Владимир Козлов

Lithium

Часть первая

Март – апрель 1995. Санкт-Петербург.

1

Группа рубила грандж. На крошечной сцене едва помещались барабанщик за установкой, басист и орущий в микрофон вокалист-гитарист.

Стены клуба были покрашены в черный цвет поверх плохо отодранной старой краски.

У сцены прыгали несколько потных панков, почти касаясь ирокезами низкого потолка.

Еще десятка три человек стояли чуть дальше, почти все с бутылками пива.

У входа прислонился к стене охранник в форме курсанта МВД. Немолодой волосатый дядька в кожаном жилете поднес ему бутылку водки. Курсант надолго к ней приложился.

Песня закончилась. Барабанщик стал поправлять тарелку. Вокалист наклонился, взял из лужи пролитого пива бутылку, поднес ко рту и допил остаток.

Малолетний низкорослый панк с ирокезом, в джинсовке с надписью белой краской на спине «Fuck Off» сказал ему:

– Вы хуйню играете. Хватит дрочить, сыграйте «Все идет по плану», а?

– Ты, наверно, не по адресу пришел. Мы играем свои песни.

– Твои песни хуйня. Сыграй «Все идет по плану». Или не умеешь?

Басист повернулся к панку.

– Пошел на хуй!

– Сам пошел.

Панк замахнулся кулаком. Басист оттолкнул его ногой. Падая, панк налетел на девушку в драных колготках в сеточку, в кожаной юбке, с короткими светлыми волосами. Она тоже оттолкнула его. Панк схватил ее за руку. Девушка ударила его в нос кулаком. Панк бросился на нее.

Вокалист спрыгнул со сцены, оттолкнул его. Стриженный налысло парень в майке Nirvana схватил панка за джинсовку, тряхнул и швырнул на пол. Остальные панки включились в драку.

Басист достал из-за колонки неполную бутылку водки, присосался к ней, выпил все.

Помахивая дубинкой, к дерущимся подошел охранник. Он схватил панка, затеявшего драку, за воротник, несколько раз ударил дубинкой по ребрам и поволок к выходу.

– Я тебя, сука, выебу в жопу, падла ебаная! – орал панк. У него текла кровь из носа.

Музыканты вернулись на сцену. Вокалист подал знак. Барабанщик вступил, затем остальные.

В клуб зашли два коротко стриженных парня в черных кожаных куртках и три девушки в шубах и сапогах на шпильках.

Они остановились у входа. Один достал пистолет, повертел в руках, мутными глазами посмотрел на сцену. Он нетвердо держался на ногах, все время пошатываясь. Его поддерживала за рукав блондинка с ярко накрашенными губами.

Бандит уронил пистолет. Девушка наклонилась, подняла его с пола, засыпанного бычками и пеплом, положила в сумку.

Она взяла бандита под руку, потащила к выходу. Вторая пара ушла следом, столкнувшись в дверях с возвращавшимся охранником.

Группа начала быструю композицию. Панки и алкаш в спортивных штанах и драном свитере устроили слэм.

Поскользнувшись в луже пива, алкаш упал. Пытаясь подняться, он перевернулся на живот и застыл в этой позе. Штаны слезли с его задницы.

Парень в майке Nirvana облил его пивом из бутылки.

Песня закончилась. Алкаш отполз к стене, подтянул штаны. Невысокий парень в очках протянул басисту бутылку пива. Басист сделал нетвердый шаг ему навстречу, забрал бутылку. Высоко закинув голову, он допил все пиво, отдал парню пустую бутылку.

– Не, ты че, охуел? Там больше половины было…

Барабанщик отстучал три удара. Гитарист заиграл рифф. Басист сделал несколько шагов по сцене, наткнулся на колонку, попытался вступить, но не смог попасть в ноты и бросил играть.

Гитарист жестом показал барабанщику остановиться, подошел к микрофону.

– Здесь есть кто-нибудь, кто умеет играть на басу и кто еще находится в нормальном состоянии?

Дядька в кожаном жилете, угощавший охранника водкой, крикнул:

– Я умею! Я еще в восьмидесятом в «Мифах» играл. Думаешь, я твой грандж не смогу?

Гитарист кивнул. Дядька залез на сцену. Басист сидел, прислонившись спиной к колонке. Дядька снял с него гитару. Басист не среагировал. Дядька повернулся к гитаристу.

– Ты вступай, а я потом подключусь.

Гитарист наиграл примитивный рифф. Вступил барабанщик, потом басист. Ритм ускорился. Гитарист заиграл минималистское соло, подскочил к микрофону, заорал:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а!

Он сорвал с себя гитару, швырнул на сцену. Колонки зафонили.

Гитарист сказал в микрофон:

– Спасибо! Это была группа «Литиум».

К сцене подошел мужчина в застиранной майке Dead Kennedys, пожал гитаристу руку.

– It was fuckin' awesome! Like fuckin' CBGB in the 1970s, but actually better! It's the true spirit of punk rock![1]

На полу у сцены в луже пива лежал выбитый зуб, рядом шприц и две пустые бутылки.

Мужчина за сорок, с длинными, собранными в хвост волосами, в костюме и белой рубашке вынес ящик пива.

– А вот и ваш гонорар. В гримерку нести?

– Да, – ответил гитарист. – Спасибо, Иван.

Гитарист заметил девушку в драных колготках, участвовавшую в драке.

– Присоединишься к нам?

Девушка кивнула.

Они прошли в гримерку: узкую каморку за сценой с пластмассовым красным столом и стульями.

– Ты всегда дерешься кулаками? – спросил гитарист.

– Классе в седьмом научилась. До этого я царапалась.

– Как тебя зовут?

– Оля.

– А я Влад.

2

Оля

У меня был выходной, и я сидела в своей комнате за шкафом. Хотя на самом деле это никакая не комната, а отгороженный шкафом угол.

Родители отгородили мне его, когда мне было лет тринадцать. Я тогда сказала, что больше не буду спать с Лешей в одной комнате. Ему было восемь, и он уже стал превращаться в придурочного гопника, в которого в итоге вырос.

Первое время я иногда по ночам слышала, как родители трахаются, а иногда даже подглядывала за ними. Потом мне это стало неинтересно.

Я слушала «Closer»[2] в наушниках на своей старенькой магнитоле Sharp и смотрела в окно. Небо над купчинскими хрущевками было ясным и голубым. На ржавый, обосранный голубями карниз капало с крыши.

Я выключила музыку. Снимая наушники, зацепила заколку. Она упала на стол. Под стеклом уже много лет лежали одни и те же фотографии из журналов. «Алиса». «Кино». «Наутилус Помпилиус». Группы, которые я когда-то любила, и к которым давно равнодушна.

Мне все недосуг было чем-нибудь их заменить, а потом я просто забила. Я давно уже не считала эту квартиру домом, и поэтому мне было все равно. Точно так же мне было плевать на постеры «Аквариума» и «Алисы» на «спине» шкафа. Уж лучше что-нибудь, чем просто фанера.

Я подошла к шкафу с другой стороны, открыла. Из соседней комнаты был слышен телевизор – шел хоккей.

Я надела джинсы и свитер, взяла рюкзак, вышла в проходную комнату.

Отец и Леша сидели на диване. На полу стояли несколько пивных бутылок.

– Ты надолго? – спросил отец. – Купи нам пива, а?

– Деньги давай – куплю.

– Что значит – деньги? – Он говорил медленно, заплетающимся языком. – А у тебя, что, нет? Или тебе в падлу родному отцу купить пива? Это что, не я тебя вырастил?

– Не, правда, а? – сказал Леша. – Хули тебе, жалко? Если ты так жмешься, то я потом отдам…

– Когда? Ты сначала работу найди.

– Найду, не ссы. Ну что, купишь?

– Не куплю. И вообще я скоро съеду от вас. Посмотрим, как вам будет хорошо на одну мамину зарплату.

На улице было совсем не холодно, и я не стала застегивать куртку. Я прошла через двор, села на лавочку, достала из рюкзака сигареты и зажигалку, прикурила, выпустила дым.

Небо было таким голубым, как будто не март, а май.

Я вспомнила вчерашний концерт, Влада. После концерта, в гримерке, он все время молчал. Сидел в углу с бутылкой «гонорарного» пива и слушал, что говорили другие.

И я просто пересела поближе к нему. И мы так вот сидели и молчали. А потом он предложил встретиться. Мы договорились на послезавтра.

3

Влад

Утром работа. Я подмел двор у восьмого корпуса. На стене за старым «Москвичом» без колес появилась свежая надпись «Н.Б.П.»

На краю песочницы два мужика пили портвейн из горла. Они увидели, что я на них смотрю. Позвали. Я бросил метлу, подошел.

– Хочешь?

Мужик был не похож на ханыгу, скорей на итээровца, забившего на работу.

Я кивнул. Второй смотрел на меня исподлобья. Под глазом у него желтел синяк. Рядом, на щеке, засохла кровь.

Итээровец протянул мне бутылку. Я вытер горло рукавом куртки.

– Да уж, – сказал итээровец. – Погляди на Федю. Он когда-то работал со мной в Арктическом НИИ, а потом перестройка все перестроила… Уже два года, как бомжует. Ни семьи, ни квартиры… Я б и рад поселить его у себя, да негде…

Мужик с синяком продолжал смотреть на меня. Я сделал два глотка, отдал ему бутылку. Сказал:

– Спасибо.

Работать больше не хотелось. Я дворами вышел к набережной.

По реке плыли куски льда.

Я вытащил из кармана «Союз-Аполлон», зажигалку. В пачке оставалось три сигареты. Я закурил.

У тротуара был припаркован ментовский «жигуль». В нем сидели два мента.

Мимо пронеслись два черных «Мерседеса». Грязь брызнула на лобовое стекло «жигуля». Включились дворники. Размазали грязь по стеклу.

Я нащупал в кармане карандаш. Он был тупой, но еще писал. Я пересыпал сигареты из пачки в карман. Разорвал ее. Записал на внутренней стороне:

«Снег догнивает последний,

Небо серое, как понедельник,

Люди глядят на меня из окон,

А мечты-подснежники вянут».

Мимо проехал грязный оранжевый автобус, коптящий черным дымом. В стеклах мелькнуло мое отражение.

4

Оля

Покупателей было мало. С утра я читала книгу: второй том Кортасара в черной «клетчатой» суперобложке. Степа перелистывал старые номера «Рок-Фуза». Я никогда не видела его с книгой.

Модно одетые парень и девушка купили компакт «Наутилуса» «Титаник». Из их разговора между собой я поняла, что это подарок какому-то Даниле.

Потом зашел панк лет шестнадцати, с отрастающим, покрашенным зеленкой «ирокезом». Он долго смотрел на косуху в углу, под плакатом «Н.О.М.», потом перешел к вешалкам с футболками. Я отложила книгу. Степа тоже напрягся.

Панк попробовал незаметно снять с вешалки футболку «Гражданской обороны», поднял глаза и встретился взглядом со Степой. Оба заулыбались. Панк поднял руки – показать, что ничего не украл – и вышел из магазина.

– В другой день я б его отпиздил, а сегодня что-то лень, – сказал Степа. – Иногда руки чешутся – вот тогда не лень. А сегодня лень. Только ебаться мне никогда не лень. А тебе, Олька? Может, закроем магазин и сходим в подсобку?

– Знаешь, в чем на самом деле твоя проблема, Степа? Ты все время подменяешь реальность мечтами. Как ты думаешь, сколько есть процентов вероятности, что я пойду с тобой в подсобку?

– Пятьдесят. Или пойдешь, или не пойдешь…

– Ноль.

– Не, а что тут такого невозможного? Катюха со мной постоянно ходит, когда мы с ней в одну смену…

– А при ней ты это готов сказать? Или, может, при Игоре, когда он к ней зайдет?

Степа пожал плечами. Я открыла книгу, прочла две страницы. Потом меня отвлек чел: лет тридцать пять, в вытертых джинсах, высоких черных ботинках и потертой косухе. Я заметила, что он пьяный.

Чел посмотрел на меня, потом на Степу.

– Что вы так смотрите? Вы что, меня не знаете? А вы на концерты ходите вообще? Вы, конечно, еще молодые, но все равно. Я с Костей Кинчевым играл, потом со Славой Задерием. Потом с Кириллом Неведомским играл, года два, примерно восемьдесят девятый-девяностый. Ездили с ним по всему «Совку». Нормальных концертов тогда еще не было, играли на фестивалях. Помню, приехали в Могилев. Это в Белоруссии такой город. Или в Гомель? Я уже не помню точно. Я, правда, не играл, только тусовался с Кириллом и Петей. Потом, помню, пиздились с гопотой. Там пацан был охуенный, Вася. Из Минска. Как группа его называлась, забыл. И песен уже ни хера не помню. А стишок один помню его: «Я тебя бубу в губу, ты меня бубу в губу. Я так больше не могу, я хочу бубу в бубу!» Классно, да? Слушайте, ребята, может выручите? «Штук» пять, до пятницы? Ну так как?

– Никак, – сказал Степа.

Я опустила глаза на книгу.

Чел еще немного потоптался у прилавка и вышел.

– Как думаешь, он действительно музыкант, или просто пиздит? – спросил Степа.

Я заложила страницу книги трамвайным билетом, взяла сигареты и зажигалку.

– Курить? – спросил Степа.

– А что, не видно?

– Ну, давай-давай, получай свою долю никотина. Говорят, что курящие женщины испытывают оргазм в два раза реже, чем некурящие.

Я поднялась по ступенькам, остановилась у закрывающейся на ночь решетки, взяла из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой, выпустила дым.

В глубине двора три волосатых парня пили из бутылок пиво.

Чел, просивший денег, ссал у погнутой водосточной трубы. Он посмотрел на меня, застегнул джинсы, сделал правой рукой пионерский салют, потом – нацистское приветствие.

Вчера мы гуляли с Владом. Погода была мокрая, но тепло. Он рассказывал про себя. Что вырос в Луге, занимался футболом, потом прекратил из-за травмы. В Питере уже семь лет – приехал после школы поступать в универ. Не поступил, учился в ПТУ, бросил. «Крутился» от армии – лежал в «дурке». Работал сторожем, продавцом на рынке, кем-то еще. Сейчас работает дворником на Петроградской, за это ему выделили квартиру. Сегодня вечером он пригласил меня к себе.

5

Окно полуподвальной квартиры было заклеено газетами. По улице прогремел трамвай, просигналил.

Оля и Влад лежали, укрывшись одеялом, на металлической кровати с хромированными закругленными спинками.

Оля вылезла из-под одеяла, подняла с пола рюкзак, достала сигареты и зажигалку. Она прикурила себе и Владу, подала ему сигарету.

Всю стену напротив занимал коллаж из журналов, газет, рекламных листовок, обложек книг, упаковок от сигарет, шоколадок и чипсов.

– Сколько тебе времени понадобилось, чтобы это сделать? – спросила Оля.

– Он еще «в процессе». Начал, как только вселился полгода назад. И все время что-нибудь добавляю.

Кроме кровати, мебели в комнате не было. В углу стояла прислоненная к стене электрогитара, рядом – самодельный усилитель – «комбик» в корпусе из некрашеного дерева и педаль «овердрайва».

У стены были сложены неровной стопкой книги, сверху «Смерть в кредит» Луи Фердинанда Селина в черной обложке. Рядом стопка аудиокассет и мыльница «Panasonix».

На вбитом в стену гвозде висела потертая джинсовка.

В другом углу стояла спортивная сумка, из нее торчали тряпки. Рядом лежали несколько бутылок из-под пива и портвейна.

– Ты не мерзнешь? – спросил Влад.

– Нет. Сегодня тепло. Первый по-настоящему теплый день.

Оля подошла к кровати, присела, стряхнула пепел в банку из-под кофе «Cacique», почти доверху набитую бычками.

Влад дотронулся пальцем до короткого тонкого шрама с тремя швами на Олином животе.

– Это что?

– Нож.

– Ты шутишь.

– Нет.

Влад дотянулся до бутылки портвейна, стоявшей у кровати, сделал глоток, передал Оле.

Оля допила остаток, вытерла пальцем красную струйку на подбородке, поставила бутылку на пол.

Влад вылез из-под одеяла, подошел к «комбику», подключил его к розетке, нажал кнопку. Комбик зафонил. Влад всунул в него провод, другой конец – в педаль. Он распутал другой провод, соединил им гитару с «комбиком», подстроил вторую струну, начал играть.

Оля выбросила бычок в банку, подняла с пола трусы, надела. Присев на край кровати, стала натягивать колготки.

Влад продолжал играть, не обращая на нее внимания.

Оля закончила одеваться, подошла к нему, провела рукой перед лицом. Влад остановился.

– Я пойду, – сказала Оля.

6

Оля

День был теплый, а вечером резко похолодало. По дороге к метро я мерзла в полупустом трамвае на черной неудобной деревяшке вместо сиденья.

Я не захотела рассказать ему про нож. И мне понравилось, что он не стал настаивать.

Я ему вообще мало что про себя рассказала. Какая разница?

Я не рассказала ему про Игоря, хотя там на самом деле и рассказывать нечего. В последние полгода отношения между нами были такими, что любой из нас мог бы просто исчезнуть, выпасть из жизни другого. Нам не нужно даже как-то «уведомлять» друг друга. Завтра или послезавтра Игорь позвонит мне домой или на работу, и все сразу станет понятно без лишних слов.

Получается, что я знаю про Влада больше, чем он про меня.

Но я не хочу рассказывать про то, что было до института. А ничего и не было. Отличница в окраинной школе, где всем было насрать на учебу. Дебильные подруги-одноклассницы. Еще более дебильные пацаны.

На самом деле, все это казалось бы далеким прошлым, если бы я до сих пор не жила в том же районе, в той же квартире, с родителями и Лешей.

Все это заебало. Пора переезжать.

Может быть, Влад предложит мне переехать к нему. Хотя, когда он играл на гитаре, мне казалось, что ему никто не нужен. Но, может быть, это не так.

7

Влад

На полу в кабинете начальницы ЖЭКа стоял обогреватель. Я, не отрываясь, смотрел на его красную раскаленную спираль.

– Владик, я к тебе прекрасно отношусь, – говорила начальница. – Ты хороший парень, а я в людях разбираюсь, можешь мне поверить. Но ведь мы с тобой договорились, разве нет? Три раза в неделю подмести дворы. И все! Почему ты этого не делаешь? Почему дворы шестого и четвертого корпусов вторую неделю не убраны?

– Мне это надоело.

– Владик, ты, ей богу, как ребенок. Я не знаю даже, что тебе сказать… Вот, послушай…

Она взяла со стола книжечку в синей затертой обложке, полистала ее. Начала читать:

– «В случае систематического неисполнения рабочим или служащим без уважительных причин обязанностей, возложенных на него трудовым договором или правилами внутреннего трудового распорядка, если к рабочему или служащему ранее применялись меры дисциплинарного или общественного взыскания. Пункт четвертый. Прогула без уважительных причин, в том числе появления на работе в нетрезвом состоянии…»

Я достал из пачки сигарету. Поднялся со стула. Встал на одно колено. Наклонился к обогревателю. Прикурил от спирали.

– Что ты делаешь? – крикнула начальница. – Я стараюсь тебе помочь, а ты? Здесь нельзя курить, и вообще у меня астма!

Я вышел из кабинета.

– Чтоб за неделю освободил квартиру! Не освободишь – приду с участковым!

Я прошел по коридору ЖЭКа. Дверь комнаты сантехников была открыта. На столе стояла бутылка водки. На газете лежал нарезанный хлеб. Дед-сантехник в грязной синей спецовке резал складным ножом ливерку.

8

– Знакомьтесь, это – Саша, – сказал Влад. – Мы только что познакомились в метро. И я предложил ему попробовать с нами поиграть. Это – Рома, ударные, а это – Андрей, бас.

Из-под Сашиного черного пальто торчал воротник белой рубашки. Длинные светлые волосы были собраны в хвост. На плече висел черный чехол с виолончелью.

Рома и Андрей пожали руки Владу и Саше, выбросили бычки.

Все четверо вошли в здание.

Коридор был засыпан осколками стекла, осыпавшейся штукатуркой, обрывками проводов. За висящей на одной петле дверью видны были обломки оборудования, разбитые колбы, кучи бумаг. Из одного конца в другой пробежала большая черная крыса.

– Вот так выглядит настоящий апокалипсис, – сказал Влад. – Полная крутотень! Саша, ты когда-нибудь видел подобное?

Саша покрутил головой.

Влад постучал в черную металлическую дверь в конце коридора. Открыл дядька под пятьдесят, с длинными седыми волосами, в джинсовой рубашке, с несколькими нитями крупных бус.

В комнате стояла ударная установка, усилители, колонки. Дядька поздоровался со всеми за руку.

– Это единственный остров цивилизации во всем здании? – спросил Андрей.

– Почти что, – ответил дядька. – Есть еще мой бывший кабинет на втором этаже. Я же раньше здесь работал завлабом. Тогда это считалось очень круто: кабинет тридцать метров, с кондиционером. Тридцать метров-то никуда, конечно, не делись, а кондиционер уже давно не работает… Если что понадобится, то я буду там – прямо над этой комнатой, на этаж выше. Только осторожно на лестнице, там нету перил.

* * *

Музыканты сидели на столе в бывшей лаборатории. Ее освещал уличный фонарь за окном.

– …круто было, – сказал Влад. – Ты сам не обломился? – Он посмотрел на Сашу.

– Нет, все классно.

– Круто.

– Только слышно было плоховато, – сказал Рома. – Надо виолончель через усилитель пропустить. А еще лучше через «примочку». Поговори со своим «Кулибиным», пусть сделает «примочку» специально под виолончель.

– А гитарная разве не подойдет? – спросил Андрей.

– Не-а. Там тембр другой, – Рома посмотрел на Сашу. – У Влада есть знакомый умелец – он ему «овердрайв» сделал сам, за бутылку водки, а детали все нашел на свалке.

– Да, звук у нее совершенно чумовой, – сказал Влад. – Ну что, расходимся?

– Да не обязательно. – Андрей потянулся к чехлу бас-гитары. – У меня кой-чего есть. – Он вытащил из чехла бутылку портвейна.

* * *

– Я ненавижу русский рок. – Сидя на столе, Андрей катал ногой по полу пустую бутылку. – Ему давно пришел пиздец. Сегодня это слушать невозможно. Если кто-то говорит, что русский рок пошел от Галича или там от Окуджавы, то туда он и вернулся. Только в сто раз хуже. Ты, Рома, можешь мне говорить все, что хочешь, но ты меня не переубедишь. Все эти «Алисы», «Аквариумы», ДДТ – это обыкновенная попса. Для меня что ДДТ, что, например, Филипп Киркоров – одно и то же. Почти такая же попса. Только еще хуже. Потому что Киркоров без пафоса, его дело – зарабатывание бабла. А у этих пафоса выше крыши – «Мы вместе», «Мое поколение», «Революция».

– Не, а мне это нравится, оно меня вставляет по-настоящему, – сказал Рома. – И вообще, пацаны, если не хотите со мной играть из-за моих музыкальных вкусов – так и скажите!

– Успокойся, Ромыч. – Влад поднял глаза от осколка колбы на подоконнике. – Никто к тебе никаких претензий не имеет. Слушай, что хочешь. Я сам в свое время люто любил эти группы. Но тогда общее ощущение было другое. Мы жили в советской жопе, и вся эта музыка казалась глотком свежего воздуха. А сейчас все это уже не цепляет.

– Потому и не цепляет, что все про деньги. – Андрей оттолкнул ногой бутылку. Она покатилась в кучу мусора, вспугнула крысу. – Может, раньше и по-другому было. Я не знаю. Я русский рок никогда толком не слушал. Только западный панк. «Sex Pistols», «Dead Kennedys», «The Clash». С пятнадцати лет.

– А «Гражданская оборона»? – спросил Влад.

– И «Г.О.» тоже слушал, да. Но это ведь не русский рок. К русскому року она отношения не имеет. Ты, Влад, «Оборону» ведь тоже котируешь?

– Да, но вне связи с политикой. «Русский прорыв», баркашевцы, Лимонов – от меня все это супер-далеко. Для меня «Оборона» – это мерзкая гнусная дождливая осень восемьдесят девятого, дождь за окном и «Все идет по плану» из разбитого кассетника «Беларусь».

9

Оля

В этот раз комната выглядела по-другому. Газеты с окна были сорваны, и видны были проезжающие машины и ноги пешеходов.

Влад складывал в рюкзак книги – «Смерть в кредит», тома Борхеса и Кортасара без суперобложек, книги Набокова, Хэмингуэя, Ремарка, Бодлера, Рэмбо.

Он сказал:

– Я не могу работать в какие-то определенные часы, я не робот. Если я хочу написать песню, если она у меня придумывается, то я иду и пишу песню. И все по хуям.

– Я тебя понимаю на самом деле. Но это невозможно. В смысле, это невозможно жить в реальном мире.

– Я понимаю, что невозможно.

– И где ты теперь будешь жить?

– В клубе. Иван разрешил мне. Там есть комната с туалетом и душем. И я в ней могу жить бесплатно. А за это буду работать в клубе. Подметать, бутылки убирать.

– А в чем разница? Ты мог бы продолжать дворником работать…

Влад молчал.

– А я надеялась к тебе переехать… Мои меня совсем уже задрали… Ладно, поживи пока в клубе. А я получу зарплату – и снимем комнату. Я с ними больше жить не могу.

Влад вынул из гитары кабель, скрутил, бросил в рюкзак, сверху аккуратно положил «примочку».

Я спросила:

– А тебе, что, совершенно плевать на деньги? Возьми Курта Кобейна – он же андеграундный чел. Но ведь он не отказывался от денег, которые ему платил шоу-бизнес. А на сам шоу-бизнес ему было насрать.

– И чем все это закончилось? Он просто не смог выносить все это. И это при том, что там другой шоу-бизнес. Там не Пугачева и Киркоров, а какой-нибудь «Аэросмит» или «Ганз энд Роузез». Этот шоу-бизнес его съел. И по-своему над ним поиздевался, потому что шоу-бизнес зарабатывал деньги на человеке, который говорил, что это все ненавидит, ненавидит всю систему. А люди с деньгами решили: и насрать, что ненавидит, и насрать, что против системы, это даже хорошо. Мы все равно будем на нем зарабатывать.

– И ты был бы против, если бы тебе дали делать все, что ты хочешь, и еще бы за это платили, пусть и сами бы зарабатывали?

Влад взял с пола стопку аудиокассет, засунул в сумку.

– Не знаю. Может быть, и не против.

Он подошел ко мне.

– Мне важно, чтобы ты меня поняла. Ты – единственный человек, который может меня понять. Даже если ты меня не всегда понимаешь, я буду стараться, чтобы поняла.

10

В углу большого зала с позолоченными канделябрами на стенах и хрустальными люстрами играл струнный квартет: Саша на виолончели, два скрипача и альтистка. Парни были одеты в черные костюмы и белые рубашки, девушка была в длинном черном платье.

На стене висел баннер «Благотворительный фонд поддержки культуры и искусства Санкт-Петербурга».

Официанты во фраках и белых перчатках разносили по залу подносы с бокалами шампанского.

Влад в рваных джинсах, кедах и косухе, Оля в коротком сарафане, колготках в сеточку и грязных черных сапогах, поставили на поднос пустые бокалы, взяли еще по одному.

Рядом стояла полная тетка в зеленом платье, с толстой золотой цепочкой и перстнями на всех пальцах.

– А какое искусство будет поддерживать ваш фонд? – спросил у нее Влад. – Он будет поддерживать концептуальное искусство?

– А что вы имеете в виду, молодой человек, под концептуальным искусством?

– Искусство, в котором важна не только реализация, но и концепция. Вот, например, «Черный квадрат».

– Знаете, я не хочу углубляться в подобные диспуты. У нас есть эксперты, они и решат, кого надо поддерживать, а кого нет. Наша задача – изыскать для этого средства.

– И все же, а кто ваш любимый современный российских художник? Я имею в виду, из действующих? Илья Глазунов?

Тетка, махнув рукой, отошла в сторону.

Музыканты прекратили играть. Саша подошел к Владу и Оле.

– Спасибо, что вписал нас, – сказал Влад. – Хоть шампанским на халяву набухаемся.

– Это тебе спасибо. Ты знаешь, я понял, что мне интереснее играть с вами, чем на таких вот мероприятиях. Нет, я люблю классику, многое из нее люблю. Но я был все время в одной струе, в одном потоке, и не понимал совершенно, что есть что-то еще за его пределами. И оно, может быть, не менее интересно… То, что я делаю в «Литиуме», это офигенно!

– Уважаемые дамы и господа, прошу внимания! – сказал в микрофон невысокий лысоватый дядька в сером пиджаке, с ярко-синим галстуком. – Семен Петрович Говоров, председатель попечительского совета Благотворительного фонда культуры и искусства Санкт-Петербурга, хотел бы сказать несколько слов.

К микрофону подошел красномордый, стриженый налысо мужчина в кожаной куртке. Вокруг захлопали. Он вытащил из кармана мятую бумажку, развернул, начал говорить.

– Наш город – культурная столица России. И мы должны продолжить традиции, заложенные еще Петром Первым, а потом продолженные великими столбами русской культуры – Федором Михайловичем Достоевским, Львом Николаевичем Толстым, Петром Ильичом Чайковским. Мы должны поддерживать культуру и искусство, потому что, если мы не будем этого делать, мы перестанем существовать как русский народ, перестанем существовать как граждане великого города Санкт-Петербурга, культурной столицы России. Ну, короче, это все, что я хотел сказать.

Ему снова захлопали. Говоров подал знак официанту, тот подскочил к нему. Говоров взял бокал шампанского, выпил одним глотком.

Музыканты снова заиграли.

– Пойдем покурим, – сказала Оля.

Оля и Влад пошли к выходу.

У входа Влад достал «Союз-Аполлон», прикурил зажигалкой себе и Оле.

С неба сыпался мокрый снег.

Мимо Оли и Влада прошел Говоров с охранником. Зазвонил его мобильник, он остановился, нажал на кнопку.

– Да, буду через полчаса. Что, бля, за срочность такая? Вы что, охуели? Сказал – ждите, значит, ждите.

Говоров и охранник подошли к черному «мерседесу». Раздались несколько хлопков. Говоров упал. Охранник выхватил пистолет, начал стрелять. Проходивший мимо мужчина в кепке упал на тротуар. Его дипломат и кепка отлетели в сторону.

С места резко рванула синяя «шестерка». Охранник выстрелил ей вслед, наклонился к Говорову.

Из дверей выглянули несколько человек.

– Уважаемые гости, прошу вернуться в зал, – говорил им лысоватый. – Уважаемые гости…

Говоров лежал на тротуаре. Под его головой растекалась лужа крови. Сверху падал снег.

Лысоватый подтолкнул Олю и Влада вместе со всеми. Они выбросили бычки, вернулись в зал.

Лысоватый подбежал к музыкантам:

– Продолжайте играть, как будто ничего не произошло. Гости должны чувствовать себя максимально комфортно.

Часть вторая

Август – октябрь 1995. Санкт-Петербург – Москва

11

Оля

Перед сценой прыгали, сталкиваясь и снова разлетаясь, человек пять панков.

У стены стояла искусственная блондинка в босоножках на высоком каблуке, в короткой юбке. Странно было видеть, как она пританцовывает.

