Михаил Леонтьев

Михаил Юрьев

Михаил Хазин

Анатолий Уткин

КРЕПОСТЬ РОССИЯ

ПРОЩАНИЕ С ЛИБЕРАЛИЗМОМ

ПРОЩАНИЕ С «ЛИБЕРАЛИЗМОМ»

Михаил ЛЕОНТЬЕВ

Констатация результатов пятнадцатилетнего реформирования создает почву для разговора по существу о содержании либеральной модели и шансах на ее дальнейшее применение в мирных целях. Тем более что автор данной заметки долгое время считал себя либералом и до сих пор сохраняет приверженность многим «либеральным ценностям». Однако со временем, как ни странно, выяснилось, что либерализм как таковой неразделим с совершенно определенной пространственно-политической ориентацией на Запад. И более того, полностью ему подчинен. А это совсем другой разговор.

Всевластие элит

Михаил Юрьев в статье в «Известиях» (27.04.2004◦— по сути это ответ на «тюремное письмо» Михаила Ходорковского) констатирует, что в центре либеральной политической модели стоит не столько приверженность демократическим процедурам, сколько самоценность слабого государства. «…Не тем плох для либералов Путин, что он что-то не так делает, а тем, что слишком силен. И Ельцин хорош был не тем, что все делал правильно, а тем, что постоянно находился на грани потери власти… Вот в этом и есть главная невысказанная претензия либералов к путинской России: что элита◦— не какая-то конкретная группа, а элита в целом◦— перестала быть всевластной…» Именно слабое государство есть предпосылка для всевластия элиты, которая таким образом закрепляет за собой положение посредника между властью и народом. В нашем, российском случае проблема усугубляется тем, что наша отечественная либеральная элита с неизбежностью оказывается не просто прозападной, но прямо компрадорской.

И кстати, тотальный контроль со стороны элиты за средствами массовой информации, особенно электронными, является главным инструментом обеспечения своего всевластия в условиях широкого применения демократических по форме электоральных процедур. Опять же в нашем, российском случае, если вы имеете дело с элитами по существу компрадорскими, этот контроль превращается в инструмент навязывания стране соответствующих ценностей и соответствующей политики.

Избирательная эффективность экономического либерализма

Михаил Ходорковский в том же письме справедливо отметил, что для большинства представителей нашего крупного бизнеса Россия являлась не родной страной, а «территорией свободной охоты». Остается только добавить, что в рамках следования либеральной экономической парадигме никаких других перспектив у нового российского бизнеса не просматривается.

Либеральную экономическую модель принято считать образцом экономической эффективности, всегда с неизбежностью обеспечивающую выигрыш в конкурентной борьбе с любыми другими моделями. Тот факт, что это обстоятельство в подавляющем большинстве случаев никак не подтверждается практикой, оправдывается обычно ссылками на то, что либеральная модель применялась непоследовательно, не в полной мере и т.д. При том, что примеров осуществления либеральной модели в корректно чистой форме история не знает.

Дело в том, что абстрактная либеральная модель имеет своим предметом некую гомогенную общность, очищенную от национальных, культурных и религиозных различий и таким образом от различий интересов политических, некое «мировое хозяйство». Только так можно не придавать значения заведомому неравенству игроков.

Собственно механизм эффективности либеральной модели, главный и единственный,◦— это максимально свободная и таким образом максимально равная конкуренция. Если допустить кардинальное различие интересов игроков, то в этом случае решающее значение приобретают различия весовых категорий. А тогда свободную конкуренцию уже очень трудно считать равной. Во всяком случае, общий интегральный выигрыш «мирового хозяйства», с точки зрения подавляющего большинства конкретных игроков, становится бессмысленным, а может быть, и убийственным. Особенно если допустить, что «хозяин» этого хозяйства один, и мы знаем кто.

Тогда либерализм◦— политика сильного в отношении слабого, лишающая слабого всяких шансов стать сильным.

Либерализация мировой экономики в части, подразумевающей в первую очередь открытость рынков (прежде всего для американских компаний, американского капитала) и на которой выстроены все современные мировые экономические организации (ВТО, МФВ и т.д.), была навязана Соединенными Штатами миру после Второй мировой войны, когда Америка стала на порядки превосходить разбитую в кровь Европу. Именно эту цель обеспечивала так называемая американская помощь, «план Маршалла». Условия помощи◦— открытость, экономическое разоружение (о военном вопрос не стоял: единственные конкуренты были просто оккупированы Америкой). Почему послевоенный СССР смог противостоять Америке, находясь в состоянии, близком к поверженной Германии, и имея, несомненно, гораздо менее эффективную экономическую систему? Потому что не согласился на маршалловскую схему. Не открылся.

Именно эта политика обеспечила беспредельный рост американского национального богатства за счет эмиссии доллара, защищая американскую монополию на эмиссию, за счет того, что так называемые «монетаристские» принципы, универсально навязываемые международными финансовыми организациями всем своим клиентам, никогда не распространялись на Соединенные Штаты.

Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц заметил, что эта политика не имеет ничего общего с экономической теорией◦— это идеология. Добавим: идеология, либо продвигаемая долларом (помощью, подкупом…), либо вбиваемая сапогом (в буквальном смысле атомной бомбой в том числе): «Мы всех купим, а кого не купим, размажем по стене».

Гармонизация фантазий с реальностью

Попытки сохранить «либеральные ценности» на фоне признания очевидного краха гуманитарных иллюзий о торжестве общечеловеческих ценностей и благожелательной интеграции России в мировое сообщество порождают новые химеры уже следующего порядка. Если построения Михаила Ходорковского о радужных перспективах либерализма выглядят просто наивными даже в контексте его же вполне адекватного письма, то «либеральная империя» Чубайса (надо отдать должное Чубайсову государственничеству)◦— свидетельство, как бы сказать, сильной мотивации. Попытка гармонизировать в общем адекватное понимание суровой реальности с наивными фантазиями в отношении западных партнеров и безакцептными обязательствами перед ними: «…российская либеральная империя должна замкнуть цепь великих демократий». Империя (она же в силу вышеизложенного либеральная) может быть только одна. Подданным не позволено формировать никаких подимперий. Замыкать цепь эта империя будет сама. Где хочет и на чем (на ком) хочет.

Документ Пентагона, рассекреченный в 1992 году, таким образом формулирует американскую внешнеполитическую доктрину: «Нашей главной целью является предотвращение возникновения нового соперника, будь то на территории бывшего Советского Союза или в другом месте, который представлял бы собой угрозу, сопоставимую с той, которую представлял собой Советский Союз… Нашей стратегией должно быть предотвращение возникновения любого потенциального будущего глобального соперника».

Если принять это как вызов для России (если предположить, что Россия еще способна слышать вызовы), то ответ на него никак не может быть либеральным. Несомненно, рынок◦— это экономически эффективный инструмент. Рынок и конкуренция, несомненно, лежат в центре любой динамично растущей экономики. Однако кто сказал, что он должен быть открытым? Тем более открытым под диктовку не просто более сильного конкурента, а мирового гегемона. Если разумный изоляционизм обеспечивает на внутреннем рынке равную конкуренцию, а открытость ее уничтожает, то изоляционизм эффективен и потому необходим.

Вымирание носителей либерализма в России

Выразителем идей либерализма, рыночных реформ, слияния с Западом в широком смысле была советская и постсоветская интеллигенция. Дело даже не в разочаровании в результатах реформ, обидах на Запад. В условиях свободного, дикого рынка интеллигенция не только обнищала и пауперизировалась, но и лишилась роли «мозга нации», фактора национального обновления, коей она была в постсталинское время. Интеллигенция (или ее остатки) лишилась рычагов общенационального влияния. Российской интеллигенции не существует в том смысле, в котором эта категория понималась в советском контексте,◦— есть бюджетники. (К примеру, крах партии «Яблоко». Бюджетники голосуют не так, как интеллигенция, даже если это одни и те же физические лица.)

Наиболее явный результат◦— это физическое выбывание бывшей интеллигенции на Запад. Эмиграция, сравнимая с бегством после Гражданской войны. Идеологический мост на Запад теряет свое основание◦— прозападную интеллигенцию.

Как заметил известный американист профессор Анатолий Уткин, «единственной причиной новой мировой революции может стать отказ белой женщины рожать детей». Носителем либерализма как культуры, образа жизни и системы ценностей является западная белая христианская (в идеальном случае протестантская) цивилизация. В настоящее время все принадлежащие к ней этносы обнаруживают отрицательный естественный прирост, кстати, на фоне колоссального прироста представителей иной, нелиберальной, если не антилиберальной, культурной традиции. Отказ от воспроизводства◦— это верный, буквально биологический признак вымирания в данном случае не просто этносов, а определенной цивилизации, цивилизационной идеи. Тем более что есть основания полагать, что в основе этого отказа лежат именно специфические ценности либерализма: разрушение традиционных религиозных по сути институтов семьи, общины, крайний индивидуализм, идеология личного успеха, секуляризм и политкорректность, колоссальное стимулирование гедонистических ценностей. Таким образом, отказ от биологического воспроизводства и вымирание носителей либерализма является прямым результатом торжества либеральных идей. Собственно, на этом можно было бы поставить точку.

О «европейском выборе» России

Суть в том, что судьбы так называемого либерализма и тем более либералов прямо связаны с отношением к «западным ценностям», к Западу в целом. По вопросу о европеизации России Федор Иванович Тютчев высказался исчерпывающим образом еще полтора века назад в письме князю Вяземскому: «…Мы принуждены называть Европой то, что никогда не должно было иметь другого имени, кроме своего собственного: Цивилизация… Вот что искажает наши понятия…» Тютчев ясно видит разницу между понятиями, которые не могут различить либералы нынешние и прошлые. Есть разница между «унитазом» и «Европой», даже (вы будете смеяться) между «независимым судом» и «Европой». Это разница между добровольным заимствованием и подчинением.

