа отвлекает его от грустных размышлений. А причины для таких размышлений были, и не только всепланетного, но и сугубо домашнего масштаба. Дело в том, что Саша, сын Утюговых, стал попивать. Он кое-как окончил университет, но на работу устроиться не спешил, жил со своей женой в двухкомнатной кооперативной квартире в Купчино, и родителей навещал только ради того, чтобы денежек у них позаимствовать. И каждый раз приходил он к ним в каком-то мрачном, подавленном состоянии, и попахивало от него перегаром. Матвей и Надежда Алексеевна уговаривали сына остепениться, и он неоднократно обещал им, что больше пить не будет, но все впустую. И вот однажды Матвей строго сказал сыну, что если тот не бросит пить спиртное, то ему на это дело больше ни гроша от родителей не перепадет. А Саша в ответ на это заявил, что деньги ему нужны для покупки обуви, для ремонта квартиры, для пятого-десятого, но отнюдь не для купли спиртных напитков. Коньяк ему даром достается.

– Значит, тебя кто-то спаивает?! – воскликнул Матвей. – Кто же?!

– Какой ты наивный, папаня!.. Неужели тебе неведомо, кто меня задарма поит? – грустно молвил Саша и больше ни слова на эту тему не произнес.

…Наш дачный участок находился совсем недалеко от участка Утюговых, и о том разговоре отца с сыном я узнал на следующий день от Надежды Алексеевны. После этого я пригласил Матвея погулять в лесок, примыкавший к его огороду. Вид у моего друга был хмурый, невеселый. Желая поднять его настроение, я высказал ему такую мысль: человечество еще не вполне доросло до космической пищи, но, даст Бог, дорастет. Люди поймут…

– Геннадий, а что если я не дорос до человечества? Что, если это я не понял всечеловеческой души? – горестно произнес мой друг и процитировал только что опубликованное в петербургской печати стихотворение В. Инкогнитова:

Путь держали мы в светлый терем,

А вошли мы в сплошную темень;

От космической этой пищи

Стали все мы душою нищи;

Ожидали свободы духа –

Получили бешенство брюха.

12. Алкоголь космический

Даря человечеству съедобные сны, Матвей Утюгов не предполагал, что люди, потребляющие спиртные напитки, нахально используют его гениальное открытие в своих корыстных алкогольных интересах. Да, он знал, что во сне мы будем не только есть, но и пить. Но что пить? Разумеется, молоко, чай, кофе, какао, лимонад, разные там соки фруктовые… Будучи сам трезвенником, он и думать не думал, что тот, кто пьет водку наяву, захочет пить ее и во сне. Наоборот, мой друг искренне верил в то, что космическая пища даже самых прожженных алкашей навеки отучит от пьянства. Ведь у них будет такой выбор роскошных яств, что потреблять спиртное им станет просто неинтересно. К тому же души их, освобожденные от заботы о куске хлеба, от многих невзгод и семейных распрей, настолько возвысятся, что им не надо будет искать утешения в алкогольном опьянении… Как это ни странно, но такого же мнения придерживались очень многие непьющие люди. В газете «За трезвость!» печатались статьи, авторы которых уверенно предвещали, что близится эра трезвости, что манна небесная скоро победит водку. По радио не раз передавали стихотворение поэта А. Невинного, где, в частности, было такое четверостишие:

Гибнет, гибнет змий зеленый,

Для него настал капут,

Бодрой, дружною колонной

Люди к трезвости идут!

Но не сбылись добрые прогнозы трезвенников. Не погиб змий зеленый, сумел приспособиться и вполз в съедобные сновидения людские. Впрочем, произошло это вползание не сразу.

Когда настала Новая Эра, то в связи с уменьшением спроса начали закрываться продовольственные магазины, столовые, опустели рынки, но к прилавкам питерских винных магазинов по-прежнему тянулись очереди. Да и рестораны, и забегаловки всякие не пустовали; правда, еду там теперь заказывали для близира, чтобы иметь право заказать спиртное. И водочные спекулянты все еще процветали, и самогонщики продолжали делать свое тайное дело. Но постепенно посещаемость ресторанов пошла на убыль, очереди в винные магазины начали укорачиваться, а дворники стали все чаще обнаруживать в мусорных баках брошенные туда самогонные аппараты, причем совершенно целые, без всяких повреждений. Некоторые журналисты очень радовались этому, им казалось, что сбываются их антиалкогольные прогнозы и трезвость вступает в свои законные права. В уже упомянутой мною газете появилась большая статья «Пьющие одумались!». Автор ее очень убедительно доказывал читателям, что не пройдет и двух лет, и, за неимением потребителей, прогорят все рестораны на Земле, закроются все спирто-водочные торговые точки…

Да, дело явно шло к тому, что скоро не нужны будут ни виноградники, ни водочные и коньячные заводы, ни стеклозаводы, производящие бутылки. Однако многие жены стали замечать, что их мужья частенько ведут себя как-то странно: вроде бы ничего спиртного не пили, а говорят бессвязно, спотыкаются на ровном месте, и притом от них за версту разит чесноком, а сквозь эту ароматическую маскировку пробивается запах спиртного перегара. В вагонах трамвая, в метро и в прочем общественном транспорте тоже стало попахивать чесноком, и опять же – перегаром. До людей дошло-доехало, что они могут бесплатно получать из космоса, из ресторана небесного, не только любую пишу, но и любое питье. Пировать – так пировать!