У другой стены пьяный парень танцевал, время от времени пытаясь вытащить свою девушку, но она только сильнее вжималась в стену.

Вокала практически не было слышно, все перекрывали гитара Влада с «овердрайвом» и Сашина виолончель, пропущенная через новую «примочку».

За дальним столиком сидели с бутылками пива два эфэсбэшника лет по тридцать пять – оба в дешевых джинсах и «левых» майках Nike. С непроницаемым видом они смотрели на сцену, иногда прикладываясь к бутылкам.

Про то, что они эфэсбэшники, нам рассказал Иван. Я видела их на концерте не в первый раз, они смотрелись здесь странно, но почти всегда в клубе появлялся какой-то странный народ.

Ребята доиграли последнюю вещь. Влад рванул пальцами струны гитары. Брызнула кровь.

Пьяный парень отбежал от своей девушки, подскочил к сцене.

Он заорал Владу:

– Круто, круто! Если б я был пидарасом, я бы тебя выебал! Только я – не пидрорас! Я вам честно говорю – я не пидорас! Она может подтвердить!

Он повернулся туда, где стояла его девушка. Она быстрым шагом шла к выходу. Парень побежал за ней.

Ребята собрали инструменты, и мы пошли в гримерку: я, Влад, Андрей, Рома, Саша и две девушки, которых привел Андрей, Лена и Ира.

На полу уже стоял «гонорарный» ящик пива. Все схватили по бутылке, открыли. Влад держал бутылку левой рукой. Пальцы правой еще кровоточили.

Я спросила:

– Может, перевязать чем-нибудь?

– Не надо.

– Мы Анпилова[3] очень уважаем, – сказала Лена в черных джинсах и черной майке, без лифчика, с темной, почти черной помадой. – Это – настоящий мужик, не то что Ельцин-пидорас.

– Может, тебе и Зюганов нравится? – спросил Рома.

– А что такого? Мужик, как мужик, только, старый, конечно. Но говорит он все правильно. Все эти дерьмократы уже заебали.

Ира в коротком красном платье и кожаной куртке – наклонилась мне к уху и зашептала, кивая на Сашу:

– А он ведь не «голубой», да? Выглядит, как «голубой», но он же не «голубой»?

* * *

Пиво закончилось. Лена ругалась с Ромой.

– А чем тебя, бля, нравится Ельцин со своей сраной кодлой? – кричала она полупьяным голосом. – Чем они лучше, чем какой-нибудь, на хуй, Брежнев?

Я вышла из гримерки, прошла через клуб. Несколько человек сидели за столиками с пивом, еще несколько спали на лавках.

В женском туалете, в кабинке с выломанной дверью, страстно целовались Ира и Саша.

12

Влад

Мы с Шумером сидели на лавке в сквере. Пили пиво. Трава была засыпана первыми опавшими листьями.

Шумер допил пиво, оторвал этикетку. Скомкал, покрутил в пальцах, бросил в бутылку.

Ждавший в засаде пенсионер засеменил к нашей скамейке.

– Можно вашу бутылочку?

Шумер протянул ему бутылку.

– Благодарствую. А вы еще не допили, да? – Он глянул на меня. – Вы не будете возражать, если я подожду?

Я пожал плечами. Пенсионер отошел.

– Короче, я поехал, – сказал Шумер. – Надо вмазаться.

– Давай, я с тобой.

– Ты, наверно, не понял. Вмазаться «винтом».

– Я понял.

– Ты же вроде не по этой теме?

– Что значит по этой, не по этой? Я себя не загоняю ни в какие рамки. Раньше мне это было не надо, а сейчас, может быть, и надо. Я сейчас ни от чего не отказываюсь.

– Правильно. Хули отказываться? Жизнь и так короткая. Надо только у старух купить жгуты и пузырьки. Хотя не, не надо. У пацанов все есть. Кстати, что у тебя с финансами?

– Около двадцати «штук».

– Заебись. Надо пацанам купить пожрать. У них никогда ничего нет, они все на «винт» проебывают.

* * *

Мы поднялись по вонючей лестнице на последний этаж. Шумер подошел к двери с оборванным проводом вместо звонка.

За соседней дверью громко играла «Стюардесса по имени Жанна».

– Я бы тех, кто такое слушает, насильно заставлял слушать панк-рок или хотя бы «металл», – сказал Шумер.

Шумер постучал, подождал. Толкнул дверь и вошел. Я вошел за ним.

В квартире воняло еще хуже, чем на лестнице, каким-то гнильем, тухлятиной и горелым мясом.

Войдя, мы оказались не в прихожей, а прямо на кухне. На табуретках у стола сидели три чувака. Стол был заставлен тарелками с объедками.

Шумер поздоровался со всеми за руку, кивнул на меня.

– Это Влад.

Никто не подал мне руки и даже на меня не посмотрел.

Я сделал несколько шагов по кухне. Подошел к окну.

– Парни, как насчет «винта»? – спросил Шумер.

– Счас сварим, – ответил стриженный налысо пацан в застиранной черной майке Def Leppard. – Подожди.

Шумер сел на стул окном и плитой. На плите стояла сковорода с остатками мяса.

Стекло было заляпано высохшими каплями чего-то темного. Между рамами валялись дохлые мухи.

– А кто он вообще такой, а?

Я повернулся. На меня смотрел чувак с длинными сальными волосами, в черной рубашке.

– Да, это я тебе говорю! – заорал он. – Кто ты такой, а? Ты мне объясни – кто ты такой? Что ты вообще здесь делаешь? Кто его привел? Нет, вы мне объясните – кто его, блядь, привел? Что это за хуй?

– Успокойся, – сказал Шумер. – Он со мной.

– Так бы сразу и сказал.

Я достал свой «Союз-Аполлон».

Чувак снова глянул на меня.

– Ты что, здесь курить собрался? У нас не курят. Иди на балкон.

Я взялся за ручку балконной двери. Дверь скрипнула. Я вышел на балкон.

В тазу лежала отрезанная голова собаки. Я подошел к краю балкона. Дотронулся до ржавых перил. Достал сигарету, прикурил.

Над крышами висело низкое серое небо. Собирался дождь.

Я курил, думая о том, что я делаю в этой вонючей дыре с наркоманами, жрущими собак.

Докурил. Огляделся. Бычок некуда было выбросить. Я швырнул его за балкон.

Вернулся в комнату.

Третий чувак, молчавший до этого, посмотрел на меня, потом по сторонам. У него были короткие рыжие волосы.

– Все, пиздец.

– Что пиздец? – спросил волосатый.

– Все. Больше жить не хочу.

– Ты точно уверен?

– Точно.

– Давай помогу.

Волосатый взял со стола нож и шахнул его по запястью. Кровь брызнула по всей кухне. Несколько капель попали мне на лицо.

– Ты что, охуел? – крикнул лысый.

Волосатый швырнул нож на стол. Кроме крови, на нем были прилипшие кусочки мяса.

Волосатый вышел из кухни. Шумер и лысый молча смотрели, как с руки рыжего на клеенку стола, прорезанную в нескольких местах, стекает кровь.

Я схватил с гвоздя полотенце. Перевязал ему руку.

– Телефон есть? Скорую надо вызвать!

– Есть, – сказал лысый. – Но он отключен. Таксофон на улице, если у тебя есть карта.

– Какой здесь номер дома и квартиры?

* * *

Я вытащил из таксофона карту с силуэтом Петропавловской крепости. Засунул ее в карман. Поднял голову. Посмотрел на низкое серое небо. Дождь так и не начался. Я вспомнил, что сегодня тридцать первое августа.

13

Оля

Я работала в книжном четвертый месяц. Мне здесь нравилось больше, чем в рок-магазине, хотя бы тем, что я могла читать любую книгу, и ничего не надо было покупать.

За день я прочитала тридцать страниц «Путешествия на край ночи», позвонила на радиостанции, на которые отнесла демо-запись «Литиума». На «Катюше» сказали, что еще не послушали, но послушают обязательно, а от других я вообще ничего не смогла добиться.

Вечером в магазине проходил творческий вечер московского поэта Ковалевского. Я о нем никогда не слышала, но современную поэзию я знаю плохо, так что неудивительно.

Примерно за полчаса до начала начали собираться люди – в основном, пожилые дядьки в мятых пиджаках. Две девушки чуть помладше меня – типичные студентки филфака – копались в книгах, уточняли цены, но так ничего и не купили.

Два деда, стоя прямо у кассы, пили коньяк, передавая друг другу бутылку. Один говорил:

– Мы были интеллектуальной элитой, мы помогли сбросить иго коммунистов. И чем нас, спрашивается, отблагодарили? Копеечной пенсией, на которую невозможно прожить? Нет, вы мне скажите, почему так? Мои книги издавались тиражами в сотни тысяч экземпляров, они есть в каждой районной, в каждой сельской библиотеке.

Второй молча слушал.

– Я в студенческие годы мог себе позволить обедать в «Европейской», а на первый свой гонорар, пятьдесят рублей, я там настоящий пир закатил. – продолжал он. – А сейчас, спрашивается, что можно себе позволить на пятьдесят рублей? Коробок спичек?

Мужик помладше, лысый, с торчащими из ушей седыми волосами, в давно не стиранной джинсовке, прислушивался к разговору, а потом сказал:

– Ты б уж лучше не пиздел, Виталя. Ты квартиру на Невском получил как поэт. Знаешь, сколько она стоит сейчас? Ты ее можешь продать, купить хрущевку где-нибудь в Автово и безбедно жить до конца своих дней.

– А вот хуй тебе, – ответил Виталя. – Я лучше буду голодать, но с Невского никуда не уеду.

В магазин зашли организатор вечера Нина – худая, невысокая, за пятьдесят, с короткими седыми волосами, и Ковалевский – толстый, кучерявый, в растянутом бежевом свитере, засыпанном перхотью на плечах, и с коричневым пятном спереди.

– Вот она, наша надежда, – сказала старуха в черной шляпке с вуалью. – Правда ведь, Петя, вы – наша надежда?

– А вы – плесень на теле русской поэзии, – сказал Ковалевский и достал из потертой дерматиновой сумки мятые листы бумаги, распечатанные на принтере, и начатую бутылку водки.

Он отвинтил крышку, приложился, покопался в листах бумаги, выбрал один и начла читать:

«Все можно оправдать дурной погодой,

Безвременьем, скукоженной свободой.

Свалить на неухоженный бардак,

Списать на перегруженный рассудок,

На окончанье века и пивной желудок…

Но разве это все не так?»

Раздались жидкие аплодисменты. Он снова выпил водки и продолжил читать:

«Все эти пацаны, революционеры – снобы,

Мажоры, умники, пижоны и щенки,

Их клубы андеграундные и трущобы,

Коммуны, сквоты, „хаты“, чердаки…»

* * *

Ковалевский читал заплетающимся языком:

«Судьба моя, пожалей бродячих собак у батарей…

Судьба моя… пожалей коров, волов и бомжей…

Меня, изнывающего…. в волнении над их судьбой…

И мир, разорвавший… все… связи… со мной… с тобой…»

Он закрыл глаза.

Несколько человек зааплодировали.

На голубых грязных джинсах Ковалевского начало образовываться темное пятно. Моча со стула закапала на пол на валявшиеся там листки со стихами.

Не замечая этого, к Ковалевскому подошла все та же старуха в шляпке с вуалью. Своей тростью она опрокинула бутылку из-под водки.

– Молодой человек, я хотела бы у вас спросить, как у поэта. Как вы считаете, какая тема была самой главной в поэзии «Серебряного века»?

Ковалевский вздрогнул, открыл глаза.

– Пизда, – сказал он.

Несколько человек засмеялись. Старуха пошла к выходу.

Из подсобки вышла Валя, уборщица из Белоруссии, со шваброй, тряпкой и ведром воды. Она заметила, что Ковалевский обоссался.

– Еб твою мать, это еще что такое? – заорала она. – Я тебе следующий раз самому в рот насцу!

Она ткнула Ковалевскому в лицо мокрой тряпкой. Он открыл глаза, заморгал, снова вырубился.

– Уберите его, на хуй, отсюда! – крикнула Валя. – Совсем охуели, бля, поэты хуевы!

Нина подошла к Ковалевскому, стала трясти его за плечо.

– Витя, пойдемте. Скоро уже ваш поезд…

14

В актовом зале колледжа перед сценой прыгали три десятка пацанов и девчонок, в основном – в майках «Nirvana» и «Гражданская оборона». Чуть в стороне от них стояла Оля в черных джинсах, разорванных во многих местах, и белой майке с надписью «Save the Earth».

Влад отшвырнул гитару. Она, упав, звякнула, «завелась».

Влад лег на пол рядом с гитарой.

Рома и Андрей продолжали играть коду. Саша выпиливал на пропущенной через «примочку» виолончели атональное соло.

Рома ударил по «рабочему» барабану в последний раз, отшвырнул палочки.

Ребята в зале захлопали.

– Спасибо, Выборг! – крикнул в микрофон Андрей.

* * *

Оля, Влад, Саша, Андрей и Рома шли через сквер, тускло освещенный окнами домов соседней улицы. Фонари вдоль дорожки не горели.

На соседней дорожке, у бетонной опоры, оставшейся от скамейки, стояли пятеро гопников с бутылками пива и сигаретами.

– Э, идите сюда, а? – крикнул один. – Вы кто такие?

– Идем спокойно, не обращаем внимания, – негромко сказал Андрей.

Он и Рома шли рядом, Оля и Влад чуть впереди, а сзади Саша с виолончелью в футляре.

– Э, волосатый, ты куда? – закричал все тот же парень. – Ты пидор, да? Иди сюда, мы тебя в жопу выебем. Или, может, на клык возьмешь?

Саша побежал, остальные тоже. Гопники бросились за ними, на ходу допивая пиво.

Саша споткнулся, упал. Чехол с виолончелью соскользнул с плеча. Он успел его подхватить.

Два гопника подскочили к нему, сбили с ног, стали пинать.

Влад ударил одного по голове гитарой. Гопник рухнул на траву. Другой гопник ударил Влада в лицо кулаком. Влад махнул гитарой. Гопник увернулся.

Еще один гопник занес бутылку над головой Андрея. Бутылка выскользнула. Андрей ударил гопника ногой, потом гитарой.

– Уходим! – крикнул Рома.

Два гопника наклонились над тем, кого сбил с ног Влад. Он привстал, крикнул:

– Вам пиздец! Готовьтесь!

* * *

Саша, Влад, Андрей и Рома сидели на деревянных лавках в зале ожидания. Саша вытащил из кармана мятый платок, высморкал сопли с кровью. Андрей потрогал его нос.

– Не сломали, все в порядке.

Подошла Оля.

– Электричка в двадцать три ноль девять.

– А сейчас? – спросил Рома.

Оля глянула на круглые часы на стене. Они показывали полвторого.

Она посмотрела на свои наручные.

– Без десяти одиннадцать.

– Надо где-нибудь спрятаться, – сказал Саша. – Если они нас здесь найдут, это будет все.

– А милиция здесь есть?

Оля помотала головой.

– Все закрыто.

В углу зала ожидания сидели три бомжа. Один держал в одной руке бутылку лосьона, в другой – бутылку воды. Он глотнул лосьона, запил. Передал обе бутылки другому.

– Надо что-то делать, – тихо сказал Саша.

– Что? – спросила Оля.

– Отобьемся. – Андрей похлопал по чехлу своей бас-гитары. – В худшем случае, инструменты угробим.

– А если их будет двадцать человек? – спросил Саша.

Рома подошел к двери, ведущей к путям, приоткрыл ее, выглянул.

– Электричку уже подали. Давайте, может, загрузимся?

– Садимся в разные вагоны, – сказал Влад. – И запремся в туалетах.

* * *

– У тебя губа рассечена, – сказала Оля.

– Сильно? – спросил Влад.

– Чуть-чуть.

Оля дотронулась до его губы.

– Как здесь воняет. Даже целоваться не могу.

За дверью послышались шаги и голоса.

– Что, никого?

– Никого.

– Видно, сука, бля, уже уехали. Гондоны!

Шаги затихли.

Электричка дернулась, тронулась.

Влад открыл защелку туалета, выглянул. Он и Оля вышли.

Влад подошел к окну тамбура. На перроне стояли два десятка гопников. У некоторых в руках были палки и куски арматуры.

* * *

Электричка отошла от маленькой станции. За окном мелькнули деревянные дома без света в окнах.

– Они в сущности нормальные пацаны, – говорил Андрей. – Но мы для них классовые враги. Потому что мы из Питера, потому что мы, в основном, из благополучных семей. Они это чувствуют на примитивном, интуитивном уровне.

– Чем мы, интересно, отличаемся от них в классовом смысле? – спросил Рома. – Мне кажется, мы такие же бедные, как и они.

– С финансовой точки зрения да, мы мало чем отличаемся. Но они все равно чувствуют классовую вражду по отношению, например, ко мне. Потому что их родители, например, работают на заводе, а у меня мама учительница, отец – научный работник. И они, например, учатся в «путяге», а я в универе на историческом.

– Это тебя в твоей партии так научили? – спросил Рома. – Национал-большевики твои?

– Ну, а если и в партии?

– И у тебя есть партбилет?

– Конечно.

– Как, еще раз, называется партия? – спросил Влад.

– Национал-большевистская. Сокращенно – НБП.

– А почему не национал-фашистская? – Рома посмотрел на Андрея. – Фашизм и большевизм – это разве не одно и то же?

– А если и фашизм? Что здесь такого? Я знаю, что вождю насрать, фашисты мы или коммунисты. Главное, что мы сегодня выражаем эмоции, которые любой нормальный человек испытывает постоянно. Например, у партии нет вообще никакой идеологии, нет программы в стандартном, бюрократическом, формалистском понимании. То есть, она есть, конечно, но нужна только для регистрации и прочих формальностей. Мы же не какие-нибудь тухлые коммунисты. В нашей партии Егор Летов и другие крутые чуваки.

– Его я как раз понимаю. Он конкретно спел: «Я всегда буду против». Но он поэт, художник. Ему можно.

– Так в партии таких много. Вождю нравится все, что весело, талантливо, ярко. Главное – эпатаж и нон-конформизм.

– Так это и есть чистый фашизм. То, что у вас есть вождь, это уже фашизм? Вот мне на хуй не нужен никакой вождь. А тебе, Влад? Тебе нужен вождь?

– Зачем?

– Ну, вот, слышишь? – Рома глянул на Андрея.

– Да дело даже не в вожде. Просто та жизнь, которую предлагает партия, – она яркая, героическая. Не то что обычная жизнь.

– И в чем героизм? Чтобы ходить на демонстрации с выжившими из ума пенсионерами?

Влад поглядел на дремавшую рядом Олю, повернулся к Саше, он сидел на через проход, на сиденье напротив лежал чехол с виолончелью. Пятна крови на Сашиной белой рубашке засохли и потемнели.

– Ты знаешь, это было офигенно круто, – сказал Саша. – Спасибо тебе. И плевать, что кто-то меня там ударил. Это ерунда. А такого драйва я ни разу в жизни не испытывал. И на концерте, и после концерта. В жизни ничего не происходит просто так. Ты можешь смеяться, но та наша встреча в метро… Мне кажется, это было предопределено. Ты знаешь, бабушка и мама меня все очень сильно контролировали. Папа умер, когда я был в четвертом классе… Я не хотел бы вдаваться в детали, но у меня никакой жизни, кроме музыки, не было. Я не могу сказать, что мне не нравилось. Нет, мне нравилось, но…

Хлопнули, открывшись и закрывшись, сдвижные двери вагона.

Все посмотрели в ту сторону. В вагон зашли два мента, двинулись по проходу, остановились.

– А, музыканты! – сказал один. – Наркотики есть?

– Я категорически против наркотиков, – сказал Рома.

– Что, может, еще и вены покажешь?

– С удовольствием.

Рома начал закатывать рукав кофты.

– Ладно, не надо, верим.

Менты пошли дальше по вагону.

15

Оля

После секса мы сидели друг напротив друга на широком подоконнике с потрескавшейся краской и курили, стряхивая пепел в банку из-под солянки.

В окне было небо и крыши, много красных крыш. И купол Исаакия. Когда я нашла эту комнату и выглянула в окно, я разу поняла, что сниму ее. Хотя бы из-за этого вида.

Я сразу же предложила Владу переехать ко мне. У меня не было сомнений, что он согласится. И вот уже три недели мы жили с ним в этой комнате с железной кроватью, старым сервантом и широким письменным столом.

Мы сидели, курили и молчали. Любые слова были бы лишними.

Потом зазвенел звонок. Один раз, второй, третий – к нам.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила я.

Влад помотал головой.

Звонок снова зазвенел три раза.

– Я подойду, – сказал Влад. – Мало ли…

Он потушил сигарету о край банки, бросил в нее бычок, спрыгнул с подоконника, натянул джинсы, вышел.

Я сделала последнюю затяжку, тоже потушила сигарету и бросила в банку. В коридоре послышались шаги. Я схватила первую попавшуюся майку Влада, с портретом Кобейна и фразой «I hate myself and want to die»[4].

В комнату заглянули Влад и Саша.

Саша помахал мне рукой, сказал:

– Привет.

Я кивнула.

– Мы на кухне поговорим, – сказал Влад.

Он закрыл дверь.

Я снова залезла на подоконник, взяла из пачки Влада сигарету, прикурила зеленой прозрачной зажигалкой, затянулась, выпустила дым.

Я пододвинулась ближе к стеклу, прилипла к нему лбом, посмотрела вниз. Над трамвайными путями покачивался на тросе фонарь.

Открылась и закрылась дверь. Влад вернулся в комнату.

– А где Саша? – спросила я.

– Ушел.

– Что так быстро? Чаю бы попили…

Влад пожал плечами.

– А зачем вообще он приходил?

– По делу. – Влад как-то странно, не похоже на себя ухмыльнулся. – У его семьи сейчас плохо с деньгами. И какие-то бандиты вышли на него и предложили продавать героин в «консе». Но там и так уже продают, поэтому без шансов. И он хочет продавать в клубе.

– А ты тут при чем?

– Он хотел, чтобы я поговорил с Иваном. Чтобы это не было у него за спиной.

– И ты поговоришь?

– Поговорю.

– Зачем тебе это надо?

– Как зачем? Помочь…

– Ты вообще думаешь, что ты говоришь? Ты поможешь ему продавать наркоту!

– В клубе и так ее продают. Пусть лучше этим занимается кто-то свой.

– Это он тебе так сказал? Это его слова?

– Все, что я ему пообещал, это поговорить с Иваном. Если Иван скажет «нет», то тема закрыта. Ты меня знаешь. Я к наркотикам вообще отношения не имею, это не моя территория.

16

Влад

Мы сидели с Иваном в его комнате в клубе. На столе в аккуратные стопки были сложены демо-кассеты от разных групп.

Иван снял с электроплитки чайник. Залил пакетики с зеленым чаем в двух граненых стаканах с подстаканниками. Поставил чайник обратно. Сел на стул напротив меня.

– Возможно, я – идеалист, – сказал Иван. – Но я действительно верю в самоорганизацию и саморегуляцию. Клуб работает уже четыре года, и я с самого начала стремился к максимальной независимости. Если уж мы смогли получить это бывшее комсомольское помещение, то должны быть полностью независимы. Никаких ментов, никаких бандитов. Я понимаю, что до конца это никогда не получится, но мы к этому стремимся. Я вообще не верю в способности власти что-либо организовать, что-либо сделать для людей. Только саморегуляция и самоорганизация.

– С этим трудно не согласиться. Но я задал конкретный вопрос.

Я взял стакан, поднес к губам. Чай был еще горячий. Я поставил его обратно на стол. Верхняя кассета была подписана «Последнее танго в Париже».

– Я никогда никому ничего не разрешал в клубе продавать, – сказал Иван. – Ко мне подходили бандиты, предлагали «крышу». Но я отказался. Заговорил им зубы. Сказал, что им самим это не интересно: слишком мало людей с деньгами приходит, плюс, клуб и так на контроле у милиции. Ты меня знаешь, я категорически против наркотиков, это раз. И я хочу держаться подальше от всего, что связано с криминалом, это два.

– Но все равно ведь продают, без твоего согласия. Если будет кто-то еще продавать, это ни на что не повлияет. А ему реально нужны деньги, он бы ни за что иначе в это не полез. Ты ж видел его. Из него такой же бандит, как из меня президент. Матери на работе денег не платят, живут втроем на его стипендию и пенсию бабушки.

– Я ценю тебя как музыканта, Владик. Иначе я вообще не вел бы с тобой этот разговор. И я сочувствую Саше. Но максимум, что я могу сделать, это не сказать ни да, ни нет. Разговора такого у нас с тобой не было. Я ни о чем не знаю, ничего не вижу и ни о чем подобном не слышу. Это строгая договоренность. Хорошо?

– Хорошо. Горыныч у тебя еще работает?

– Нет, пришлось его уволить. Он категорически на все забивал. Ты, по сравнению с ним, был идеальным работником. Жалко, что недолго. Приходится самому убираться в клубе, пока никого нового не нашел.

17

Оля

Группа играла хардкор. Зрителей было немного.

Я и Влад были пьяные, мы прыгали у сцены, целовались, снова прыгали.

На самом деле мы даже не слушали музыку. Нам было на нее насрать. Насрать на группу, на других людей в клубе, насрать на то, что будет потом.

Мы знали, что никогда не постареем, что никогда не умрем.

Когда прыгать уже не было сил, я села на пол у стены. Мне было насрать, что пол грязный, что на нем валяются бычки и прочая херня.

Влад отошел к стойке, вернулся с двумя открытыми бутылками пива, дал одну мне. Он сел на пол рядом со мной.

Я сделала глоток, обвела глазами клуб. Группа все еще играла. Несколько человек прыгали у сцены. У входа, почти рядом с охранником, стоял Саша. К нему подошел парень лет двадцати, что-то сказал. Саша поднял с пола рюкзак, и они вдвоем вышли.

Влад поднес свою бутылку пива к моей. Мы чокнулись, сделали по глотку. Влад сказал:

– Давай уйдем.

* * *

Потом мы сидели на заднем сиденье в пустом трамвае. Я рассказывала Владу всякую ерунду – про то, как на первом курсе вступила в «Армию „Алиса“»[5], потом спекулировала значками и пластинками «Шабаш» в «Гостином дворе», как потом разочаровалась во всем русском роке. Я могла говорить что угодно, слова ничего не значили. Имел значение только этот пустой трамвай. И мы в нем.

18

Влад

Меня разбудили три звонка. Потом еще три. Три звонка – это нам.

Оля не проснулась. Я осторожно, чтоб ее не разбудить, вылез из-под одеяла. Поднял с пола джинсы, надел.

Прошлепал босыми ногами по комнате, по коридору. Отпер входную дверь.

На пороге стоял Саша.

– Что случилось?

Он молча смотрел на меня.

– Что случилось?

Я сделал шаг назад. Он вошел.

– Пойдем на кухню. Можешь не разуваться. Все равно все соседи спят.

Он прошел за мной по коридору. Зацепился за трехколесный детский велосипед. Схватился за стену.

Я обернулся. Знаком показал ему не шуметь.

Мы сели на табуретки у окна.

– Я сейчас приду, – сказал я. – Схожу за сигаретами.

Когда я вернулся, Саша смотрел в одну точку: на вбитый в оконную раму гвоздь. К гвоздю была привязана веревка, протянутая через всю кухню. На ней сушились несколько пар мужских и женских трусов и черная майка Chanel.

Я сел на табуретку. Взял сигарету, закурил.

– Дай и мне, – сказал Саша.

Я дал ему сигарету. Он взял зажигалку, прикурил с третьего щелчка. Затянулся, кашлянул.

– У меня отобрали рюкзак с героином.

Он еще раз затянулся. Снова кашлянул.

– Как это случилось?

– Я зашел в туалет. И меня кто-то сзади ударил по голове. Я упал, потерял сознание. Еще ударился головой. Вот здесь, – Саша засунул пальцы в волосы.

– Сколько там было героина?

– Весь, что они дали на продажу. Я дома ничего не оставлял, чтобы мама не нашла…

– Я еще раз спрашиваю: сколько там было?

– Они сказали, что я должен им отдать двадцать «лимонов». Все, что сверх этого – себе… И деньги тоже все забрали. Я успел продать три «дозы»… Что мне делать?

– Я не знаю, что делать. Ты понимал, на что идешь.

– Ты всех знаешь в клубе, ты мог бы поспрашивать, узнать…

– Ты шутишь? Что значит «всех знаешь»? В клубе полно «левого» народу. На каждом концерте я многих вижу в первый и последний раз.

В коридоре щелкнул замок. На кухню зашел дядя Жора из соседней комнаты, в салатовой майке-алкоголичке и черных «семейных» трусах с белыми пятнами спереди. В руке он держал пачку «Беломора» и коробку спичек.

Он подмигнул нам, подошел к раковине. Нагнулся, включил воду, попил. Сел на табуретку возле своего стола. Закурил «беломорину».

Мы с Сашей молча докурили. Бросили бычки в жестянки. Дождались, пока дядя Жора докурит и уйдет.

– Значит, ты думаешь, это бесполезно? – спросил Саша.

– Что бесполезно?

– Пытаться что-нибудь выяснить в клубе.

– Ну, а ты как думаешь?

– Знаешь, что, наверно, надо сделать? Позвонить им и честно сказать, что случилось. Может, они их сами найдут. По своим каналам. Да?

Я посмотрел на темноту за окном и два светящихся окна в доме напротив.

19

Оля

Я проснулась от шума и стука. Парень бандитского вида схватил со стола мой рюкзак, вытряхнул содержимое, заглянул в кошелек. В нем было несколько бумажек по тысяче и мелочь. Он швырнул кошелек на пол, выдвинул ящики стола.

Я была без линз и видела плохо. Я прищурилась, чтобы рассмотреть остальные силуэты. Узнала Сашу. Он стоял рядом с Владом. С ними были еще три парня.

Под одеялом я была без ничего. Я села на кровати, натянув одеяло как можно выше.

– В чем дело? – спросила я.

– Саша сказал, что я украл у него героин, – сказал Влад.

– Что?

– Да, это он забрал героин, – сказал Саша.

– Кто вы такие? – закричала я. – Уходите отсюда!

– Тихо, сука, а то сейчас выебем, – сказал один из бандитов.

– Уходите! Мы здесь не при чем! Мы не имеем никакого отношения!

Он подскочил ко мне, стал стаскивать одеяло, заламывать руку. Влад кинулся на него, но другой бандит ударил его, сбил с ног.

Этот урод полностью стянул с меня одеяло, перевернул меня на живот, сел мне на ноги, прижал к кровати, не отпуская моей руки. Я пыталась ударить его второй рукой.

– Отпусти ее! – крикнул кто-то.

Я почувствовала его вставший член под штанами. Он и не думал меня отпускать, сжимал руку еще сильнее.

– Кому сказал? Отпусти!

Бандит слез с меня. Я схватила одеяло, обмоталась им.

– Короче! – произнес все тот же голос. Я прищурилась, рассмотрела его. Лет тридцать или тридцать пять. – Завтра ты вернешь или «герыч», или бабки. И без глупостей. Как видишь, мы знаем, где ты живешь со своей бабой. И ты можешь себе представить, что мы можем сделать с тобой и с ней.

В дверь заглянула соседка баба Вера.

– Сколько можно? Всю ночь спать не даете. Ходят, ходят… Я милицию вызову.