«Впрочем,◦— пишет Тютчев,◦— я все более и более убеждаюсь, что все, что могло сделать и могло дать нам мирное подражание Европе◦— все это мы уже получили… Нужна была эта с каждым днем все более явная враждебность, чтобы заставить нас осознать себя. А для общества, также как и для отдельной личности, первое условие всякого прогресса есть самопознание. Есть, я знаю, между нами люди, которые говорят, что в нас нет ничего, что стоило бы познавать. Но в таком случае единственное, что следовало бы предпринять, это перестать существовать, а между тем, я думаю, никто не придерживается такого мнения».

Единственное, что изменилось за прошедшие полтора века, что теперь люди, придерживающиеся «такого мнения», есть. У нас некоторые из них называют себя либералами.

КРЕПОСТЬ РОССИЯ

Михаил ЮРЬЕВ

«…яко с нами Бог»

При всей разнице взглядов на судьбы России, существующих в нашем обществе, все они сходятся в одном: Россия должна быть активным членом мирового сообщества, должна быть глубоко интегрирована в мировую экономику и политику, и иначе быть не может и не должно, хотя считать так в России начали вовсе не испокон века, а только со времен Петра I. Одни думают, что вот нам бы слиться в экстазе с Западом. Другие◦— что нет, надо встать с ним в жесткую конфронтацию и в туманном будущем победить, а поскольку сегодня боязно, то хотя бы постоянно его задирать на словах; третьи◦— что да, надо, но не жестко, а по возможностям, и никто не предполагает, что его можно вовсе игнорировать. Очень редко кто-либо из политиков или публицистов скажет как о само собой разумеющемся, что изоляция от мировой цивилизации (на самом деле имеется в виду цивилизация исключительно западная) для России подобна смерти, причем с таким же уровнем доказательности, как некогда тезис о вращении Солнца вокруг Земли: чего доказывать, и так видно. Если всерьёз, то по умолчанию считается, что такой политики просто не может быть. На самом же деле очень даже может, и притом в отношении не только Запада, но и всех остальных◦— такая политика, собственно не политика даже, а сквозное мировоззрение, называется «изоляционизм». Далее я попытаюсь показать, почему оно не только возможно, но и жизненно необходимо сегодня для выживания России, а тем более для её возвеличения.

По-хорошему начинать представление не общеизвестной концепции надо с определений◦— так мы и поступим. Изоляционизм есть такой уклад существования нации и созданного ею государства, при котором контакты с внешним миром относительно невелики и взаимодействие с ним во всех сферах общественной жизни◦— экономике, политике, культуре, идеологии, религии◦— малосущественно и несравнимо по значимости с внутренними влияниями. При всей лапидарности этого определения из него следуют не вполне тривиальные вещи. Во-первых, в нем ничего не сказано об административных запретах, и не случайно: малочисленность контактов может проистекать как из запретов, так и из объективного существования тех или иных барьеров, делающих запреты ненужными. Представьте, например, уже укоренившуюся колонию-поселение на другом континенте лет 300 назад (или на другой планете через 300 лет). Надо ли ей вводить таможенные пошлины на ввозимые товары для защиты своего производителя, если каравелла (или звездолет) приходит раз в год, и все привезенное на ней является золотым по сравнению с местным? Именно поэтому до начала XX века экономика США была вполне изоляционистской◦— внешняя торговля составляла менее 5% ВВП (в современной России до 50%), притом, что никаких особых таможенных барьеров не было. Что, кстати, не помешало ей выйти на первое место в мире по ВВП еще в конце XIX века, а вовсе не после Второй мировой войны и глобализации, как почему-то многие думают. Понятно, что такие объективные барьеры могут быть связаны не только с географической удаленностью страны, но и с языком, религией, обычаями, уровнем развития и т.д., и чем они сильнее, тем меньше нужды в каких-либо запретах (это важно, и мы к этому еще вернемся). Во-вторых, малочисленность контактов не означает их полного отсутствия. Опять-таки на примере экономики это значит, что в изоляционистском обществе никто не будет заставлять выращивать кофе под Сургутом, если он там не растет, или пить вместо кофе какой-нибудь суррогат. Но все будут знать, причем по умолчанию, что если кто-то, используя новые технологии и свой предпринимательский и организаторский талант, все-таки научится выращивать под Сургутом полноценный кофе, то ему не придется конкурировать с импортом, который незамедлительно будет закрыт, даже если сургутский кофе обойдется потребителю и дороже. В-третьих, изоляционизм означает игнорирование взаимодействия с окружающим миром, а не факта его, этого мира, существования◦— нормальное государство, даже вполне изоляционистское, держит сильную армию (а это значит, помимо прочего, все знать о противнике), даже если у него нет никаких интересов за рубежом, потому что зато такие интересы есть в нем у других. И так не только в военной сфере. Это не делает страну менее изоляционистской. Так вполне сухопутный народ, боящийся моря, не становится менее сухопутным оттого, что строит дамбы, чтобы от этого моря защититься.

Итак, разобравшись с определениями, давайте посмотрим, что означает изоляционизм у нас и в наше время, так сказать, новый изоляционизм. У большинства людей первой реакцией будет: ну вот, опять как при СССР в очереди за колбасой по два двадцать стоять! (предлагаю проверить на знакомых). При полном согласии в нелюбви к очередям и к упомянутой так называемой колбасе должен отметить, что здесь кроется логическая ошибка: экономика СССР действительно была закрытой, но это не единственное и на самом деле не главное ее отличие от нынешней российской экономики или, к примеру, от немецкой. Главное◦— в том, что она была не частно-рыночной. А это понятия не очень связанные (о чем мы все как раз и забыли): кроме рыночно-открытых, с одной стороны, и государственно-закрытых◦— с другой бывают, хотя и реже, и экономики нерыночные, но открытые (например, экономики почти всех нефтяных стран Ближнего Востока), и экономики вполне частно-рыночные, но закрытые. Последние и являются мечтой изоляциониста, и раньше, в период раннего капитализма, к ним относилось большинство стран, кроме разве торговых республик типа Голландии, а США и Германия◦— так и вовсе до начала XX века. Можно сказать, что это было давно и к нынешним временам не относится, но, во-первых, старое и отставленное в сторону не значит плохое (до середины XX века, например, устаревшим и смешным казалось жить на природе вне города, а сейчас это символ богатства), а во-вторых, именно в тот период все капиталистические страны стали экономическими гигантами. Мне однажды попалась на глаза книжка, изданная в России в начале XX века, «что-то такое о промышленно развитых державах», Я посмотрел ее ради самого начала введения, где автор обещает далее рассмотреть это что-то на примере 8 (sic!) стран. Так кто же тогда относился к 8 промышленно развитым державам мира? Смотрим: североамериканские Соединенные Штаты, Германская империя, Соединенное Королевство Англии и Шотландии, Французская республика, Российская империя, Япония, Австро-Венгерская империя и Итальянское королевство. Вдумайтесь: пролетел весь бешеный XX век со всеми его потрясениями, экономическая мода менялась от социализма до монетаризма, a G8 изменилась лишь в том, что ушла из списка Австро-Венгрия (по уважительной причине исчезновения) и появилась весьма сомнительная Канада (по столь же уважительной причине соседства с США). Вот вам и немецкое, и японское экономическое чудо: оказывается, это была не более чем нормализация расстроенных войной финансов в странах, которые отродясь и были экономическими лидерами. Так кого же открытость вывела в лидеры, если все они уже были ими до открытия своих экономик? Может быть, Китай, который хоть и не входит формально в G8, но имеет четвертую в мире экономику по абсолютному размеру ВВП, пусть и за счет огромного населения,◦— но открытость его весьма условна, и ответ на вопрос о том, что является главным фактором роста Китая, весьма неоднозначен. Зато можно точно сказать, кого открытость вывела из лидеров◦— Россию, которая могла бы с полным основанием входить в эту восьмерку в 1990 году, но никак не в 2003-м (хотя формально входит); и я возьму на себя смелость утверждать, что именно «открывание» экономики и всего остального и привело к этому плачевному результату, а не рыночные преобразования сами по себе. И вот теперь, поняв, что открытость и рыночность суть разные вещи, хотя и встречающиеся часто вместе, мы можем четко ответить опасающемуся возврата к советским очередям за колбасой: не открытость экономики определяет качество, ассортимент и доступность колбасы, а рыночность, благодаря мотивированности собственника, конкуренции и естественному отбору субъектов рынка. Никто не жаловался на очереди за колбасой в США в XIX веке, притом что импортной среди нее не наблюдалось (при тогдашней скорости пересечения Атлантики она бы просто не доехала). И если экономика России совершит поворот к изоляционизму, но сохранит имеющийся ныне рыночный принцип организации, то аскетичной она не будет, как не была аскетичной экономика рекордсмена XX века по экономическому росту◦— германского Третьего рейха: несмотря на провозглашенный, приоритет пушек над маслом, в нем производились не только «тигры» и «пантеры», но и революционные для своего времени (притом доступные народу по цене) «Фольксвагены», и считающиеся лучшими автомобилями всех времен «Майбахи».