Космический алкоголизм быстрым темпом входил в людской быт. Этому, к сожалению, и пресса способствовала. В Питере одно кооперативное издательство выпустило «Справочник для пьющего» – многостраничное, многотиражное и очень дорогое издание. В этом фолианте перечислялись все спиртные напитки землян – от Ноя до наших дней. И не просто перечислялись, – там очень обстоятельно повествовалось о вкусе, о всевозможных достоинствах различных водок, вин, наливок, настоек. И все это со смаком, с восторгом. Притом и иллюстрации были там прямо-таки великолепные. В газете «За трезвость» появилось много читательских писем с протестами против продажи этой книги, но это только способствовало популярности «Справочника» – и вскоре весь тираж был раскуплен. А затем то же хитрое издательство выпустило ту же книгу, но озаглавило ее так: «Справочник для непьющего». Не придерешься!.. Каждая статейка начиналась там теперь со слов «Я не пью…» Например: «Я не пью превосходного, коньяка „Мартель“, дарующего пьющему бодрость и веселье…» Новое издание стоило еще дороже, чем предыдущее, а разошлось еще быстрее.

Прогулов стало намного больше, дисциплина и производительность труда еще ниже упали. Некоторые любители спиртного пристрастились пить по ночам, а опохмеляться в обеденные перерывы на работе. Увеличилось количество пьяных на улицах, хулиганов развелось видимо-невидимо. Модной стала песенка, которая начиналась таким вот куплетом:

Стала жизнь светлее снега,

Веселись, гуляй, душа,

Водка в глотку льется с неба –

И не стоит ни гроша!

…Алкогольный бум все ширился. Число пьющих возрастало и за счет бывших непьющих; их соблазнял и огромный выбор драгоценных (но бесплатных) спиртных напитков, и то, что с водкой, с коньяком, с вином всякая еда, даже самая наилучшая, еще вкуснее становится. Пили, конечно, главным образом мужчины, а многие женщины из-за этого разочаровались в Утюгове, некоторые даже возненавидели моего друга. Помню, однажды забрел он ко мне грустный-прегрустный, вынул из кармана номер журнала «Дамский вестник» (его Надежда Алексеевна выписывала) и сует мне. Я начал листать этот журнальчик и вижу: на седьмой странице цикл стихов поэтессы Е. Весталкиной, и начинается тот цикл со стихотворения «Поплачь со мною, Утюгов!». Я запомнил оттуда первую строфу:

Матвей! Матвей!

Печально мне

Жить в мире том, где я живу:

Муж напивается во сне,

А дебоширит наяву.

Я стал утешать Матвея, стал убеждать его, внушать ему, что мало ли что может этим поэтессам в голову прийти, и не стоит, мол, придавать этому значения. Но в то же время я чувствовал, что не очень-то убедительны мои доводы и что не такая уж лгунья эта поэтесса. И вот, чтобы переключить внимание друга моего на что-нибудь другое, более веселое, включил телевизор и наугад нажал кнопку второй программы. И тут увидели мы: идет по Загородному проспекту женская демонстрация, а в первом ряду шагает солидная дама, несет портрет Утюгова, а над портретом на картоне четкими черными буквами написано такое вот четверостишие:

Матвей, ты всех врагов хужей,

Ты начал спаивать мужей!

Во сне, уйдя в полночный мрак,

Они пьют водку и коньяк!

Мне очень неловко стало: хотел успокоить друга – и вдруг преподнес ему такое оскорбительное зрелище… Кинулся я к телевизору, протянул руку, чтобы выключить его, но Матвей отстранил меня.

– Уж смотреть – так смотреть, – сказал он с дрожью в голосе.

А шествие женское продолжалось, и все новые транспаранты с язвительными строчками возникали перед нами.

А через два месяца пришлось мне быть на похоронах Саши, сына Утюговых. Он, будучи под хмельком, в неположенном месте, в стороне от «зебры», переходил Каменноостровский проспект, и там на него с полного хода легковушка наехала – сразу насмерть. Как выяснила милиция, мчалась та легковушка с бешеной, недозволенной скоростью, и водитель не сумел ни затормозить ее, ни объехать Сашу Утюгова; водитель тот тоже принял с раннего утра большую дозу космического коньяка. Выходит, что тут оба были виноваты… Но Матвей был убежден, что виноват тут только он: ведь и сын его, и тот автолихач не ресторанным вином были пьяны, не от покупной водки опьянели, ведь не наяву, а во сне они пили. Не будь его, Матвея Утюгова, – не было бы съедобных снов; не будь съедобных снов – не было бы пьянства во сне; не будь пьянства во сне – не погиб бы Саша… Наверно, так и Надежда Алексеевна думала. Но она не винила мужа, она его жалела. Она, кроме тоски материнской, и горе Матвея на свою душу взвалила. Она делила с ним его тоску, утешала его, внушала ему, что он своим открытием миллионы людей избавил от нищеты, от голода, что он тысячи людей от смерти спас…

Мы с Зоей после смерти Саши стали еще чаще бывать у Утюговых. Мы им всяческие успокоительные слова говорили, мы, как могли, старались отвлечь их от невеселых раздумий. Но ход событий не радовал Матвея. В те дни начала развертываться шумная кампания против космического алкоголизма, причем некоторые журналисты советовали моему другу внести существенные изменения в конструкцию запущенного в космос уловителя-усилителя, дабы землянам был бы обеспечен прием пищи небесной как таковой, а потребление во сне спиртных напитков стало бы невозможным. В ответ на это Матвей выступил в печати с заявлением о том, что, к великому его, Утюгова, сожалению, конструкцию уловителя-усилителя изменить технически невозможно. Ассортимент даров небесных всецело зависит от воли потребителя. Он призывал пьющих людей одуматься и пить во сне только безалкогольные напитки… Наивный призыв!.. В ответ на него хлынул поток писем от непьющих и пьющих. Непьющие осуждали Матвея за то, что он, даровав людям съедобные сны, не сумел оградить человечество от пьяной дури. А от алкашей шли письма издевательские, мол, не такие мы дураки, чтобы лимонады распивать, хлебай их сам, если хочешь…