Урод, который лез ко мне, сказал:

– Вызывай!

Баба Вера ушла. Потом вышли бандиты и Саша.

Влад подошел ко мне, сел рядом, обнял.

Мы молча сидели на кровати. Шел дождь. В окне было серое пасмурное небо. Я все еще не могла прийти в себя.

– Он что, сошел с ума? – спросила я.

– Наверно. У меня другого объяснения нет.

Влад дотянулся до подоконника, взял сигареты и зажигалку, прикурил мне и себе.

– Я съезжу к нему домой, – сказал Влад. – Поговорю. Надо, чтобы он четко сказал этим бандитам: мы здесь не при чем. И когда он это сделает, я съезжу с ним в клуб, поговорим с людьми, может, кто-нибудь что-нибудь видел…

– И ты после того, что он сделал, готов ему помогать?

– Парень был в шоке. Не понимал, что делает. Они его били. У него синяки под глазами, губа рассечена.

– Из-за него меня чуть не изнасиловали, ты это понимаешь? Знаешь, что он должен сделать? Честно сказать своим родителям, чтобы они продали квартиру. Другого выхода я не вижу.

20

Влад

Саша жил с родителями в сталинском доме на Московском проспекте. Я ни разу не был у него в квартире, но однажды после репетиции мы пили пиво в его подъезде. Мне показалось что Саша не хочет пригласить меня в квартиру, и ему из-за этого стыдно. Мне было насрать.

Мы пили по второй бутылке, когда из лифта вышла соседка. Старуха за шестьдесят, в черном платье с колодками орденов и звездой Героя социалистического труда.

Саша сказал ей:

– Здравствуйте, Анна Петровна.

Старуха не ответила, лишь косо взглянула на нас. Зашла в свою квартиру. Заперла дверь изнутри.

– Все, мне надо идти, – сказал Саша. Он сунул мне свою бутылку. – Если хочешь, допей. Только не здесь, в подъезде, ладно?

* * *

Дверь открыла мать Саши. Немного за сорок, с волосами, собранными в хвост, в джинсах и черной майке.

– Здравствуйте. Саша дома?

– А кто вы?

– Меня зовут Влад. Мы с ним вместе играем в группе.

– Да-да, конечно, конечно. Проходите. Саши нет, но он должен вот-вот вернуться.

Я зашел в квартиру. Она показалась мне очень большой. Возможно, из-за высоких потолков. Я снял кеды, прошел за матерью Саши в комнату.

На всех стенах висели картины. В углу стояло черное старое пианино. Посреди комнаты – большой круглый стол.

– Чаю попьете? – спросила мать Саши.

Я кивнул. Она подошла к двери в другую комнату, постучала.

– Мама, здесь Сашин друг пришел. Вы хотите с нами выпить чаю?

* * *

Я взял чашку из старинного сервиза, с рисунком на ней: домиком и деревом. Поднес к губам. Сделал глоток.

– А где сейчас Саша? Он не сказал вам, куда пошел?

– Сказал только, что по работе. Рано утром в дверь позвонили, часов в шесть. И он сразу собрался и вышел. Я еще возмутилась, кто это в такую рань к тебе приходит, это ведь невежливо? А он сказал, что по работе. Для него это очень важно – работать. Причем, конечно, он хотел бы найти что-нибудь, связанное с музыкой, и иногда его зовут, и он играет. Но чаще всего, это работа, с музыкой не связанная. Афиши расклеивать, рекламу раздавать. Он не любит про это говорить, потому что очень переживает, что ему приходится это делать. Ему это неприятно. Но он очень хороший мальчик, он понимает, что на бабушкину пенсию и мою зарплату в музее мы прожить не можем…

– Да уж, довели страну, – сказала бабушка. – До того, как все это началось, на одну мою пенсию можно было прекрасно прожить. Я ушла в восемьдесят третьем, с должности завлаба. А Алексей Михайлович, муж мой покойный и Сашин дед, был директором нашего НИИ. Жаль, что ушел от нас рано… Пока он был жив, мы вообще, можно сказать, горя не знали… Но одно дело – чуть бедней или чуть богаче, а когда две трети страны повергнуты в полную нищету, это как назвать? Ельцин – преступник, его надо отстранить от власти и судить за то, что он сделал с собственным народом…

Она взяла чашку. Отпила чаю. Поставила на стол.

– Мама, вы так говорите, как будто все началось с Ельцина, а не гораздо раньше, – сказала Сашина мать.

– Я такого не говорила. Всю эту кашу заварил еще Горбачев. СССР, несмотря на отдельные проблемы, был все же великой страной. В освоении космоса нам не было равных, в целом ряде научных разработок. А Горбачев, вместо того чтобы решать проблемы, просто взял и все развалил. Перестройку он тут устроил, гласность. Какая же это гласность, если все свелось к поношению Сталина? А ведь это был человек, который выиграл великую войну, спас мир от фашистской гадины. Я имею полное право об этом говорить: я пережила блокаду с первого и до последнего дня. Сталин – не то, что нынешние, о себе не думал, думал только о народе. Когда он умер, вообще ничего не осталось, никакого богатства. Три кителя, и две пары галифе.

Сашина мать посмотрела на меня, улыбнулась.

– Мы вас, Влад, наверное, слегка утомили этими разговорами. Знаете, а Саша о вас очень хорошо отзывается. Говорит, что вы настоящий поэт. Я в современной поэзии не разбираюсь и даже не пытаюсь разобраться, но его мнение для меня что-то значит. Ему непросто было: рос без отца, с детства музыкой занимался по много часов. Но его музыка, можно сказать, и спасла. Потому что, кроме музыки, времени ни на что другое не оставалось. Из ребят, кто с ним в одном классе учился, несколько человек стали наркоманами. А Вася Савицкий попал в тюрьму – с бандитами связался. И здесь, мы должны признать, есть и наша заслуга не в последнюю очередь. Мы его заставляли сидеть и играть на виолончели, пока ровесники занимались, можно сказать, ерундой.

Я поднял глаза на старинные часы в углу. Был уже пятый час.

– Извините, но мне надо идти. Когда Саша придет, передайте ему, пожалуйста, чтобы он мне позвонил. И спасибо за чай.

Я вышел из подъезда. В беседке пацаны пели под гитару песню «Кино» «Скоро кончится лето».

21

Оля и Влад сидели на подоконнике, курили. За окном было темно.

– И что теперь? – спросила Оля.

– Ничего. Ждем. Другого выхода я не вижу.

В дверь позвонили один раз. Послышались шаги, открылась входная дверь. Потом – снова шаги и стук в дверь комнаты.

Дверь открылась. На пороге стояла старуха-соседка.

– Это к вам. И объясните ему, что вам – три звонка, а один – это мне. И вообще, что за люди к вам ходят? Этот – подозрительный тип, уголовник. Я его на порог не пустила. Разговаривайте в парадном.

Влад спрыгнул с подоконника, прошел через комнату, сунул ноги в кеды, затоптав задники, прошел по коридору.

На лестнице стоял один из утренних бандитов. Он схватил Влада за майку, ударил в живот.

Влад сморщился, присел, прислонился к стене.

– Короче, завтра счетчик начинает тикать. Если не вернешь бабло или герыч, то десять процентов в день. И десять палок твоей девке. – Он хмыкнул, сплюнул на плитки грязно-кофейного цвета, стал спускаться по лестнице.

Влад вернулся в комнату.

– Мне надо валить из города. А тебе съехать из этой комнаты и не появляться в клубе какое-то время, пока все не уляжется.

Оля посмотрела на Влада.

– Ты думаешь, что ты вот так вот можешь уехать, и я не поеду с тобой?

22

Оля

Сидячий вагон был почти полон. Время от времени в темноте за окном мелькали огни.

– Пошли покурим, – сказал Влад.

Он подхватил свою гитару в чехле и рюкзак с несколькими книгами и «примочкой».

– Ты все оставляешь? – спросил Влад и кивнул на мой рюкзак.

– Там ничего ценного.

В нем действительно не было ничего ценного: деньги и паспорт лежали в кармане джинсовки.

Мы прошли между рядами сидений. Два мужика с бутылками пива глянули на меня, снова повернулись друг к другу.

– Метизы – тема, конечно, неплохая, – сказал один. – Но надо найти стабильного поставщика…

В тамбуре было наблевано. Мы перешли в тамбур соседнего вагона.

Там стояли два парня и девушка. Она сделала глоток из бутылки портвейна, передала ее парню.

– Ты кому-нибудь сказала, куда мы едем? – спросил Влад.

Я помотала головой.

– Я – только Андрюхе. И то только потому, что нужны были контакты сквота. В любом случае, от него это ни к кому не попадет.

Я повернулась к окну, прижалась лбом к стеклу. В темноте промелькнули огни какого-то поселка, потом – индустриальные здания, освещенные оранжевым светом прожекторов.

Я в первый раз в жизни уезжала вот так, бросив все: с рюкзаком шмоток, несколькими книгами и кассетами. Я спросила себя, что я чувствую, и поняла, что не чувствую ничего.

Все, что случилось за последние сутки, случилось настолько резко, что, кроме опустошенности, я не ощущала ничего.

23

Оля и Влад сидели на бетонном парапете у спуска в метро перед Ленинградским вокзалом. По заплеванному и засыпанному бычками асфальту перекатывалась жестянка от пива.

Неподалеку кучковались компании бомжей и детей-попрошаек.

К Оле и Владу подошел стриженный налысо невысокий мужчина в серой кофте на пуговицах, доходившей ему почти до колена, и грязных синих джинсах.

– Здравствуйте, ребята! Я приветствую вас в столице нашей родины, городе-герое Москве. Не поможете, чем сможете? Я два дня, как освободился, надо уехать домой в Ярославскую область, а денег нет…

Оля отвернулась. Влад, покопавшись в кармане, дал бомжу несколько монеток. Бомж отошел.

Влад посмотрел бомжу вслед, повернулся к Оле.

– Я не прав. Надо было сразу сказать Саше – не связывайся с этим, это не твое, у тебя ничего не получится.

– Он взрослый человек…

– А что, если эти они его убьют?

– Ты что, забыл, как он подставил нас? Причем абсолютно гнусно, по-свински. После этого мне его совершенно не жалко. Заварил кашу – пусть расхлебывает. Нам из-за него пришлось срываться, уезжать из Питера…

Бомж завершил свой круг по привокзальной площади, подошел к толпе таких же, как он. Он покопался в кармане, выгреб собранные деньги, передал лысому деду, что-то сказал. Дед глянул на Олю и Влада, отвернулся.

Недалеко от компании бомжей стояли два мента, пили из бутылок пиво.

– Что ни делается, все к лучшему, – сказал Влад. – Тем более, ты сама говорила, что хочешь что-нибудь изменить…

– Не знаю. Может быть. – Оля посмотрела на часы. – Наверно, уже можно идти звонить этому твоему челу.

24

Оля

Вадим встретил нас у метро – среднего роста, стриженный налысо, в потертых джинсах и черной кофте с капюшоном поверх майки Crass.

– Как Андрюха поживает? Все тусуется со всякими баркашовцами[6]?

– Уже не с баркашовцами, а с лимоновцами.

– Не вижу особой разницы. А вообще, меня его политические мутации давно уже не удивляют. Я с ним познакомился году в девяностом, когда в первый раз наведался в Питер. Мы оба тогда были по панку, по анархии. На этой почве и затусовали. А потом двинулись в разных направлениях. Он – к коммунизму и национализму, а я – к экологическому анархизму.

Я спросила:

– Что это такое?

– Экологический анархизм? Прежде всего – защита природы от государства и капитализма. Когда одна фирма пыталась начать стройку в заповеднике, мы подожгли их бульдозеры. Причем сделали это так, чтобы вызвать максимальный общественный резонанс. Пригласили прессу, особо не раскрывая, что конкретно мы будем делать. Но пообещали обеспечить картинку телекамерам. И обеспечили. А потом благополучно исчезли с места действия до появления ментов.

– А политически вы, получается, анархисты? – спросил Влад.

– Очень приблизительно. Политика нам не очень интересна. Идеи анархизма нам близки, но скорей на уровне низовой самоорганизации, а не государства и так далее. А вообще, у нас достаточно серьезное движение, только в Москве несколько десятков человек. Но действуем мы не только в Москве и окрестностях, а по всей России. Некоторые нас не понимают и вообще ненавидят. Считают, что мы – бомжи и наркоманы. Но это совершенно не так. Среди нас есть люди, которые не только к наркотикам близко не подходят, но даже и не пьют, и мясо не едят.

Мы зашли во двор трехэтажного дома с осыпавшейся штукатуркой и граффити на стенах.

– Добро пожаловать… ну, если не в рай, то, по крайней мере, в некую новую общественную формацию, не регламентированную государством.

В подъезде воняло мочой. Мы поднялись за Вадимом по лестнице. Деревянных перил не было, только металлический каркас.

– В квартире под нами живут цыгане, они продают наркотики, – рассказывал Вадим. – С одной стороны – это плюс, хотя и не для меня, конечно: я, кроме травы, ничего не употребляю. С другой стороны, иногда бывают ментовские облавы – когда менты с эфэсбэшниками конфликтуют насчет зон влияния. Тогда и к нам могут ворваться – вроде как, по ошибке. Вообще, у нас здесь живут люди очень разные по своим идеологическим принципам. Но все одинаково радикальные. Не то чтобы какие-нибудь требования предъявлялись насчет того, кого мы принимаем, а кого нет. Просто так само собой получается. И все уживаются более или менее нормально. От левых радикалов до ультраправых.

Вадим открыл деревянную дверь на третьем этаже, пропустил нас вперед. Мы вошли, остановились в прихожей. Впереди был коридор с несколькими открытыми и закрытыми дверями, справа – кухня. В прихожей висел плакат с портретом Мао и красными иероглифами.

– Вам, ребята, вроде как повезло, – сказал Вадим. – У нас два дня назад освободилась комната. То есть, если бы и не освободилась, место все равно нашлось бы. Но вам, как людям новым, лучше иметь некоторое личное пространство. Хотя бы поначалу. А там, как понравится. Пойдемте.

Вадим прошел по коридору, мы – за ним. За одной дверью звучал индастриал. Вадим открыл следующую дверь.

На матрасе на полу, на одеяле трахались парень и две девушки. Парень поднял глаза на нас.

– Сорри, – сказал Вадим. – Момент не самый подходящий. Не будем мешать ребятам. – Вадим закрыл дверь. – Хотел познакомить вас с Ильей. Но ничего, в следующий раз.

Вадим прошел по коридору дальше, открыл еще одну дверь. Мы вошли. На полу лежали два полосатых матраса с разводами. В одну стену, с ободранными в нескольких местах обоями, были вбиты три длинных гвоздя. К другой стене были прилеплены плакат The Cure и календарь на 1994-й год с фотографией футболистов «Спартака». Окно было наполовину завешено прибитым гвоздями куском черной ткани.

– Что касается бытовых условий, то туалет и ванная – в конце коридора, – сказал Вадим. – Все функционирует. Единственное, газ перекрыт, поэтому пользуемся электроплиткой.

Вадим сделал несколько шагов по комнате.

– Что еще? Никаких особых правил нет. На этом у нас здесь все и основано. Никто никому ничего не навязывает. Каждый живет, как хочет, не мешая другим. Единственное, все участвуют в уборке общих помещений. По очереди. Ну, и, если еще возникают какие-нибудь общие дела. В остальном – полная свобода. Вроде, все рассказал. Не буду больше мешать. Обживайтесь!

Вадим вышел.

Влад подошел к окну, отодвинул черную тряпку, выглянул на улицу.

Я села на матрас, прислонилась к стене, закрыла глаза.

25

Влад

Я стоял у метро, совал прохожим листовки инвестфонда. На листовках была фотография «Жигулей» и надпись большими буквами: «ИНВЕСТИРУЙТЕ, И УЖЕ ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА ВЫ ПОЛУЧИТЕ АВТОМОБИЛЬ! ТОРОПИТЕСЬ, НАШИ АКЦИИ ПРОДАЮТСЯ ОЧЕНЬ ХОРОШО!»

Некоторые сразу комкали листовки и бросали в урну или на асфальт. Но многие внимательно читали эту хрень.

Я рассовал оставшиеся листовки по карманам. Купил в киоске с шаурмой два кофе.

Оля стояла с листовками у другого выхода из метро.

Мы зашли во двор дома. Сели на лавке на пустой детской площадке. Закурили.

Над двухэтажными домами висело пасмурное небо. В мусорных баках копались бомжи. Вытаскивали бутылки и жестяные банки, сортировали.

– Ты собираешься что-нибудь делать? – спросила Оля.

– Насчет чего?

– Насчет музыки. Репетировать, собирать состав. Мы уже здесь три недели, а ты ничего не делаешь.

– Я пока физически не могу ничего делать.

– Что значит, физически не можешь? Что это за бред? – Оля затянулась, выпустила дым. Взяла белый пластиковый стакан с кофе, сделала глоток. – У тебя рука не поднимается, взять гитару?

– Не то чтобы не поднимается. Но я не могу что-то делать, потому что мне кто-то скажет, что «надо». Даже ты. Я сейчас не могу репетировать, не могу писать новые песни. Может, мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой жизни. Может, я вообще не смогу ничего здесь писать.

– Надо называть вещи своими именами. Не «не могу», а «не хочу». Так и скажи. А заодно скажи, чего тогда ты хочешь.

Я выбросил бычок, допил кофе. Вытащил из кармана листовку. Сделал из нее самолетик, запустил. Самолетик пролетел два метра, упал в песочницу. Я начал делать еще один.

Оля сказала:

– Перестань.

26

Оля

В большой общей комнате джемовали. Играли регги, иногда переходящий в панк. Вадим – на барабанах, Рита – на басу, а Димыч выдавал на расстроенной гитаре безумные атональные звуки.

Потом мы сидели на полу и курили.

– Музыкантом может быть каждый, – говорил Вадим. – Для этого не нужно учиться в музыкальной школе, тем более в консерватории. Панки были правы, говоря, что достаточно освоить три аккорда – и все, ты уже музыкант. Но они при этом были неискренни, потому что все равно хотели продаться корпорациям. И в итоге продались, что Clash, что Sex Pistols. И поэтому панк-рок очень быстро накрылся медным тазом, и снова восторжествовала попсня.

– Панк-рок накрылся пиздой, потому не защищал интересы рабочего класса, – сказала Рита. – Британские панки – это были ребята из благополучных семей, студенты арт-колледжей. Весь протест у них был картонным, мультяшным.

– Лучше хоть какой протест, чем то, что в это же время происходило в «Совке», – сказал Влад.

– В СССР была идеологическая путаница потому что у власти были формально левые, но они построили систему, основанную на государственном капитализме, – сказал Димыч. – А сейчас капитализм – абсолютно в чистой форме, и поэтому с ним надо бороться. Перестройка была уникальным шансом реформировать загнивающую систему, которая была основана на изначально правильных принципах. Только ее надо было двигать в сторону анархизма, в сторону идей Бакунина и Кропоткина. Но вместо этого случился откат к капитализму. Россия по сути вернулась на восемьдесят лет назад, к тому, чем она была до революции: отсталой капиталистической страной. Но за это время уже во всех странах нормальные люди осознали тупиковость капиталистического пути. Уже был шестьдесят восьмой год…

– Который? – перебил его Влад. – В Париже или в Праге?

– В Париже, конечно.

– А что ты скажешь про Прагу тогда? Про советские танки?

– Это было правильным решением пусть и неправых во многом другом советских властей. Это был выбор между сохранением в целом коммунистической ориентации и провалом в капитализм. Если бы тогда капитализм победил в Чехословакии, то и в Советском Союзе скатывание к капитализму произошло бы раньше…

– Но ты же сам говоришь, что перестройка была шансом вернуться к коммунистическим идеалам. Получается, тогда это могло бы произойти на двадцать лет раньше.

– Это была бы не перестройка, а резкий откат к чисто западному капитализму.

– Не, я что-то не пойму, – сказала Рита. – Вы, ребята, сторонники антинародного ельцинского режима?

– Нет, не сторонники, – сказала я. – Но и «Совок» мы тоже не любим.

– А что вы тогда любите? – Димыч саркастически улыбнулся. – Мир «сникерсов» и «кока-колы»?

– Ну а чем мир ливерной колбасы и лимонада «Буратино» лучше?

– Тому, кто этого не понимает сам, объяснять бесполезно. Все самые яркие, прогрессивные, радикальные люди на нашей стороне. Лимонов, Курехин, Егор Летов…

– Летов однажды спел «Я всегда буду против», – сказал Влад. – Он был против «Совка», теперь он против капитализма. Будет какая-нибудь новая система – он будет и против нее.

Влад встал, глянул на меня.

– Я еще посижу, – сказала я.

Влад вышел.

Вадим снова сел за барабаны, Рита и Димыч взяли инструменты.

Димыч сыграл несколько аккордов. Вступили остальные.

Димыч сделал знак остановиться, показал на гитару. Одна струна порвалась, свисала с грифа.

– Я схожу за струной, – сказал Димыч.

В комнату зашел Илья, остановился рядом со мной.

– А где Влад?

– В комнате.

– Что, не любит музыку, когда не сам играет?

Я пожала плечами.

– Может, пойдем ко мне в комнату?

– Зачем?

Илья медленно провел ладонью по моей ноге, положил ее на колено. Я могла бы сразу стряхнуть его руку, но не стала.

Вернулся Димыч, начал устанавливать струну.

– Здесь же вроде не коммуна хиппи, где все трахаются, с кем хотят? – сказала я.

– Коммуна хиппи – идея, устаревшая лет двадцать назад. – Илья все еще держал руку на моем колене. – Но я ничего плохого не вижу в концепции свободной любви или, точнее, свободного секса.

– Я тоже ничего плохого не вижу. Но нет.

Я стряхнула его руку.

Димыч, Рита и Вадим снова начали играть. Илья отошел, стал приплясывать.

В комнату вбежали два мента. Один замахал руками, делая знак музыкантам остановться.

– Э, вы, на хуй, оборзели уже, – сказал мент. – Мало того, что живете здесь нелегально, так еще и выебываетесь. Соседи жалуются!

– Ребята, давайте разойдемся по комнатам! – сказал Илья. – А я пока пообщаюсь с нашими уважаемыми представителями органов правопорядка.

Я зашла в нашу комнату. Влад лежал на матрасе, читал.

– Что там такое? – спросил он.

– Менты пришли.

Дверь открылась, заглянул Вадим.

– Это проблема? – спросила я.

– Нет. – Вадим улыбнулся. – Илья все разрулит. Он умеет разговаривать с ментами. Плюс, у него контакты в органах.

Вадим прошелся по комнате, дотронулся до прислоненной к стене гитары.

– Играешь? – спросил он, глянув на Влада.

– Иногда.

– Хочешь что-нибудь сделать вместе? Я с удовольствием побарабанил бы. И басист есть знакомый. Не Рита, нет. Она, конечно, не потянет. Парень один, ты его не знаешь.

Влад посмотрел на меня.

– Это ты ему сказала завести этот разговор?

– Какой разговор? – сказал Вадим. – Ты о чем? Я просто люблю поиграть с разными людьми, а с тобой еще не играл.

27

Влад

Мы репетировали в каморке за сценой в ДК у метро Царицыно. У стен пылилась старая, неработающая аппаратура. Воздух был затхлый, «нафталиновый».

С басистом Кириллом мы играли только второй раз. После перекура он достал из рюкзака бутылочку с желтоватой жидкостью и упаковку одноразовых шприцов.

Вадим отказался от «винта», я – нет.

Когда мы потом снова стали играть, мне казалось, что получается полная крутотень. Я не то чтобы слышал каждую ноту Кирилла и каждый удар Вадима. Мне просто не надо было их слышать. Их партии звучали сами собой, у меня в голове.

Казалось, что получается не на двести процентов, а на все пятьсот… При том что мы почти ничего конкретного не играли, несколько моих вещей. Больше джемовали.

Пальцы сами летали по грифу. Находили неочевидные ноты. Из них само собой складывалось дико крутое соло.

Потом показалось, что я играю один, а басиста и Вадима нет в комнате вообще. Я понял, что они никуда не делись, но каждый из них играл что-то свое. Потом я вообще не помню, что играл. Откуда-то посыпались разноцветные картинки.

* * *

Утром мне было реально херово. Я сказал Оле, что не пойду раздавать листовки. Она обиделась и ушла одна.

Я вышел на кухню попить воды. В коридоре столкнулся с Вадимом.

– Как вчерашняя репетиция, охуенно, да? – спросил я.

– По-моему, полная лажа.

28

Моросил дождь. Оля раздавала листовки у выхода из метро.

Несколько мокрых, затоптанных листовок валялись рядом на асфальте.

Оля зашла во двор, под козырек подъезда, бросила стопку листовок под ноги. Достала сигареты и зажигалку, прикурила, посмотрела на мусорные баки, трансформаторную будку с корявыми граффити, потрескавшуюся стену соседнего дома.

Она сделала еще затяжку, бросила сигарету в лужу, вышла из-под козырька.

* * *

Оля шла по тускло освещенному коридору, читала надписи на дверях. «Церковь Ясного Солнца», «„ООО Флюид“ – автозапчасти», «ООО Вентура Капитал».

Оля постучала в дверь, заглянула. В комнате с высоким потолком стояли четыре стола. За одним сидела у компьютера девушка лет двадцати пяти, за другим, у громоздкой старой печатной машинки, пожилая женщина с клубком рыжих волос.

– Здравствуйте, вам сотрудники на работу не требуются? – спросила Оля.

Женщина подняла голову, посмотрела на Олю поверх очков.

– Я могла бы быть секретарем или курьером. Я закончила университет, у меня есть диплом филолога…

– У нас есть секретарь, и есть курьер. Нужна работа – иди на панель. Там всем место найдется.

Оля вышла, захлопнув дверь, прошла дальше по коридору.

К следующей двери был прикреплен кнопками листок из тетради в клетку, на нем, нарисованная шариковой ручкой ракета и надпись, «Ракета Рекордс».

Оля постучалась и заглянула. Комната была меньше, чем предыдущая. За столами сидели два парня под тридцать и девушка помладше.

– Здравствуйте! – сказала Оля. – Вам не нужен секретарь или курьер? Если что, у меня диплом филолога…

Парень за ближним столом, заваленном бумагами, кассетами, журналами и компакт-дисками, посмотрел на Олю, улыбнулся. На нем была черная майка с белыми буквами «No Fear».

Он напел:

– «Она не станет читать твой диплом, и ты не примешь ее всерьез…»

– «Но она возьмет тебя на поводок, и ты пойдешь за нею, как пес», – продолжила Оля.

Второй парень читал журнал. Девушка что-то печатала на клавиатуре компьютера.

– Тоже любишь «Аквариум»?

– В детстве любила. Сейчас скорее нет, но отношусь с уважением.

– А сама случайно не из Питера?

– Из Питера.

– В Москве давно?

– Полтора месяца… Я раньше продавцом работала. Сейчас листовки раздаю, но, это, как бы, не мое.

– Секретарь у нас уже есть. – Парень кивнул на девушку. – А курьер, условно, нужен, но надо подумать. Оставь телефон.

– У меня сейчас нет телефона. В смысле, там, где я живу, нет телефона.

– А завтра сможешь зайти? В это же время?

– Да. Спасибо. До свидания.

– Пока.

Оля, вышла, закрыла за собой дверь.

– И почему это ты решил, что нам нужен курьер? – послышался голос второго парня. – Это что, твоя фирма? Или мы все-таки партнеры?

– Я ничего не решал. Я сказал, что мы подумаем.

– Ребята, зачем вам она нужна? – сказала девушка. – Одета, как бомжиха, волосы немытые…

– Немытые и немытые, что тут такого? – сказал первый парень.

Оля пошла по коридору к лестнице.

29

Влад

Миша пригласил нас на рейв-вечеринку. Я знал его по Питеру. У него недолгое время была своя группа «The Грабли». Они играли чумовой, дико быстрый хард-кор. Потом Миша стал диджеем ЭмСиФайв. Начал играть на рейв-пати. Перебрался в Москву.

Диджейский пульт стоял у края пустого бассейна.

– Это бывший спорткомплекс какого-то завода, – рассказывал Миша. – Завод обанкротился, помещение стояло без дела. Вот мы и решили, что для рейва подойдет идеально. Все расходы на проведение рейва – взятка владельцу и уборка.

Вокруг бассейна ходил модный народ с бокалами и рюмками. Некоторые спускались по металлической лестнице в бассейн. Среди модных иногда мелькали рожи бандитов. Один – с черной повязкой на глазу. Другой – с пустым рукавом пиджака.

– Бандосы – типичная аудитория рейв-пати, – сказал Миша. – Новое поколение. Старое – это Шуфутинский, Новиков и водка. А новое – это уже рейв и героин. Я еще по Питеру заметил, что он наркоты бандосы становятся менее агрессивными.

– Неужели? – спросила Оля.

– Я тебе говорю. Никогда не думал, что я вообще смогу находиться в одном помещении с подобными персонажами. Оказалось, что смог. Они вмажутся «герычем» и погнали: «Опа-опа-опа-па!»

Бандит в красном пиджаке, едва застегнувшемся на выпирающем пузе, заметил Мишу. Помахал рукой. Улыбнулся, показал золотые коронки.

– Ну вот, видите? – сказал Миша. – Вообще, рейв – это будущее. Рок – вчерашний день, даже его самые свежие и яркие инкарнации. При всей моей нежной любви к покойному гению Курту Кобейну, грандж – отыгранная тема. И вообще, весь рок – отыгранная тема. Будущее музыки – это рейв и прочие компьютерно-электронные дела. Влад, учись диджеить. Я по старой дружбе могу тебе дать несколько уроков по символической цене. Месяц – и ты уже ди-джей. Будешь играть по клубам.

* * *

Несколько сотен человек танцевали под рейв на дне бассейна и вокруг него. Мигали фонари кислотных цветов. Перед началом мы выпили с Олей на улице бутылку дагестанского коньяка: продававшийся на пати алкоголь был нереально дорогим. Теперь мы танцевали под рейв, и нам было на все насрать.

Трек закончился. Мы подошли к Мише. Его футболка с портретом Энди Уорхола промокла от пота.

– Ну как? – спросил он.

Я показал большой палец.

К Мише подошел стриженный налысо бандит со шрамом не щеке, в майке Pierre Cardin под расстегнутым зеленым пиджаком. С ним была девушка лет шестнадцати: очень худая, ярко накрашенная, в короткой кожаной юбке и туфлях на высоких каблуках.

– Поставь медляк! – сказал бандит. – Хочу свою пригласить.

Он кивнул на девушку. Она переступила с ноги на ногу. Чуть не упала, схватилась за рукав бандита.

– На рейве медляка не бывает, – сказал Миша.

Бандит вынул из кармана пиджака пистолет. Переложил из одной руки в другую.

– По натуре, не бывает?

– Ладно, Юра, что ты к нему доебался? – сказала девушка. – Под медляк можно и в «Метелице» потанцевать.

Она посмотрела на Мишу.

– А ты лучше больше хауса играй, ясно? А то у тебя один джангл. На хуй он нам нужен, ясно? Хаус играй!

– Ты заебись понял, что она сказала? – Бандит спрятал пистолет в карман. – Хаус, да?