Ну хорошо, скажут вам на это, убедили, будет колбаса при изоляционизме. Ну а смысл-то в чем? То, что в результате перемен не станет хуже, еще не означает, что их надо осуществлять (если, конечно, нет реформаторского зуда). А давайте попробуем ответить на вопрос: какие темпы экономического роста необходимы России, чтобы догнать, например, США, по ВВП на душу населения, допустим за 30 лет? За 30 лет◦— потому, что это обычный горизонт стратегического планирования, столько заняло послевоенное так называемое экономическое чудо в Германии и Японии, современный Китай тоже наметил себе выход на лидирующие экономические позиции в мире к 2010–2011 году (те же 30 лет с начала реформ); планировать же на больший срок весьма затруднительно. А США◦— потому, что задача сравняться с Португалией хороша своей реалистичностью в среднесрочной перспективе (она так и ставилась), но никак не в стратегической; на самом деле нам и догнать США недостаточно, но об этом ниже. Так вот, поскольку сейчас удельный ВВП России ниже американского в 10–12 раз (это с учетом недооценённости рубля, а формально в 16), то легко подсчитать, что годовой рост нашей экономики должен для выполнения поставленной задачи стабильно превосходить рост экономики американской примерно на 9% в течение 30 лет. Именно так: не просто равняться 9%, а при принятии средней цифры роста в США в 2% составлять уже 11%, а при более чем 2% так и ещё больше. Конечно, это при предположении, что в США вообще будет рост, а не кризис, к примеру, но об этом я скажу отдельно. Реален ли рост в 11% в год на протяжении 30 лет? Я считаю, что очень сложен, но при мобилизации всей нации на решение этой задачи теоретически возможен (а без такой мобилизации всё равно не происходило ни одно из «экономических чудес»). Но вот что точно нереально◦— это иметь рост в 11% в стране с открытой экономикой, интегрированной в мировую, когда в остальной части мира имеет место рост 2-процентный. Потому что глобальная экономика в гораздо большей степени, чем мировая хозяйственная система прежних лет,◦— это система сообщающихся сосудов, в которой ни один участник не может сильно выделяться, поскольку перетоки капитала и ресурсов, изменение валютного курса и т.д. быстро это выровняют. Это не значит, что глобальная экономика мешает развитию входящей в неё национальной◦— она её просто выравнивает под общую гребёнку по темпам роста, и поэтому у страны, полностью интегрированной в глобальную экономику, темпы роста могут и вырасти, если они были ниже, чем у других,◦— но только до общего уровня. Это выражение объективного закона: все части одной экономической системы, если между ними нет серьезных барьеров (а если есть, то это не одна система), стремятся к выравниванию базовых экономических показателей. Поэтому не будет у нас с открытой экономикой 11% роста в год при 2% у других стран. Если же у них будет не 2-процентный рост, а, дай бог, кризис и спад, то это означает, увы, не то, что нам хватит 9 или, может, даже 7%, а то, что у нас самих будет кризис и спад, скорее всего еще больший, поскольку американцы виртуозно научились перекладывать свои проблемы на союзников, не говоря уж о противниках. Даже в общей теории систем есть теорема: один элемент системы не может быть в состоянии качественно ином, чем вся система. Таков, собственно, вывод приведенного анализа: при открытой экономике не светит нам сравняться по удельному ВВП с развитыми странами. Улучшится вдруг у них экономическая конъюнктура◦— возможно, улучшится и у нас, но значительно сократить с ними разрыв не получится никак.

А может, и ничего страшного? Обидно, конечно, быть приговоренными жить хуже других, но, может, это и не трагично◦— переживем? А там, глядишь, лет за 100 помаленьку и сравняемся, а не за 100, так за 200. Дался он нам, этот удельный ВВП! Ведь удельный ВВП прямо влияет всего лишь на уровень жизни◦— военно-политическая мощь страны зависит исключительно (из экономических показателей) от ВВП общего. Это происходит потому, что уровень жизни людей зависит от того, сколько ресурсов приходится на одного жителя, а мощь государства◦— от того, сколько их приходится на власть, которая присутствует в единственном экземпляре. Именно поэтому так опасаются в США растущей мощи Китая: по удельному ВВП Китаю даже приблизиться к Америке в ближайшее столетие не грозит (Китай при всех его успехах планирует догнать Россию◦— не США◦— по удельному ВВП только к 2005 году), но при вчетверо с лишним большем населении его общий ВВП уже сейчас составляет треть американского, а доля, находящаяся в распоряжении правительства, существенно выше. Так вот, по общему ВВП у нас ещё хуже, потому что население у нас не больше, а, увы, меньше: по сравнению с Америкой◦— в 2 раза, а со всем Западом (Америка плюс Европа, даже без Японии и иных)◦— в 5 раз. Общий наш ВВП сейчас меньше американского не в 10–12 раз, как удельный, а в 20–25 (формально в 30). Вдумайтесь: соверши мы невозможное и догони США по ВВП на душу населения (для этого надо не удвоить ВВП, как приказывает президент Путин, а упятнадцатерить), наш общий ВВП, а следовательно, и военно-политическая мощь, будет в 5 (!) раз меньше, чем у западного блока. И консолидировать в руках власти существенно большую долю этого ВВП, как делал СССР, не получится◦— это приводит к вышеупомянутым казусам с колбасой и как следствие к недовольству населения и его отказу поддерживать власть, в том числе и в её противостоянии с реальными врагами государства. Да и никого нам тогда не догнать◦— в рыночной экономике обязательным, хотя и недостаточным залогом успеха является меньшее, а не большее суммарное изъятие из экономики на внеэкономические цели (обсуждение же возможностей нерыночной экономики не есть предмет этой статьи). Ну а что происходит со страной, чья военно-политическая мощь существенно меньше, чем у сильных мира сего, которая к тому же обладает самыми большими в мире территорией и ресурсами, являясь поэтому лакомым куском, и которую в довершение всего эти сильные◦— давайте называть вещи своими именами◦— исторически ненавидят даже на иррациональном уровне (на рациональном, впрочем, тоже), догадайтесь сами. И не надо уповать на ядерное оружие, кроме как в краткосрочном и, хотелось бы надеяться, среднесрочном плане. Вовсе не потому, что оно у нас устареет или развалится, а потому, что, как гласит известная поговорка, на каждую хитрую, скажем так, гайку найдется свой болт с винтом. И можете не сомневаться, болт этот достаточно скоро появится, не тот, так другой, скорее всего (хотя совсем необязательно) в виде высокоэффективной противоракетной обороны. Не важно даже, появится ли она только у американцев или нет: если она будет и у нас, это просто будет означать, что у нас обоих как бы нет ядерного оружия, как это и было до середины XX века, а что происходило всегда со страной, чья военно-политическая мощь существенно меньше, см. выше. Вот, собственно, что реально означает невозможность догнать и перегнать Запад по экономике. Если же кто-то считает, что Запад нам не враг и не представляет угрозы ни при каком соотношении военных потенциалов (хотя автор считает, что таковые убеждения, если они искренни, есть безусловное основание для срочной госпитализации), даже это не важно: ибо пусть сегодня Запад есть средоточие всего высокого на Земле и по-христиански любит нас, а завтра, глядишь, не есть и не любит. Так мы и подошли к тому, что и хотели доказать◦— открытая экономика, при ее принципиальной невозможности догнать Запад, надежно ведет Россию к исчезновению как государства. И это, заметьте, при равных условиях, которых, конечно же, нет и не будет, ведь мы в своих рассуждениях, которые и привели к этому выводу, не делали никаких допущений про неравные условия хозяйствования. То есть если к импорту нашей стали в США будут относиться так же стоически, как во времена «холодной войны» к импорту японских видеомагнитофонов◦— типа ну и пусть в Америке не останется сталелитейщиков, зато мы, американцы, делаем ракеты и перекрываем Миссисипи,◦— даже при этом нам особо ничего не светит. В реальности же какая там сталь или видеомагнитофоны◦— нам бы экспорт нефти не перекрыли под предлогом недостаточного соблюдения прав сексуальных меньшинств в Чечне или чего-нибудь в этом роде. И непременно перекроют, когда либо из-за Ирака и неминуемого развала ОПЕК, либо из-за чего-то еще она окажется на мировом рынке в избытке. Правда, справедливости ради надо сказать, что, относись к нам Америка совершенно нормально, вряд ли она стала бы долго терпеть положительное (для нас) торговое сальдо с ней, если бы таковое было.

Просто потому, что в отсутствие политических соображений а-ля времена «холодной войны» совершенно непонятно, для чего его терпеть от кого бы то ни было. То, что и сейчас США имеет с рядом стран и с миром в целом колоссальный торговый дефицит, причем на пустом месте (не из-за отсутствующего у них сырья или технологий, а из-за ширпотреба, который они без всяких проблем могут производить сами, пусть и чуть дороже), есть именно реликт «холодной войны» с ее необходимостью подачками удерживать сателлиты. И ожидает его судьба других реликтов, таких, например, как ООН. Так что, если завтра выяснится, что свободная торговля США с Германией и Францией более невозможна из-за их предательства идеалов демократии в иракском вопросе, или с Китаем и Японией из-за опасности нетипичной пневмонии, не удивляйтесь: кроме как в лицемерии, Америку тут не в чем даже будет упрекнуть. Вот с Польшей или с Эстонией можно смело иметь свободную торговлю, причем по-честному◦— от них отрицательного сальдо можно не опасаться. К какой из этих двух групп относимся мы, предлагаю отгадать с двух раз, а даже без теоретической возможности существенного превышения экспорта над импортом, которое вытянуло послевоенную Японию, соблазны открытой экономики становятся для нас совсем уж виртуальными. Так что по сравнению со схемой, которую мы разбирали, считая проценты роста, действительность для нас еще хуже.