…Зеленый змий вполз в съедобные сны землян. Алкогольное поветрие росло и ширилось. Впрочем, в Азии оно ощущалось в меньшей степени, нежели в Европе и Америке, и почти не коснулось стран ислама: верность Шариату помогла мусульманам не поддаться коварному соблазну. Однако все это вы, уважаемые читатели, знаете из книг, так что не буду вдаваться в дела всемирные и вернусь к тому, что происходило в моем родном Петербурге. С грустью припоминаю тот день, когда я, войдя в класс после большой перемены, ощутил запах чеснока. Мне стало прямо-таки жутковато: ведь передо мной – ученики четвертого класса: неужели и среди них завелись алкаши-чесночники?! Не может быть! От некоторых педагогов я уже слыхал о случаях детского пьянства, но мне и думать не думалось, что и в моей группе может возникнуть нечто подобное. И вдруг я заметил, что у сидящего на второй парте Андрея Энского какое-то странное, необычное выражение лица, какая-то тупая настороженность на нем застыла. Это очень не шло ему, ведь по моему предмету он шел отлично, да и по остальным тоже, и вообще паренек был очень развитой. «Чего же он боится?» – подумал я и вызвал его к доске. Он пошел, шатаясь. Я стал задавать ему вопросы по домашнему заданию. Он отвечал нелепо, бессвязно. От него пахло чесноком. Он был пьян…

Увы, не только этот мальчик стал пить во сне. В этот грех впали еще четверо ребят и одна девочка из руководимого мною 4-го «Б» класса. Во всех классах, во всех школах все возрастало детское пьянство. И Матвей Утюгов знал, что многие-многие дети ежедневно погружаются в пьяные сны, и все тяжелей, и тяжелей становилось на душе у моего друга.

13. Эпилог-некролог

«Несчастья ходят табунами», – так сказал поэт В. Инкогнитов, и он прав. Горестно было узнать Матвею, что даровав людям пищу небесную, он тем самым многих из них вверг в бессмысленное обжорство и в космический алкоголизм; тяжко было ему потерять единственного сына… Но не прошло и месяца со дня смерти Саши, как новая беда навалилась на душу моего друга: не стало Надежды Алексеевны. Странная, нелепая смерть выпала на ее долю. Навестив школьную подругу, жившую во флигеле дома на Литовском проспекте. Надежда Алексеевна отправилась домой. Спустившись в лифте, она вышла во двор – и там ее ждала кончина. Напомню уважаемым читателям, что это убийство не было преднамеренным. Как известно, на седьмом этаже того дома в однокомнатной квартире обитал пожилой спившийся человек. До начала эры съедобных снов он гнал дома самогон, а когда эта эра началась, перешел на бесплатный небесный коньяк, и вскоре так спился, что и жена от него ушла, и с работы его прогнали. И хотя тому алкашу очень нравилось пить во сне, однако свой самогонный аппарат он все-таки хранил – на всякий случай. А в тот трагический вечер он, наконец, решил, что самогонка ему теперь во веки веков не понадобится, и в пьяном азарте, с криком «Да здравствует коньяк!» выкинул свой аппарат из окна в темноту, во двор, в результате чего Надежда Алексеевна умерла от тяжелой травмы черепа…

На суде этот пьянчуга плакал горькими слезами, и не потому, что его пугало тюремное заключение, нет! Это были слезы раскаяния. Его мучило сознание, что он стал убийцей – да еще каким… Ведь он убил жену человека, которым восхищался; он угробил супругу своего кормильца, поильца… И однофамильца!

Да, по загадочному стечению обстоятельств, этот человек, ни с какой стороны не будучи в родстве с Матвеем Утюговым, носил ту же редкую фамилию. Это дало повод некоторым журналистам выдвинуть предположение, что однофамилец гениального изобретателя, сам того не ведая, выполнил задание некой высшей небесной силы, что гибель Надежды Алексеевны свершилась по велению судьбы для того, чтобы Матвей Утюгов осознал, что именно он, Матвей, виноват в этом. И не только в этом… Но мой друг сам понимал, что осуществление его великого научного открытия не всем людям на пользу пошло; многих оно ввергло в беду, в том числе и его лично. После смерти сына какое-то время горечь потери разделяла с ним Надежда Алексеевна, но когда и ее не стало, великая тоска овладела Матвеем. Чтобы избавить его от полного одиночества, мы с Зоей теперь все время старались быть около него; мы, можно сказать, переселились в его квартиру, но наша забота о нем, наши утешения не могли утешить его, слишком уж громоздкий груз горя взвалила на него судьба.

Не радовала и пресса. Еще за несколько месяцев до тех грустных событий, о которых я упомянул в начале этой главы, в газетах появилось странное сообщение. Из него читатели узнали, что в Тихом океане на острове Когуало обитает племя потомственных людоедов амба-ламба. Эти аборигены, при добром воздействии миссионеров, уже лет сто тому назад приняли христианство и стали кормиться как все нормальные люди. Но теперь, переключившись на питание по методу Утюгова, некоторые из них снова едят людей, правда, пока только во сне. Одна молодая людоедочка призналась своему духовнику, что уже вторую неделю питается в снах именно им, ибо он очень симпатичный и аппетитный на вид. А один амба-ламбиец заявил, что он на днях, опять же во сне, выпил две бутылки вина, а затем с удовольствием кушал жаркое, приготовленное из того человека, который имел наглость отбить у него возлюбленную. Далее тот же абориген сообщил, что теперь он подумывает вот о чем: а не съесть ли ему своего соперника наяву? Эта заметка была написана репортером в юмористическом духе, но позже он же опубликовал сообщение о том, что тот островитянин заманил своего недруга к себе в хижину, убил его и питался им в течение четырех дней; злодей был застигнут полицией в тот момент, когда он жарил на сковороде левую ногу своего врага.