* * *

Чиллаут был устроен на балконе над бассейном. Кафельные плитки застелили старыми коврами. Сверху набросали диванных подушек.

Трек закончился. Я услышал разговор сидящих рядом теток лет по тридцать пять.

– Галя, тебя уже вштырило? Меня пока что-то нет. Может, нам херовую «кислоту» продали, как думаешь? А если это вообще отрава?

– Не может быть. Толик – он нормальный. Я его давно знаю.

Миша врубил новый трек.

Вбежали несколько омоновцев. Один подбежал к пульту. Музыка остановилась. Омоновец заорал в микрофон:

– Все, на хуй, на пол! Обыск на наркотики.

Два омоновца вбежали на балкон.

Оля и я послушно легли на спину. Ложась, я увидел, как омоновец дал возмущавшейся тетке оплеуху.

Наркотиков у нас с Олей, конечно, не нашли. Выпустили вместе с основной толпой.

– Охуенно! – сказал чувак позади нас. – Такой и должна быть настоящая рейв-пати. Съесть кислоту, поплясать, а потом чтобы ОМОН приехал, но до нас не доебешься, мы уже все съели.

30

Оля

В первый день работы Женя, совладелец лейбла, вводил меня в курс дела. Это он со мной общался, когда я пришла в первый раз. Женина должность называлась «Директор по артистам», а его партнер, Антон, был «Директором по дистрибуции». Кроме них на фирме работала секретарша Наташа. Но сейчас мы были в офисе вдвоем с Женей.

– Бухгалтер и юрист у нас приходящие, – сказал он. – Дизайнер работает дома, фрилансер. Так что, пока нам этого офиса хватает. Хотя, конечно, хотелось бы постепенно расширяться.

Я выглянула в окно. На другой стороне переулка стоял такой же старый двухэтажный дом с трещинами на фасаде.

– Мы с Антоном начинали на «Горбушке», сначала просто продавцами, потом свою точку сделали, ездили за «компактами» в Болгарию. Но надо же куда-то двигаться. Вот и затеяли лейбл. Пока у нас два артиста подписанных – Святослав Ефимов и Ирина Соловьева. «Ветераны советской эстрады». Подписали договоры на весь их бэк-каталог. Конечно, они «вторая лига», но, условно, Пугачеву или Ротару мы бы просто не потянули, там авансы огромные. Да и люди такого уровня давно уже подписаны. А с этими договорились практически без аванса, за процент от продажи – все их альбомы.

Женя взял со своего стола пачку Camel и зажигалку.

– Куришь?

Я кивнула.

– Официально здесь курят в конце коридора, но неофициально можно и здесь. Когда нет Наташи. Она не курит и дым не переносит. По крайней мере, так говорит.

Я взяла сигарету. Женя прикурил мне и себе, приоткрыл окно.

– У Ефимова уже три года никаких концертов, никаких пластинок, – сказал он. – Жена давно ушла, он продал питерскую квартиру. Он из Питера, как и ты. Проедает и пропивает эти деньги. Сейчас мы его хоть на «ящик» протолкнем, на радио. Люди от сорока и старше помнят его хорошо. При «совке» на «ящике» артистов было мало, и тех, кто там был, их уже не забудут, даже если это «вторая лига». Ему уже начали, опять же, благодаря нам, поступать предложения. Выступить на дне рождения какого-нибудь бизнесмена, на корпоративном празднике. Мы здесь ни на что не претендуем, никакой комиссии не снимаем: пусть зарабатывает.

Женя затянулся, стряхнул пепел за окно.

– Соловьевой в следующем году полтинник, выглядит на тридцать пять, голос тот же, что и двадцать лет назад. Но при этом тоже оказалась никому не нужной, все про нее забыли. Плюс нимфоманка, и про это многим известно. Ушлые молодые ребята капитально ее обобрали: распродала все свои бриллианты. Мы, когда начали с ней работать, всех их отфутболили. Теперь три раза в неделю к ней приезжает мальчик по вызову, из проверенной конторы. Все финансовые взаимоотношения – между нами и конторой. Естественно, в счет гонорара Иры.

Я смотрела в окно на машины на улице, на редких прохожих, на парня, раздающего листовки, как я сама раздавала еще вчера.

– Я понимаю, что ты сейчас про нас думаешь, – сказал Женя. – Завели разговор про Питер, про «Аквариум», а выпускают полное говно, самый отстой. Да, Ефимов – отстой, и Соловьева – отстой. Но надо же с чего-то начинать? Конечно, мы хотим выпускать молодые, крутые, интересные группы. Я сам слушаю «Нирвану», слушаю Rage Against the Machine – знаешь таких ребят?

– Знаю, конечно.

– Ну так вот. Это – наша цель, стратегия. И мы к этому придем. Но не сразу. Потому что продать диск новой группы просто так практически невозможно. Нужны большие вложения. Да, есть продюсеры, они раскручивают своих артистов. Но к нам они не придут, потому что мы слишком маленькие, слишком молодые. У нас нет еще отлаженной системы дистрибьюции, не установлены связи с радиостанциями, с каналами. Вот, пришел один. И мы будем с ним работать, хоть мне, я тебе честно скажу, совершенно не нравится эта певица. Обычная попса. Но ее продюсер Иннокентий Порохов, занятный тип, ты с ним познакомишься – приносит деньги. Где он их берет – нас не интересует. Но он, в отличие от других, хотя бы понимает, что с нуля артиста не раскрутить. Нужны деньги. На клипы, на прочую раскрутку. Он сам оплатил демо-запись, к нам пришел уже с ней. А мы оплачиваем только зап…

Дверь открылась без стука. Вошел лысый мужик под сорок, в расстегнутой кожаной куртке и черных брюках, с двумя клетчатыми баулами. Женя заулыбался, сделал два шага ему навстречу. Они поздоровались за руку.

– Знакомься, Паша, это – Оля, наша новая сотрудница. А это – Павел Репин, владелец магазина компакт-дисков в Саратове. Поскольку Паша никому не доверяет, то он даже в Москву за дисками ездит сам.

– Ты не прав, Евгений, – сказал Паша. – Всем, кто заслуживает доверия, я доверяю. Но мне нравится самому приезжать в Москву, самому закупаться. Я вообще люблю Москву. Для меня она символ современной России. Такая вот огромная барахолка. Пусть люди уже и не стоят на улице в таком количестве, как еще три-четыре года назад, не продают все подряд, от пива до кроссовок, но сущность-то не изменилась. Просто все переместилось на оптовые склады и рынки.

– Что берешь в этот раз? – спросил Женя.

– По коробке всех ваших дисков. Потому что знаю, что точно продам. Мой магазин самый известный в городе, туда все приходят. От подростков-металлистов в китайских кедах, до солидных людей с золотыми цепями, на джипах. Причем золотые цепи не только на них, но и на собаках, вместо ошейников. Вот это уровень, можете себе представить?

31

Влад

Все утро я сидел с гитарой. В итоге набросал черновики трех новых песен, записал на магнитофон.

В комнате не было никакой жратвы. На кухне я нашел почерствевший кусок батона и остаток кетчупа. Выдавил кетчуп на батон, стал жевать.

На улице шел дождь. Идти никуда не хотелось. Я прошелся по коридору. Было тихо. Те, кто был дома, наверно, еще спали.

Дверь в крайнюю комнату была приоткрыта. В ней раньше жили Игорь и Бэлла, но потом вдруг куда-то исчезли.

Я заглянул. Татуированный чувак с бородой, с несколькими серьгами в каждом ухе, доставал из рюкзака шмотки. Складывал в выдвижной ящик комода. Его майка была разрисована психоделическими узорами. Из «мыльницы» звучала индийская музыка. Тлела ароматическая палочка.

Он посмотрел на меня, сказал:

– Привет. Как тебя зовут?

– Влад.

– А я – Немец. Хотя вообще я по национальности белорус. А почему такое погоняло, могу как-нибудь рассказать. Но не сейчас.

– Не обязательно. Мне все равно.

– Круто. Мне нравится. Все обычно задают идиотские вопросы про погоняло. – Он достал из рюкзака машинку для татуировок, пузырьки с чернилами. Поставил все на «стол» из деревянных ящиков в углу. – Как видишь, я делаю татушки. Хочешь, сделаю тебе?

– Не знаю…

– Что, не твой стиль?

– Я не знаю, что такое мой стиль.

– Тогда, почему нет?

– В любом случае, денег нет.

– И не надо. Я тебе бесплатно сделаю в первый раз, по случаю знакомства. Есть идеи, что бы ты хотел?

– Обложку альбома «Нирваны» «In Utero» сможешь сделать?

– Без проблем. У тебя она есть?

– Да. Могу принести.

* * *

Немец набил мне татуировку, более или менее напоминающую «In Utero». Потом стал гнать про ведическое знание, про шаманизм. Я слушал, но мне было наплевать на все это. Потом он достал шприцы и героин.

– Ты думаешь, это что, наркота? Может, для кого-то это и наркота. Но для меня это нечто другое. Это – эликсир. Мне он нужен, чтобы противостоять Вавилону. Потому что вокруг нас Вавилон. Во всех его проявлениях: от капитализма до бандитизма.

– Ты предлагаешь вмазаться?

– Я это так не называю.

– Не важно, как ты называешь. Давай.

32

Оля стояла у раковины, мыла чашки.

В нескольких местах со стен осыпалась штукатурка, видны были красные кирпичи. Над раковиной висел потрепанный черный плакат с изображением автомата и красными буквами RAF[7].

Влад курил, сидя на подоконнике.

– И ты будешь в этом говне работать? – спросил Влад.

– А что ты предлагаешь? Продолжать раздавать листовки и расклеивать объявления всяких жуликов? Или у тебя есть другие предложения?

– Не знаю. Но мне бы было противно этим заниматься.

– А мне не противно. – Оля стряхнула с чашки капли, поставила ее на деревянный стол с «сеткой» следов от ножа. – Представь себе, мне не противно. Потому что я не вижу лучших вариантов.

Влад поднял глаза на плакат.

– Красное на черном. Да здравствует «Алиса»! Это же твоя любимая группа, да?

– Была когда-то. – Оля посмотрела на Влада. – Ты что, пьяный? Или обторчался?

– Скорей второе, чем первое…

– Ты же всегда говорил, что наркота тебя не интересует?

– Ну и что, что я говорил?

Оля поставила на стол вторую чашку, перекрыла кран.

– И где ты взял деньги?

– Нигде. Меня угостили.

– Прекрасно.

33

Оля

Я привезла кассету с демо-записью на радиостанцию. Вместе с ней я отдала понтовой секретарше и демо «Литиума», записанное еще в Питере. Шансы, что его послушают, приближались к нулю, но мне хотелось хоть что-нибудь делать.

Секретарша сидела за большим новым столом с компьютерным монитором и двумя телефонами. Она была ярко накрашена, в белой блузке, от нее пахло дорогими духами.

– Здравствуйте. Я принесла демо-записи. «Ракета-Рекордс», – сказала я.

Секретарша подняла на меня глаза, кивнула, снова уткнулась в монитор. Я положила кассеты на стол, вышла, закрыла за собой стеклянную дверь, увидела, как секретарша взяла кассеты и бросила в мусорку.

Я дернула на себя дверь, подбежала к столу.

– Ты что, охуела? – Я схватила секретаршу за длинные волосы, выволокла из-за стола вместе с компьютерным креслом, дала ей оплеуху. Она запищала.

Ко мне подбежал охранник, заломил руку, ударил в живот кулаком. Я присела от боли, отпустила секретаршу. Он выволок меня в коридор, два раза ударил ногой по спине.

– Чтобы я тебя здесь больше не видел, – сказал охранник.

Через стеклянную дверь я смотрела на секретаршу. Она достала зеркальце и поправляла волосы.

* * *

Я открыла дверь, вошла в офис.

– Что ты устроила на радиостанции? – заорала Наташа. – Они звонили, сказали, что мы теперь в «черном списке», что больше никаких демо-записей от нас слушать не будут.

– Она сама повела себя по-свински: выбросила «демо» в мусорку. Прямо при мне.

– Ну и что, что выбросила? Может, она не знала, от кого это. Может ей не сказали. Там была договоренность лично с программным директором. Так что, пришлось бы ей «демо» из мусорки вытащить, раз она такая умная. А сейчас все… Считай, что это твой последний день работы.

– Это ты решаешь, да? Ты – директор фирмы?

* * *

Я и Женя курили у окна в конце коридора, сбрасывая пепел в стеклянную банку. Подоконник был прожжен в нескольких местах, посредине было выцарапано «Костя Царь».

– Наташа – знакомая Антона, – сказал Женя. – Или даже дальняя родственница, точно не помню. Окончила какой-то институт «второй лиги». Потом работала продавцом в киоске. Ни я, ни Антон от нее не в восторге.

Он стряхнул пепел в банку, посмотрел на меня.

– Мне даже понравилось то, что ты отколола. Это значит, что тебе не все равно, ты не просто формально делаешь свою работу.

– Я могу делать больше. Я могу быть одновременно и секретарем, и курьером, и делать еще кучу работы. Дайте мне зарплату Наташи, а на моей тогда сэкономите.

– То есть, ты предлагаешь уволить Наташу?

– Да. Она курица, от нее никакого толку.

Женя улыбнулся.

– Резко. Тебе самой грозит увольнение, а ты такое предлагаешь… – Женя потушил бычок о край банки, бросил его внутрь. – Хотя, это по-своему правильно. Лучшая защита – нападение. Ладно, я поговорю с Антоном. Но каким будет результат, предположить не берусь. На всякий случай, готовься к увольнению.

34

За окном темнело. Кухню освещала тусклая лампочка без абажура. В грязном стекле отражались угол стола, плита и раковина.

На электрической плитке нагревался чайник, разрисованный от руки красной и синей краской.

Оля сидела на табуретке.

Вошел Илья, глянул на Олю, сказал:

– Привет!

Оля кивнула.

– Сегодня приезжали голландцы. Снимали меня для фильма о современном искусстве. И я объяснил им свою генеральную линию. Авангардное искусство – это магический ответ колонизированных Западом аборигенов в войне Светлого Хаоса против Темного Порядка. Не знаю, поняли они или нет. Европейцам в принципе сложно понять русского человека. Мы находимся в разных культурных парадигмах. Русская парадигма построена на водке, самосозерцании и страдании. Европейская парадигма – это толерантность, поп-культура и синтетические наркотики. Но сложно – не значит невозможно. Мы все равно должны делать шаги навстречу друг другу. Ты так не считаешь?

Крышка чайника начала подпрыгивать. Оля схватила со стола тряпку, сняла с плитки чайник, налила из него кипятка в металлическую кружку с засыпанным чаем.

– Может, пойдем к тебе в комнату? – спросил Илья.

– Не пойдем.

Илья причмокнул, улыбнулся, подошел к окну, выглянул, снова повернулся к Оле.

– Я трахнул практически всех девушек, которые когда-либо появились здесь в сквоте. Я говорю «практически», потому что не все привлекли мое внимание. Я не формалист. У меня нет цели, чтобы трахнуть обязательно всех. Но я уверен, что трахну и тебя. Раньше или позже.

– Ага, помечтай.

– Нет, а что тебя смущает? Твой этот Влад? Так ему насрать, он сейчас у Немца. Немец вмазал его «герычем». Так что, пошли к тебе. Или ко мне.

Илья взял руку Оли, сжал, глянул ей прямо в глаза. Другой рукой он дотронулся до груди Оли.

Оля дала ему оплеуху. Илья попытался свободной рукой схватить Олю за руку. Она увернулась, зацепила локтем кружку, стряхнула на пол. Чай разлился. В луже плавали чаинки.

Илья отпустил Олину руку, ухмыльнулся.

– Некоторые любят пожестче, да?

Илья вышел из кухни. Зашел Вадим, глянул на лужу пролитого чая.

– Покуришь со мной травы? – спросил он.

* * *

Оля и Вадим сидели на крыше. Вадим затянулся, задержал дым, выпустил, передал «косяк» Оле.

– Ты правильно сделала, что не стала с ним трахаться. Он вроде как любит жесткий секс. Независимо от того, нравится ли это партнерше. Некоторые девочки жаловались. Синяки, гематомы. Одной даже ребро сломал в процессе.

– Почему его тогда не выкинут отсюда?

– Как это выкинут? Он достаточно известный художник. В концептуальном искусстве. Перформансы, инсталляции и тому подобное. Мы только благодаря ему здесь находимся. У него контакты в управе района. Фактически дом давно отдан под снос.

35

Оля

Влад лежал на матрасе.

– Что, опять обторчался? – спросила я.

Влад, не открывая глаз, сделал руками странный жест.

Я зашла в комнату Немца. Он сидел спиной ко мне на полу, на коврике. Негромко играла индийская музыка, тлела палочка с сильным запахом.

Я подошла, дотронулась до его плеча. Он медленно повернулся, посмотрел на меня.

– Когда человек медитирует, его трогать нельзя.

– Мне насрать. Зачем ты даешь Владу героин?

– Свобода – одно из ключевых понятий буддистской философии. Никто не вправе никого ни к чему принуждать. И я этого никогда не делаю.

– Твоя задача – подсадить его на «герыч», да? Ты этого добиваешься?

– Я пытаюсь тебе объяснить, а ты не хочешь меня слушать. Влад сам у меня попросил что-нибудь для расширения сознания. Существует большое количество ведических практик, которые позволяют достичь примерно того же эффекта. Но это требует времени и тренировок. Поэтому я абсолютно пойму человека, который хотел бы уже здесь и сейчас заглянуть в себя по-настоящему.

– Ты эти «телеги» можешь гнать это кому-нибудь другому, ясно? И «герыч» свой продавай кому-нибудь другому. Если еще раз продашь Владу…

– Повторяю. Я не продаю героин. Я делаю татуировки. Иногда у меня бывает элексир для расширения сознания. И я даже могу им с кем-нибудь поделиться. Но не бесплатно. Потому что это дело не дешевое. Хорошо, Влад больше не получит героина. Тем более что он и так уже мне должен денег. За «татушку» и за героин. Двести долларов.

– Это очень много.

– Для кого как. Но мы с ним так договорились.

36

– В общем, тебе повезло, – сказал Женя.

Оля стояла у его стола. Антон сидел за соседним.

– Наташа уволилась, – продолжил Женя. – Она и так хотела уйти. А сейчас попытаталась прогнуть нас по зарплате. Мы с Антоном отказались, и она ушла.

– И скатертью дорога! – сказал Антон. – Да, это я ее привел, но она меня за два месяца задрала капитально.

– И мы обсудили то, что ты предложила. – Женя посмотрел на Олю. – Все будет, условно, так, как ты хотела. У тебя будет больше обязанностей. В том числе и секретарские. И больше денег, естественно. Название должности придумаем потом. В общем, придется быть «специалистом широкого профиля». Ближайшее задание: свозить Соловьеву на интервью.

– А она что, сама не доедет?

– Не доедет. Не найдет. Даже на такси, даже если сказать ей адрес. Все равно его перепутает или выйдет не там. Поэтому ты берешь такси, заезжаешь за ней, адрес должен быть в черной записной книжке. Везешь в ресторан. «Арагви», Тверская шесть, строение два. Потом отвозишь ее домой.

* * *

Соловьева надела на интервью черный костюм с юбкой чуть выше колена и черную шляпу. В ушах висели массивные серьги, на шее – крупные черные бусы. Тщательный макияж не помог скрыть морщины и мешки под глазами.

Журналистка – немного за тридцать, с короткими темными волосами – сняла кожаную куртку, повесила на стул, осталась в застиранной черной майка с катышками. Лифчика под майкой не было.

– Неплохой ресторан, – сказала журналистка. – Несколько «совковый», конечно, но неплохой. Я здесь пару месяцев назад брала интервью у Бори Гребенщикова.

Подошел официант. Журналистка заказала шашлык, бутылку боржоми и бокал красного вина, Соловьева – хачапури, шашлык, суп харчо, лобио и белое вино. Я взяла хачапури и пиво.

Официант отошел.

– Можем начинать? – спросила журналистка.

Соловьева кивнула.

Журналистка нажала на кнопку диктофона. Кассета закрутилась.

– В семидесятые и восьмидесятые годы вы были частью официозной, идеологизированной эстрады. Вы пели песню «Комсомольская свадьба». Вам не было противно?

– Нет, мне совершенно не было противно. Почему мне должно было быть противно? Эта песня, про которую вы вспомнили, про любовь, а не про комсомол. У меня вообще все песни о любви. Просто тогда о любви как таковой петь было невозможно, а если с комсомолом, то пожалуйста.

– И вы выбрали изначально конформистский путь? Сотрудничество с коммунистической властью?

– Я ничего не выбирала. Собственно, выбора никакого не было…

– Как это не было? И при советской власти существовало неофициальное искусство, и оно было намного интереснее и самобытнее официальной эстрады. Но вы выбрали путь обслуживания власти.

– Послушайте, я никого не обслуживала…

– В каком смысле? Если в сексуальном, то меня это не интересует, пусть этим занимаются желтые издания. Я до их уровня опускаться не собираюсь… Ладно, о прошлом вы говорить не хотите. Давайте тогда поговорим о настоящем. Или, скорей, даже о будущем. Вы что-нибудь делаете, чтобы подготовиться к концу своей карьеры? Вы ведь должны понимать, что ваше время ушло, что вас слушают исключительно из ностальгических соображений и из-за нехватки свежего материала. А уже через несколько лет вы будете никому не нужны. Вы готовите себя морально к этой жизни? Вы уже знаете, что будете делать? Цветочки, там, сажать на даче, или с внуками нянчиться?

– Я не понимаю, почему вы настроены ко мне так агрессивно. Я вам ничего плохого не сделала. Я всего лишь пою свои песни.

– И вы считаете, что они непременно должны всем нравиться? Это не какой-нибудь проплаченный материал, где журналист будет вас хвалить и писать, какая вы хорошая. Я хочу сделать честное интервью, я хочу, чтобы мой читатель увидел, кто на самом деле такая Ирина Соловьева, что скрывается под тоннами косметики…

– Ну, знаете, это уже чересчур…

– Вы это так театрально сказали… Поэтому – следующий вопрос. А вы никогда не мечтали о театральной карьере?

* * *

На тарелке журналистки лежали огрызок мяса и остатки зелени. На бокале отпечаталась ее темно-красная помада.

– Олечка, вы мне объясните, зачем я должна терпеть такое унижение? – сказала Соловьева. – Она на меня просто волком смотрела, вы сами видели. Зачем мне это?

– Нам нужно, чтобы о вас снова вспомнили. Что бы она там ни написала, это, как бы, все равно лучше, чем ничего. Понимаете?

– Стараюсь понять.

– А когда вы в последний раз давали интервью?

– Здесь, в Москве, уже и не вспомню, когда. А вот года три назад была гастроль в Челябинске, вот там меня интервьюировала журналистка. Пожилая уже, но очень вежливая и предупредительная… Олечка, у меня после этой беседы совершенно пропал аппетит. Вы мне не поможете?

Оля кивнула. Соловьева пододвинула к ней тарелку с шашлыком. Оля переложила на свою три куска мяса.

37

Влад

Дверь комнаты Риты и Димыча была открыта. Они и еще две девушки сидели на полу. На расстеленной газете лежали несколько связанных вместе тротиловых шашек. Димыч возился с проводками.

Я заглянул в комнату.

– Что это?

– То, что ты подумал, – ответила Рита. – Пора от пустого трепа переходить к прямому действию.

Другая девушка посмотрела на меня, улыбнулась.

– Вы реально ебанулись, – сказал я и пошел дальше по коридору.

* * *

Позже я спросил про это Вадима. Он говорил неохотно.

– Я, конечно, не поддерживаю таких методов. Но я понимаю ребят. Они искренние, настоящие, пассионарии. Они не хотят пускать свою энергию юности на всякое говно: на сидение в офисе, работу на капиталиста и тому подобное.

– Они не пассионарии, а придурки. Они думают, что живут в Париже шестьдесят восьмого года или в какой-то вообще придуманной реальности.

– Они считают, что вобрали в себя весь опыт леворадикального прямого действия за последние сорок лет – РАФ, Красные бригады[8] и тому подобное. Опять же, я не хочу, чтобы ты меня смешивал с ними. Я не собираюсь участвовать ни в каком терроризме, я уже говорил. Я их не поддерживаю, но понимаю. Кроме того, они не хотят никаких жертв. Все, что они там планируют, будет сделано так, чтобы люди ни в коем случае не пострадали. Они это клятвенно заверяют.

* * *

Когда Оля пришла с работы, я рассказал ей про взрывчатку. Она сказала, что это «знак», что она попросит у босса денег в счет зарплаты, и мы снимем комнату и съедем из сквота.

38

Оля, Влад и Вадим достали из бежевой «Победы» две сумки и два рюкзака, положили на лавку у подъезда серой девятиэтажки.

Влад и Вадим пожали руки парню за рулем. Коротко стриженому, в синей «аляске» и роговых очках. «Победа» уехала.

* * *

В девятиметровой комнате стоял старый шкаф с зеркалом, за ним – металлическая кровать. Над кроватью висел ковер «Три богатыря».

Оля подошла к окну, выглянула. Качались черные ветки голых деревьев. За микрорайонами одинаковых девятиэтажек дымили три трубы ТЭЦ.

Влад сел на кровать, прислонился спиной к ковру. Вадим сделал несколько шагов по комнате.

В дверь заглянул хозяин, дед за шестьдесят, худой, с впалыми щеками и редкими седыми волосами, в поддельной кофте Nike.

– Ну, располагайтесь, короче, и чувствуйте себя, как дома, – сказал он нетрезвым голосом. – Скоро все наебнется к херам…

– Мы танцуем на палубе тонущего корабля… – напел Вадим.

– Вот-вот, – сказал хозяин и отошел от двери.

– Да, вот еще что, – сказал Вадим. – Надо искать нового басиста. Кирилл прекратил вроде как всякую творческую деятельность, сосредоточился исключительно на наркотических опытах. – Вадим тронул пальцем прилепленную к обоям наклейку из жвачки Turtles с синим драконом. – Но можно по объявлению найти. Повесить объявление в рок-магазине.

39

Влад

На газоне у магазина спали два бомжа. Я зашел внутрь. Вынул из рюкзака объявление – оно слегка помялось. Я разгладил его. Нашел на дне рюкзака три кнопки. Прикрепил объявление к афише старого концерта группы «Пурген».

«В группу, играющую инди-рок/альтернативный рок/панк-рок требуется басист. Сам я пою, пишу песни и играю на гитаре. Люблю группы Nirvana, Pixies, Joy Division, Butthole Surfers и еще многие. Но тексты пишу и пою на русском. Если вам нравится что-то другое, кроме попсы, не проблема. Телефона у меня нет, поэтому, оставляйте свой номер здесь. Я буду приходить сюда каждые несколько дней и перезвоню вам».

Рядом рассматривал объявления длинноволосый чувак в косухе. Он прочитал мое, повернулся.

– Круто! Мне нравится. Я пошел бы к тебе играть, если бы умел, – Он улыбнулся. – Знаешь, что? Тебе надо обязательно познакомиться с Толиком Ушаковым. Знаешь его? Группа «Мертвая мышь».

– Никогда не слышал.

– Ну, вы меня удивляете, батенька. Это же икона московского андеграунда.

– Я недавно в Москве. До этого в Питере жил.

– А, тогда все ясно. Вам, питерским, до московского андеграунда дела нет. Варитесь в своем соку. Без обид. Но тебе обязательно нужно познакомиться с Толиком. Его квартира – это центр всего, в ней совершенно сумасшедшая креативная атмосфера. Он все свои альбомы пишет дома. И не распространяет. Принципиально. Только ставит послушать узкому кругу людей. Как раз недавно они записали новый альбом. Тебе, я думаю, он его поставит.

* * *

Чувака в косухе звали Митя. Мы доехали с ним до метро Коньково. Он сказал, что надо купить бухла: к Толику с пустыми руками нельзя. У меня как раз хватило денег на бутылку дешевой водки. Митя не участвовал: сказал, что у него «голяк».

Мы шли от метро дворами серых девятиэтажек.

– На сегодня Толик самый крутой андеграундный человек во всей Москве, – говорил Митя. – Даже, наверно, во всей России. По сравнению с его текстами тексты Летова или там Башлачева – детский лепет. Вы обязательно понравитесь друг другу. Я это чувствую. Вы – полтора сапога пара.

– Почему полтора? – спросил я.

Митя не ответил.

* * *

Толик оказался невысоким щуплым парнем примерно моего возраста, в больших очках с дужкой, замотанной синей изолентой.

Двухкомнатная квартира была завалена книгами, кассетами и видеокассетами. Они стояли стопками на полу, и между ними едва можно было пройти. Свободное пространство на полу занимали пустые бутылки от водки, портвейна и пива.

У окна в большой комнате стояли две гитары, «комбик», бас и ударная установка.

Митя отдал Толику бутылку.

– Что, опять чужого привел? – спросил Толик. – Или, думаешь, он свой?

– Думаю, свой. Иначе бы не приводил.

– А вот мы сейчас проверим, какой он свой, – Толик посмотрел на меня. – Назови мне три свои любимые группы.

– Именно три? У меня их больше.

– А ты назови мне три. И обоснуй. Мне интересно.

– Ты ж в объявлении написал, какие группы тебе нравятся… – сказал Митя.

– Ну, тогда, наверно, Joy Division, Nirvana и Pixies.

Толик почесал подбородок.

– Joy Division принимается. Pixies ладно, с некоторой натяжкой. Слишком попсово на мой вкус. Но Nirvana? Ты что, майн фюрер, ебанулся? Это же попса!

– Что значит – попса? Для тебя попса, а для меня – нет. Я не буду спорить.

– А тут нечего спорить. «Нирвана» – хуйня. И хуйня уже потому, что нравится толпам малолетних придурков. Ты скажешь, это не проблема «Нирваны», что она им нравится. А я тебе скажу, что как раз-таки это проблема группы. Хорошая группа не будет нравиться всякой швали. Искусство принадлежит посвященным. Ты это знаешь? И что значит нравится, не нравится? Если человеку нравится хуйня, то это, получается, нормально? И не надо мне говорить, что все относительно. Ни хуя не относительно! Наоборот, все абсолютно! Существуют только абсолютные ценности! Есть только то, что абсолютно хорошо и абсолютно плохо!

– И кто это определяет – что абсолютно хорошо, и что абсолютно плохо? Ты?

– А если и я? Ты что, меня знаешь? Ты знаешь, кто я такой?

Я повернулся к книжным полкам. Поглядел на корешки. Собрание сочинений Льва Толстого. «Архипелаг ГУЛАГ». «Словарь русской фени».

Что-то сильно ударило в затылок. Я обернулся. Это Толик стукнул меня кулаком.

Я дал ему в челюсть. Толик упал на стопки книг. Его очки сползли. Книги посыпались.

Митя с кулаками ринулся на меня. Я успел увернуться. Он пролетел мимо. Упал на Толика. Зацепил полку. Она рухнула. Посыпались книги и кассеты.

– Хватай его! – заорал Толик. – Надо его отпиздить! Он – враг!

Я схватил стойку тарелки, замахнулся.

– Сейчас я спокойно уйду, хорошо? – сказал я. – Я никого не трогал, ты сам полез.

Толик и Митя молча смотрели на меня.

40

Оля

Я поднялась на второй этаж, прошла по коридору, отперла дверь офиса, подошла к своему столу.