Ну а при закрытой-то экономике есть ли на что надеяться? Так ведь закрытая экономика, в отличие от открытой, есть сосуд изолированный, а не сообщающийся с другими; ну а возможно ли накачать уровень воды в изолированном сосуде выше, чем в других, зависит только от усилий качающего. Конечно, это трудно, но вся история русского народа разве не свидетельствует о способности к сверхусилиям? Но вот стоит только открыть краник, соединяющий с другим сосудом, и вы можете качать хоть со скоростью звука◦— все будет уходить в другие сосуды, что и происходит с нашей экономикой последние 15 лет. При этом те, кто призывает сделать у нас условия для капиталов лучше, а не хуже, чем у других, и тогда к нам вернутся не только наши, но и потекут чужие, сами не ведают, о чем говорят. В глобальной экономике они должны для этого стать не просто хорошими, а лучшими в мире: вы всерьез на это рассчитываете? Лучше, чем в Китае, где завидуют зарплате 100–200 долларов в месяц? Лучше, чем в Бразилии, где не знают, что такое отопление? Лучше, чем там, где законом запрещены профсоюзы и забастовки, и там, где капитализация того же предприятия, на которое затратили те же деньги, в 4–5 раз выше? Полноте, вернитесь на землю! Да и устремись к нам вдруг иностранные инвестиции в реально больших размерах◦— их быстро перекроют неэкономическими способами центры силы современного мира, ибо зачем им усиливающаяся за их же счет Россия. Или полуэкономическими, объявив об увеличении российских страховых рисков и о снижении российского суверенного кредитного рейтинга. А собственные уведенные капиталы в массе своей не вернутся ни при каких обстоятельствах, потому что настоящий вор (а других среди владельцев больших уведенных капиталов нет) никогда не поверит, что его реально простят, потому что это противоречит его же (и не только его!) здравому смыслу, и сам бы он так никогда не сделал. Так что надеяться на то, что при открытии краника с другим сосудом потечет к нам, а не от нас, не стоит. Сверхусилий же не надо пугаться◦— они не обязательно означают жертвы, а могут быть всего лишь безжалостным и болезненным избавлением от некоторых стереотипов. Если экономика наша (и не только она) будет надежно изолирована, а в общественной жизни будут четко разделены и разведены сферы власти и капитала, так сказать Бога и мамоны, то в сфере мамоны можно допустить невиданный либерализм, который сделает русский капитализм самым эффективным в мире, способным-таки догнать и перегнать Запад. К тому же для закрытой экономики существуют рецепты форсированного роста, например эмиссионные, которые к экономике открытой в принципе неприменимы. Правы были наши демократы, когда боролись в 90-х годах с «эмиссионным менталитетом»◦— в тогдашней (как и нынешней) открытой экономике он смерти подобен. Его применение и в закрытой-то экономике балансирует на грани между лекарством и ядом, но это общее свойство всех сильнодействующих снадобий. Главный же расчет на то, что в западной (и как следствие в мировой) экономике наступит все-таки масштабный кризис. И хотя мне кажется, что позиция ряда наших публицистов и общественных деятелей, таких как Михаил Леонтьев, утверждающих, что он уже наступил и вскоре перейдет в катастрофическую фазу, чересчур оптимистична, рано или поздно это, наверное, все-таки произойдет. И вот тогда, если наша экономика будет закрытой и соответственно нечувствительной к этому, а, напротив, будет продолжать динамично развиваться и только выиграет от чужих проблем, придет наше мгновение. Как пелось в фильме, придет оно большое, как глоток. Так охотится царь зверей лев◦— из засады. Так Америка стала сверхдержавой после Второй мировой войны◦— не так она выросла за ее время, как другие просели. И для нас, если повернуть к изоляционизму сейчас, это более чем реально.

Экономический рост не более чем частный случай автаркии. Не стоит большого труда доказать, что любого мирового могущества нация добивается только после периода изоляционизма: Рим◦— до Пунических войн, США◦— до Первой мировой войны. Но это◦— тема другого исследования.

Итак, нет в стратегическом плане более важной задачи для России в экономической политике, чем провозглашение автаркии как цели, и соответственно подготовка, поворот и собственно движение к ней. Подготовка должна включать разработку идеологии, обосновывающей необходимость этого, и убеждение в ней значительной части общества. Вряд ли это особенно сложно даже без ссылки на традиционный русский менталитет, поскольку основывается на универсально базовой ценности: независимость нации и государства превыше всего. Любое же взаимодействие с окружающим миром есть вступление в зависимость от него, и чем сильнее взаимодействие, тем сильнее зависимость; в какой-то момент она становится критической, и для нас он уже наступил. При этом важно, что знак взаимодействия не существенен: страна, которая очень много экспортирует, так же зависима от других, как и та, что много импортирует, потому что в некий момент отказ покупать у неё товары обрушит её экономику (в этом, кстати, ахиллесова пята китайской экономики). Жизненная необходимость автаркии для того, чтобы догнать и перегнать Запад, что принципиально невозможно в открытой экономике, также проистекает из императива национальной независимости. Сам поворот к автаркии должен включать увязанное по времени дестимулирование экспорта и импорта, с одной стороны, и вывоза и ввоза капитала◦— с другой, то есть текущих и капитальных внешнеторговых операций. Наилучшим инструментом для всего этого, существенно более эффективным, чем таможня, является отмена конвертируемости рубля (внутренней), и вообще ужесточение валютного и в целом финансового регулирования, то есть упор на администрирование движения денег, а не товаров. Из ранее сказанного ясно, что таковое ужесточение предлагается только в части, касающейся бизнеса с внешним миром, и должно в обязательном порядке сопровождаться общей либерализацией и ослаблением контроля для бизнеса чисто внутреннего. Само ужесточение валютного регулирования должно включать обязательную 100-процентную продажу валютной выручки от экспорта (а еще лучше к переходу к экспорту исключительно за рубли) и разрешение приобретения валюты исключительно под импорт (то есть запрет ухода в открытую валютную позицию для извлечения курсовой прибыли) со строгим контролем этого. Само это приобретение должно делаться только у государства (собственно, если у экспортеров нет валюты, так больше и не у кого) и по курсу, заниженному по отношению к рублю. Лучше, если курс был бы жестким (не плавающим), изменяемым не чаще чем объявлено заранее, поскольку нерыночное его определение делает почти невозможным влияние на него, а следовательно на нашу экономику, внешних сил, что есть самоценность. Но это возможно, только если придумать внятный и объективный, причем не через взятки, механизм определения того, кто из желающих быть импортерами купит валюту, а если не удастся, то придется все-таки определять его на торгах, устраиваемых государством. Возможно возрождение множественных валютных курсов, прямое или косвенное (через введение акцизов на те или иные группы импортных товаров или услуг или на типы сделок). Не надо пугаться того, что множественность курсов была анафемой для либеральных экономистов начала 90-х◦— это всего лишь означает, что излагаемая здесь концепция противоположна воззрениям тех либеральных экономистов, не говоря уж о том, что жупелы вчерашнего дня редко актуальны для дня сегодняшнего. Принцип для определения приоритетности дестимулирования импорта должен быть таков: производится ли нечто в стране сейчас (имеется в виду сопоставимого качества), а если нет, то может ли такое производство начаться и в какие сроки. Скажем, упомянутый в начале статьи кофе у нас не растёт и при нынешнем развитии науки расти не может. Следовательно, валюта для его закупки будет продаваться всегда и государство будет следить лишь за тем, чтобы количество реально неаффилированных импортёров кофе было достаточно большим для конкуренции. Курс (то есть, по сути, цена) будет определяться валютными возможностями страны. А вот есть некий товар, который у нас не производится, но если предприниматели начнут инвестиционный цикл в этом году, начнёт производиться через 2 года, а в количествах, покрывающих весь спрос,◦— через 4; тогда объявляется, что валюта под приобретение этого товара продаётся по низкому курсу ещё 2 года, третий год◦— по существенно более высокому, а с четвёртого перестаёт продаваться вовсе. Закон при этом должен гарантировать, что нарушение государством этого заранее объявленного графика есть безусловное основание для исков против правительства о компенсации убытков и недополученной прибыли◦— тогда этот график станет путеводной звездой для инвесторов, желающих развить производство этого товара. Для тех видов импортозамещающих производств, где объём капиталовложений делает малореальным спонтанное быстрое появление инвесторов, как, например, в автомобилестроении полного цикла, государство должно объявить о дополнительных стимулах, например о беспроцентном или низкопроцентном беззалоговом кредите в столько-то процентов от вложенного инвесторами◦— очевидно, что даже при неликвидированной, а хотя бы отчасти обузданной коррупции это легко реализуемо. Но увлекаться участием государства в экономике нельзя: если уподобить страну складу, государство должно быть сторожем, а не кладовщиком; то есть следить, чтобы никто не зашел снаружи и чтобы ничего не вынесли наружу, а не определять, кому что отпустить внутри.