Увы, подобные сведения стали поступать и из других стран и материков земного шара, в том числе и из цивилизованных европейских государств. Правда, пока что это были лишь единичные случаи, но во многих газетах появились статьи, авторы которых предсказывали, что приближается эра всеобщего людоедства, и есть только один способ предотвратить это бедствие: людям надо срочно отказаться от пищи небесной и вернуться в минувшее, к пище земной. Участвовали в этой антилюдоедской кампании не только газетчики, но и видные ученые, а также представители различных религиозных общин. Что касается Матвея, то его позиция в этом вопросе была для меня неясна. Хоть он был подавлен свалившимися на него бедами, но газеты все-таки читал и был в курсе мировых событий, однако мнения своего о них не высказывал. Да и вообще он стал очень молчалив, и лишь по некоторым его горестным репликам можно было догадаться, что в душе его происходит сложная, трудная работа, что для него настала пора переоценки ценностей.

После гибели сына и жены Матвей со всеми, кроме меня и Зои, перестал общаться, никого из посторонних не допускал в свою квартиру и покидал ее только ради поездок на Восточное кладбище, где были похоронены Надежда Алексеевна и Саша. Я каждый раз сопровождал его. Должен признаться, что, несмотря на наши дружеские отношения, я чувствовал, что охотнее он ездил бы туда один. Из деликатности он не говорил мне этого, я же, скрепя сердце, навязывался в попутчики для того, чтобы прийти ему на помощь, если возникнет какая-нибудь неприятная для него ситуация. Ведь теперь население Земли состояло не только из его поклонников, теперь у него появилось немало врагов, в том числе и в его родном Питере. Но пока что эти грустные поездки оканчивались без всяких нежелательных происшествий.

…В тот ясный весенний день мы с утра заказали такси и поехали на Восточное. Шофер был рад и горд, что везет такого знаменитого пассажира, и когда мы подъехали к кладбищу, отказался брать плату за проезд.

– Матвей Васильевич, ведь я на вашем даровом небесном снабженьи состою, тут такая экономия получается, что стыдно мне с вас деньги брать! – радостно заявил он.

Матвей прямо-таки насильно всучил ему десятку, а затем мы подошли к цветочному киоску. Продавщица, разумеется, сразу же узнала, кто ее покупатель, и из всех цветов, что у нее были, старательно выбрала самые лучшие. Букет получился отличный, а цену она назвала совсем мизерную. Матвей хотел вручить ей более крупную сумму, но она отказалась от добавки: «Мы с мужем, Матвей Васильевич, вашей небесной пищей питаемся, мне бы с вас ни копейки брать не надо, да на сына денежки нужны, обувать-одевать его надо», – с грустью в голосе молвила эта пожилая женщина.

– Он инвалид? – неосторожно поинтересовался я.

– Можно считать, что инвалид… Он здоровяк был, работящий был, да, видно, сознательности ему не хватило: не пошла ему впрок пища небесная. Сперва для поднятия аппетита стал во сне по рюмочке выпивать, потом и вовсе алкашом стал, уже год как из кооператива его уволили… Пьет напропалую… Стыдно мне за него перед вами, Матвей Васильевич!..

– А мне за себя стыдно, простите меня! – тихо произнес Матвей, и мы молча пошли к кладбищенским воротам. Я чувствовал себя очень неловко: ведь это я своим ненужным вопросом спровоцировал цветочницу на ее откровенный, но такой неприятный для моего друга разговор.

А впереди Матвея в этот день ждали новые неприятности. Возвращаясь с кладбища, мы долго шли по Восточному проспекту и никак не могли поймать такси; в общественном транспорте Матвей старался не ездить – не из пижонства, конечно, а потому, что в нем все к нему с расспросами, с разговорами приставали. И вот идем мы по тротуару мимо скверика, а там на скамейке сидят спиной к нам три подростка, и один из них наяривает на гитаре и поет нетрезвым голосом:

Маньку я завел в кладовку,

Отнял шапку-утюговку;

Или, Манька, голодай,

Или ты мне голо дай!

Едва он допел этот куплет, как оба его дружка заорали пьяными голосами:

Утюгов, Утюгов,

Ты достоин матюгов:

В снах ты водкой поишь нас,

А девчонок не припас!