Из факса торчала счет-фактура.

Я сняла куртку, повесила на крюк, бросила рюкзак на пол, включила компьютер и монитор. Он затарахтел, зажегся монитор. На экране появилась заставка Windows 95.

На автоответчике мигала красная лампочка. Я нажала на кнопку. Включилось сообщение:

– Здравствуйте! Это компания «Ракета Рекордс», да? Меня зовут Настя. Я – начинающая певица. Выпустите мой альбом, и я буду сосать вам хуи полгода каждый день… Не, наверно, это много. Месяц. Хорошо? Мой телефон четыреста восемьдесят пять, девяносто, ноль один.

Я нажала на «delete».

* * *

День был скучный, сплошная секретарская работа: ответы на звонки, отправка по факсу счетов-фактур и подобная фигня. В обед я вышла к метро, купила в киоске две слойки и кофе. Начал накрапывать дождь. Я торопливо доела и вернулась в офис.

Около трех часов в офис зашли два парня бандитского вида. Антон вышел из-за стола, пожал обоим руки.

– Что-то, бля, скромненько тут у вас, – сказал один.

– А ты думал, Сиплый, что мы миллионеры? – Антон улыбнулся. – Мы ж только раскручиваемся.

Второй бандит рассматривал меня. Я не обращала на него внимания.

– Не, ну все равно, – сказал Сиплый. – Если вы хотите раскрутиться, нужны понты. Чтобы офис нормальный, тачки взять хорошие. А то посмотрит на все это какая-нибудь, бля, звезда-пизда, и скажет: на хуй они мне усрались? Я лучше пойду к тем, у кого все на понтах. Видишь, Тоха, я лучше тебя понимаю твой бизнес! – Он захохотал.

– Выпить хотите? – спросил Антон.

– Так если, чисто символически, по тридцать капель. Я ж, по типу, за рулем.

Антон выдвинул ящик стола, достал начатую бутылку водки Smirnoff, три рюмки, посмотрел на меня.

– Выпьешь с нами?

Я помотала головой.

– Ну, как знаешь.

– Вот водка у тебя правильная, – сказал Сиплый.

– А что ты нас со своей секретуткой не знакомишь? – спросил второй бандит. – И вообще, где ты ее прешь? Не вижу дивана!

Он и Сиплый захохотали.

– Пацаны, не говорите хуйню, – сказал Антон. – Оля – не секретарша, она всю фирму на себе тащит…

– Без обид… – Сиплый глянул на меня. – Просто обычно, бля, если баба на фирме, то, по типу, секретутка.

41

Влад

Оля пришла с работы грустная. Я не стал допытываться, в чем дело. Я знал, что ей западло работать на этой сраной «Ракете». Но она никогда этого не признает хотя бы из чувства противоречия.

Мы сидели на кухне. Ждали, пока на плите закипит белый чайник с красным цветком на боку. Курили.

Я содрал крышки с двух коробок с лапшой быстрого приготовления. Засыпал из коробки заварку в две чашки.

– Я устроился на работу, – сказал я. – Сторожем, на фирму. График – ночь через две.

Я подошел к подоконнику. Стряхнул пепел в стеклянную пепельницу.

– И я завязал с наркотой. Эксперименты закончились. Я понял, что мне оно совершенно не нужно. У меня и так все нормально. Есть уже шесть новых песен. Как только найдется басист, будем репетировать регулярно, сделаем программу.

Крышка чайника начала подпрыгивать. Из-под нее вылились струйки воды. Потекли по чайнику.

Оля встала, взяла тряпку. Сняла чайник с плиты. Налила кипяток в коробки с лапшой и чашки. Поставила чайник обратно на плиту. Подвинула табуретку, села рядом со мной. Взяла мою руку в свою. Мы молча сидели и смотрели на наши отражения в окне.

Скрипнула дверь. Из своей комнаты вышел Иваныч – хозяин. От него воняло перегаром.

– Все хуйня какая-то, – сказал он. – Ельцин-хуельцин губит страну. Все разваливают, все разворовывают, растаскивают… России нужен вождь наподобие Сталина, чтобы держать народ в ежовых рукавицах! Только тогда будет толк. Почему коммунистам не удалось отстоять страну? Потому что слабые стали, захотели быть буржуями… Ладно, что это я вам? Вы ребята умные, хорошие. Вы и сами все видите…

Иваныч включил свет в туалете, зашел.

42

У стола Антона сидели он сам, Женя, продюсер Иннокентий и его певица Инга – ярко накрашенная искусственная блондинка лет двадцати в короткой черной юбке, черных колготках и облегающей зеленой кофте.

Оля набирала на компьютере текст, иногда прислушиваясь к разговору.

– Я всего добился сам, – говорил Иннокентий – стриженый налысо, в белой рубашке и черном пиджаке. – С нуля. Я – селф-мейд мэн, как говорят. Вырос в ебенях, там делать было нечего вообще, переспектив – ноль. Приехал в пятнадцать лет в Москву, поступил в «путягу». Потом бросил, потому что надо было зарабатывать на жизнь – на стипендию ж не проживешь. Приходилось работать на самой говенной работе: и чернорабочим, и дворником, и грузчиком. Но при этом закончил вечернюю школу, причем, без троек… Потом начал бизнесом заниматься, но образование – это все равно главное. Поэтому учусь сейчас заочно в коммерческом институте, постигаю, как говорят…

– А где здесь туалет? – спросила Инга.

– По коридору направо и до конца, – сказала Оля.

Инга встала, взяла сумочку, вышла из комнаты. Женя проводил ее глазами.

– Я хочу, чтобы мы сразу открыли карты, – сказал Иннокентий. – Чтобы все по-честному, чтобы не было, как говорят, сюрпризов. Поэтому я вам честно говорю, над вокалом ей придется еще поработать. Все остальное – да вы это и сами видите – все при ней. Танцует красиво – пять лет занималась танцами. А это, по-моему, главное. Чтобы пацаны по пятнадцать, шестнадцать лет на нее дрочили, а девчонки хотели бы быть такой, как она. В этом же смысл поп-музыки для подростков: у них должны быть кумиры. Идолы, как говорят. Почему в свое время выстрелил «Ласковый май»? Ведь песни – полная херь, и петь пацаны не умели. А все потому, что они были первыми молодежными поп-артистами. До этого у нас на эстраде что было? Пугачева, Ротару, Леонтьев, Антонов – всем уже глубоко за тридцатник, а то и за сорок. А тут появляются пацаны, которые, с одной стороны, того же возраста, что и ты сам, но, в то же время, уже и звезды. Инге вокальчик немного подтянем и будет настоящая звезда. У вас нет там случайно контактов в Гнесинке, чтобы оттуда преподавателя по вокалу взять?

– Поищем, если надо, – сказал Женя. – Сколько песен на сегодня готовы?

– Шесть. Я купил еще четыре буквально вчера. Чтобы было на альбом и полноценную концертную программу.

– Значит, стратегия такая, – сказал Антон. – Сначала снимаем клип. Заряжаем на ящик.

– Бесплатно? – спросил Иннокентий.

– Что бесплатно? – Антон нахмурил брови.

– На ящик. Не клип же.

– Не бесплатно, – сказал Женя. – Просто так, с нуля, нового артиста на ящик не продвинешь. Одновременно со съемками клипа записываем альбом. Клип бомбим в эфире месяц, запускаем с таким расчетом, чтобы к середине месяца был готов первый тираж. Дисков – тысяча, кассет – десять тысяч. А дальше уже, как пойдет.

Дверь открылась, вошла Инга.

– Обсуждаем, как сделать тебя звездой, – сказал Иннокентий.

Инга улыбнулась.

Часть третья

Январь – март 1996. Москва

43

Влад

Люди за столиками жрали и бухали. Мужики от тридцати до пятидесяти. В основном, бандитского вида, со своими девками. Мы настраивались на сцене – непривычно высокой, метра полтора выше уровня зала.

Я поднес гитару к колонке. Она зафонила, засвистела. Краем глаза я увидел, как мужик за ближайшим столиком сморщился, заткнул пальцами уши. Что-то сказал своей девке, криво улыбаясь. Я тоже улыбнулся.

К Оле, она стояла у края сцены, подбежал арт-иректор казино. Толстый, в больших очках, в черном костюме и черной рубашке. Он вынул из кармана пиджака конверт. Отдал ей, что-то сказал, ушел.

Оля помахала мне рукой. Я подошел к ней, присел.

– Он выдал гонорар и сказал, что играть не нужно, – сказала Оля.

– Что значит не нужно?

– Сказал, что руководству, как бы, не понравилось, не вписываетесь в «формат» заведения.

– Руководство может идти на хуй.

– А смысл? Тебе что, самому будет в кайф для них играть? – Оля кивнула в сторону столиков.

– Ладно, пошли пропивать гонорар.

Я и Эдик, новый басист, отсоединили гитары, сложили в чехлы. Вадим снял с установки свое «железо».

Мы прошли через соседний зал. У столов для рулетки стояли «крупье» – парни и девушки в белых рубашках, с бабочками. На стенах висели картины с былинными сюжетами – Алеша Попович, три богатыря, Иван Царевич на сером волке.

* * *

Мы вышли из магазина, перешли улицу. Поставили бутылки пива на торчащую из земли бетонную хрень. За железной дорогой стояли мрачные индустриальные постройки, едва освещенные фонарями с улицы.

Уже несколько дней продолжалась оттепель. Я наклонился, слепил снежок, бросил в сторону железной дороги. Эдик, коротко стриженный, в куртке-«бомбере», открыл зажигалкой бутылки.

Мы чокнулись бутылками. Каждый сделал по глотку.

– А как ты смогла договориться с ними? – спросил Вадим у Оли. – Я думал, что они с такими, как мы, вообще не разговаривают…

– Увидела в «МК» объявление: культурно-досуговое заведение заинтересовано в сотрудничестве с музыкальными коллективами.

– Так и сказано «культурно-досуговое заведение»? – переспросил Вадим.

– Ну, да. Сама бы я так не придумала. Взяла демо-запись, приехала к ним. На входе три охранника-мордоворота. Позвали этого арт-директора. Он спрашивает: «Это известная группа?» Я говорю: «Нет, не совсем.» Он тогда: «Можем дать сто долларов за получасовое выступление». Я думаю: «Это ж круто, у „Литиума“ никогда от входа больше десятки не получалось». «Демо» отдала ему, он как-то странно поглядел на кассету. Выходит, даже не слушал…

– Может, и послушал, – сказал я. – И, может, ему даже покатило. А вот начальству люто не понравилось.

Вадим отпил еще пива.

– Не, – сказал Вадим. – Меня удивляет логика этой новой буржуазии. Они считают, что могут вот так вот за сотку баксов купить любого.

– Ты считаешь, что они нас купили? – спросил я.

Из-за поворота выехала электричка, загрохотала по рельсам. В первом вагоне не было света.

44

Оля

Ефимов выглядел старше своего «полтиника», возможно, из-за алкоголя. Когда он отпер дверь, от него сразу пахнуло перегаром.

Я прошла за ним на кухню. На столе стояла начатая бутылка «Smirnoff», на тарелке лежал нарезанный лимон. Раковина была забита грязной посудой.

Я положила рюкзак на табуретку, расстегнула молнию, достала конверт.

– Вот ваш гонорар.

– Спасибо. – Он бросил конверт на подоконник.

– Выпьешь со мной?

– Спасибо, но у меня еще много дел.

– Не выебывайся. Даже двадцать лет назад, при коммунистах, когда девушка говорила, что не пьет водку, это было лицемерием. Потому что девушка пить не должна, девушке не полагается. Но тогда все было лицемерием. И не думай, что я хочу тебя напоить, а потом затащить в постель. Мне это на хуй не надо. Девушка или идет со мной в постель или не идет, независимо от алкоголя. И я, в отличие от многих, реально смотрю на вещи. Никому я уже на хуй не нужен – ни тебе, ни другим. Поэтому все, что я предлагаю, это выпить вместе.

– Ладно.

– Тогда присаживайся. Не стоя же пить.

Я сняла рюкзак с табуретки, положила на пол, села.

Ефимов взял с полки над раковиной чистую рюмку, поставил передо мной, взял бутылку, налил мне и себе.

Мы чокнулись, выпили. Я взяла лимон, начала грызть.

– Сейчас модно ругать «Совок», – сказал Ефимов. – Вернее, давно уже модно. И я тоже мало хорошего про него тебе могу сказать. Да ты и сама все знаешь прекрасно. Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре.

– Значит, знаешь, конечно. Но я тебе скажу, что при «Совке» и плюсы тоже были. Особенно, что касается музыкального творчества. Был профессионализм. Да, ты мог петь хуйню про комсомол и партию, но ты должен был это делать профессионально. И знаешь, как мы работали? Так в мире никто не работал, в таком графике, никакие «Битлы», никакие «Роллинги». Мы приезжаем в какой-нибудь сраный Магнитогорск, и играем концерты дней десять подряд. Дворец спорта. И каждый день – под завязку. В выходные два концерта. Да, ты, конечно, можешь сказать, что тогда развлечений не было, по «ящику» смотреть было нечего. Но все равно, это был уровень. Отыграли, получили по три рубля или сколько там за концерт, день или два отдохнули – и в следующий город… Давай еще.

Ефимов снова налил мне и себе. Мы чокнулись. Он выпил полностью, я – половину, поставила рюмку на стол.

– А сейчас смотри, что происходит, блядь! – сказал Ефимов. – Вышел – и дергаешься под фонограмму, которую хуй его знает, кто записал. Нынешний уровень эстрады вообще никакой. Звезды все липовые, одноразовые. Продюсер год попользовался, заработал бабок и выбросил, как гондон. Через год уже никто и не вспомнит, тем более, через пять лет. Вот мне предложили выступить на дне рождения бизнесмена. Я, конечно, согласился, жрать же хочется. Приезжаю, а там шампанское по двести баксов за бутылку, икра. Сам бизнесмен еще ладно, нормального вида. Может, какой-нибудь бывший партийный работник. Но вокруг одни только мордовороты и бляди. Думаешь, меня кто-нибудь слушал? Хуй там. Я спел десять песен, как договорились, мне – конверт с гонораром. И до свидания! – Ефимов посмотрел на меня. – Может, все-таки в постель?

– Нет. Мне надо идти.

Я встала, взяла рюкзак, вышла из кухни. Ефимов остался сидеть.

45

Влад

Я пришел на «Ракету» поговорить насчет контракта – в новый офис на Тульской.

Оля провела меня в «переговорную»: тесную комнату без окон, со столом и несколькими стульями. Мы сели к столу.

Зашел Женя в черной майке Dead Kennedys «Too Drunk To Fuck» под расстегнутым кожаным пиджаком. Мы поздоровались за руку.

– Мне нравится ваша «демка», – сказал Женя. – Но я хочу послушать что-нибудь еще. Тем более, эта запись сделана еще в Питере, с другими музыкантами. Запиши что-нибудь с новым составом. Качество записи роли не играет, хоть на диктофон. Это только для меня, чтобы я мог оценить. И если я увижу, что у тебя уже есть достаточно сильного материала, мы сразу же подписываем контракт и начинаем работать. Студию найдем, это не проблема. И раскрутить тебя не проблема. Через скандал или через что-нибудь еще. Найдем, придумаем. Я хочу выходить на новые целевые группы. Думаешь, мне интересно выпускать всяких старперов? Мне это вообще не интересно. Это – вынужденная, временная мера. Оля знает. – Женя кивнул на нее. – Я хочу выпускать крутых, модных артистов. Которых будет слушать молодежь. Да, мы что-то зарабатываем на компактах этих старперов. Но мне это не интересно. А сейчас извините, ребята, мне надо бежать.

Он пожал мне руку. Вышел из переговорной. Мы еще немного посидели молча.

* * *

Оля проводила меня до крыльца. Мы закурили.

Был серый мрачный день. С неба сыпалась снежная крупа.

– Ну, что, запишете для него демо? – спросила Оля.

– Запишем.

46

Оля

«Литиум» играл в «Табуле Расе» на Бережковской набережной. Удалось договориться только о совместном концерте с другой группой, «Праздник урожая». Я понятия не имела о том, что это за группа, и какую музыку они играют. Мне было все равно, и ребятам тоже.

Клуб поставил условие, что «Праздник» играет вторым. Мы согласились. Я взяла у Жени список музыкальных журналистов с телефонами и пригласила на концерт всех, до кого смогла дозвониться.

Пришел только Глеб из журнала «Снег». Он купил бокал пива и сел на стул у стойки, ближайший к сцене.

Ребята выпили перед концертом две бутылки портвейна. Я не пила ничего: став практически менеджером «Литиума», я принципиально не пила перед концертами.

Несмотря на объявление и флаеры в рок-магазине, на «Литиум» пришло человек пять. Плюс еще столько же друзей Эдика и Вадима.

Остальные люди в клубе были из тусовки «Праздника»: ребята студенческого вида, их друзья, девушки. Они сидели за двумя столиками, выпивали и оживленно о чем-то болтали, совершенно не слушая «Литиум».

Но Владу было насрать, остальным тоже. Они рубились по полной, и энергетика со сцены просто перла.

Во время третьей песни, «Никуда», девушка из тусовки «Праздника» – в голубом платье, с длинными светлыми волосами – подошла к сцене. Она смотрела на Влада, не отрываясь, пританцовывала. Непонятно, чем ее могла привлечь такая музыка, но она не уходила.

На «Воспоминаниях», предпоследней песне, Влад достал из кармана шприц, вырвал из упаковки, перемотал жгутом руку и набрал из вены кровь. Он не говорил мне, что собирается что-то подобное делать. Ребятам, наверно, тоже, они глянули на него с удивлением, но продолжали играть.

Влад брызнул кровью на зрителей. Несколько капель попало на лицо и платье девушки. Она испуганно отскочила от сцены. Люди из ее компании крикнули что-то типа «Ты что ебанулся?». Девушка ушла в туалет умываться.

Влад начал играть соло шприцом вместо медиатора, потом бросил шприц в зал.

Без перерыва ребята начали последнюю вещь – «Небо».

В конце ее Вадим вскочил за установкой, оттолкнул стул, стоя, продолжал безумно молотить по барабанам и тарелкам. Эдик бросил свой бас на пол и ушел со сцены. Влад пнул грифом гитары ударную установку, опрокинул «том-том» и тарелку.

Десяток зрителей захлопали. Глеб подошел к краю сцены.

– Парни, я восторге! – сказал он. – Вы – российская «Нирвана»! Я ничего подобного не видел лет пять, со времен сибирского панка. Но это, конечно, было нечто совершенно другое. В вас есть мощнейший, нутряной драйв, который, в то же время, полностью отражает тот ужас, в котором мы все живем. – Он глянул на Влада. – Оставь мне телефон, я хочу сделать с тобой интервью для нового «глянца».

– У меня нет телефона, – сказал Влад. – Оля, дай ему свой рабочий. Оля – моя девушка и наш менеджер.

Потом мы сидели за столиком в углу, пили водку. На сцене играл «Праздник» – вторичный русский рок с дурацкими текстами.

Друзья музыкантов, включая девушку в голубом платье, отплясывали с неуместным удовольствием. Глеб на их выступление не остался.

47

Оля в черных джинсах и косухе, подошла к двери студии. Остановилась, прислушалась. За дверью звучала инструментальная фонограмма, резко оборвалась.

Оля открыла дверь, вошла в студию. За пультом сидел звукорежиссер с высокими залысинами, длинными волосами, собранными в хвост, в майке «Led Zeppelin». За стеклом у микрофона стояла Инга.

– Привет, – сказала Оля.

Звукорежиссер глянул на Олю. Оля и Инга кивнули друг другу.

– Ну как? – спросила Оля.

– Сама послушай.

Он сделал Инге знак рукой, сказал в микрофон:

– Значит, еще раз «Вкус любви», сначала.

Звукорежиссер включил фонограмму, нажал на запись. Инга запела:

«Случались дни –

Я была влюблена

И даже солнце

Смеялось мне тогда…»

Звукорежиссер остановил запись, замахал руками.

– Перерыв пятнадцать минут, – сказал он. – Отдохни, попей кофе. Там, в конце коридора кухня.

Инга вышла из комнаты за стеклом. Она была в короткой юбке, на высоких каблуках.

– В конце коридора, да?

– Да. Кофе, сахар – все там есть.

Дверь за Ингой закрылась.

Звукорежиссер демонстративно схватился за голову.

– Что, настолько плохо? – спросила Оля. – Я в попсе не слишком разбираюсь. Может, так и надо.

– Ты что, издеваешься? Ты что, не слышишь, что она вообще не умеет петь? У нее слуха в принципе нет. Голос нормальный, пойдет, но слуха – никакого. Медведь на ухо наступил. Или кто-нибудь еще. На демо поет не она, однозначно. Так она спеть никогда в жизни бы не смогла. Я буквально по ноте что-то пытаюсь вырезать. – Звукорежиссер почесал у себя под носом. – Короче, у меня такое предложение. Давайте не заниматься херней. Я найду вокалистку, которая запишет все партии. И вам это дешевле обойдется, чем оплачивать ее такую суходрочку в студии, а потом мою суходрочку с этим материалом. Все равно ж она будет петь под «фанеру». Голос подберем максимально похожий чтобы, если там на ящик позовут или на радио, не было так заметно.

– Хорошо, я поговорю с ее продюсером и моими боссами.

48

Влад

Я зашел в кофейню, огляделся. Помещение было тесным: всего пять столиков. Одну стену занимала абстрактная картина в ярких цветах. В окна проникал непривычно яркий после зимы солнечный свет.

Глеб сидел за столиком в углу. Перед ним стояла белая чашка с кофе. Он помахал мне рукой. Я подошел. Мы поздоровались за руку.

– Фотограф задерживается, – сказал Глеб. – Если не успеет, потом договорится с тобой в другом месте. Окей?

Я кивнул.

– Что будешь пить? Разумеется, за счет редакции. «Представительские расходы».

– Пива здесь нет?

– Не-а. Только кофе и чай.

– Тогда обычный черный кофе.

– Окей. – Глеб встал из-за столика, пошел к стойке.

* * *

Глеб сделал глоток, поставил чашку на стол.

– Погнали? – спросил он.

Я кивнул. Глеб нажал кнопку на диктофоне.

– Для начала расскажите немного о себе.

– Родился в поселке Луга в Ленинградской области в тысяча девятьсот семьдесят первом году. Учился там в средней школе, занимался футболом. Потом из-за травмы пришлось бросить. Так у меня неожиданно образовалось много свободного времени. Поэтому в девятом и десятом классах я стал много читать и слушать музыки. Поступал в Ленинградский университет, на филфак. Не поступил. Учился в ПТУ на сварщика, бросил. На следующий год поступил в университет на философский. Проучился семестр и бросил. Работал дворником, сторожем, продавцом пластинок на рынке. Одновременно играл в разных группах.

– Что это была за музыка?

– «Русский рок». Подражание группам ленинградского рок-клуба. Довольно наивное. Детский лепет.

– Насколько на ваше творчество повлияли группы ленинградского рок-клуба? Ведь это была, пожалуй, сильнейшая рок-сцена в СССР во второй половине восьмидесятых.

– Сейчас у меня сложное отношение к этой музыке. Вернее, оно менялось. Когда я лет в пятнадцать-шестнадцать услышал «Кино», «Аквариум», «Алису», я дико заторчал от всего этого. Это была чумовая музыка. И она соответствовала тому, что происходило вокруг, той жизни, в которой я жил. А потом случился какой-то раскол, начался диссонанс между их музыкой и окружающей жизнью. Рок-герои опопсели. И наступило дичайшее разочарование. И теперь я уже не вижу жесткой разницы между группой «Алиса» и какими-нибудь «Иванушками Интернешнл». Может, даже по-своему «Иванушки Интернешнл» более честные. Потому что зарабатывают деньги и больше ни на что не претендуют. А рокеры обязательно хотят быть героями. Ладно, хорошо. Пусть они будут героями.

– Получается, вы – антигерой?

– Нет. Я не хочу быть ни героем, ни антигероем. Мне вообще не близка такая постановка вопроса.

– Как появилась ваша группа «Литиум»?

– Примерно к началу девяносто второго года группа, в которой я тогда играл, распалась. Мы долго репетировали, а когда достигли того уровня, чтобы играть концерты, оказалось, что просто негде играть. Раньше были хоть какие-то фестивали в домах культуры. А к тому времени они все сдулись, а клубы еще не открылись. То есть, группа развалилась, не сыграв ни одного концерта. А потом Иван Тарасов открыл на «Ваське», на Васильевском острове, клуб, первый настоящий рок-н-рольный клуб, как на Западе. Он до этого играл в группе «Чайная церемония», они ездили в тур по Германии. И он вернулся и открыл клуб в стиле тех, что увидел там. Чистый андеграунд. Хотя сам он человек совсем другой формации и музыку играл и слушал совершенно другую. И я просто приходил в клуб тусоваться, слушать концерты. Приходил каждый раз, когда был концерт, независимо от того, кто играл. Потому что любой концерт – это было круто. Когда денег не было, я залезал через второй этаж. И однажды я пришел, а там группа играет лютый панк-рок. В Питере тогда так никто не играл. И я пролез после концерта в гримерку, познакомился с ребятами. И с Ромой, барабанщиком, мы затусовались. И решили что-нибудь сделать вместе. Сначала играли вдвоем, без баса. Потом появлялись басисты, уходили. Потом пришел Андрей, и появился стабильный состав. Стали играть концерты. А потом мне по некоторым обстоятельствам пришлось уехать из Питера. И я собрал новый состав здесь, в Москве.

– Является ли ваша музыка реакцией на эпоху?

– А я не знаю, что сейчас за эпоха. И мало кто знает. Это уже потом, когда что-то одно уходит и приходит что-то другое, можно сформулировать, что вот, была такая-то или такая-то эпоха. И я вообще про это не думаю, потому что смысла нет, меня это не интересует. Меня интересует мой жизнь, моя музыка. Я хочу жить так, как хочу, и делать то, что мне нравится. А какая эпоха есть, такая есть.

– Насколько важно для вас, сколько зрителей придет на ваш концерт?

– Совершенно не важно. Я скорей буду играть для двадцати человек, которые врубаются в мою музыку, чем для сотен случайных пассажиров, которым по херу, которые просто пришли подрыгаться, как на дискотеку.

49

Оля

Женя открыл дверь моего кабинета, заглянул.

– Привет! Что думаешь по поводу этой «демки»? – Он кивнул на кассету на столе с написанным от руки словом «Сеня».

– А это вообще серьезно? Вы серьезно хотите выпускать блатняк? Вам мало старперов? Хотите сделать, типа, винегрет из разных видов говна?

– Давай зайдем к Антону.

* * *

В кабинете Антона сидел Сиплый. Глянув на меня, он криво улыбнулся.

– Оля тоже пусть будет в курсе, – сказал Антон. – Расскажи еще раз все с самого начала.

Сиплый продолжал улыбаться.

– Короче, откинулся Сеня Злотников. Он, по типу, пишет песни и поет. Не хуже, бля, какого-нибудь Круга. На кассете три песни, а вообще у него их хуева туча уже. Не, мы, по типу, никого не заставляем. Дело ваше. Если скажете, что нет, то нет. Но он пацан свой, двоюродный брат Кощея, было бы заебись его пристроить.

– Что значит пристроить? – спросил Женя. – Это ж не охранником в офис взять. Его никто не знает, его надо раскручивать с нуля, на это нужны деньги. Вы в него готовы что-нибудь вложить? Само собой, за долю в прибыли?

– Хуй его знает. Бизнес этот ваш такой, что хуй проссышь. Я побазарю с пацанами. А сколько надо бабла?

– Запись альбома – пятьдесят тысяч «зелени», клип – тысяч пятнадцать, – сказал Антон. – Плюс, расходы на выпуск и промо.

– На выпуск и что?

– Промо. Промоушн. Продвижение. Реклама там и так далее.

– И сколько можно поднять бабла на альбоме?

– А это уж как получится. Здесь нельзя ничего гарантировать. Альбом может «выстрелить», а может и не «выстрелить».

– Не, не понимаю я, короче, эти ваши темы. Другое дело водкой торговать. Знаешь, за сколько возьмешь, за сколько сдашь. Ладно, короче, спрошу я у пацанов – они, я знаю, Сеню любят. Может, что и отслюнявят. – Сиплый сильно почесал свой низкий лоб костяшками пальцев. На лбу остались красные полоски. – Короче, он сегодня к вам зайдет. Посмотрите на него, побазарите.

Сиплый встал, пожал руки Антону и Жене и вышел.

– Кто такой этот Сеня? – спросила я. – Бандит?

– Да, – сказал Антон. – Сейчас ему лет тридцать, первая ходка – по малолетке, потом еще две или три было. В зоне научился играть на гитаре, стал писать песни. Когда откинулся три года назад, братва его устроила петь в ресторане в Нижнем Новгороде. Но карьера не задалась, потому что он скоро снова сел за разбой. А сейчас вот «откинулся» и приехал в Москву.

– И зачем нам он? – Женя посмотрел на Антона, побарабанил пальцами по столу. – Нам уже пора подумать о специализации. Вон, смотри, «Союз» выпускает русский рок, «Дженерал Рекордс» – русскую попсу. А у нас, я согласен с Олей, какой-то винегрет получается. Только Сени нам еще не хватало.

– Блатняк – это шанс. У нас вся страна криминальная. Все говорят на блатном языке, не только бандиты. Пацаны хотят быть бандитами. Это будут слушать.

– Ты просто боишься сказать Сиплому, что мы это выпускать не будем.

– Ничего я не боюсь. Мы вместе выросли. Он хоть и бандит, но друг. И меня ни разу не кинул. И не кинет. Конечно, я могу ему сказать, что нам не нужен это сраный Сеня, что мы его не будем выпускать. Но я реально вижу здесь возможность заработать. Плюс, братва в него вложит бабло.

Женя чмокнул(цокнул может?) губами, покачал головой.

50

Влад

Я сидел у окна. Наблюдал, как снег ложится тонким слоем на стекле внизу рамы. Фонари не горели. Улицу освещали окна дома напротив.

Пришла Оля. Стала рассказывать про работу. Что боссы хотят подписать какого-то бандюгана Сеню, который поет блатняк.

– Я таких, как он, вообще ни разу не видела. Он не похож даже на тех питерских бандитов, какой-то абсолютно отмороженный. Как будто умственно отсталый.

– А те, что, не умственно отсталые?

– Этот еще хуже. Просто бык какой-то. Нет, не внешне. Внешне он мелкий. Но по повадкам. Первое, что сказал: «Мой аванс за альбом – квартира в Москве». Для меня и Жени это было облегчением, потому что об этом даже и речи быть не могло. Он ушел, но уже через час перезванивает Сиплый и говорит, братва сказала Сене не выебываться, никакого вообще аванса. Они ему сами что-то будут платить первое время. Типа стипендии.

– То есть, «Ракета Рекордс» выпустит альбом будущей звезды блатняка Сени?

– Я уже знаю твой следующий вопрос: «Тебя это не заебало?» Да, заебало. Но я жду, когда они заключат контракт с тобой. И тогда я буду заниматься только «Литиумом». Никаких Злотниковых, Ефимовых и Соловьевых. Но пока контракт не подписан, я вынуждена заниматься всем этим говном, понимаешь?