Таковы основные механизмы дестимулирования импорта. Тем, кто считает, что это коммунистический манифест покруче зюгановского, будет интересно узнать, что в послевоенной сверхкапиталистической Японии восстановление экономики шло именно так, только еще жестче: валюта не продавалась импортерам даже на ввоз антибиотиков в разгар эпидемии стрептококковой ангины, хотя в стране они не производились, а только на сырье и оборудование для производства. Механизм же дестимулирования экспорта, помимо перевода его на рубли, еще проще◦— это существующие экспортные пошлины, которые надо будет просто пересмотреть. Причем если конечной целью по импорту является полное его искоренение, во всяком случае по товарам, которые можно произвести у себя, то по экспорту таковой целью является именно дестимулирование, чтобы он не составлял значимой части ни в общем ВВП, ни в отдельных отраслях. Могут спросить, а экспорт-то чем мешает, особенно если он представляет глубоко переработанную продукцию и идёт в страны, заведомо не являющиеся нашими противниками? Экономически в этом последнем случае, может, ничем и не мешает, но важно, чтобы все хозяйствующие субъекты (как, впрочем, и не хозяйствующие) постепенно привыкли, в том числе на подсознательном уровне, уровне общественных архетипов, что всё для них◦— обогащение и разорение, возвышение и падение, счастье и несчастье◦— находится между западной и восточной границами России и нигде больше. И если уж вдруг в границах станет тесно, то не пересекать их надо, а расширять. Тогда и только тогда опять станет Россия державой, а не территорией, а мы все◦— нацией, а не населением. Что же касается иностранных инвестиций, то с ними всё проще: они являются безусловным вредом и политика в отношении них должна быть соответствующей. То, что мы все считали их благом 10–15 лет назад, просто основывалось на ложной посылке, что вот решил-де человек из какой-то страны основать у нас компанию и зарабатывать здесь деньги, как Прохор Громов на Угрюм-реке,◦— что же тут плохого? Да ничего, кроме того, что, как выяснилось, так не бывает. Не основывают иностранцы у нас (как и в других местах) компании с такими целями, если только не хотят переехать к нам жить насовсем, но тогда это уже не иностранцы, а россияне иностранного происхождения, и их-то милости просим! Атак вкладывают фирмы в создание своих филиалов, обычно чисто сборочных, смесевых или упаковочных, что, по сути, просто импорт. Заработанные деньги они всегда будут стараться вывезти из России, а аргумент про создаваемые ими рабочие места рассчитан на дилетантов, потому что потребление любого товара в рыночной экономике определяется спросом, а не предложением; и если на данный товар есть спрос, то, не построй иностранцы фабрику по его выпуску, ее построит русский инвестор и рабочих мест на ней будет ровно столько же. Образно говоря, сколько построено заводов по выпуску кока-колы◦— столько недопостроено заводов по выпуску «Байкала». А еще любят иностранные инвесторы создать за границей производство того, что запрещено дома, или того, что дома никому не нужно,◦— как символ нового Китая, заводы «Фольксваген» и «Ауди», производящие прекрасные машины, только вот моделей 70-х годов. И совсем уж смешны разговоры о том, что иностранные инвесторы привезут с собой ультрасовременные технологии: во-первых, не привезут, а во-вторых, и это главное, а почему бы их просто не купить (что, собственно, и делают на своих предприятиях русские инвесторы). Нет, об иностранных инвестициях в отличие от внешней торговли надо забыть вообще как о понятии. Кстати, именно как понятие они возникли на Западе 200–300 лет назад вовсе не как инвестиция англичанина во Францию◦— такое не практиковалось,◦— а как инвестиция англичанина в английские же колонии, что отражено даже в их названии (по-английски собственные инвестиции за рубеж называются overseas investments, дословно «инвестиции за моря»), и ставка на них есть черта именно колониальной, в крайнем случае постколониальной экономики. Те же принадлежащие иностранному капиталу предприятия, которые уже существуют, не надо национализировать, достаточно объявить, что заработанные ими рубли государство не будет обменивать на иностранную валюту, а покупка её на рынке невозможна. Конечно, весь мир при этом совершенно справедливо скажет, что теперь уж точно никогда, ни через 100 лет, ни через 200 никто не будет вкладывать деньги в Россию◦— и это особенно радует и греет душу.

Еще о макроэкономической политике при переходе к изоляционизму. Своя валюта, рубль, столь долго не была реальными деньгами, что запрет его обмена на другие валюты вызовет серьезные психологические трудности, которых не было бы (и не бывало в периоды ужесточения валютного регулирования) в других странах; грубо говоря, многие начнут опять называть рубль деревянным даже при забитых товаром магазинах. Поэтому в составе первого же пакета новых законов по переходу к изоляции должно быть введение золотого (или биметаллического золотоплатинового) стандарта рубля, причем в жестком его варианте. При этом объявляется содержание чистого золота в одном рубле со сроком его действия не менее чем на десяток лет (еще лучше включенного в Конституцию и вовсе не подлежащего изменению), параллельное хождение наличных банкнот и золотой монеты (номинированной по достоинству, а не по весу) и свободный неограниченный обмен бумажных рублей на золото. Естественно, что такой обмен будет возможным только внутри России для российских резидентов, а не для иностранных государств при предъявлении ими незаконно вывезенных в них рублей. Представляется, что в России золотой стандарт вполне возможен, потому что основным соображением, по которому его отменили в свое время на Западе, была нехватка золота, то есть недостаточность добычи в мире для обеспечения роста денежной массы в соответствии с ростом экономики. В России же запасы золота и особенно платины на душу населения существенно выше, чем в среднем по миру, и добыча легко может быть доведена до величин, потребных для такого роста. Первоначальное же количество золота можно докупить в других странах◦— это далеко не худшее использование наших гигантских валютных резервов. Не надо бояться, что все кинутся менять банкноты на золотые монеты, потому что хранить золото можно только в сейфе (поскольку при сдаче его в банк оно перестает быть золотом, превращается просто в деньги и возвращается в оборот), то есть без процентов, что для рыночной экономики нехарактерно, для нее как раз характерно снижение наличного оборота, что мы и наблюдаем. Золотой стандарт будет серьезным психологическим противовесом отмены обмена валюты, а то, что его нет. больше нигде в мире, очень хорошо для идеи изоляционизма в идеологическом плане, о чем речь пойдет ниже.

Возникает еще вопрос о том, как обеспечить возможность людям выехать за границу в отпуск◦— климатом Бог Россию, увы, не побаловал, да и отсутствие такой возможности будет создавать эффект запретного плода, как в советское время. Необходимо предоставить каждому гражданину возможность поменять в течение года по официальному (высокому для рубля) курсу определенный процент его налогооблагаемой базы, то есть попросту белого заработка, за этот год. Сам процент должен зависеть от валютных возможностей государства и от силы желания дестимулировать этот процесс, и может таким образом меняться в разные годы. А вот о бесчисленных деловых или творческих поездках за границу надо забыть◦— изоляционизм предполагает свертывание любых, а не только экспортно-импортных контактов с внешним миром; командировки же за счет принимающей стороны полезно просто запретить. Можно, конечно, разрешить неограниченный сверхлимитный обмен валюты, но уже по существенно более низкому для рубля курсу, что сделает зарубежные поездки делом столь же легким, как теперь, но намного более дорогим. Но мне кажется, что это хуже, если мы хотим уйти от довлеющего над всей жизнью понятия «валютный курс», ныне объявляемого в новостях до погоды.

Микроэкономическая политика при переходе к изоляционизму также должна в своей части способствовать «закрытию» экономики и вообще страны. Для дестимулирования экспорта-импорта крайне эффективны различные нетарифные барьеры, которые надо вводить не покладая рук: другие стандарты в технике, другие санитарные и пищевые нормативы, более жёсткие языковые требования (сейчас только для лекарств требуют этикетку на русском, причём она может быть наклеена поверх иностранной, а нужно установить, что в наклейке и упаковке любых товаров, в том числе экспортных и импортных, не может быть нерусских слов и даже букв). В идеале можно вернуться к старорусской неметрической системе мер,◦— пуды, вёрсты и т.д. Всё это не блокирует импорт, но усложняет его и удорожает. Так, кстати, защищает себя Америка, где всё другое, чем в остальном мире,◦— не только меры, но даже частота и напряжение в электросетях. Надо запретить продажу компьютеров, мобильных телефонов и другой электронной техники, имеющих иную, кроме кириллицы, клавиатуру, даже двойную◦— пусть нуждающиеся в латинице пользуются «англофицирующими» (по аналогии с русифицирующими) программами◦— это опять-таки возможно, но требует дополнительных затрат и неудобств. А вот что является смерти подобным, так это бездумное принятие западных правил игры, даже с лучшими намерениями. Приведу один характерный пример. На Западе в сфере производства лекарств последние 15–20 лет возникло и набрало силу движение GMP (Джи-Эм-Пи, сокращение от «практика доброкачественного производства»). Это набор требований, на сегодня ставший очень жёстким, которым должно удовлетворять фармацевтическое производство (это помимо контрольных требований к уже выпущенным лекарствам, которые всегда существовали и которые никто не отменял и не ужесточал). Вначале эти правила являлись добровольными, то есть просто декларировались крупными фармацевтическими корпорациями как свой стандарт производства, но теперь уже стали обязательными по закону, причем весьма жесткому. Экономический смысл этого понятен любому серьезному бизнесмену: поскольку сделать производство по этим правилам в разы дороже, чем без них, а переделать имеющееся вообще близко к нереальному, то это сильно повышает инвестиционный барьер входа в этот бизнес◦— таким образом клуб уже имеющихся крупных игроков в этой отрасли защищается от новичков. При этом с точки зрения безопасности потребителя (что как бы и есть главный смысл) все это никому не нужно, потому что никаких случаев массовых отравлений лекарствами из-за дефектов в их производстве не было и до введения этих правил, особенно на Западе. Так вот, против всякого здравого смысла Россия принимает эти правила для своего внутреннего рынка, хотя это многократно удорожит отечественные лекарства (затраты же надо окупать!), причем совершенно непонятно зачем◦— продавать наши лекарства на Западе все равно никто не сможет, даже при соблюдении Джи-Эм-Пи (а если кто-то из отечественных предпринимателей решит, что он сможет, так пусть и строит экспортно-ориентированное Джи-Эм-Пи-производство в сугубо инициативном порядке). Очевидно, что это пример того, как не надо делать. Принципиально же микроэкономика при изоляционизме не должна отличаться от таковой в нынешней экономике, кроме разве гораздо большей ответственностью: при изоляции просчёты обернутся не меньшими цифрами роста или сборов в бюджет (это само собой), а нехваткой или отсутствием в стране целых товарных групп. В первую очередь это диктует иной подход к антимонопольной политике, которая становится одной из основных задач в отличие от нынешней ситуации, когда есть ещё импорт. Это касается и ужесточения подходов, и изменения самих нормативов◦— 35% рынка как предельно допустимый уровень монополизации недопустимо высок для изолированной экономики и должен быть понижен процентов до 20. А ужесточение подхода должно исходить из необходимости иметь внутри страны более острую конкуренцию, чем в среднем в мире, поэтому захват более 20% рынка группой аффилированных структур должен быть просто запрещён, независимо от добросовестности поведения в ценообразовании и т.п. этой группы впоследствии (как это прописано в законе ныне). Но главное◦— необходима политика по стимулированию создания новых предприятий (или расширению старых), преодолевающих монополию другого производителя товаров или услуг и вообще усиливающих конкуренцию в отрасли. Вот по итогам 2003 года образовался сверхплановый профицит бюджета размером в несколько миллиардов долларов◦— отчего бы не потратить, например, половину этих денег на постройку двух современных автомобильных заводов? Построить, а после запуска продать? Не худшее, кстати, вложение денег налогоплательщиков◦— и средства вернуть с прибылью (построенное и запущенное предприятие всегда стоит дороже стоимости его постройки), и нового крупного налогоплательщика получить! И люди наши перестанут говорить, что у нас не могут произвести приличный автомобиль. Это помимо главной цели◦— усиления конкуренции в автопромышленности с одновременным импортозамещением. Вообще у нас недооценивают значимость конкуренции: она не только идет на пользу потребителям, но и дает возможность государству регулярно проводить масштабные эмиссии, как это происходит в США.