Мы ускорили шаг, чтобы скорее миновать эту певучую компанию и долго шли, не говоря ни слова. Потом, дойдя до трамвайной остановки, решили ждать трамвая; такси, видно, не поймать, левака тоже, а пешком нам до дома не дойти. Когда трамвай подошел к безлюдной в этот час остановке, Матвей на самый лоб надвинул свою широкополую шляпу, сжался, съежился, чтобы его никто не узнал, и, войдя в полупустой вагон, согнувшись в три погибели, сел у окна возле двери; я занял место рядом с ним. Перед нами, спиной к нам, сидели два пассажира, и нам невольно пришлось слушать их разговор. Оба ругали какую-то Тамарку, которая еще недавно была человек как человек, а теперь «шапчонку-утюговку с себя не снимает, все пьет и пьет, совсем одурела». Затем оба стали осуждать какого-то Тольку-завлаба, который хвалится, что в своих съедобных снах неугодными ему сотрудниками питается, и которого «в рабочее время уже с год никто трезвым не видел». После этого собеседники начали толковать о своих домашних делах: один из них признался, что его дочка Лидка «во сне попивать стала»; другой сообщил, что его сын Борька «сперва во сне шоколадом обжирался, а теперь от него иногда чем-то вроде шампанского попахивает». Оба дружно осуждали всех пьющих, однако сами были явно «под мухой», говорили сбивчиво, с хрипотцой, и хоть сидели спинами к нам, но с их стороны веяло густым спиртным запахом. Я отлично понимал, что Матвею тошно слушать эту дружескую беседу, и тихо сказал ему, что хорошо бы нам покинуть трамвай, не дожидаясь нашей остановки, и пройтись до его дома пешком, – ведь ходьба очень полезна для здоровья. Он согласился со мной очень охотно, несмотря на то, что питерская погода ухе успела перемениться к худшему, небо потемнело, и нетрудно было догадаться, что скоро пойдет дождь. И, действительно, едва мы вышли из вагона – сразу под дождик угодили. Однако Матвей был даже рад этому: при такой погоде люди не вглядываются в лица встречных, и есть надежда, что никто его не узнает, не остановит, не заведет с ним разговора. И на самом деле, никому ни до кого под этим дождем дела не было, он все усиливался, превращаясь в ливень. Жалея, что не догадались взять с собой зонты, мы, чтобы не промокнуть насквозь, забежали в ближайшую подворотню. Там, тоже пережидая дождь, стоял старик с аккуратной бородкой. На нас он внимания не обратил: он держал возле правого уха малюсенький транзистор и слушал залихватскую песенку:

Обленились грибники,

В лес шагать им не с руки,

Погрузись в съедобный сон,

Жрут грибы в любой сезон…

Вскоре старику, видать, надоела эта халтура, он сердито сплюнул и переключил приемник на другую станцию. Мы услышали строгий голос диктора: «космический алкоголизм уже не одну жизнь унес, но теперь, помимо все усиливающейся алкоголизации, новая опасность нависла над человечеством. Среди населения нашей планеты все чаще обнаруживаются случаи реального людоедства. Некоторые земляне, привыкнув в своих съедобных снах тайно питаться своими, вызывающими у них зависть удачливыми сослуживцами, соперниками на любовном фронте и прочими ненавистными им людьми, затем наяву переходят к уголовным людоедским действиям. Чтобы не быть голословным…»

– Пойдем отсюда! – глухо проговорил Матвей и, не дожидаясь меня, вышел из подворотни. Я, разумеется, пошагал за ним. И вот чудо: едва мы очутились на улице, как ливень прекратился.

– Небо тебя очень уважает! – пошутил я, обращаясь к Матвею. И сразу понял, что шутки сейчас неуместны: уже не просто тоска, а какая-то горестная решимость читалась на лице моего друга. Мне стало страшно за него. Что он задумал?!

Когда мы дошли до своей улицы, я проводил Матвея до его дома и вместе с ним вошел в его квартиру. А он, всегда такой гостеприимный, на этот раз явно не был рад тому, что я вторгся в его жилище. Мне стало не по себе, и я спросил его напрямик, не мешает ли ему мое присутствие?

– Нет, Гена, помешать ты мне не можешь, – молвил Матвей. – Только не удивляйся и не давай мне советов. У меня уже все решено.

Он положил на письменный стол адресную книгу – и тут началось нечто действительно удивительное. Все эти годы он прятался от своей всемирной славы, всячески избегал общения с журналистами, а тут вдруг стал звонить в редакции газет и в радиокомитет, извещая всех, что завтра он намерен у себя на дому сделать одно очень важное сообщение. Когда он обзвонил тех, кого хотел, я спросил его, что же именно он намерен поведать всему белу свету, но он ничего не сообщил мне, а пригласил на эту самую пресс-конференцию – там, мол, я все узнаю. Признаться, я был немного обижен: ведь прежде Матвей ничего от меня не скрывал.

В тот исторический день мы с Зоей явились к Матвею Утюгову за полчаса до начала его печально известной прощальной речи. Однако журналисты пришли еще раньше нас, и притом не только те, которых пригласил Матвей, но и те, которых он не звал, – видно, успели пронюхать об этом приглашении. Вся квартира была полна людьми, а мебели у моего друга было не очень-то много, так что мне так и не удалось присесть. Зое же уступил место сидевший на краешке дивана мой школьный товарищ Костя Гуськов (он же – известный журналист К. Всезнаев). Матвей, отдав свое кресло какой-то даме-журналистке, сидел за письменным столом на шаткой кухонной табуретке. На столе перед ним лежала шапка-утюговка – и ничего больше. Свое выступление он начал с признания того, что съедобные сны, как он убедился ныне, счастья человечеству не принесли. Он, Матвей Утюгов, не разгадал глубинной сути людской, он обманулся – и обманул всех на Земле. Люди должны отказаться от пищи небесной и перейти на пищу земную. Но этот возврат к традиционному способу питания человечество должно совершить по научно обоснованному плану, неторопливо, постепенно, без рывков и толчков…

Впрочем, не буду здесь пересказывать расставальную речь моего друга, ведь она вошла в историю, ее знают и старые, и юные обитатели нашей планеты…

Как известно, свою встречу с журналистами Матвей Утюгов закончил тем, что взял со стола шапку-утюговку, пошел с ней к окну – и выбросил ее в форточку, после чего заявил, что он, чувствуя свою вину перед человечеством, с сегодняшнего дня начинает голодовку. Меня это сообщение прямо-таки ошеломило, в дрожь бросило, и Зою тоже; я видел, как она побледнела. Однако на всех остальных присутствующих решение Матвея большого впечатления не произвело: в те годы добровольные голодовки были не в диковинку, но голодающие, как правило, прерывали их, не доводя себя до летального исхода. Но мы-то с Зоей знали характер нашего друга…

Вскоре все корреспонденты ушли. Отправилась домой и Зоя. А я задержался у Матвея еще на полчаса. Я все-таки хотел отговорить его от того, что он задумал. Но какое там!.. Он был убежден, что если он, отказавшись от пищи небесной, уморит себя голодом, то это заставит людей призадуматься о том, не следует ли им отказаться от съедобных снов. Но отказаться не ради смерти, а ради жизни, ради своего душевного и духовного благополучия.