51

Оля

Мы с Сеней приехали смотреть ему съемную квартиру. Я не хотела, но Антон попросил. Сказал, что Сеня не в состоянии даже нормально поговорить с агентом по недвижимости.

Агент – тетка под пятьдесят, в черном пальто, с волосами, собранными в «гульку», была похожа на бывшую учиху или завуча.

В квартире стояла типичная советская мебель: «стенка», диван-кровать, кресло и журнальный столик. За окном были такие же типовые девятиэтажки.

Я сказала:

– По-моему, нормально. Только вот далековато от метро.

– Это по хуй. – Сеня махнул рукой. Агентша скривила губы. – Что я, на метре буду ездить? Пацаны подгонят скоро тачку. Несолидно на метре.

Мы спустились на лифте. Я сказала агентше, что мы определимся до конца дня, и я ей позвоню.

Я и Сеня пошли по дворам к улице – ловить машину.

– Поехали к Бурому, – сказал Сеня. – Я у него сейчас жихтарю. На хуя тебя в офис ехать? А у Бурого всегда вакса есть. Расчухаемся, потом пошворимся.

– Вы можете говорить нормально? Я не понимаю этих слов.

– А хули тут понимать? – Сеня заулыбался, провел рукой у себя между ног.

Я ничего не сказала.

– Не, а че, тебе ноги раздвинуть впадлу, да? Пацан три года на зоне гнил, а ей ноги раздвинуть западло, да?

– Снимите себе проститутку. Пусть «пацаны» дадут денег на это.

– Не, ты че, ебанулась, бля? С биксой за деньги – это, бля, западло.

52

Влад

Я вышел из дома пораньше, пошел на работу пешком. Не хотелось спускаться в метро, ехать в вагоне с другими людьми. Сегодня я хотел быть один.

Пока я шел по эстакаде, сам собой пришел текст. Я вынул блокнот, записал его.

«Мосты были в небе, над головой, под землей и в космосе. И я плыл мимо, счастливый и неуступчивый, глядя в запотевшие окна на осколочные поля и волнистые пустоши. А подо мной было небо прозрачное, колкое и холодное».

Я не сразу заметил, что идет снег.

В сквере у лавки стояли несколько пацанов. Они глянули на меня. Подбежали, перегородили дорогу.

– Э, слушай, эсли хочэш жыть, давай всэ «бабки», – сказал один, кавказского вида, в низко надвинутой черной вязаной шапке. В руке он держал кухонный нож. Два других пацана тоже были кавказцами, еще двое – русскими. Кавказец с ножом был самым старшим – лет двадцать. Самый младший выглядел лет на четырнадцать.

– У меня нет денег.

– Как это нэт? Кого ты наэбать хочэш?

– Говорю вам, у меня нет денег.

– Куля, обышщы его. – Он кивнул самому младшему – пацану невысокого роста, в черной куртке и грязных джинсах. Джинсы были ему слишком длинны и терлись о землю. Сзади внизу штанины были протерты до дыр.

Куля подошел. Засунул руки в карманы куртки, потом джинсов. Вытащил смятую бумажку с текстом. Бросил на землю. Я наклонился. Поднял ее с асфальта, уже покрытого тонким слоем снега. Снова сунул в карман.

– Ни хуя, – сказал он. Замахнулся на меня кулаком. Я не среагировал.

– Пусть идет, – сказал кавказец с ножом.

– Как это пусть идет? – Мелкий посмотрел на меня. – Давайте хотя бы его отъебошим.

– Я сказал – пусть идет. Ты хуево слышыш? – Он посмотрел на меня. – Ты мэня тожэ поймы. Я с Кабардино-Балкарии. Служил в армии, воэвал в Чэчнэ. А прышол – работы нэт ни хуя, дэнэг нэт ни хуя.

Он переложил нож в левую руку. Сунул мне правую. Я пожал ее.

53

Оля

Клип на песню Инги «Когда идет дождь» снимали на студии Горького. Режиссером взяли Витю Софийского – «надежду российского кино, которое пока в жопе, но скоро оттуда воспрянет», как сказал Иннокентий. Женя и Антон отправили меня присутствовать на съемках.

Иннокентий привез Ингу на черном джипе Pajero и сразу уехал. Сказал, что у него «важная встреча».

По Витиной идее клип должен был состоять из кадров двух типов: в одном Инга танцует в окружении парней и девушек, одетых в черное и почему-то с фонариками, а во втором она катается по постели, завернутая в простыню, при этом иногда обнажая грудь.

Витя – лет тридцать, стриженый налысо, с усиками и бородкой – открыто нюхал кокаин в перерывах между дублями.

В конце концов он начал орать танцорам:

– Вы должны выдать нечто небесное! Ваш танец должен быть не просто эротичным, это должна быть сублимация сознания! Сублимация!

Танцоры смотрели на Витю, не понимая, чего он хочет.

Я подошла к нему и негромко сказала:

– Мы можем как-нибудь ускориться? Планировали уложиться в один день. А каждый новый – это и аренда студии, и гонорары…

– Какого хуя? – заорал Витя. – Какого хуя ты мне говоришь про гонорары, про аренду? Ты что думаешь, кто-нибудь Тарковскому говорил про аренду? Или Антониони? Ты ни хуя не понимаешь в процессе, а начинаешь меня учить. Клип – это маленький фильм. Это – произведение искусства. Есть классический подход к построению кадра. Как сказал Эйзенштейн, каждый монтажный стык – это произведение искусства. Таким образом фильм – это многократное произведение искусства.

– Я не вижу, как бы, сложностей в том, чтобы снять танцующих парней и девушек.

– Давай мы не будем здесь обсуждать того, в чем ты ничего не понимаешь, хорошо? Что ты понимаешь в операторской работе? Что ты понимаешь во внутрикадровом монтаже? Что ты понимаешь в освещении?

– А ты можешь не дуть кокаин после каждого дубля?

– Нет, не могу. Мне, как художнику, требуется стимулятор. Стимуляторами пользовались все, от Байрона и Рембо до Тарковского и Пазолини.

– Я сейчас звоню Жене, и мы разрываем с тобой контракт за профнепригодность и берем другого режиссера. И ты не только не получаешь ни копейки, а еще и платишь неустойку. В твоем контракте все это прописано, если ты его внимательно читал. А, если нет, то это твои проблемы. Тебе надо не «Тарковского включать», а сделать клип – показать в нем Ингу максимально «секси», чтобы все мужики, начиная с подростков-онанистов и кончая старыми импотентами, хотели на нее смотреть. Ты понял?

54

Влад

Был мокрый серый день в начале марта. Я бродил по району. У метро на лавке бухали два мужика лет по сорок пять. В куртках неярких цветов, с черными сумками через плечо.

– Здравствуйте, – сказал я. – Не нальете тридцать капель?

– Ладно, присоединяйся.

Мужик взял свой пластиковый стакан, бутылку водки, в ней была еще половина. Налил мне. У второго уже было налито. Мы с ним чокнулись. Я выпил, отдал стакан мужику. Он налил себе.

– За то, чтобы коммуняки никогда не вернулись, – сказал он. Криво улыбнулся, выпил.

– Я всеми фибрами души присоединяюсь к твоим словам, Леша, – сказал второй. – Но настроен я очень пессимистически. Популярность Ельцина ниже плинтуса. Все говорит за то, что выберут Зюганова.

– Понимаю тебя, Михаил, и отчасти разделяю твои опасения. Но лишь отчасти. Мы перешли рубикон. Коммунизм рухнул не только как идеология. Он умер как психология. Люди перестали верить в то, что можно ни хера не делать, но при этом жить хорошо. Поняли, что самим надо дергаться, что-то предпринимать. Обратной дороги нет.

– Твои слова да Богу в уши. Если он, конечно, есть. Но вся российская история последних двух столетий – это сплошная цепь демократических реформ и последующей реакции. Александр Второй освободил крестьян, провел реформы, а Александр Третий все это похерил. Хрущев развенчал культ Сталина, начал либерализацию, а Брежнев опять закрутил гайки. Теперь вот Горбачев, а следом за ним Ельцин разрушили империю. И значит, надо ждать, что Зюганов или кто-нибудь еще попытается ее восстановить в каком-то виде… Тем более, момент сейчас для этого удобный: одну систему уничтожили, другую еще только строят…

– Михаил, при всем уважении к твоему историческому анализу, не надо забывать об одной важной вещи. В России установился капитализм, и отказаться от него ради социализма, коммунизма и подобного говна не сможет ни один правитель, даже, если сильно захочет. Даже если выберут Зюганова, он не будет снова все национализировать, он создаст режим, как в Китае, где на словах они идут к победе коммунизма, а в действительности экономика чисто капиталистическая…

– Ты, Леша, просто апологет капитализма…

– Капитализм – далеко не идеальная система. Я не люблю капитализм, и я априори не могу его любить. Я много лет был марксистом. Идейным. Не ленинцем, а именно марксистом. Ленин – ограниченный большевик, он тупо исказил идеи Маркса. Ну так вот. Я был марксистом. А потом я понял, что его идеи, какими бы красивыми они ни были, просто не работают. Да, идея справедливого разделения материальных благ прекрасна. Но вопрос в том, кто будет их создавать, когда у людей нет для этого стимула? Проблема марксизма и тому подобных утопических идей в том, что они не учитывают человеческую природу. Человеческая природа основана на конкуренции. И создание материальных ценностей происходит благодаря конкуренции… Ладно, что-то мы долго говорим. Пора уже выпить. А что молодое поколение думает на этот счет? – Он посмотрел на меня.

– Политика меня мало волнует.

– Тоже хорошая позиция. Только смотри, чтобы политика не нашла тебя сама. В нашей стране это может случиться в любой момент. Живешь себе спокойно, думая, что ты вне политики, а потом вдруг ночью постучатся в дверь и привет, приплыли, черный воронок под окном…

Леша налил мне и Михаилу. Мы чокнулись, выпили. Он вылил остаток себе.

Подошел мент.

– Ваши документы!

– Выпить не хотите, господин лейтенант? – Леша протянул менту свой стакан.

– При исполнении.

Мент полистал паспорта мужиков, вернул им. Долго рассматривал мой штамп с пропиской.

– Какой это город, не вижу? Санкт-Петербург?

– Да.

– Регистрация есть?

– Нет.

– Пошли со мной.

* * *

В «клетке» я сидел один. По стене проходили трубы и электропровода.

На столе у мента стояли три телефона. Один кнопочный, черный. Второй – белый, дисковый. Третий – вообще «старинный»: черный, без диска, трубка лежит на подставке.

Над столом висела картинка: Иисус и богоматерь. Под ней – календарь на 1993 год с девушкой в купальнике.

К другой стене были прилеплены фотороботы и распечатанный на принтере лист: «Уважаемые сотрудники МВД! Будьте вежливы с гражданами. Мы работаем для них. УВД Москвы».

На полу в углу валялся бронежилет.

В соседней комнате ругались уборщицы метро.

– Хули ты взяла новый веник, сука? Я тебя спрашиваю – хули ты взяла новый веник? Кто тебе разрешил?

Мент встал из-за стола. Отпер клетку, кивнул на стул.

Я вышел из клетки, сел.

– Чем занимаешься в Москве?

– Работаю. Ночным сторожем в ООО «Бит-Регуляция».

– Официально?

Я тряхнул головой.

– Живешь где?

– Снимаем с девушкой комнату в Восточном Дегунино.

– Ладно, можешь идти. Но чтоб сделал регистрацию, ясно?

– Ясно.

Мент взял со стола паспорт. Отдал мне.

55

Оля

Презентацию альбома Инги устроили в клубе «Мираж» на Новом Арбате.

Иннокентий сначала был против того, чтобы раздавать компакт-диск с альбомом всем приглашенным журналистам, но мы с Женей его убедили, что презентационные экземпляры обязательно нужны.

Уже потом стало ясно, что выстрел получился отчасти холостым: как минимум у половины журналистов не было CD-плеера.

Цыпкин из «Комсомольской правды» толстый, с седыми патлами и бородой, демонстративно убрал руки за спину, когда я протянула ему пресс-релиз и диск.

– Понимаете, девушка… – Он противно улыбнулся. – Уже сам факт того, что я приму от вас альбом, будет означать некоторую мою к нему лояльность. Это ведь увидят мои молодые коллеги, увидят меня с альбомом в руках. Я вот послушаю материал, что называется, живьем и решу, стоит он моего внимания или нет. И, если решу, что стоит, то сам запрошу у вас альбом.

Я отошла. Женя, наблюдавший сцену, подошел ко мне, шепнул:

– Гондон. У него такса – триста баксов только за то, что послушает альбом. А за рецензию, в зависимости от размера, доходит до «штуки». Нужен нам он или нет, будет зависеть от того, что напишут другие.

* * *

Инга спела под фонограмму четыре песни с полным составом и девчонками на подтанцовках. Выглядело все это вполне профессионально, насколько российская попса вообще может выглядеть профессионально.

Потом была пресс-конференция. Вел ее диджей с «Русского радио» Серафимов.

Первый вопрос задал парень в светло-синей кофте с капюшоном, с серьгами в обоих ушах, не снявший солнцезащитные очки. Он говорил медленно, как укуренный.

– Игорь Лисин, радио «Максимум». Не считаете ли вы, что ваши песни – это такие вот бабочки-однодневки, которые скоро забудутся? Вы сами верите в то, что они выдержат проверку временем?

Слушая вопрос, Инга начала смотреть по сторонам, заерзала на стуле.

– Можно, я отвечу? – сказал Иннокентий. – А кого это вообще должно волновать? Однодневки, двухдневки? Надо жить здесь и сейчас, и если песня сейчас, в эту минуту доставит удовольствие, то это прекрасно. Разве не так?

Лисин стал еще что-то говорить, но Серафимов его прервал:

– Следующий вопрос, пожалуйста.

Поднялась губастая тетка лет тридцати пяти с короткими рыжими волосами.

– Евгения Климова, радиостанция «Эхо Москвы». Есть ли у вас амбиции стать секс-символом российской эстрады?

– Ну, это не мне решать… – Инга кокетливо опустила глаза. – Это пусть зрители решают. Но я, конечно, была бы им благодарна.

– Спасибо, следующий вопрос. – Серафимов показал на мужика в черном костюме и белой рубашке, с ярко-красным галстуком.

– Евгений Николаев, «Музыкальный Олимп». Насколько откровенно вы готовы говорить о самых интимных сферах своей частной жизни?

– А в каком плане откровенно? – Инга оживилась. – Что конкретно вы хотите услышать?

– Ну, я в общем спросил…

– Задайте конкретный вопрос, и я подумаю, ответить на него или нет.

Следующий вопрос задал Цыпкин:

– А если бы вам поступило предложение сняться в кино в постельной сцене, вы согласились бы?

– Ну, мне нужно было бы сначала прочитать сценарий. Если бы сценарий оказался приемлем для моей души, для моего характера, то я бы согласилась.

На последних вопросах большинство журналистов уже не слушали, а лишь поглядывали на парней и девушек в белых рубашках, приносивших и расставлявших на столе бутылки с вином и водкой и подносы с бутербродами для фуршета. Когда Серафимов сказал, что «официальная часть завершена», все три десятка приглашенных журналистов рванули к столу, обгоняя и отталкивая друг друга.

* * *

Я прошлась по залу. Бутерброды закончились. На подносах лежали лишь несколько разодранных кусков белого хлеба.

Журналисты в разной степени опьянения разбрелись по залу с рюмками водки и бокалами вина. Алкоголя мы заказали с запасом, и официанты все время подносили новые бутылки.

Николаев говорил Цыпкину:

– И не стыдно тебе, Роман, писать одну заказуху? У тебя совести вообще не осталось?

– Как говорит президент одной братской страны, у меня на месте совести давно хрен вырос. – Цыпкин захохотал. – Вот за это предлагаю и выпить: за совесть, которой нет.

Цыпкин и Николаев чокнулись, выпили.

Климова прижала к стене молодого парня, что-то ему говорила, придвинув лицо к его уху. Одновременно она вела рукой по его ноге снизу вверх, дотронулась до ширинки джинсов.

Мужик в сером свитере в катышках говорил Лисину:

– Как думаешь, за сколько этот компакт можно сдать на Горбушке? Что он будет лежать, пылиться?

– Хуй его знает. Там попсу не очень покупают. Тем более, эту девку мало кто знает. Может, доллара за три и сбросишь.

– Всего то? Ебать-колотить, это ж дешевле, чем болгарские компакты…

– А хули ты хотел?

Я вышла в коридор. Мужик с хвостом длинных волос из газеты «Труд» ссал в углу. Струя стекала по стене и на пол.

Девушка в сапогах на каблуке, в коротком черном платье осторожно переступила через лужу. К мужику подбежал охранник, схватил за волосы и со всей силы ударил кулаком по ребрам. Мужик вскрикнул. Охранник повалил его на пол, потащил к выходу. Мужик при этом продолжал ссать.

Я глянула на часы. Через десять минут нужно было выгонять журналистов и готовиться ко «второй серии» презентации: для программных директоров радиостанций, боссов с «ящика» и нескольких ВИПов. Тогда хватило бы времени на уборку.

56

Влад

Это был очень странный клуб. Концерт в нем устроил нам Эдик. Он был знаком с хозяином. Я не вникал в детали. Мне хотелось играть побольше концертов, наигрывать состав.

Во время настройки перед сценой встали четыре коротко стриженных охранника в «бомберах». Когда мы заиграли, они повернулись к нам лицом. Так они простояли весь концерт, иногда зачем-то кидая «зиги».

Среди публики было несколько панков и неформалов, но в основном скины. Панки устроили слэм. Большинство просто стояли с хмурыми лицами. Прихлебывали пиво из пластиковых стаканов.

Когда я сворачивал провода, кто-то заорал: «Россия – для русских, Москва – для москвичей». Почти все присутствующие подхватили. Как это относилось к нам, если вообще относилось, я не понял.

* * *

По дороге к метро я спросил у Эдика:

– Ты знал, что это – скиновский клуб?

Эдик пожал плечами.

– А какая разница? Ты же сам говорил, что надо побольше концертов.

– Ты здесь часто тусуешься?

– Бывает.

– Но это же чистые фашисты, – сказал Вадим. – Ты что, тоже фашист?

– Я – скинхед. Мне нравится стиль одежды, нравится музыка oi!.

– Нет, подожди. А их идеологию ты разделяешь?

– Да, я «черных» не люблю. Но я не буду на них «прыгать». А тебе что, нравится то, что происходит в Чечне? Или тебе нравятся кавказские бандиты в Москве?

– Не нравятся. Но «Россия – для русских, Москва – для москвичей» – это тупо.

57

Оля

Антон вставил в видеомагнитофон кассету с записью вчерашней программы «Акулы пера» с участием Инги, нажал на «плей».

После представления ведущего Инга понесла ахинею:

– В моей жизни самое главное – это красота и гармония. Я во всем ищу красоту и гармонию. Этого требует моя душа. И прежде всего я ищу гармонию и красоту в своих песнях.

– Что за бред? – Женя глянул на меня. – Мы ж ее практически наизусть заставили выучить текст.

Антон улыбнулся.

– Это ерунда. Интересное будет дальше.

Антон нажал на перемотку вперед. Картинка ускорилась. Вместо Инги на экране появился ведущий.

– …вижу, что уже созрел первый вопрос.

Камера переключилась на прыщавую девушку в очках.

– Инга, я задам тебе очень простой вопрос. Я не буду спрашивать про красоту, гармонию и тому подобное. Ты вообще умеешь петь?

– Что значит умеешь петь? Я что, не пою?

– Нет, не поешь. И это мой следующий вопрос: кто вместо тебя поет на фонограмме?

– Никто. Я сама пою.

– И ты врешь, глядя нам всем в глаза? – Девушка улыбалась. – Тебе вообще нечего здесь делать. Это передача для тех, кто поет, а не для тех, кто только открывает рот под фонограмму.

Инга вскочила со стула, подбежала к журналистке. Охранник дернулся, ведущий жестом остановил его. Инга подскочила к журналистке и отвесила ей оплеуху. Очки улетели. Журналистка едва удержалась на стуле. Инга вцепилась ей в волосы, стащила на пол. Платье Инги, и так короткое, задралось почти до пояса, показались кружевные трусы.

Журналисты в студии хохотали, аплодировали. Ведущий улыбался и облизывал губы. Он наконец сделал знак охраннику, и тот оттащил Ингу от журналистки. Инга поправила платье, сказала:

– Ты, сука, лучше бы молчала. Меня полстраны хочет трахнуть, а на тебя даже у обоссаного бомжа не встанет.

Журналисты зааплодировали. Девушка подняла с пола очки, надела, вышла из студии.

Антон нажал на «стоп».

– Все остальное уже не так важно. – Он улыбнулся. – Три тысячи баксов потрачены не зря. – Антон глянул на Женю. – А ты говорил: не надо проплачивать, пусть сами пригласят. Катя сказала, с утра телефон разрывается, звонят оптовики, звонят магазины. За два часа заказали больше дисков, чем за всю прошлую неделю. Короче, вывод: надо искать поводы для скандалов. Будут скандалы – будут и продажи.

58

Влад

Мы играли первый концерт с новой басисткой Лерой. После скиновского клуба Вадим сказал, что не хочет больше играть с Эдиком в одной группе.

– Я вроде как толерантный человек, я принимаю людей с разными идеологиями, с разными взглядами, но и для меня есть табу. Такой вот откровенный шовинизм, ксенофобию – этого я не могу принять. Пока Эдик казался мне чисто декоративным скинхедом, все было хорошо. А сейчас тебе придется, как это ни идиотски звучит, выбирать между им и мной.

Я выбрал его. Снова повесил в рок-магазине объявление. Откликнулась Лера. Она до этого играла в нескольких панк-группах. Но они распались на этапе репетиций, не сыграв ни одного концерта.

Вадим вписал нас в экологический фест в старом советском ДК. Кроме нас, играли несколько анархистских групп. Публика: в основном, панки и анархисты.

Лера пришла в черных высоких шнурованных ботинках, красных колготках и кожаной юбке. Привела с собой трех подруг.

Оли не было. Она должна была присутствовать на каком-то попсовом концерте.

Ожидая выхода на сцену, мы пили в гримерке портвейн. Из зала доносились звуки группы «Леший Кол»: гремучая смесь регги и панка.

Подошел директор ДК – мужик за шестьдесят, уже здорово пьяный. Глянул на нас.

– Панки – это хорошо. Вообще, быть неформалом – это хорошо, выделяться из общей массы. Мы сами были неформалами, еще в начале пятидесятых. Первыми неформалами, говоря современным языком. Тогда, разумеется, слова такого не было.

Лера налила портвейна в свой стакан с отпечатком помады, протянула директору.

– Ну, за неформалов всех времен и народов! – сказал он.

Все, у кого было налито, выпили.

– Нас называли «стилягами». Но это было идиотское, презрительное прозвище. Его на нас навесили комсомольцы, почти как «доходяга». Мы сами себя называли «штатники» – от слова «Штаты». Потому что мы любили все «штатовское» – кино, джаз, шмотки. И это был наш протест, наш ответ коммунистической пропаганде. Протест, с позиций сегодняшнего дня, достаточно слабенький, но надо понимать, что это было за время. Еще Сталин был жив. Уже одно то, что мы слушали джаз, музыку из враждебной страны, было вызовом. И я сам играл джаз. На дилетантском, конечно, уровне, но играл…

Лера снова налила директору. Он выпил уже без всякого тоста. Глянул на нас мутными глазами.

– Вы – хорошие ребята. А вообще, конечно, панки тоже разные бывают. Как и люди вообще. Есть хорошие панки, а есть панки-дебилы. У нас здесь месяц назад был концерт. И я тоже зашел в гримерку. Я всегда захожу чтобы поздороваться, пожелать успеха. И тут, представляете, мне прямо в ноздри какой-то запах. И исходит он прямо из пианино. – Он кивнул на стоящее в углу черное старое пианино. – Я спрашиваю: «Почему воняет?» А они мне спокойно так отвечают, что один парень, пардон, насрал в пианино. И что мне после этого было делать? Да, я отменил их концерт, не пустил их на сцену. И они на меня смертельно обиделись.

59

Оля

Инга выступала в Театре Эстрады, как обычно, под фонограмму. Аудитория состояла в основном из девочек четырнадцати-семнадцати лет.

Я стояла за кулисами.

Инга «спела» все свои десять песен, но девочки пищали и кричали «еще» и «бис». Ингу специально предупредили, что она должна четко сказать в микрофон, какую песню будет петь на бис – чтобы звукорежиссер успел поставить правильную фонограмму. Так она и сделала:

– Хорошо, я еще раз спою свою любимую песню «Когда идет дождь».

Девочки в зале запищали и захлопали. Включилась фонограмма.

Инга стала неуместно активно бегать и прыгать по сцене и в итоге выронила микрофон во время куплета. Вокал ее продолжал звучать, но зрителям, казалось, было все равно. Инга продолжала танцевать до конца куплета, потом наклонилась, подняла микрофон и «запела» припев.

* * *

Инга «допела» последние строчки припева:

«Дождь – это мое тело,

Дождь – это моя душа».

Она подняла с края сцены охапку букетов, прошла за кулисы.

Я загородила ей дорогу.

– Ты что, вообще охуела?

– Ты о чем?

– Не притворяйся дурой.

– На, возьми один букет, если хочешь. – Из зала доносились писк и крики фанаток. – Им насрать, под «фанеру» или нет, они хотят меня видеть. И вообще, как ты со мной разговариваешь? Кто ты, и кто я?

– Ты никто. Мы тебя взяли и мы тебя выкинем, если захотим.

– Это ты мне говоришь? Да ты знаешь, кто ты? Ты – обслуга.

Она сунула мне «фак» прямо в лицо. Я ударила ее кулаком. Инга уронила букеты, неуклюже сделала шаг назад на каблуках, чуть не упала, схватилась за стену. Из ее губы и ниже, по подбородку, текла кровь.

– Меня так никто никогда не бил, – сказала Инга. – Даже Кеша.

* * *

– Не бойся, я никому не скажу. – Инга дотронулась до губы. Мы с ней сидели в гримерке. – Скажу, что упала. Кеша, может, даже не спросит. Он, знаешь, где сейчас? Со своей очередной блядиной.

Я взяла бутылку коньяка, налила в стаканы. Мы чокнулись, выпили.

– Он меня бил несколько раз, но по лицу – никогда, – продолжала Инга. – Говорил, что нельзя, потому что лицо – это мой главный «плюс». Еще и фигура, конечно, но лицо всегда на виду…

– Как вы познакомились? – спросила я.

– В клубе. Мы пришли с девчонками, и он там был. Сказал, что продюсер, оставил визитку с телефонами. Но звонить мне не пришлось, мы той же ночью поехали к нему…

60

В углу зала играл струнный квартет. Все четыре девушки были в купальниках и с «плейбоевскими» заячьими ушами на головах.

Рядом стоял баннер – увеличенная обложка журнала «ОН» с фотографией Дэвида Боуи и анонсами материалов: «ТЕНДЕНЦИИ. ШЕСТЬ ВЕЩЕЙ, МОДНЫХ ПРЯМО СЕЙЧАС, МОДА НЬЮ-ЙОРКСКИХ УЛИЦ, АРОМАТЫ ВЕСНЫ. ОТНОШЕНИЯ. ЧТО ЖЕНЩИНЫ ПОМНЯТ О СВОЕМ ПЕРВОМ ОРГАЗМЕ)».

По залу прогуливались или стояли группками бандиты в разноцветных пиджаках и представители московского бомонда. На стенах висели черно-белые эротические фотографии.

Оля и Влад стояли у колонны с бокалами шампанского. Подошел Глеб, пожал руку Владу, сказал:

– Привет! Журнал уже взяли?

– Да. – Влад хлопнул по рюкзаку.

– По-моему, получилось неплохо. Только редактор придумал свой заголовок, мне он нравится меньше… Ну, еще увидимся.

Глеб отошел к девушке в длинном красном платье. Она поцеловала его в обе щеки.

– Вон Артем Троицкий. – Оля кивнула головой. – Еще видела Жанну Агузарову и «Африку» – ну, который в «Ассе» играл главную роль.

Влад кивнул.

Мимо прошли, обнимая друг друга за талию, два священника в рясах, тянувшихся по полу, с массивными крестами на золотых цепях.

– Ты знаешь, отец Леонид, чем настоящий православный человек отличается от ненастоящего? – говорил один нетрезвым голосом. – Настоящий православный человек вместо «еб твою мать» всегда говорит «еб твою господа бога мать».

Оба захохотали.

Женя, подойдя к Оле сзади, дотронулся до ее плеча. Она обернулась.

– Какие люди! – Женя заулыбался. – Ты не сказала, что будешь на этой «презе».

– В журнале интервью с Владом, поэтому Глеб нас пригласил.

– Привет, а я тебя не заметил, извини, – сказал Женя, протянул руку Владу. Влад пожал ее. – Ну, поздравляю! Еще альбома нет, а пресса уже есть. Причем неплохая – «глянец»!

– Я сейчас приду, – сказал Влад.

Он отошел, на ходу взял с подноса два бокала с шампанским, двинулся к двери.

– Прикольно, что мы здесь встретились, – сказал Женя. – Ты уже, в общем, давно у нас работаешь, а мы если где-то вместе бывали, то исключительно по работе. – Он поманил рукой официанта в белой рубашке, с черной бабочкой, взял с подноса два бокала, один дал Оле. Официант отошел.

Женя поднес бокал к Олиному. Они чокнулись.

– Ты, Ольга, крайне неординарная девушка, – сказал Женя. – Я ни одной похожей на тебя не встречал. «Клубок противоречий». Закончила школу с золотой медалью, филфак универа с красным дипломом, у тебя супер-интеллигентная внешность, но при этом ты ругаешься матом и дерешься, как пацан. Как ты Ингу отпиздила! – Женя улыбнулся. Оля нахмурилась. – Думаешь, никто не знает? Мне Иннокентий сам рассказал. Но, говорит, это даже пошло на пользу. Стала меньше выебываться. Звездная болезнь – профессиональное заболевание всех певцов и музыкантов. Чуть только кто-то получает хоть малейшую популярность, сразу начинается. При том что на месте Инги, как мы все прекрасно понимаем, могла бы быть абсолютно любая девушка. Точно так же не умеющая петь.

Подошел Влад. Он выглядел пьяным. Он исподлобья глянул на Женю.

– Ты выпустишь наш альбом?

– Вот они, музыканты, – сказал Женя. – Только ведь про это говорили. Что ты хочешь, Владик, чтобы я тебе сейчас клятвенно пообещал, что выпущу? Я не могу тебе этого обещать. Все, что я могу сказать: «Литиум» находится в сфере наших интересов. Плюс, у тебя на «Ракете» есть сильный сторонник. – Женя кивнул на Олю.

– Это все пиздеж, – сказал Влад. – Отмазки. Ты просто пиздишь, ты понял? – Влад повысил голос. Несколько человек обернулись. – Ты пиздишь!

– Пойдем отсюда, – сказала Оля. – Ты напился.

Она взяла его под руку, повела к выходу. Женя посмотрел им вслед.

* * *

Почти пустой трамвай катился через Москву-реку. Вдалеке светились башни Кремля. Блестели рельсы. В мокром асфальте отражались фонари.

Влад дремал. Оля смотрела в окно.