Плюс этого понятен всем◦— появляются деньги из воздуха, но всем теперь понятен и минус◦— большое количество денег в экономике при том же количестве товаров и услуг повышает цены и происходит инфляция. Но если конкуренция достаточно острая на большинстве рынков (это помимо прочего непременно означает сильную недозагрузку производственных мощностей, то есть наличие резерва), то роста цен не происходит даже при эмиссии (разумеется, до определенного предела, который, впрочем, тоже зависит от остроты конкуренции). А это есть главный рецепт форсированного роста, возможного в закрытой экономике. Поэтому как самая первостепенная микроэкономическая задача государства, а не по остаточному принципу должно рассматриваться ограждение бизнеса от любых сдерживающих его рост факторов, а это в первую очередь административное и криминальное давление. Бандит или чиновник мэрии, пришедшие к владельцу магазина с требованием дани, должны рассматриваться не как злоумышляющие на частную собственность (это в нашей стране никогда не будет считаться за беспредел), а как покушающиеся на жизненные интересы государства (в оконцовке◦— на оборонные), с соответствующими выводами. Губернатор, выстраивающий в области свой бизнес путём удушения любого иного, должен быть, как писали когда-то в царских указах, «закован в железы и привезён в Москву для розыска и казни» не в меньшей степени, чем если он будет пойман на сговоре с вражеской державой. Конечно, для всего этого необходимо сильное снижение уровня коррумпированности госструктур, особенно карательных, но мировой исторический опыт показывает, что эта задача всегда решается достаточно быстро и несложно, если есть реальное желание её решить (в отличие от полного искоренения коррупции, что почти невозможно). Вообще запредельный уровень коррупции у нас связан не только и не столько с обычными факторами (человеческая жадность, мягкость режима, многочисленные и неотрегулированные возможности административного вмешательства) и уж конечно не с размерами зарплаты◦— зарплата в принципе не может быть размером с взятку, а с причинами сугубо идеологическими, скорее даже психологическими. Полное презрение к своей стране (к «этой стране», как любили говорить на НТВ), к своей нации и профессии, как и к любой профессии вообще кроме финансового магната, существующее в обществе и разделяемое госслужащими,◦— вот истинная причина коррупции, особенно беспредельной. Смею заверить, американскому, итальянскому или китайскому чиновнику есть за что брать взятки, и берут они их хоть и осторожнее, но столь же охотно, и масштабы этого, особенно в двух последних случаях, вполне сопоставимы с нами, но делать за взятку они будут вовсе не что угодно. Есть вещи, связанные с интересами государства, которые 999 из 1000 упомянутых чиновников, пусть даже коррумпированных, не будут делать ни при каких обстоятельствах. А наши будут, потому что наши в глубине души списали свое государство, а те свое не списали. Не хлебом единым жив человек, поэтому нация, где живы единым хлебом, всегда будет иметь уровень коррупции, как у нас сейчас. Но это же означает, что при провозглашении «крепости Россия» с естественным возвратом национальной идеи, с более-менее общей верой и надеждой в величие России (больше при изоляционизме надеяться не на что, и в этом его смысл) беспредел в коррупции отпадет если и не сам собой, то по крайней мере без особо кровавых мер. И останется коррупция в тех объемах и рамках, в которых она всегда и была в России, и в которых она есть и во всех, включая западные, странах, когда все соответствующие чиновники берут взятки за определение того, кому достанется подряд на строительство кольцевой автодороги, но ни один не возьмет за закрывание глаз на развал оборонного предприятия. И как бы цинично ни звучало, это хотя вообще и плохо, но не трагично для страны. Вот и все про экономическую политику при изоляционизме, разумеется в самых общих чертах. Столько места ей посвящено потому, что в наше время уровень развития экономики является основным фактором в военном и соответственно геополитическом противостоянии. Так было не всегда, и по уровню развития экономики, и по общему количеству ресурсов победители часто сильно уступали побежденным: греко-македонцы◦— персам, гунны и готы◦— римлянам, арабы-мусульмане◦— византийцам, а монголы Чингисхана◦— китайцам. Возможно, в будущем, например, если люди разовьют в себе паранормальные способности и воевать снова станут не машинами, экономика опять перестанет быть определяющим военным фактором. Но сегодня она таким фактором является, и потому важно было понять, что именно для развития экономики автаркия вовсе не является сдерживающим обстоятельством, а совсем наоборот, что для многих людей неожиданно. В иных сферах все более очевидно, и в большей степени совпадает с уже и так наметившимися тенденциями. Государственное устройство может быть при автаркии любым: и президентской республикой, и парламентской, и диктатурой, и самодержавием, в том числе и точно таким, как сейчас. Важно лишь при выборе полностью перестать оглядываться на мнение других стран, а их опыт использовать критически. А то при написании Конституции заменили привычный для России круглый пятилетний цикл на четырехлетний не потому, что сочли его слишком длинным, а только чтобы было как у американцев. Такое и обезьянничанием назвать большой комплимент. Из более серьезных примеров следует назвать концепцию разделения властей. В своем современном виде она сложилась на Западе при феодализме: выборная парламентская власть как противовес наследственной королевской. Так же и двухпалатные парламенты: наследственная верхняя палата из владетельных феодалов как противовес выборной нижней из народа. Сегодня эта система даже там является анахронизмом, потому что какой смысл уравновешивать выборной парламентской властью выборного же президента, или выборной верхней палатой выборную же нижнюю? Существует же она в рабочем режиме только в силу многовековой традиции, которой у нас нет, так что, зачем нам иметь порознь избираемых главу государства и парламент, непонятно. Само по себе распределение власти на несколько центров никакого положительного эффекта не дает, иначе владельцы корпораций назначали бы не одного, а двух или трех президентов. То же и с нашим Советом Федерации: можно критиковать, причем справедливо, и предыдущий, и нынешний принцип его комплектования, но он в обоих случаях совершенно другой, чем у Думы, и есть хоть какая-то логика в одновременном наличии этих палат. Если же перейти, как сейчас многие предлагают (опять-таки потому, что так на Западе), к прямой выборности членов Совета Федерации, то становится вовсе непонятно, зачем ему существовать наряду с Думой. Впрочем, я здесь пытаюсь аргументировать не тезис, а методологию: не отказ от разделения властей, а лишь то, что при определении оптимального для нас государственного устройства не следует учитывать мнение Запада или кого-то еще или бездумно копировать их опыт. То же относится и к административно-территориальному устройству, и к системе правосудия, и к иным вопросам внутренней политики. И если мы решим, что мы против смертной казни, или однопартийной системы, или унитарного устройства, или чего-либо еще, то это должно быть потому, что мы, пообсуждав и подумав, так решили, а не потому, что так нас учит просвещенный Запад.