Итак, мой друг приступил к своему печальному мероприятию. Возле него, сменяясь через каждые шесть часов, дежурили врачи из городской поликлиники. Время от времени они задавали ему вопросы о его самочувствии, и он отвечал им вежливо, кратко и внятно. Однако их советы прервать голодовку оставались безответными, и вскоре медики поняли, что уговоры бесполезны. Мы с Зоей знали упорство, знали силу воли Матвея, знали, что никому его не переубедить, и навещали его ежедневно, ибо понимали, что скоро его не станет, что настали прощальные дни. Последнюю неделю жизни нашего друга мы провели рядом с ним, не выходя из его квартиры. Умер он на тридцать пятый день голодовки. День тот очень подробно – с моих слов – описан журналистом К. Всезнаевым в его всемирно известной статье «Он умер ради вас, люди!».

После кончины Матвея Утюгова был созван новый Всемирный Конгресс, на котором присутствовало много ученых, писателей, врачей, психологов, социологов, экономистов, педагогов, – ну, да все это вы, уважаемые читатели, и без меня знаете. Знаете и результаты Великого Референдума, после которого начал осуществляться постепенный переход к традиционному способу питания. И вот настал день, когда с Земли была запущена в Космос ракета, снабженная мощным взрывным зарядом. Она точно попала в цель. Так был уничтожен уловительно-усилительный агрегат – гениальное творение Матвея Утюгова. Не стало у человечества пищи небесной, отоснились людям съедобные сны…

А годы идут. Уже подрастает поколение, вскормленное пищей земной, не знающее вкуса манны космической, – поколение, уверенное в том, что Матвей Утюгов в свое время совершил великую ошибку, грозившую человечеству полной деградацией. Это поколение убеждено в том, что идея Утюгова умерла навеки… А я, грешным делом, считаю, что идея моего друга жива. Чертежи его гениального изобретения хранятся в архивах – и терпеливо ждут нового реального воплощения. Население Земли не было готово к благородному, мудрому использованию бесценного дара, приподнесенному ему Матвеем Утюговым. Но в грядущем настанет век, когда человечество честным трудом облагородит, возвысит себя – и станет питаться манной небесной не во вред себе, а на пользу, не на горе, а на радость себе!

1992

Примечания

1

Минимум Индивидуальной Длительности Жизни – норма долголетия, гарантированная каждому жителю планеты медициной и Обществом; в описываемую Автором эпоху МИДЖ равнялся ста десяти годам, но фактически средняя продолжительность жизни уже и тогда была значительно выше.

2

ПАВЛИН (Продавец-Автомат, Вежливый, Легкоподвижный, Интеллектуальный, Надёжный) – старинный агрегат, давно снят с производства.

3

Столовый Автомат, Терпеливо Исполняющий Работу – примитивный агрегат начала XXII века; нечто вроде древнего Официанта.

4

САВАОФ (Столовый Агрегат, Выполняющий Арбитражные Организационные Функции) – агрегат XXII века; выполнял ту же работу, что в старину – завстоловой.

5

Человек, пьющий вино – медицинский и отчасти бытовой термин XXI–XXII веков; в прямом смысле – пьяница, алкоголик; под Чепьювинами не подразумевались Люди, умеренно пьющие виноградные вина; как известно, такие вина пьют и поныне.

6

Финансовый Электронный Многооперационный Идеально Действующий Агрегат – агрегат, упразднённый после отмены денег; ныне имеется в музеях.

7

АВТОР (Автоматический Водитель Транспорта, Обладающий Речью) – старинный агрегат конца XXI – начала XXII века; давно заменён более совершёнными устройствами.

8

ЭРАЗМ – Электронный Растолковывательный Агрегат, Знающий Многое.

9

Передача мыслей в те годы могла осуществляться только между двумя абонентами по схеме А-Б, Б-А; работа Усилительных станций требовала чрезвычайно больших затрат энергии, поэтому прибегать к мыслепередачам рекомендовалось только в случае крайней необходимости и при отсутствии других средств связи.

10

Движущийся Регламентационный Агрегат, Контролирующий Опыты Неопытных – старинный агрегат, ныне заменённый более совершённым.

11

Всеисполняющий Агрегат Коммунального Хозяйства – механизм XXI–XXII веков; выполнял приблизительно ту же работу, что Дворник в древности.

12

Громкоговорящий, Оптимистичный, Несущий Отцам Радость Агрегативный Работник Устной Связи – старинный агрегат, ныне заменён другим.

13

Кибернетический Антиаварийный Первоклассно Интеллектуализированный Точный Агрегат Навигации – весьма совершённый для своего времени агрегат; ныне модернизирован.

14

Домашний Индивидуальный Всевыполняющий Электронный Работник – старинный кухонный агрегат; давно заменён более совершённым.

15

Человек, курящий табак – медицинский термин того времени.