Часть четвертая

Июль – август 1996

61

Оля

Я вышла из подъезда. Ярко светило солнце. Зелень деревьев была еще почти свежей. В песочнице возился ребенок. Рядом на лавке сидела с книгой в мягкой обложке его мамаша.

Мы переехали в этот дом месяц назад, сняли «однушку». Гораздо ближе к центру и всего минут десять ходьбы до метро Савеловская, потом семь остановок до офиса.

* * *

Когда я подходила к офису, подъехал Антон на своем новом, но скромном темно-сером «рено». Мы поздоровались, вместе зашли в офис.

– Здравствуйте! – заулыбалась на респешн секретарша Катя.

– Катюша, чтобы не забыть, – сказал Антон. – Оформи подписку на «Коммерсант». Надо быть в курсе событий.

Катя кивнула, сделала пометку в ежедневнике. Антон пошел к своему кабинету. Катя взяла меня за рукав. Я наклонилась к ней.

– Знаешь, тут такое странное сообщение было утром на автоответчике, – зашептала она мне в ухо. – Я так поняла, что от проститутки. Вероятно кто-то из офиса позвонил и заказал…

– Ну и что? – спросила я. – Ты же не будешь теперь ходить по офису и спрашивать: «Ребята, а кто из вас заказывал проститутку?».

– Не буду, конечно.

– Тогда сотри и не парься.

– Да, вот еще. Вчера поздно вечером доставили.

Она подала мне пачку визиток с моей новой должностью – «Директор по развитию».

– Спасибо.

Я поднялась на второй этаж, прошла в свой кабинет, включила компьютер, выглянула в окно. У здания остановился ярко-красный «БМВ»-купе Жени. Женя вышел из машины. Тут же подъехал еще один черный, забрызганный грязью «БМВ» с кодом региона 68.

Вышел парень, сидевший рядом с водителем, крепкий, невысокий, в расстегнутой черной кожаной куртке поверх белой майки Puma. Еще двое сидели на заднем сиденье.

Парень что-то сказал Жене. Слов я не слышала. Женя ответил. Парень сказал что-то еще, сел в машину. Женя поднялся на крыльцо.

Я вышла из кабинета, спустилась по лестнице.

– Кто это такие? – спросила я у Жени.

– Разве не видно? Залетные бандиты.

– И что они хотели?

– Это у них называется «пробивка». Спросили кто мы, что мы. Антон позвонит Сиплому – он займется.

62

Влад

Я отпер дверь, вошел. Было уже совсем светло. В ванной шумел душ. Я прошел на кухню. Сел на табурет. Прислонился к стене.

Шум душа прекратился. Из ванной вышла Оля. Без ничего и с полотенцем на голове.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

Она ушла в комнату. Я поднялся. Пошел за ней.

– Ты обижаешься?

Она не ответила.

– Не, ты скажи, ты обижаешься?

Оля вытерла волосы. Бросила полотенце на спинку стула. Взяла расческу, стала расчесывать волосы.

– Да, я ушел вечером на репетицию, а пришел… утром… и нетрезвый. Да, это бывает… Но что здесь такого страшного? Пришли друзья Леры, принесли пиво. Мы посидели…

Оля бросила на стол расческу. Подошла к шкафу. Взяла трусы, надела. Сняла с вешалки длинное джинсовое платье из секонд-хэнда.

– Да, я нервничаю, дергаюсь. Потому что мне надоела эта ситуация. У нас уже достаточно материала на альбом. А твои чуваки меня динамят… Не говорят ни да, ни нет… Меня это достало.

– Хорошо, я с ними поговорю.

Оля взяла рюкзак. Вышла из комнаты. Я смотрел, как она в прихожей зашнуровывает кеды.

63

Оля

Женя заглянул ко мне в кабинет с бутылкой виски Chivas и шоколадкой.

– Выпить хочешь? – спросил он.

– Это несколько неожиданно. А где все твои обычные собутыльники?

– Уже разъехались. Только Антон еще в офисе, но он за рулем, куда-то ему обязательно надо ехать на машине. А я свою брошу здесь, вернусь на такси.

Женя пододвинул к столу стул, сел рядом, открыл бутылку.

– Рюмки есть?

– Откуда? Я, в отличие от тебя, на работе не пьянствую.

– Ясно.

Он встал, вышел, вернулся с двумя рюмками, налил в них. Я разломала шоколадку на дольки.

– Ну, за то, чтобы наша «Ракета» летала далеко и высоко, – сказал Женя.

Мы чокнулись, выпили.

– Тьфу-тьфу-тьфу, но, ты и сама это знаешь: дела идут хорошо. – Женя подмигнул мне. – Скоро квартиру куплю. А то сколько можно уже с родителями? Да, у них хорошая «трешка» на Академической, но впятером тесновато.

Женя снова налил, мы чокнулись. Он выпил залпом, я отпила, поставила рюмку.

– Только сам я в новую квартиру не перейду, – сказал Женя. – Аня с Федькой перейдут, а я – нет. У меня с ней давно уже ничего общего. И секса давно уже нет. И вообще ничего. – Он глянул на меня. – А как у вас с Владом дела?

– Нормально. Недавно вот переехали. Живем сейчас не в коммуналке, а в отдельной квартире.

– Я не это имел в виду. У вас, условно, свободные отношения?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, он же музыкант. Для него это должно быть нормально…

– Вчера на офисном автоответчике было странное сообщение. От проститутки.

Женя поднял глаза на меня.

– Ну и что ты хочешь? Чтобы я признался, что это я? Ну вот, я признаюсь тебе, что это я. Напился и вызывал проститутку. Но напился до такой степени, что потом просто вырубился и все. Ты хочешь, чтобы я сказал, что мне стыдно?

– Не хочу. Я сама этим занималась.

– Чем? – Он снова поглядел на меня.

– Проституцией. Недолго, и уже давно, на третьем курсе.

Женя покачал головой.

– Ты, Ольга, не перестаешь меня удивлять… Ну, за это надо выпить.

– За что? За проституцию?

– Нет, за твою способность меня постоянно удивлять.

Женя налил нам виски. Мы выпили.

– Знаешь, я ведь не зря спросил про «свободные отношения».

– Я поняла – не тупая. Но я же одета, как бомжиха, и волосы у меня немытые. Хотя вообще-то, сегодня мытые.

– Мне по хуй, если волосы немытые. Или даже ноги.

– Ты просто пьяный.

– Да. Пьяный. И по хуй. Смотри.

Женя слез со стула, встал на колени, развязал шнурки моего кеда, снял его, лизнул пальцы. Я вырвала ногу.

– Уходи, – сказала я.

Женя встал, вышел их кабинета. Недопитый виски и остатки шоколада остались на столе.

64

Влад

Мы вчетвером сидели в переговорной: я, Антон, Женя и Оля.

На стенах висели обложки альбомов говенных артистов «Ракеты». Елена Соловьева – «Бриллиантовое сердце», Святослав Ефимов – «Хрустальная цепочка», Инга – «Когда идет дождь», Сеня Злотников – «Магаданская быль».

– Мы не хотим выпускать альбом, который будет интересен условно двум-трем сотням людей, – говорил Женя. – Нам это просто невыгодно с точки зрения бизнеса. В твоем материале есть потенциал, но с ним надо работать. Русская «Нирвана» – это прекрасно, но этого мало. И подростки в дешевых турецких джинсах с рынка – совершенно нормальная аудитория. Но, чтобы сделать проект прибыльным, их должно быть много. Понимаешь? Я читал твое интервью, ты говоришь, что готов играть для двадцати человек, которые врубаются в твою музыку. Тогда поясни мне, зачем ты вообще пришел к нам? Зачем тебе рекорд-компания?

Я молчал.

– Нам как рекорд-компании не интересен артист, который будет играть для двадцати человек, ты это понимаешь? – сказал Антон. – Мы не требуем, чтобы ты стал Филиппом Киркоровым, мы не идиоты. Но мы хотим, чтобы ты сделал шаг к слушателю. Мы хотим быть уверены, что ты готов работать на более широкую аудиторию. Смотри, что мы можем предложить. У нас есть хороший контакт с саунд-продюсером – он работал с «Машиной времени», «Наутилусом», «Аквариумом». Пусть он послушает твой материал и порекомендует, как его оформить, чтобы песни брали на радио, на «ящик». Где-то что-то надо будет переделать, где-то только переаранжировать. Пойми, без радио и «ящика» мы альбом не продадим.

– Идите вы на хуй! – сказал я.

Встал, резко отодвинул стул. Схватил за ручку двери. Открыл, вышел. Прошел мимо ресепшн. Секретарша подняла голову.

– До свидания!

Оля догнала меня на крыльце. Схватила за кофту.

– Ты что, охуел? Я здесь, как бы, работаю. Мало того, что ты сам сейчас сжег все мосты, так ты еще и меня подставляешь. Ты что, не понимаешь, что у меня из-за тебя могут быть проблемы? Это – моя работа…

– Ты говорила, что работаешь здесь только для того, чтобы выпустить наш альбом.

– Да, говорила! А что ты сам сделал для того, чтобы его выпустить?

Я спустился по ступенькам с крыльца. Перешел дорогу. В магазине купил две бутылки пива. Выпил на ходу. Потом зашел в другой магазин, купил и выпил еще одну.

После этого я бродил по городу. Уткнулся в зеленый забор с колючей проволокой наверху. Свернул, вышел к гаражам, покрытым граффити.

За гаражами мужик подтягивал штаны. На земле, между его черными ботинками, лежала свежая куча говна. Из-за гаражей выбежала хромая дворняга. Злобно загавкала.

Я прислонился к стене гаража. Вынул блокнот.

«Кусок жизни, кусок грусти, кусок проводов, сомнений и улиц, тоннелей и расставаний. А стихов уже не будет. Все кончилось. Теперь вся поэзия будет писаться кровью».

65

Оля

Я спросила у Жени:

– Что за договоренность у вас с Сиплым?

– Ты ни разу не интересовалась.

– Не хотела лезть в эти дела.

Женя взял бутылку Chivas, оставшуюся с прошлого раза, разлил остаток.

Мы чокнулись, выпили.

– Сиплый – друг детства Антона, они выросли в одном дворе. Поэтому – это честная «крыша», они нас не кинут. Часто бандиты кидают, договариваются с другой бригадой. Те устраивают, условно, наезд, а потом просят больший процент за свои «услуги».

– А вы сколько платите?

– Двадцать процентов от прибыли.

Женя положил бутылку из-под виски на стол, крутнул. Горлышко показало на меня. Мы оба заулыбались.

– Поехали куда-нибудь в клуб, – предложил Женя. – Я понимаю, что это не твой стиль, но, может быть, тебе будет познавательно.

И мы поехали в клуб. Женя купил бутылку шампанского. Настоящего, французского, Veuve Clicquot. Потом он позвонил своему челу по мобильному телефону, и через полчаса он приехал и привез экстази. Мы съели его, запили шампанским, потом танцевали несколько часов подряд, потом трахались, закрывшись в кабинке в туалете.

Когда мы вышли из клуба, уже было совсем светло. Мы поехали к Жене домой. Квартира была пустая, все на даче и мы пили еще шампанское и трахались еще. Потом Женя вышел меня проводить и поймал мне машину.

66

Влад

Оля пришла домой утром. На часах на кухне было без пятнадцати восемь.

Она была пьяная и, наверно, под кайфом.

Я курил на кухне. За окном шел дождь. Мокрые зеленые листья скребли по стеклу.

Оля бросила рюкзак в прихожей. Сняла кеды. Зашла на кухню. Села на табуретку с другой стороны стола. Взяла из моей пачки «Союза-Аполлона» сигарету. Щелкнула зажигалкой, закурила.

– Почему ты молчишь? Спроси, где я была и с кем. И я скажу тебе, что это тебя не должно волновать.

– Давай вернемся в Питер.

Оля положила сигарету в пепельницу. Встала, подошла к раковине. Взяла стоящий в ней стакан. Ополоснула, налила воды, выпила.

– Давай вернемся в Питер. Москва – говняный город. Я не понимаю, что мы здесь делаем.

– Нет.

– Ты боишься?

– Нет, не боюсь. Просто я не понимаю, зачем. Можешь возвращаться один, если хочешь.

– Зачем ты так говоришь?

Оля поставила стакан в раковину. Вышла из кухни. В пепельнице тлела ее сигарета.

67

Оля

Я кивнула Кате, взяла на ресепшн газету, глянула на заголовки. «Почему разваливается экономика?», «Приватизация: итоги и сомнения», «Подождем, пока мертвые затянут нас в могилу?»

Проходя мимо кабинета Жени, я услышала разговор на повышенных тонах. Я остановилась, прислушалась.

– Да, все правильно, у меня есть к тебе претензии, – говорил Антон. – Ты ничего не делаешь. Появляешься в офисе, когда хочешь. Кроме переговоров с артистами, ты ни в чем не участвуешь. Все контакты с заводами, с оптовиками – на мне. Журналы, газеты, радиостанции ты перевесил на Олю. Хорошо, пусть так. Но объясни мне, что делаешь ты?

– Я – совладелец, – сказал Женя. – Это – наша с тобой компания. Мы основали ее на паях. Если считаешь, что на тебе слишком много работы, давай брать еще людей.

– Не сейчас. Я не могу пока доверить никому заводы и оптовиков. Пойми, мы должны еще поднапрячься, а потом уже можно будет расслабиться. Все само будет крутиться, а нам надо будет только подталкивать. Я не могу все тянуть на себе. Или ты нормально включаешься, или выходишь из бизнеса. Давай тогда обсуждать, на каких условиях.

– Хорошо, я тебя понял. Я «включусь», как ты говоришь.

– Рад это слышать. Есть одна идея. Можно договориться с пиратами на заводах в Казани и Ростове и печатать часть тиражей у них. Прибыль почти та же самая, а гонорар артистам платить на надо.

– Но это ж ударит по продажам нормальных «компактов».

– Если и ударит, то не критично. Человек, которому семьдесят пять тысяч за лицензионный компакт – это дорого, все равно его не купит. А если у него будет возможность купить «левый» компакт за двадцать, то почему бы и нет?

– Ладно, можно, наверно, попробовать.

* * *

После обеда пришел «Мистер Кул», семнадцатилетний рэпер. Мы с ним, Антоном и Женей сели в переговорной.

– Мы посмотрели видео, – сказал Женя. – Поэтому и пригласили тебя. Обычно все приносят демо-записи, а видео – крайне редко. Да, это – любительское видео. Но оно показывает тебя, показывает, как ты читаешь рэп. Нам предварительно интересно.

Рэпер слушал, самодовольно кивая головой, потом спросил:

– Ну, вы готовы предложить мне контракт?

– Пока нет, – сказал Антон.

– А что надо, чтобы вы предложили мне контракт? Могу кому-нибудь отсосать. Или полизать. – Он посмотрел на меня, тупо заулыбался. – Это была шутка.

– У тебя есть еще материал? – спросил Антон. – Кроме этой песни, которая на видео?

– Это не песня. Это трек. В рэпе песен не бывает.

– Не принципиально. Есть еще материал?

– Три трека. Но тот, что на видео – самый лучший.

– Запиши демо. Хоть на диктофон. Как ты читаешь, нам понятно. Но надо еще понять, как ты сочиняешь.

– Ну, запишу, не проблема. А когда вам это нужно?

– Как запишешь.

– Оки-доки.

Я пошла проводить его к выходу. По коридору навстречу прошли два бандита – те, что неделю назад приезжали на черном «бумере».

У дверей рэпер сказал:

– Я правда охуенно лижу. Ты не представляешь, как я охуенно лижу. Все девки любят, когда им лижут. Но пацаны обычно это делать не хотят. Потому что, если ты попал на зону – тебя сразу опустят за то, что ты лизал. А я не боюсь, мне по хуй. Я, если сяду, сразу вскрою себе вены. Жить на зоне я не собираюсь.

– А за что ты собираешься сесть?

– Ну, я не говорю, что собираюсь. Я говорю, что могу сесть. Теоретически. За что? Скорей всего за наркотики. За что еще рэперы садятся? Можно еще за разбойное нападение, но это не мой стиль. И ты не подумай, что я только лижу. Я и трахать девочек люблю. И трахаю каждый день, а иногда и по несколько в день. Но перед тем как трахать, я обязательно лижу. Так что, подумай.

Я открыла дверь. Мы вышли на крыльцо.

– До свидания, – сказала я.

Рэпер спустился по ступенькам. Я достала из кармана джинсов сигареты, зажигалку, закурила.

У здания был припаркован тот самый «бумер» с кодом региона «68». Дверь водителя была открыта. Звучал блатняк. Сидящий за рулем бандюган рассматривал меня. Я отвернулась.

Дверь офиса открылась. Вышли два бандита, сели в машину.

«Бумер» уехал.

Я вернулась в офис, спросила у Жени:

– В чем дело, чего они опять хотели?

– Чтобы мы «легли» под них. Залетные беспредельщики. Москва притягивает к себе говно со всей России. Центростремительные процессы.

– И что вы будете делать?

– Сиплый займется. Он сейчас не в Москве, отдыхает на юге. Но Антон ему уже позвонил – он пообещал связаться, с кем надо. Так что, можешь не волноваться.

68

Влад

В субботу мы с Олей поехали на пляж в Серебряный бор. Выбрали место, где поменьше людей. Разделись, искупались. Вышли и легли на покрывало.

– Все шли на компромиссы, – сказал Оля. – Даже «Нирвана». Возьми альбом «Невермайнд», сам Кобейн говорил, что он был специально аранжирован и записан несколько попсово. Они сами на это пошли, они понимали, что, если он «выстрелит», то потом они смогут делать все, что хотят. У тебя абсолютно такая же ситуация. Я могу поговорить с ребятами, они поймут, что ты просто психанул. В другие рекорд-компании тебе соваться смысла нет, там будет то же самое. Никто тебя не заставляет продаваться, тебе предлагают разумный компромисс. Ты что, хочешь оставаться в каком-то непонятном андеграунде? Ты хочешь всю жизнь оставаться панком?

– А ты?

– Что я?

– Чего хочешь ты?

– У меня нет конкретных планов. Вернее, есть. Я хочу помочь тебе раскрутиться. А потом я ушла бы с фирмы, занималась бы только твоей группой.

– А ты уверена, что мне надо раскрутиться? Ты точно знаешь, что я тогда буду писать лучшие песни?

– Я тебе про одно говорю, а ты совсем про другое…

Я посмотрел на воду. У берега дети купали собаку. Собака выбежала из воды, стряхивала с себя капли.

– Вчера в офис приходили бандиты, – сказала Оля.

– Что они хотели?

– Я точно не знаю, Женя и Антон с ними разговаривали. Типа наезд.

– Я не хочу уезжать без тебя, – сказал я.

Рядом с нами лежала на покрывале девушка. К ней подошел чувак в спортивных штанах, с «наколками». Наклонился, что-то зашептал на ухо. Она отодвинулась от него, почти сползла с покрывала.

Чувак выпрямился, сказал громко:

– Не, а че тут такого? Ты ж не просто так лежишь здесь кверху жопой. Ты ведь хочешь, чтобы на тебя смотрели, правильно? И еще ты хочешь загореть, чтобы тебя хотели ебать, правильно? Что я тогда неправильно говорю?

69

Оля

Несколько стекол в офисе были выбиты: в приемной и в кабинете Антона. Я поднялась на второй этаж.

Катя рассказала, что сторож услышал выстрелы около двух часов ночи. Когда он вышел на крыльцо, разглядел только фары уезжающей машины.

Приехал мент-майор, походил по офису, поговорил с Женей и Антоном и уехал. Потом был обычный рабочий день: бесконечные телефонные разговоры с радиостанциями, журналами, «ящиком», перекуры, кофе и лапша быстрого приготовления на обед.

* * *

Вечером ко мне в кабинет заглянул Женя.

– Только что Сиплый позвонил Антону, – сказал он. – Все разрулили. Выпиздили этих гондонов из Москвы.

– Думаешь, это они стреляли по окнам?

– А кто ж еще? Поехали со мной вечером в казино. Ты, наверно, ни разу не была в казино. Тебе должно быть любопытно.

– Была. У «Литиума» был концерт в «Валери».

– Ну, ставки же ты не делала, а сейчас попробуешь.

– Нет, как раз сегодня «Литиум» играет. И так я прошлый раз не была. Ты не обижайся на Влада за то, что он психанул. Я говорила с ним, он понимает, что был не прав. Не сбрасывай его со счетов, ладно?

– Все зависит от него самого. И от тебя, если ты, конечно, хочешь с ним оставаться. Ты знаешь: мне нравится его материал, но его надо доводить. Пусть встретится с саунд-продюсером, про которого я говорил, пусть доведут до ума три-четыре трека, сделают демо-запись. Но это все надо делать быстро. «Русская Нирвана» – фишка, которая скоро протухнет. Кобейна нет, «Нирваны» нет. Люди скоро уже и не вспомнят, что такое «Нирвана».

– Цоя же помнят.

– Цой – другое дело. Цой – единственный наш рок-идол, умерший молодым. И дело не в том, что он, условно, встал в один ряд с Джимом Моррисоном, Дженис Джоплин или тем же Кобейном. Его помнят не как «русского Моррисона», а именно как нашего рок-идола, умершего молодым.

70

Влад

Я вышел из гримерки, прошелся по клубу. Народ был, в основном, бескайфовый: гопота, мужики бандитского вида, попсовые девушки. Несколько панков и неформалов топтались в углу со стаканами пива. Один помахал мне рукой. Лицо показалось знакомым, возможно, я видел его на каком-то концерте.

Я вернулся в гримерку. До выхода на сцену оставалось полчаса. Мы добили все вино и пиво и вышли с настроением «все по хуй».

* * *

Как только мы вышли, какие-то уроды заорали Лере:

– Девка, покажи сиськи!

Она показла им «фак».

Почти каждую песню мы заканчивали дикой инструментальной кодой, импровизировали. Человек десять панков прыгали перед сценой, а больше нас, казалось, никто не слушал.

За столиком в углу компания пожилых бандюков время от времени бросала на нас злые взгляды. Но нам было насрать.

Во время песни «Черное завтра» один из этих бандюков вытащил пистолет и выстрелил в потолок. Это произошло так быстро, что показалось нереальным. Его скрутили свои же, забрали «волын». Мы не прекращали играть. К бандитам подошел мужик в очках, что-то говорил. Потом я перестал смотреть в их сторону. А когда снова глянул, за столиком уже никто не сидел. Только стояли бутылки из-под водки и тарелки с остатками жратвы.

Последней играли «Заколоченную дверь». Во время коды я сорвал с себя гитару, пробил грифом мембрану монитора, поднял его и швырнул на пол. Монитор развалился.

Панки запрыгали активнее, что-то мне кричали, но я уже не слышал. Я дошел до гримерки и рухнул на пол.

Потом пришли Лера и Вадим, чуть позже Оля и мужик в очках – директор клуба. Он что-то орал про монитор, про убытки. Оля кричала в ответ:

– А то, что у вас в клуб проносят оружие, это нормально? Что человек устраивает стрельбу? Я вам приведу как минимум десять свидетелей! Мне что, идти к ментам?

– Не надо ни к кому идти. Про монитор мы забываем, но и про гонорар, как ты сама понимаешь, тоже речи идти не может.

– Ладно, – сказала Оля.

Директор вышел.

– Вино еще есть? – спросил я. – Или пиво?

– Все выпили. – Вадим обвел взглядом пустые бутылки на полу гримерки.

– Я домой, – сказала Оля. – Если хочешь, оставайся.

71

Оля

Антон и Женя разговаривали на повышенных тонах прямо у ресепшн. Катя делала вид, что смотрит на монитор, но внимательно слушала.

– Я еще раз спрашиваю: где деньги, которые ты забрал у Крыловича?! – Антон зло смотрел на Женю.

– Дома, в сейфе.

– А почему ты их не привез?

– Забыл. Приехал и положил в сейф. На всякий случай. Сумма большая.

– А, может, ты сейчас за ними съездишь? Мне нужен «кэш», я как раз сегодня в банк собирался, делать платежи.

– Хорошо, конечно, привезу. Но уже завтра, ладно? Чтобы не мотаться туда-сюда…

– А где ты завтра их возьмешь?

– Что значит, где я завтра их возьму? В сейфе, где они сейчас лежат.

– А ты уверен, что они там лежат?

– Не, Антон, я тебя чего-то не понимаю. Что это за предъявы такие?

– Я утром звонил Кузнецову. По поводу оптовика из Омска. И Кузнецов сказал, что видел тебя в казино «Ройал». И что ты там проебывал деньги, как сраный миллиардер. Это правда?

– Не, Антон, ну я не знаю. Ты Кузнецову веришь, а мне не веришь? Он специально хочет вбить между нами клин.

– Давай вот без этого. Скажи мне, ты мог бы сейчас поехать домой и привезти деньги? Насрать, что потеряешь время. Но тогда все вопросы были бы сняты. Скажи мне, можешь?

– Я верну. Ничего себе брать не буду, пока не верну.

– Дело не в этом. Да, вернешь, конечно, куда ты денешься? Но ты хотел меня наебать, это ты понимаешь? Я не могу с тобой работать, если ты меня наебываешь. Давай разделяться.

– Подожди, Антон. Дай мне время. Я не прав, я это понимаю. Но нельзя же так сразу…

– Что так сразу?

– Дай мне время. Я тебе обещаю…

– Ладно. Пока не вернешь проебанные деньги, ты не получаешь ничего из прибыли. Я тебе выдаю на расходы сто тысяч в неделю.

– Не, ну ты что – сто тысяч?

– Тогда ты сегодня же возвращаешь деньги, которые должен фирме. Можешь машину продать. Зачем было брать такую понтовую?

– Ладно, договорились.

Женя и Антон разошлись по своим кабинетам. Проходя мимо, Женя бросил взгляд на меня. Катя не подняла глаз от монитора.

* * *

Позже я заглянула в кабинет к Жене.

– Ну, ты все слышала, – сказал он. – Это правда.

– И что теперь?

– То, что он сказал. Буду получать сто тысяч в неделю. На пиво, бензин и сигареты. Покупка квартиры подождет.

72

Влад

Оля пришла с работы около девяти. После концерта мы не разговаривали. Я еще спал, когда она в среду ушла на работу, а в ночь со среды на четверг я работал.

Она разулась в прихожей, зашла в комнату, бросила на диван рюкзак.

Я сидел на стуле у открытого окна, забросив ноги на подоконник. В окне зелень практически закрывала соседний дом. Пищали, летая над двором, невидимые ласточки.

Я сказал:

– Привет.

– Привет.

Оля села на диван.

– Давай бросим всю эту херню, – сказал я. – Давай вернемся в Питер.

– Возвращайся, если хочешь.

– Как возвращайся? А ты?

– Я остаюсь.

Я отвернулся к окну. Во дворе продолжали пищать ласточки. Где-то заплакал ребенок. Послышался шум машины. Скрипнули тормоза. Хлопнула дверь.

Оля встала с дивана, подошла к окну, прислонилась к подоконнику, посмотрела на меня.

Я вышел на кухню. Открыл блокнот.

«Нет его. Здесь оно. Потерянное мое детство. Заблудилось и охуело. Рассыпалось на мелкие черточки. Ушло в ночь. Убежало. Туда, где одуванчики и мыльные пузыри. Ласточки и тополиный пух. Скучные родители и сумасшедшие учителя. Где грязный рыхлый снег. Потерял я его. Разбросал по стремным дворам рабочего района, размазал по растаявшей от жары гудроновой крыше своей хрущевки, пролил в беспечных погонях за взрослой жизнью».

73

Оля

В дверь кабинета постучали. Вошла Инга. Ее щеки были в слезах и размазанной туши.

– Что случилась? – спросила я.

Инга села на стул, открыла сумочку, вытряхнула все, что в ней было: зажигалку, расческу, листки бумаги, тампон, пачку сигарет «Marlboro Lights», помаду.

Она взяла из пачки сигарету. Руки дрожали, сигарета сломалась. Она уронила ее на пол, взяла еще одну, щелкнула зажигалкой, затянулась, выпустила дым. Я взяла со стола свои сигареты, тоже закурила.

– Кеша разорвал со мной контракт, – сказала Инга и зарыдала.

– И что с того? Найдем тебе нового менеджера. Пусть идет в жопу!

– По контракту все деньги идут ему.

– Что значит ему? Как такое может быть?

– Он сказал, что так будет лучше…

– А ты каким местом думала, когда подписала такой контракт?

– Не знаю. – Инга тряхнула головой.

На ее сигарете образовался большой кусок пепла. Я пододвинула к ней пепельницу. Инга стряхнула пепел.

– У тебя контракт с собой? – спросила я.

Инга кивнула, подала мне несколько мятых листков.

– Успокойся, – сказала я. – Покажем юристам, а там будет видно, что делать. Выпить хочешь?

Инга кивнула.

Я выдвинула нижний ящик стола, достала начатую бутылку дагестанского коньяка и рюмки, открутила крышку, налила в рюмки. Мы выпили.

– Кеша вам сказал, что вложил в мою раскрутку свои деньги, – сказала Инга. – Но это неправда. Я отдала ему кольцо с бриллиантом, и он его продал. Оно было очень дорогое. Дед привез его из Германии после войны. Он был подполковник. Он умер, когда я маленькая была, и бабушка отдала мне кольцо.

– Это как-то отражено в контракте?

– Нет.

– Ты что, вообще дура? Ты что, не понимаешь, что он тебя развел?

– Понимаю. – Инга улыбнулась.

* * *

Поговорив с юристом, я зашла к Антону. Жени в офисе не было.

– Да, Кеша развел ее капитально, – сказал Антон. – И, главное, ни к чему не докопаешься. По договору, который она тупо подписала, он ничего ей не должен, потому что он, получается, вложил в нее сто тысяч «зелени», и пока он их не отобьет, все выплаты за альбом и концерты должны идти ему. Права на песни тоже у него: он же их купил.

– И что ей теперь делать? Ведь это как-то по-свински…

– Хороший вопрос. Мы можем ее немного подкармливать – платить несколько сотен баксов в месяц, недоплачивая Кеше. Но продажи альбома скоро сойдут на нет. Она – одноразовая певица, к тому же, «фонограммщица». Делать второй альбом смысла нет, тем более, самими, без участия Кеши. По поводу концертов: пока они еще есть, надо будет договариваться с Кешей, чтобы он хоть что-то ей платил. Да, песни принадлежат ему, но поет их на концертах она. Ну, якобы поет. Теоретически, он может полностью запретить ей петь свой репертуар. Или может слить информацию, что на альбоме и, соответственно, концертах, поет не она. Но тогда ни Кеша, ни Инга не получат вообще ничего.

* * *

Из своего кабинета я набрала номер Кеши.

– У меня от вас секретов нет, все по-честному, – сказал он. – Инга свое отработала. Или почти отработала. Ее уже даже на курортный «чес» брать не хотят. Или предлагают за концерт пятьсот баксов. Хотя еще недавно платили полторы-две «штуки». У меня уже нету ни сил, ни времени ей заниматься. Буду делать новый проект – герл-бэнд, как говорят. Вроде New Kids of the Block, только девки. Одна закапризничала – тут же заменил. Только к вам я уже не пойду, вы для меня мелковаты. Мне нужен лейбак покрупнее сейчас.

– А как же ее собственные деньги, которые ты, как бы, вложил в раскрутку? Деньги от продажи кольца?

– Это она тебе рассказала? Она много чего может рассказать. Только не факт, что это правда.