Во внешней политике перемены должны быть существенно более разительными (естественно, в отношениях с Западом и иными нашими врагами; в отношениях с немногочисленными друзьями как раз все и так слава богу). Последние полвека российская внешняя политика знала две модальности: жесткая конфронтация с Западом «по всему полю», имевшая место при СССР, рассматривавшая вопросы любых отношений с любыми странами по «линии главного противника», и политика «общечеловеческих ценностей», то есть полной капитуляции и раболепствования перед Западом, начавшаяся с конца 80-х. Ранее, в XVIII–XIX веках, была и третья модальность◦— активного участия в европейской политике вроде как на равных. Нет нужды говорить, что в рамках изоляционизма не годится ни одна из них. То есть при уже установившейся автаркии, даже и неполной, вообще нет нужды в какой-либо внешней политике◦— она сводится к разведке и выстраиванию на ее основе оборонной политики. Разумеется, сказанное относится не к границам РФ, а к границам «империи», то есть пространству бывшего СССР или к той его части, которая исторически и цивилизационно тяготеет к России. Или будет тяготеть, когда Россия за счет своего цивилизационного рывка, причем за счет изоляции достаточно самобытного, восстановит свою привлекательность для соседей. На примере Украины очевидно, что «Россия сосредотачивается» на всем русскоговорящем и «русскоживущем» пространстве. Но даже в промежуточный период перехода к автаркии внешняя политика должна быть совсем иной. Необходимо четко заявить всему миру и далее последовательно выполнять, что наша хата с краю. Мы не будем поддерживать никакие страны в их противостоянии Западу или кому-то еще, и мы не будем поддерживать Запад в противостоянии с ними. Мы не будем поддерживать ни международный терроризм, ни борьбу с международным терроризмом. Мы не будем поддерживать нарушения прав человека где-либо, и не будем поддерживать борьбу с такими нарушениями. Мы не будем поддерживать все это ни материально, ни морально◦— ни дипломатическими усилиями, ни деньгами или ресурсами, ни военной силой. В равной степени мы не будем принимать участия и в обсуждении этих вопросов. Мы вообще уходим от любых многосторонних отношений, поскольку считаем, что мировое сообщество не доросло и не дорастет в ближайшем будущем до осознания себя таковым. Поэтому мы начинаем процесс выхода из всех многосторонних международных организаций, и европейских и мировых, который мы завершим выходом из ООН. Причем речь идет не только о сугубо политических организациях, но и экономических и иных◦— например, нам нечего делать в МВФ, а уж тем более в ВТО. А разве вам не будет обидно, если важнейшие вопросы будут обсуждаться без России, и ее мнение не будет услышано, спросят нас. Блажен муж, иже не ходил на совет нечестивых, ответим мы словами псалма. А разве вам не угрожает международный терроризм? Угрожает, ответим мы, но мы сами будем бороться с этими угрозами, потому что не верим в поход против своих врагов совместно с другими своими врагами. Мы уже один раз вели смертный бой с Германией, войдя в союз со своими врагами◦— и они, внеся в победу лепту, близкую к нулю, отобрали у нас основную часть ее плодов, и сразу же затем обратились против нас. Мы можем рассчитывать лишь на себя, и поэтому если у нас есть данные, что, например, Саудовская Аравия (или организации, находящиеся на ее территории) финансирует чеченских террористов, мы поговорим с руководством этой страны. Но не о взаимной приверженности борьбе с терроризмом, а о том, что если еще один раз мы узнаем такое, то без предупреждения начнем искать (и найдем!) желающих устроить небо в алмазах над Эр-Риядом (с нашей небольшой помощью). И если Великобритания или Испания очередной раз откажет нам в выдаче наших преступников, мы скажем: что же, это ваше право, вы нам ничего не должны. Но мы громко заявляем: если к нам приедет любой из разыскиваемых в ваших странах, милости просим! Ваши запросы на их выдачу рассматриваться не будут (или будут с прогнозируемо отрицательным результатом), и это относится в том числе и к ирландским и баскским террористам. Если Израиль скажет нам, что по их закону они просто не могут выдать нам преступника, если он еврей (что правда), мы ответим: уважаемые, не утруждайте себя объяснениями, это ваше право, но не обессудьте за невыдачу палестинских террористов◦— это наше право. Разве не написано в священном и для вас, и для нас Ветхом Завете: око за око, зуб за зуб, мера за меру? Только не надо думать, что стоит так сказать, и все упадут от страха. Это как достать в драке пистолет◦— никто не убежит от его вида, придется пускать его в ход. Но после того как пустишь в ход несколько раз, начнут задумываться, прежде чем связываться с тобой.

Этот же принцип эквивалентности необходимо применять и в других вопросах двусторонних отношений. Американцы говорят, что им больше не нравится договор по ПРО и они не собираются более соблюдать его◦— что ж, это действительно их право, так как любой договор, как говорил известный персонаж, есть продукт непротивления сторон. Ну а наше право, точнее даже обязанность перед своей землей,◦— выйти из договора по запрету ракет средней дальности: они весьма дешевы и тем самым намного выгоднее нам как более бедной стороне. Наше право◦— выйти из договора по ограничению распространения ракетных технологий, а в перспективе и из договора по нераспространению ядерного оружия. Только это должны быть не угрозы для торга, которые вызывают только брезгливость, а твёрдое и не очень зависимое от поведения другой стороны намерение. Время договоров прошло, и хотя оно может и вернуться в будущем новом мировом порядке, но сейчас не их время, и в этом американцы правы. Вообще надо прекращать беспрерывную антизападную и особенно антиамериканскую риторику, пусть и неофициальную: не потому, что боязно, а потому, что несправедливо. Они наши смертные враги, а ведут себя при этом достаточно цивильно (для врагов). Вот если бы они были друзьями, то на их поведение можно и нужно было бы обижаться, но считать их нашими друзьями в 2004 году может только душевнобольной с диагнозом «острый либерализм».

Но, используя принцип: «вы делайте, что хотите, а мы ответим так, как сочтем нужным», необходимо избежать ошибки времен «холодной войны» и не дать навязать себе непосильные ответы, подсунутые врагом. СССР раз за разом давал втянуть себя в тяжелейшие гонки, чтобы было все как у них, вместо выбора дешевых и выгодных асимметричных вариантов. Причем сейчас понятно, что происходило это не из-за тупости (точнее, не только) наших руководителей, а благодаря неустанной и довольно-таки результативной работе ЦРУ и смежных ведомств, причем не столько по старинке через агентов влияния, сколько через создание в нашем тогдашнем истеблишменте и вообще обществе ложных идей. Упрекать американцев в нечестности такой психологической войны глупо и несправедливо, потому что разве мы не добивались наибольших успехов теми же средствами? В третьих странах, где проходил основной фронт «холодной войны» и где мы успешно наступали до самой перестройки, разве не были идеи коммунизма более сильным нашим оружием, чем танки и деньги? Сегодня эта опасность еще больше, поскольку прозападное лобби пронизало все аспекты нашей жизни (даже если считать таким лобби только сознательно служащих американцам и не считать просто придерживающихся прозападных убеждений). Но в чем-то ситуация и проще, потому что американцы последнее время особо и не таятся (зачем?) и тем самым оказываются достаточно уязвимы при смене курса у нас. Для ликвидации этого необходимы помимо чисто контрразведывательных мероприятий и идеологические, о которых пойдет речь далее, и законодательные, смысл которых в том, что в экономике, господа иностранцы, пока участвуйте, но в остальном◦— увольте! Необходимо законодательно запретить регистрацию любых общественных организаций и некоммерческих партнерств, в учредителях которых есть иностранные юридические или физические лица, а уже зарегистрированным таковым предписать в течение нескольких месяцев распуститься или привестись в соответствие с новым законом. Всем чисто иностранным общественным организациям запретить аккредитацию и предписать покинуть Россию, а въезжающим в Россию иностранцам ввести в анкету вопрос, состоит ли он членом общественной организации с международной активностью, и при положительном ответе требовать подписку о невовлеченности в дела этой организации во время пребывания в России (это не более жестко, чем стандартный вопрос американских пограничников, состоите ли вы в русской мафии). Всех иностранцев, чья основная работа как-либо связана с политикой (этот перечень может сужаться или расширяться), впускать в Россию только по дипломатическим визам (получаемым через обмен нотами МИДов). Запретить все виды грантов из-за границы: как безвозмездной оплаты тех или иных работ, так и заказов на работы, то есть экспорта нематериальных активов. Запретить выдачу любых премий иностранцами в сфере науки, культуры, образования и т.д. на территории России (на своей территории пусть делают что хотят). Естественно, запретить всякие наймы и подряды, включая разовые, иностранных юридических и физических лиц органами государственной власти (кроме как для действий в других странах), а также любыми бюджетными организациями. Причем под иностранными юридическими лицами здесь имелись в виду и российские компании с более чем 25% иностранного капитала.

Сложнее всего с идеологией. Сложнее и потому, что в этой сфере не так уж много чего добьешься запретительными (самыми простыми!) мерами, и потому, что нет у нас сейчас объединяющей, причем естественно противостоящей Западу, идеи, какой был коммунизм. И еще потому, что низкопоклонство перед Западом с какого-то момента (наверное, с Петра I) настолько пропитало наше общество, включая истеблишмент, что даже при СССР с его официальной антизападной идеологией руководство страны больше всего заботилось тем, что о нем пишут в западных газетах, а детей своих отдавало учиться в МГИМО с целью последующей работы на Западе, а вовсе не в партшколы или военные академии. Тем не менее для успеха автаркического проекта идеологический компонент необходим, и следует внимательно присмотреться к историческим аналогиям. Весьма любопытен для нас опыт уже упоминавшихся древних римлян, которые были, как ни странным это может показаться, едва ли не самой автаркической цивилизацией в истории, по крайней мере в нашей части мира. Римляне с самого убогого начала и до великого конца своей тысячелетней истории знали только два подхода к сопредельным нациям◦— либо их полное игнорирование, либо завоевание. Любое иное вскоре на поверку оказывалось короткой «разводкой» перед завоеванием. При этом в отличие от своих предшественников эллинов римляне практически никогда не переезжали жить и служить в другие страны, даже и до того, как других стран почти не осталось. Называть это патриотизмом можно лишь весьма условно, потому что службу наемниками у персов (в войнах, никак не связанных с Грецией), как это делали в массовом количестве греки до завоевания Персии, нельзя считать непатриотичной, а у римлян такого никогда не было. Скорее дело в том, что римский мир уж очень сильно отличался от всех иных стран. Конечно, это относится к любой стране, но тут количество перешло в качество, и сумма отличий римской жизни от иной во всех аспектах◦— причем и в материальных, и в духовных◦— была столь велика, что жизнь вне римского мира казалась ненастоящей, независимо ни от чего. Поэтому римлянин воспринимал ее, как современный человек воспримет жизнь среди первобытного племени или, еще точнее, среди стаи волков, даже если они его и примут. Как отражение этого, у римлян в языке было слово «варвары» для собирательного обозначения любых неримлян; причем в отличие от греков, у которых это слово тоже было, оно не означало «менее цивилизованный», хотя и имело безусловно уничижительный характер (поэтому римляне называли варварами и эллинов, которых считали вполне цивилизованными и даже своими цивилизационными учителями). Все это имеет к нам непосредственное отношение, тем более что Москва есть Третий Рим, потому что дает нам подсказку и по идеологической технологии изоляционизма, и даже по элементам национальной идеи. Подсказка такова: необходимо не только и не столько ставить преграды влияниям извне, сколько так изменять свое общество, чтобы оно становилось малочувствительным к таким влияниям. Поясню на примере спорта: нет сомнений в том, что когда у нас по радио или ТВ раздел «Новости спорта» начинается с результатов хоккейных матчей в НХЛ (даже не международных!), то это возмутительно и это пора кончать. То, что международные (читай западные) политики от спорта, используя в качестве предлога борьбу с допингом (полный аналог борьбы с терроризмом в политике), решили выжить Россию из спорта высших достижений, есть безусловный факт, и без сомнений участие в международном спорте надо сворачивать в недалекой перспективе с полным отказом от любых, кроме внутренних российских и иногда двухсторонних с какой-либо дружественной страной, соревнований.