16

ЭОЛ (Электронный Ответственный Лётчик) – агрегат XXI века.

17

ФАВН (Фармацевтический Агрегат Ветеринарного Назначения) – существует и ныне в улучшенном виде (ФАВН-2).

18

Электронный Скоростной Консилиум, Указывающий Лечащему Абсолютно Правильные Приёмы Помощи – старинный медицинский агрегат; ныне заменён более совершённым, действующим дистанционно.

19

Эти листы ныне хранятся в музее Светочева; на их обратной стороне действительно есть записи Матвея Ковригина.

20

САПИЕНС (Специализированный Агрегат, Проверяющий Исследователю Его Научные Сведения) – старинный агрегат XXI века.

21

Характерно для Ковригина, что в дальнейшем он восхищается Надиной памятью, приписывая это свойство лично Наде и как бы совсем не признавая, что девушка обязана этим изобретению своего брата; в этом – весь Ковригин с его предвзятыми отношениями к технике, с его недоверием к новшествам.

22

Модуляционный Ускоренно Записывающий Агрегат – весьма несовершенный агрегат XXII века; нечто вроде диктовально-пишущей машинки.

23

УЛИСС (Универсальный Логический Исполнитель Специальной Службы) – весьма примитивный агрегат XXII века.

24

Автоматическая Сиделка Трогательного Абриса, Работающая, Терпеливая Абсолютно – старинный медицинский агрегат.

25

БАРС – Беспристрастный Агрегат, Рецензирующий Стихи], МОПСов [МОПС – Механизм, Отвергающий Плохие Стихи.

26

ВОЛК – Всесторонне Образованный Литературный Консультант.

27

ТАНК – Тактичный Агрегат Нелицеприятной Критики.

28

Специализированный Логический Агрегат, Встречающий Авторов – механизм XXII века, то же, что в древности – Секретарша.

29

МАВРА – Меланхолический Агрегат, Возвращающий Рукописи Авторам.

30

Прибор, Утешающий Малоталантливых Авторов.

31

УЛИСС (Универсальный Логический Исполнитель Специальной Службы) – старинный механизм доаквалидной эпохи.

32

ЭЗОП (Электронный Заместитель Организатора Производства) – довольно совершённый для своего времени агрегат; впоследствии заменён ЭЗОПом-2.

33

Электронный Разведчик Облегчённого Типа – один из наиболее совершённых агрегатов доаквалидной эпохи; ныне на Земле не применяется, но в изменённом и усовершенствованном виде, выполненный из аквалида, работает на радиоактивных плато Марса.

34

Подземный Исследователь-Техник, Обнаруживающий Неполадки – старинный агрегат, давно снят с производства.

35

Столовый Автомат, Терпеливо Исполняющий Работу – примитивный агрегат начала XXII века.

36

КАИН (Катастрофический Агрегат Испытания Надёжности, – был весьма нужным для своего времени, но утратил значение с открытием аквалида; ныне экспонируется в мемориальном музее Светочева.

37

Самодвижущийся Агрегат Метеорологической Службы Общественного Назначения – старинный агрегат, считавшийся несовершенным уже в дни молодости Автора.

38

НЕПТУН (Новейший Единоматериальный Подводный Тоннелепрокладчик Учебного Назначения) – первый агрегат подводного типа; ныне экспонирован в музее Светочева.

39

АИСТ (Аэролет, Ищущий, Спасающий Тонущих) – очень сильная и манёвренная для того времени машина.

40

Воздушные Спасательные Силы.

41

Матрос-Агрегат Регулярной Службы – несложный, но довольно удачно сконструированный агрегат.

42

КАПИТАН (Кибернетический Антиаварийный Первоклассно Интеллектуализованный Точный Агрегат Навигации) – старинный агрегат, весьма совершённый для своего времени.

43

АВГУР (Агрегат Высокой Гуманности, Утешающий Родственников) – признан ненужным и снят с производства ещё при жизни Ковригина.

44

Агрегат, Сообщающий Печальные Известия Домашним – старинный механизм начала XXII века; давно снят с производства.

45

Громкоговорящий Оптимистичный, Несущий Отцам Радость, Агрегированный Работник Устной Связи – старинный агрегат, давно снят с производства.

46

Продолговатые куски распиленных по горизонтали и расколотых топором (см. Энциклопедию) деревьев; в древности употреблялись как топливо.

47

Милая девушка, это плохая вещь, это – тол!

Content

Вадим Шефнер
Лачуга должника и другие сказки для умных

Вода живая

Скромный гений

1

2

3

4

5

Девушка у обрыва

Предисловие к 338-му юбилейному изданию

Вступление

Случай на ленинградском почтамте

Детство

Из юности

Заслуженное наказание

По пути в заповедник

Старый чепьювин

Мост без перил

Девушка у обрыва

Сапиенс сказал «Да»

События развиваются

Самодельный Атилла

Лес, полный чудес

Солнечный сабантуй

Пресс-конференция. Встреча с Надей

Пряничный домик

Буря в тайге

В издательстве

Остров моего имени

Красная кнопка

Аквалид – есть!