– Ну, про кольцо же наверняка знает ее мать, и ее бабушка…

– Бабушка умерла. А мать… Хотел бы я посмотреть на ее реакцию, когда она узнает, что кольца нет. А вообще, может, было кольцо, может, не было. Может, она его продала. Сейчас уже никто ничего не докажет.

74

Влад складывал вещи в рюкзак: несколько книг, пакет с одеждой, два блокнота с потертыми обложками, гитарную «примочку». Он взял гитару, засунул в чехол, застегнул молнию. Скрутил провод «комбика».

Вышел из комнаты, заглянул на кухню. Оля курила у окна.

– Все, я собрался, – сказал Влад.

* * *

Оля и Влад вышли из метро, пошли к Ленинградскому вокзалу.

На парапете сидели компании бомжей. Дети-попрошайки приставали к прохожим.

Оля кивнула на кафе с пластмассовыми стульями и столами.

– Помнишь, как мы там сидели? Уже почти прошел год…

* * *

На перроне Оля и Влад молча обнялись. Влад вытащил из кармана джинсов билет, протянул пожилой проводнице. Она глянула на билет через очки, вернула Владу. Влад поднялся по ступенькам, зашел в вагон.

Оля провела указательным пальцем по щеке, размазала слезу.

Часть пятая

Октябрь 1996. Москва, Санкт-Петербург

75

Оля

Подходя к офису, я поняла, что что-то случилось. У здания стояли две милицейские машины, скорая. Я зашла внутрь, поднялась на второй этаж. Мент загородил мне дорогу. Я сказала, что работаю в «Ракете Рекордз», показала визитку. Он сказал подождать, отошел, вернулся со следователем – мужиком под сорок, в длинной турецкой кожаной куртке. Следователь сказал, что убит Антон, и чтобы я подождала в коридоре, а потом он меня допросит.

Потом я долго сидела на подоконнике в конце коридора и курила одну сигарету за другой. Думала о том, что на самом деле совсем не знала Антона, хотя мы и соприкасались по работе почти каждый день.

Два мента и мужик в гражданской одежде поднялись по лестнице, зашли в офис. Когда они открывали дверь, были слышны голоса, в том числе, Катин.

Дверь офиса снова открылась. Два медика пронесли на носилках тело, накрытое белой простыней. На простыне пропечаталась кровь.

Следователь вышел ко мне. Мы сели в переговорной. Он задал анкетные вопросы, попросил показать паспорт.

– Регистрации нет? – спросил он.

– Нет.

– Меня это, в принципе, не касается. – Он махнул рукой. – Когда вы в последний раз видели Кузьмина?

– Вчера.

– Во сколько?

– Около восьми вечера. Я зашла к нему в кабинет по делам, потом уехала домой.

– У вас были какие-нибудь отношения? Кроме как по работе?

– В смысле?

– Ну, мало ли.

– Нет. Никаких отношений. Только по работе.

– Ясно. А что-нибудь подозрительное вы заметили в последние дни? Каких-нибудь странных людей?

Я задумалась. В офисе постоянно бывали странные люди – курьеры, торговые агенты. Иногда забредали городские сумасшедшие.

– Нет.

* * *

Следователи и менты уехали только к двум часам. Дверь кабинета Антона была заклеена бумажкой с печатью.

Я сидела на диване у ресепшн. Женя сходил в свой кабинет, принес начатую бутылку коньяка Martel и рюмки. Он налил себе, мне и Кате.

Мы выпили, не чокаясь.

– Он вошел, спросил, где кабинет Антона. – Катя посмотрела на Женю, потом на меня. – Я сказала, что третий по коридору направо. Не надо было, да? Он вышел, а потом я услышала выстрелы. Семь выстрелов. – Катя заплакала, растерла слезы по щекам.

– Ты точно запомнила, что семь? – спросил Женя.

– Да, точно. Не знаю, почему. – Катя продолжала всхлипывать. – А его я совсем не запомнила. Обычный молодой мужчина. Лет тридцать. Или, может, двадцать восемь. В черной куртке.

– То есть, он был без всякой маски?

Катя кивнула.

Я посмотрела на Женю, спросила:

– Почему у нас в офисе нет охранника?

– Теперь будет… – негромко сказал Женя.

В коридоре хлопнула дверь. Вошел Сиплый. У уха он держал сотовый телефон.

– Ладно, короче, перезвони мне через полчаса.

Сиплый пожал руку Жене, огляделся, покусал губы.

– Скорей всего, это те, которые на нас наехали, – сказал Женя.

– Те были залетные… – Сиплый огляделся по сторонам, задержал взгляд на Кате, потом на мне. – Мы с ними перетерли.

– Ну, могли же вернуться…

– После таких разговоров не возвращаются. Ладно, короче, я на ментов не сильно надеюсь. Поговорю с пацанами. Найдем, кто Антоху ебнул.

76

Влад

Я поселился в клубе. Иван был рад меня видеть. Я тоже был рад видеть его. В клубе мало что изменилось. Моя бывшая комната была свободна. Иван сказал, что я могу в ней жить, сколько захочу. Только, как и раньше, помогать в дни концертов.

Уже на первом концерте я понял, что что-то изменилось. В клубе практически открыто торговали героином и травой. Было много «левого» народа. Почти никто не слушал хардкор-группу Гадз. Все напивались пивом или вмазывались.

Три скинхеда устроили дикий слэм. К концу концерта лица у всех их были в крови.

Я заперся в своей комнате.

«Вот оно, неуступчивое, неуязвимое, незлобное и даже ласковое, готовое разорваться от переполненности, брызгами по окраинам, где деревья и завядшие одуванчики, осколками водородной бомбы имени академика Сахарова, сухим песком, скрипевшим на зубах у Муссолини. И завертится все, и улетит крыша невозвратно, и все произойдет, чего не ждали, а предсказания забудутся. А народ по-прежнему будет топтать вечерние тротуары и никогда ничего не поймет, никогда ничего не поймет…»

77

Оля

Женя ушел из семьи, снимал квартиру на Серпуховской – в старом, дореволюционном доме.

Мы поехали к нему после работы, сидели у окна, пили виски. Окно выходило на тихий переулок. По нему проезжали редкие машины.

На днях резко похолодало, а отопление еще не включили. Женя нашел в кладовке древний обогреватель. Его раскаленная ярко-красная спираль светилась в углу комнаты.

– Мы с Антоном случайно познакомились, – рассказывал Женя. – На Горбушке. Нас один деятель нанял продавцами. Это был девяносто четвертый, самое начало, зима. Я к тому времени успел закончить аспирантуру, поработать в НИИ эмэнэсом…

– Кем?

– Младшим научным сотрудником. Все думал, как оттуда свинтить… Тогда Федька только родился, а на зарплату, которую платили, уже катастрофически нельзя было прожить… Я пытался подойти «по-научному», уходить не просто в никуда, а чтоб была нормальная бизнес-идея… В итоге, пришлось уйти в никуда: сказали, что с нового года НИИ закрывается. Тут уже не до бизнес-идей, надо было хоть что-нибудь зарабатывать. Друзья пристроили на Горбушку. Сразу мне показалось, что это ужас. Стоять с утра до вечера на улице, в любую погоду… В мороз согревались крайне большими количествами водки. Развлечение, когда покупателей мало, футбол скрутком бумаги вместо мяча…

Женя хмыкнул, взял рюмки, налил. Мы выпили.

– Антон торговал на соседней точке. Так что, и пили вместе, и в футбол играли вместе… Он тоже случайно туда попал, но биографии у нас разные совершенно. Он, хоть это никогда не афишировал, отсидел по малолетке год или два. Сиплый – друг его с тех времен. Антон много где поработал на тот момент, много чем занимался. Горбушка для него была чем-то временным, долго на ней оставаться он не планировал… И однажды мы с ним разговорились и порешили, что зарабатывать можно гораздо больше, если быть не простыми продавцами, а самим закупить компакты в Болгарии. Тогда все компакты шли из Болгарии или из Китая. Но Китай – говнистое качество. Каждый третий диск – бракованный. Были пацаны, которые работали с Китаем. Само собой, покупателю бракованный диск всегда обменивали на нормальный. Но все равно слишком много геморроя. А наши хозяева только с Болгарией работали. Поэтому и мы туда решили дернуть. Это уже было лето девяносто четвертого.

Женя взял с подоконника сигареты, протянул мне пачку. Я взяла одну, он тоже, щелкнул зажигалкой, прикурил нам обоим.

– В общем, набрали денег в долг, узнали телефоны их фирм, созвонились с одной. Приехали, а нас встречают болгарские бандиты, все равно, что цыгане. Как из фильмов Кустурицы. Но мы догадались деньги спрятать в номере. И хорошо спрятали – эти уроды не нашли. Они нас – наручниками к батарее и начали дубасить. Потом оказалось, что мы не с этими вообще договорились. Те, с которыми была договоренность, – те нормальные. Приехали, перетерли с цыганами и цыгане слились. Так что деньги мы не потеряли, диски взяли, привезли, долги раздали, что-то заработали. И так ездили полгода. А потом решили, что пора куда-то дальше двигаться …

78

Влад

Меня разбудили шум и крики.

Я услышал, как за стеной опрокидывали столы и стулья. Зачем-то орали «Ебаный в рот!» и «На хуй!». В клубе, кроме меня, все равно не было никого.

Затрещала дверь в мою комнату. Слетела с петель. На пороге стояли два быка. Один с дубиной, другой с кастетом. За их спинами несколько человек крушили барную стойку.

Я не пытался сопротивляться. Но бык два раза ударил меня кастетом. В грудь и по голове.

В глазах потемнело. Он поволок меня по полу. Я успел схватить край одеяла. Второй дал мне дубиной по спине. Запрыгнул на стойку, разбил над ней лампы.

На улице моросил дождь. Я присел на корточки. Завернулся в одеяло.

Быки закончили разгром клуба. Они стояли, курили. Один пнул меня ногой, заржал. Подъехал «мерседес». Вышли два мужика. Один в черном длинном пальто, с портфелем. Второй – в кожаной куртке. Они зашли в клуб, скоро вышли. Сели в «мерседес», уехали. Быки тоже уехали на двух грязных «девятках».

Я зашел внутрь. На затоптанной грязными ботинками стойке лежала бумага с печатями.

Я оделся, стал ждать Ивана.

Он приехал часа через два. Посмотрел бумагу.

– Помещение давно уже пытались отбить. И вот теперь отбили.

– А зачем нужен был погром?

– Не знаю. Может, чтобы показать, что апелляцию подавать бесполезно.

– Ты подашь?

– Нет. – Иван наклонился. Поднял с пола осколок бутылки. Положил на стойку. – Я устал. Да и клуб, так сказать, свое дело сделал. Можно с ним попрощаться со спокойной душой. У тебя есть, где жить?

Я мотнул головой.

– Могу пока приютить у себя, но ненадолго. Я ж сам в коммуналке живу, в одной комнате с мамой…

79

Оля

В воскресенье на Горбушке я встретила Вадима. Я пришла туда посмотреть, каких артистов спрашивают, кем интересуются. Я надеялась уговорить Женю постепенно отказаться от говна вроде Сени, Ефимовой и Соловьевой и перейти на выпуск современных артистов.

После убийства Антона Женя стал больше вникать в дела фирмы, не исчезал на несколько дней, постоянно был в офисе или хотя бы на связи.

День был теплый, солнечный. В парке у ДК желтели деревья.

Когда я шла между палатками, кто-то тронул меня за плечо. Вадим. Мы не виделись несколько месяцев.

– Привет, что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Привет. Пришла по работе. Изучаю рынок.

– Все там же работаешь?

– Ага.

– А я пришел купить кой-какого кино. – Он повернул ко мне две видеокассеты. К ним были прилеплены напечатанные на принтере лейблы: Микеланджело Антониони «Фотоувеличение» и Питер Гринавэй «Отсчет утопленников». – Я сейчас все больше кино интересуюсь. Единственное – своего видика нет, но это не страшно, смотрю у друзей. Пива выпьем?

Я кивнула.

Мы сходили в ближайший магазин, потом сели на лавке в углу парка. Между красными палатками сновали люди. Многие держали кассеты, компакты и видеокассеты.

– То, что там произошло у вас с Владом – это дело не мое, я в это не лезу.

– Я это ценю.

– Я только понимаю, что в последнее время Владу было здесь некомфортно, он все-таки очень питерский человек, не московский.

– Возможно.

Вадим сделал долгий глоток, поставил бутылку на асфальт рядом с лавкой.

– Сквот скоро закроют, – сказал он. – Риту и Димыча посадили. И еще несколько человек из их организации. Они устроили взрыв у здания префектуры. Может, видела? Было в новостях недели три назад.

– Я не смотрю новости.

– Взрыв не особо мощный. Никто не пострадал, ущерб минимальный: вылетело несколько стекол. Но им все равно светит срок, вроде как за терроризм. Они пытаются отмазаться насчет невменяемости. Лучше уж в «дурку», чем на зону. После этого эфэсбэшники приходили в сквот раза три. Сначала забрали все вещи Риты и Димыча, правда, оружия и взрывчатки не нашли, они все это хранили в другом месте. Потом всех допросили. А в четверг Илья встречался со своим контактом в ФСБ и потом всем сказал, чтобы готовились съезжать. В любой момент могут выкинуть.

– У тебя есть, куда переехать? Можешь, если что, у меня какое-то время пожить.

– Спасибо, буду иметь в виду.

80

Влад

Мне было стыдно за то, что я сделал. Но, в то же время, мне было по хуям.

Иван еще ничего не знал. Он вообще много чего не знал и во многое не вникал. Не хотел вникать. Так было и в клубе.

Мы сидели в комнате, пили чай. Его любимый зеленый чай. Играл его любимый Led Zeppelin. Его мать ушла на рынок.

– Помнишь того виолончелиста, Сашу? – спросил Иван. – Хотя, конечно, как ты можешь не помнить? И у него, так сказать, все прекрасно. Играет в оркестре в Хельсинки, в Питер заезжает очень редко. Скажи мне, ты хотел бы посмотреть ему в глаза?

– Нет. Мне насрать.

Иван помешал чай старинной ложкой. У них почти вся посуда была старинной. На стенах висели картины художников начала века. На книжных полках стояли статуэтки из той же эпохи.

Иван посмотрел на меня.

– Ваше поколение – те, кто родились примерно между шестьдесят девятым и семьдесят третьим – это трагическое поколение. Те, кто родился раньше, включая меня, успели еще пожить при «совке», закалиться, так сказать, в этой насквозь прогнившей, фальшивой системе, чтобы быть готовыми к любым переменам и катаклизмам. Те, кто младше, вступили или только еще вступают в сознательную жизнь уже после «Совка», уже в новой реальности. И к ней они более или менее адаптированы. А вы, так сказать, только закончили школу и сразу, не успев еще пожить, не успев понять, столкнулись с распадом всего, с крушением старой системы и построением новой. Правила игры меняются моментально, и игра отнюдь не безобидная, игра кровавая…

– Не обижайся, но все это хуйня. Каждое поколение можно назвать трагическим. Те, кого призвали в армию и отправили в Чечню, они младше меня, это уже, по твоей теории, новое поколение. И чем же им легче?

Пришла с рынка мать Ивана. Отдала Ивану авоську картошки. Они вышли на общую кухню. Я хотел быстро собрать свои шмотки и уйти. Мне не хотелось никаких разговоров. Но так и остался сидеть за столом, глядя на чашку с чаем.

Вернулся Иван. Сел в свое кресло.

– У меня к тебе серьезный разговор.

Я кивнул.

– Ты понимаешь, что это – сервиз конца девятнадцатого века? Он не просто дорог в денежном выражении. Это – фамильная драгоценность, он дорог моей маме как память. И она теперь очень расстроена. Ты украл его, чтобы купить героин? Зв сколько ты его продал?

– Я его не продавал. Я отнес в ломбард. Как только у меня будут деньги, я его выкуплю и верну.

– Откуда у тебя возьмутся деньги? Ты не работаешь, только, извиняюсь, «торчишь». Ты два месяца, как вернулся в Питер, но ничего не делаешь. Ты не репетируешь, не собираешь состав, не пытаешься устроиться на работу.

Я молча слушал.

– Что случилось? Это из-за Оли?

Я взял чашку, допил чай. Он уже остыл.

– Квитанция у тебя осталась? – спросил Иван.

Я сунул руку в задний карман джинсов. Вытащил квитанцию. Положил на стол.

– Я отдам тебе деньги.

Иван махнул рукой.

– Ты должен уйти. Я понимаю, конечно, что тебе, может быть, и некуда пойти, но ты… так сказать… злоупотребил доверием…

– Я понимаю. Я сейчас соберусь и уйду.

* * *

Я собрал сумку и рюкзак. Иван сидел с книгой. Его мать все еще была на кухне. Я вышел, ничего не сказав.

* * *

Я доехал на трамвае до Витебского вокзала. Прошел в зал ожидания. Сел в углу, достал блокнот.

«Волны и волки, планы и панамы. Лето, как всегда, полная луна в пухлой паутине облаков, и вчера тоже было лето и десять лет назад, мама ругала, а папа ударил по лицу. Скользкий ожог и слезы в глазах и больше не буду, хотя знает, что будет, потому что с ними скучно, а кругом лето и небо и сверчки вперемежку с кузнечиками, а через год – новая жизнь на одиннадцатом этаже общаги, окна на улицу, постоянно голоса и шаги, осторожность и застенчивость, неуверенность, скромность, ну зачем мне все это, лучше бы все как раньше, ведь там было хорошо, по-настоящему хорошо».

81

Оля

Я зашла в офис, поздоровалась с Катей.

– Смотри, – сказала она и протянула мне свежий «Коммерсант».

Статья на первой странице внизу называлась «Выстрел в „Ракете“».

Я взяла газету и прошла в свой кабинет, начала читать.

«Сотрудники МУРа, УВД Южного округа и городской прокуратуры расследуют убийство руководителя фирмы звукозаписи „Ракета Рекордз“ Антона Кузьмина (о его гибели „Коммерсантъ Daily“ сообщил 11 октября). Арестов по этому делу пока нет, но источники в прокуратуре сообщают, что причиной убийства мог стать конфликт Кузьмина с его партнером и сооснователем фирмы Евгением Красновым. С подробностями – спецкорреспондент „Коммерсанта Daily“ Игорь Нестеров.

Антона Кузьмина застрелили 10 октября в его служебном кабинете, располагавшемся в офисном здании на Варшавском шоссе. По словам секретаря фирмы, убийца вошел в приемную, спросил, где находится кабинет Кузьмина, зашел в него и прямо с порога семь раз выстрелил в него из пистолета.

После этого убийца выбежал из офисного здания и скрылся на поджидавшем его автомобиле ВАЗ-2105. Кузьмин умер на месте от полученных ранений.

Розыск убийцы по горячим следам не принес результата. Однако оперативники сразу же стали склоняться к версии, что убийство связано с профессиональной деятельностью Кузьмина.

Позднее следователи выяснили, что отношения между партнерами, зарегистрировавшими ООО „Ракета-Рекордз“ в июле 1995 года, давно уже были далеки от идеальных.

По словам источников в прокуратуре, Кузьмин выявил крупные растраты в фирме. Якобы Краснов забирал или тратил на себя выручку от продажи некоторых партий аудиокассет и компакт-дисков, не ставя в известность партнера. Когда Кузьмин уличил своего бизнес-партнера в этом, было решено разделить бизнес. Сотрудников фирмы в это пока не посвящали.

Однако переговоры по разделению шли не слишком гладко. В ходе следствия выяснилось, что, кроме ООО „Ракета-Рекордз“, учредителями которого являются Краснов и Кузьмин, последний недавно зарегистрировал ООО „Звукозаписывающая компания „Ракета““ и предположительно собирался перевести на него все активы совместной компании».

Я швырнула газету на пол, подошла к компьютеру, включила. Он затарахтел. Зажегся экран.

Я взяла из сумки сигареты и зажигалку, подошла к окну, закурила. Ветер сдувал с деревьев остатки желтых листьев.

* * *

Когда приехал Женя, я сразу зашла к нему в кабинет и положила перед ним газету. Он начал читать. Я молчала. Женя поднял глаза.

– Это – полная хуйня, – сказал он. – Еще раз повторяю. Полная хуйня.

– То есть, никаких разговоров о разделении бизнеса не было?

– Абсолютно никаких. Да, у нас был конфликт, да, из-за денег – прямо у тебя на глазах. Плюс, у Антона были совершенно обоснованные претензии ко мне, потому что я с какого-то момента не принимал достаточного участия в делах фирмы. Но мы поговорили и все утрясли.

Я посмотрела на Женю и вышла. Газета осталась лежать на столе.

82

Влад

Накрапывал мелкий дождик, но было не холодно. Мы с Андреем сидели под крышей остановки недалеко от его дома.

– …Остапа убили, – говорил Андрей. – Барыги, за героиновый долг. Он плотно сидел последнее время, брал у них большие партии «герыча», говорил, что «отобьет», но ни хера не отбивал, а все протарчивал сам. Илью помнишь? Ну, такой весь в татухах, с серьгами. Группа называлась Les Amps, по-французски пели…

– Припоминаю.

– Илья сел. Разбойное нападение… Про кого еще что-нибудь знаю? Рому давно не видел…

– Рома играет в анархистской группе, ездили на гастроли в Германию, выступали по сквотам.

– Странно. Это вообще не его тема, он ведь больше по русскому року, «Аквариум» там, «Кино», ДДТ… Твое влияние…

– Может быть.

– Про Сашу, гондона, ты и сам знаешь. Я сделал все, чтобы максимум народу узнали, что он сделал. Так что, многие сейчас хотят его отпиздить, включая меня. Про тебя я и не говорю.

– Мне по хуям.

– Да?

– Ага.

Подъехал автобус, остановился. Вышла бабушка с сумкой на колесиках. Достала зонт, начала с ним возиться. Зонт никак не хотел раскрываться. Потом, наконец, раскрылся. Бабушка ушла. Автобус отъехал, выпустив вонючий черный дым.

– Ты где сейчас обитаешься? – спросил Андрей.

– У Ромы. Но он съезжает с квартиры, денег нет, чем платить. Вернется к родителям. У тебя нельзя будет перекантоваться какое-то время?

– Нет, увы. Мы втроем живем в однокомнатной квартире, с ребенком – сам понимаешь. А ты не хочешь вернуться к родителям? Я помню, они у тебя где-то в области живут, да?

– Да, отец в Луге живет. Но я к нему я не поеду. Это исключено. У меня с ним уже, может, лет восемь нет никакого контакта, после смерти мамы. Слушай, а можно у тебя хотя бы гитару и «примочку» оставить на время?

– Да, конечно.

– Тогда я завтра привезу, хорошо?

– Давай. Ну, пойду я. Света ждет. Рад был повидаться.

Мы пожали руки. Андрей перешел улицу.

Я достал блокнот, стал писать.

«Книги плавали в пространстве, книг было много, они открывались и закрывались, ветер перелистывал страницы, как в мае на балконе: кисейная занавеска, стакан из-под чая и приглушенные голоса за стеной. А сейчас – книги, снегопад книг, улетающих, как журавли, пронзительно разбудившие меня октябрьской ночью. Пророчество из сна сбудется, и новизна происходящего захлестнет рутину, так и должно быть, так надо!!!»

83

Оля

Когда мы обсудили все рабочие дела, Женя спросил:

– Что, может, затусуем сегодня вечером?

– Нет, мне в автошколу.

– Ты не говорила. Что, машину собираешься брать?

– Ну да. Ты же мне заплатишь бонус за «Мистера Кула»?

Женя улыбнулся.

– С большой вероятностью. И что, решила уже, какую?

– Пока нет.

* * *

Рэпер отодвинул стул подальше от стола, закинул ногу на ногу. Я подумала, что он сейчас положит ноги на стол, но он этого не сделал.

Он был в широчущих черных джинсах, с длинной цепью, свисающей из кармана, в куртке New York Knicks и кепке с прямым козырьком и буквами NY.

– Я знал, что ты к нам вернешься, – сказал Женя. – Ты, наверно, пообщался с другими фирмами и знаешь, что по чем и сколько где предложат. На серьезные деньги от первого альбома ты рассчитывать не можешь. Твоя «демка» интересная, но тебя никто не знает. У нас есть ходы, как тебя раскрутить, но все стоит денег. Может, на первом альбоме мы даже не выйдем в ноль. Но это уже наши риски. А альбом при любых раскладах будет работать на тебя, на твою рекламу. Ты сможешь давать концерты и получать за них бабки. Мы сведем тебя с концертными менеджерами, сами этим мы не занимаемся, рук свободных не хватает.

Рэпер слушал, водя языком под верхней губой, потом сказал:

– Ладно, я согласен. Но жадные вы, конечно. Ну, не вы конкретно, а все наши рекорд-компании. В Штатах я бы после первого альбома был мультимиллионером. Как какой-нибудь Тупак Шакур.

– Но его ж и завалили вроде, да? – сказал Женя.

– Ну, и твоего компаньона завалили. Это такой бизнес. Завтра, может, тебя завалят. Или меня. Или обоих.

– Твой оптимизм радует, – сказал Женя.

– Ну, еще бы.

– В общем, мы к концу недели подготовим контракт. Придешь, подпишешь, и сразу начнем работать.

– Оки-доки. – Рэпер посмотрел на меня. – Да, кстати, мое предложение в силе.

Он с шумом отодвинул стул, вышел из переговорной.

– Какое предложение? – спросил Женя.

Я пожала плечами.

84

Влад

Приемщица с синяком под глазом отсчитала купюры, сунула мне. Я поднял с земли рюкзак. Отошел от пункта приема стеклотары.

Когда я вышел из магазина с бутылкой портвейна, ко мне подошел мужик. В темно-сером пальто с каракулевым воротником, с двумя пакетами. Рукав пальто был вымазан побелкой. Двух верхних пуговиц не хватало. Под пальто торчал воротник спортивной кофты.

Мужик улыбнулся. Кивнул на бутылку. Я улыбнулся в ответ.

Мы сели на лавке в сквере. Это был тот же сквер, где мы когда-то сидели с Шумером, а потом поехали к его друзьям.

Я содрал с бутылки пластмассовую пробку. Мужик вытащил из кармана пальто помятый белый пластиковый стакан.

– У меня всегда свой. – Он улыбнулся. – Без обид, конечно, но мало ли.

Я налил ему. Мы чокнулись – он стаканом, я бутылкой, – выпили.

– Давно бомжуешь? – спросил мужик.

– Где-то неделю.

– Ну, так ты еще совсем «зеленый». Я вот уже третий год. Я вообще жил в Киргизии. В городе, который раньше назывался Фрунзе, а сейчас называется Бишкек. Жена, ребенок, все благополучно. Работал в школе учителем географии. А когда в конце восьмидесятых русских начали щемить, мы задумались о том, что надо из Киргизии валить. Налей еще, а?

Я налил. Мы выпили.

– Значится, решили, что сначала я поеду в Россию один, устроюсь, а потом уже семью перевезу. Родственники у нас все в маленьких городах, там ловить нечего. А в Питере – дружок армейский. Вот я и приехал к нему… Пришел по адресу, звоню, а там совсем другие люди живут. Говорят, не знают его, но ты заходи, друг, водки выпьем. Зашел, водки выпил. А потом проснулся во дворе – без денег, без вещей, без документов. В каких-то лохмотьях. Пошел в милицию – а они: откуда мы знаем, кто ты? Я говорю: так сделайте запрос в Киргизию. А они: Оно нам надо?

Мы допили портвейн. Поискали в мусорке бычки, закурили.

Я закинул голову. Посмотрел на небо. День был теплым и прозрачным. На фоне неба чернели ветви деревьев. Листья почти все уже опали.

– Ну, я пойду, наверно, – сказал мужик.

Я кивнул. Он поднял свои пакеты. Медленно пошел по дорожке.

Я достал из кармана блокнот и карандаш.

«Катится трамвай по рельсам, скользко и механично, громко и уверенно. Сижу в трамвае. Гляжу в окно. Гляжу на поля, на озеро. Гляжу на небо. А в небе – самолет. Далекий самолет в далекую страну. В нем – желтые японцы и коричневые негры. Разноцветные проститутки и зеленоволосые панки. А я в трамвае сижу».

85

Оля и Женя сидели в кабинете. На столе стояли рюмки и неполная бутылка коньяка Martel.

– Перед новым годом объявим новую стратегию компании, – сказал Женя. – От старперов избавляемся. Контракты с ними составлены хитро, мы имеем право в любой момент их разорвать. Потиражные мы должны им выплачивать, но, конечно, выплатим ровно столько, сколько захотим. Отчеты соответственные предоставим, не проблема. А подписывать будем рэперов. На тех же условиях, что этого сраного «Кула». Рэп – мощная фишка, и она будет работать как минимум года два. А там будет видно, что делать.

Оля встала со стула, подошла к подоконнику, посмотрела в окно. За стеклом, залитым дождем, светились окна дома напротив.

Женя подошел к ней, обнял за плечи. Они начали целоваться.

Дверь резко открылась. Вошел Сиплый.

Оля и Женя отлепились друг от друга.

– Что такое? – спросил Женя.

– Счас узнаешь. – Сиплый достал из кармана кожаной куртки пистолет с глушителем.

– Николай! – крикнул Женя. – Ты где? Срочно вызывай ментов!

– Зря зовешь. – Сиплый улыбнулся, показав золотые коронки в верхней челюсти.

– Че, сука, думал на залетных беспредельщиков свалить? – сказал Сиплый. – Я тебе еще тот раз сказал, но ты, по типу, не понял. Их завалили, на хуй. Их нет. Короче, я все пробил. И рязанские пацаны мне все рассказали. Как свели тебя с этим гондоном. Они ж не знали, что Антон – мой друган. Короче, его уже ебнули. Сейчас твоя очередь.

Женя бросился под стол. Сиплый выстрелил, потом еще раз.

Первая пуля попала в Олю. Вторая – в Женю.

Сиплый сделал еще один выстрел в голову Жене.

Он подошел к Оле. Она лежала на спине. По ее белой блузке расплывалось красное пятно крови. Сиплый несильно пнул ее в бок носком ботинка. Из волос Оли выпала заколка.

Сноски

1

Это было охуенно! Как в клубе CBGB в семидесятые годы, только лучше! Это – настоящий дух панк-рока! (англ.)

2

«Closer» (1980) – альбом английской группы Joy Division.

3

Виктор Анпилов – один из лидеров коммунистических движений 1990-х.

4

«Я ненавижу себя и хочу умереть» (англ.)

5

Фан-клуб рок-группы «Алиса», особенно многочисленный и активный в начале 1990-х.

6

Имеется в виду «Русское национальное единство» (РНЕ) – известное в 1990-х годах националистическое движение, основанное Александром Баркашовым.

7

Rote Armee Fraktion – террористическая организация, существовавшая в Западной Германии в 1970-е – 1990-е годы.

8

Красные бригады – леворадикальная террористическая организация, действовавшая в Италии в 1970-х – 1980-х годах.

Content

Владимир Козлов
Lithium

Часть первая Март – апрель 1995. Санкт-Петербург.

Часть вторая Август – октябрь 1995. Санкт-Петербург – Москва

Часть третья Январь – март 1996. Москва

Часть четвертая Июль – август 1996

Часть пятая Октябрь 1996. Москва, Санкт-Петербург

Сноски