Корабль приспускает флаг

Последняя победа

Радость и горе

Эпилог

Счастливый неудачник Полувероятная история

1. Падение равняется взлету

2. Красивая Муся

3. Дочь Миквундипа. Дядя Боба

4. Прошло четыре года. Четные и Нечетные

5. Гибель «Магнолии» и «Моржа»

Человек с пятью «не», Или исповедь простодушного

1. Введение

2. Домашняя обстановка

3. Дальнейшие события

4. Тётя Лампа

5. Дальнейшие события

6. Вася-с-Марса

7. Почётный шерстеноситель

8. Большая бутылка

9. Звучащий человек

10. Дальнейшие события

11. ТНВ

12. ЭМРО

13. Счастливые итоги

Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала

1. Введение

2. Внесение ясности

3. Справка

4. Детство алексея возможного

5. Поворотная ночь

6. Крыльев ещё нет

7. Крылья как таковые

8. Дальнейшие события

9. Запоздалый стрелок

10. Дорожные встречи

11. Семнадцать учреждений и бэби

12. НТЗ «Гусьлебедь»

13. Сводка

14. Вознесение лежачего

15. Смерть лебедя

16. Дела гусьлебедевские

17. Гости из заведения

18. Паденье лежачего

19. Сводка

20. Окончание

21. Справка

Дворец на троих, или Признание холостяка

Введение

Тося Табуретка

Ходунцы

Дела спортивные

Таинственный люк

Рассказ Творителя

Графская жилплощадь

Будни подземного рая

Два объяснения

Опять на земле

Опасное золото

Силовая медицина

Роковая свадьба

Мокрое дело

Гибель дворца

Круглая тайна Полувероятная история

Взаймы у судьбы

Явленье шара

В мире прекрасного

Верховный сдаватель бутылок

Шар не бездействует

Разрыв с Кирой

Научная консультация

Важное решение

Неожиданный вариант

Обидная жизнь

Леонковалла-Таня

Разговор в лесу

Шар исчезает

Курфюрст Курляндии Ненаучно-фантастический рассказ

Когда я был русалкой

1. Мое изобретение

2. Дразнитель собак

3. Трудный день

4. Беспощадная логика

5. Опасная попытка

6. Русалка на миг

Фиалка молчаливая Рассказ на вечную тему

1. Разрешите мне вас ударить

2. Исповедь ботаника

3. Словесная Голгофа

4. Тихое пристанище

5. Опять фиалка

6. Все – к лучшему

Дядя с большой буквы, или великая пауза

1. Преамбула

2. Я и окружающие

3. Дядя и теория хвостоглавия

4. Гостья из космоса

5. Великая пауза

6. Конец великой паузы

7. Эпилог

Записки зубовладельца

1. Ночное пробуждение

2. Пополнение рядов

3. Тайное задание

4. На краю гибели

5. Счастливые итоги

Отметатель невзгод, или Сампо XX века

1. Предупреждение

2. Роковое задание

3. Встреча с Разводящим

4. Краткое сообщение

5. Разводящий выпускает когти

6. Гибель мечты лучезарной

7. Могучая сила Трубы

8. Напрасная попытка

9. Утешение страдальцев

10. Тайна Трубы

11. Эпилог

Лачуга должника

1. Предварительное сообщение

2. Кто я, кто мы

3. Краткое сообщение

4. На пороге решения

5. Луга милосердия

6. Знакомство с Павлом Белобрысовым

7. Случай на собеседовании

8. Краткое сообщение

9. Практический тест на море

10. Справка о наименовании

11. День отбытия

12. Тревожные догадки

13. Беседы в «пенале»

14. Очень-очень большая глава

Посрамление праведных

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

15. Авария в космическом пространстве

16. Спаситель, но убийца

17. Биологические слепцы

18. Ялмез все ближе

19. Ялмбз совсем близко

20. Мы приялмезились

21. Санатории самоубийц

22. Опасные похороны

23. Перед броском на континент

24. У врат Безымянска

25. Мы в Безымянске

26. Знакомство с городом

27. Урок ялмезианского языка

28. Находка в Лексинодольске

29. Контактный марш

30. Справка о метаморфантах

31. Путь на Гусиный остров

32. Во власти лекаря

33. Дарователь ступеней

34. Роковая жеребьевка

35. Смерть Белобрысова

Рай на взрывчатке

1. Предисловие

2. Сила таланта

3. На Малом проспекте

4. Биография друга

5. Намек судьбы

6. Казенный дом с полом покатым

7. Во власти океана

8. Райское гостеприимство

9. Рай как таковой

10. Райские будни

11. Маруся

12. Тайна Песочной бухты

13. Роковое свидание

14. События сгущаются

15. Последние предупреждения

16. Черные розы

17. Под занавес

Кончина коллекционера

1. Введение

2. Зефиры и дары канализации

3. Предсказанное свершается

4. Белая темнота

5. Герою сомнения чужды

6. Смертельное пробуждение

7. Самая длинная глава

Небесный подкидыш, или Исповедь трусоватого храбреца Фантастическая повесть

1. Один из 7 000 000000

2. Загадочный взлом

3. Трусоватый храбрец

4. Друг не из мира сего

5. Я узнаю, что в небе есть Фемида

6. Я о себе

7. Служебные невзгоды

8. Квартирные невзгоды

9. Нервная встряска

10. Я – жертва Главсплетни

11. Перед полетом

12. В полете

13. Земля, да не та

14. Путевые печали и радости

15. Прибытие на Фемиду

16. Приобщение к одиночеству

17. Одиночество сгущается

18. Сны неземные

19. Поиски выхода

20. Двенадцатые сутки

21. Подкидыш № 2

22. Побег

23. Воля вольная

24. Бурная ночь

25. Перемирие

26. Вещий сон

27. Возвращение на Землю

28. Прощание с другом

Съедобные сны, или Ошибка доброго мудреца

1. Деловое предисловие

2. Под тещей

3. Сладкая очередь

4. Визит в будущий музей

5. Брудершафт

6. Третий едок

7. Промежуточная глава

8. Дела идут в гору!

9. На острие славы

10. Фарфоровый день

11. Бешенство брюха

12. Алкоголь космический

13. Эпилог-некролог

Примечания