Вместе с тем при нынешней общедоступности любой информации это непросто, да и реакцию у людей вызовет острую (хотя до 50-х годов, когда мы не участвовали в международных соревнованиях по футболу, популярность внутренних чемпионатов по нему была по нынешним меркам невиданной). Поэтому «направление главного удара» должно быть иным: соответствующее подразделение идеологической службы должно собрать ряд рабочих групп и дать им нетривиальное поручение: придумать новые виды спорта, сильно отличающиеся от известных в мире, которые будут достаточно зрелищными, и создать на них моду. Опять-таки ровно так само собой (или не само собой?) сложилось в Америке: в две самые популярные у них игры◦— американский футбол и бейсбол◦— не играют больше нигде, а в две следующие по популярности◦— баскетбол и хоккей с шайбой◦— не играли нигде больше до середины XX века. В самую же популярную в остальном мире игру◦— футбол◦— не играют в Америке. В тех же видах спорта, которые настолько популярны у нас, что останутся таковыми и после появления «придуманных», например в футболе, можно ввести изменения в правила, которые, сохранив суть игры, довольно сильно изменят ее (то, что при этом ФИФА и УЕФА исключат нас, это не плохо, а очень хорошо). Не надо думать, что придумать такое искусственно невозможно◦— это вариант стандартной маркетинговой задачи: придумать новый продукт с такими-то качествами, который придется по вкусу потребителям. При этом, когда корпорации дают задание маркетологам разработать новый продукт, они всегда напоминают: не забывайте о философии нашей корпорации (не специализации◦— это само собой, а именно философии). Так же при переходе к изоляционизму должна поступать корпорация Россия. Каковой же может быть эта философия◦— при том, что здесь идет речь о философии в потребительско-бытовом смысле, как у корпораций, а не в высоком? В советское время (во всяком случае, начиная с Хрущева) корпорация СССР имела следующую «бытовую» философию: у нас беднее, но безопаснее, надежнее и, главное, справедливее. Конкурирующая корпорация, Запад, имела такую: у нас богаче и свободнее, но, главное, у вас скучно и беспросветно. И это последнее и оказалось решающим◦— в острой конкурентной борьбе идей нас победил имидж Запада не как места, где есть разделение властей, суд присяжных или свобода инвестирования, а как места, где Голливуд, джинсы и рок-музыка. По правилам межкорпоративной конкурентной борьбы, проигравшей стороне следует на этом, как на индикаторе вкусов публики, строить стратегию реванша. Учитывая, естественно, те существенные разнородные изменения, которые произошли в западном обществе (а также в нашем массовом восприятии) за последние 15 лет и на которых можно сыграть. А они таковы: а) торжество политкорректности и единомыслия, усиление контроля в целях безопасности; б) усиление пуританизма при обилии внешних элементов порнографии; в) уменьшение сексуального и психического здоровья, возрастание «заметности» гомосексуализма; г) виртуализация жизни в сочетании со снижением готовности к риску в жизни реальной◦— от дополнительных мер безопасности во всех видах спорта до отказа от потерь в войнах; д) увеличение доли добавок, генетически модифицированных продуктов и других ненатуральных компонентов в питании. На основе этого легко формулируется выигрышная маркетинговая философия корпорации Россия: у вас занудное, суррогатное и импотентное, притом грязное, существование; а у нас хоть пока и победнее, но свободная и, главное, настоящая жизнь. Понятно, как будут учитывать такую философию «маркетологи» идеологических служб при модификации старых или разработке новых видов спорта◦— они будут рискованнее, жестче и даже кровавее. Понятно, как будут учитывать и остальное вышесказанное◦— путем ограничения порнографии, ограничения гомосексуализма (не в смысле введения наказаний, а демонстрации общественного неприятия), ограничения «реалити шоу», сериалов и других элементов виртуализации жизни, большего возвеличивания военно-силовых атрибутов, жесткого ограничения ненатуральных компонентов в пище и пр. Интересно, что все это (кроме разве что ТВ-сериалов) точно соответствует отличию римлян (до начала упадка), причем самоосознаваемому, от предшествовавших им эллинов, о чем говорилось выше: и более кровавый спорт, и презрение к порнографии и гомосексуализму, и превозношение воинских доблестей над всеми остальными, и неприятие нетрадиционной пищи. С остальным из вышеизложенного◦— плюрализмом и отсутствием политкорректности, сексуальной свободой, презрительным отношением к психоанализу, жестокостью общества и готовностью к своим и чужим потерям◦— у нас все и так обстоит нормально. Поэтому, кстати, не надо нам бороться с некоторыми вещами, с которыми бороться хочется, например с крайними правыми и даже «демшизоидными» деятелями◦— их надо, наоборот, «охранять», поскольку их сохранение усиливает наш имидж истинно свободной страны по сравнению со все более шагающим в ногу Западом. Некоторые вещи, однако, на которые придется пойти, будут достаточно противоречивыми, например легализация наркотиков либо большей их части, или радикальное сокращение ТВ-вещания независимо от содержания, или легализация полигамного брака, или что-либо иное; ну, как говорится, искусство требует жертв. Но надо все время помнить, что обсуждающаяся здесь задача◦— идеологическое обеспечение изоляционизма путем создания непреодолимых цивилизационных различий◦— решается не столько ограничениями, сколько созданием нового, своего, как это излагалось для спорта. Так же надо поступать и в музыке, и вообще в культуре и искусстве, и в моде и т.д.

Эти подходы, как хорошо понятно, требуют совсем другой, чем мы привыкли, специфики идеологической работы, при том что она становится центром государственной политики. При советской власти (как и в других светских идеократиях, например в Третьем рейхе) она состояла из функций, во-первых, воспитательных и, во-вторых, охранительно-запретительных. Я неслучайно даже не упоминаю здесь пропагандистские, потому что они сводились к тупым бесконечным повторениям, без всякого интереса власти к их действенности, ибо какая речь о действенности при отсутствии конкуренции идей (как выяснилось, кажущемся отсутствии)? При изоляционизме же идеологическая работа должна стать набором политтехнологий, инструментально делающих упор не на цензуру, а на пиар. Это хорошо, потому что по политтехнологиям мы обошли всех, и занимаются ими ныне не самые тупые, как при СССР идеологией, а самые сильные люди, и таким образом мы сделаем ставку на нашу сильную сторону. И будет это весьма сложно, потому что будет требовать не только популяризации и победы тех или иных духовных продуктов◦— политических идей, видов спорта, музыкальных направлений и т.д., но и их создания. Вот в советское время боролись с западной музыкой, причем, как стало понятно позднее, наблюдая за ее эволюциями, в том числе в сторону сатанизма и пр., и за тем, каким авангардом западной идеологии она стала, не совсем зря. Но боролись глупо, кося под одну гребенку и то, с чем можно было и побороться, и отечественный рок, и вообще все, выходящее за рамки наших тогдашних ВИА. А главное◦— совершенно безрезультатно, точнее, с обратным результатом, на пустом месте создавая поклонников Запада. А вот в изоляционистском будущем идеологические политтехнологи подойдут к этому вопросу совершенно с другими установками: создать и популяризовать новые музыкальные направления, по сравнению с которыми про современную западную музыку можно будет сказать: старье и дешевка! И эту позицию, в свою очередь, надо будет популяризовать среди широких масс молодежи. Да, это будет вызов для наших политтехнологов! И это еще не самое трудное. Для создания серьезных цивилизационных различий придется еще придумывать и популяризовать новые социальные структуры и институты (скорее всего не совсем новые, а◦— для большей приживаемости◦— имеющие глубокие национальные корни, но это еще сложнее). Придется вводить общественную моду на те или иные вещи, причем противоположные общемировым тенденциям (например, на многодетность, распространить которую только социально-экономическими методами невозможно). Делающие это люди будут уже даже не политтехнологами, а социальными инженерами и будут, видимо, составлять элиту из элит. Но потенциал для этого в современной России ясно виден.

Могут возникнуть вопросы: неужели цивилизационные различия и их борьба в умах людей сводятся только к бытовым и околобытовым вещам? Понятно, что этот аспект недооценили в СССР и, может, даже из-за этого и проиграли, но разве тот же Рим не имел в политическом устройстве еще больших отличий от окружающих, чем в быту? Тем более как быть с мессианской идеей, которая всегда была свойственна России и которая как раз вроде и может быть самым серьезным межцивилизационным барьером? Конечно, и в политической и экономической (в политэкономическом смысле) жизни необходимо культивировать и пропагандировать различия, так же сводя их к общепонятной философии. Вот у нас засилье олигархов, связанных с властью, причем по ненависти к ним в обществе достигнут почти консенсус. Но на момент написания этих строк (январь 2004 года) появилась серьезная надежда и даже уверенность в том, что в обозримом будущем с ними будет покончено как с классом. А на Западе-то олигархи, еще побогаче наших, никуда не денутся! При этом так же связанные с властью (может, и не настолько прямо коррупционным образом, но это, как говорится, замнем для ясности). Волна слияний и поглощений последних 15–20 лет приводит к укрупнению корпораций почти до уровня монополистического конца XIX века. Выше говорилось о необходимости введения у нас золотого стандарта, а на Западе его нет, и доллар держится на честном слове, потому что отношение денежной массы к ВВП в США чудовищное. Огромная часть экономики приходится на рынок акций, весьма значимая часть которых по своей цене потеряла всякую связь с реальностью; а у нас истинно публичных (то есть без реального хозяина) акционерных обществ нет и не будет, как и значимого рынка акций. Вот вам и философия: у нас настоящие деньги и свобода бизнеса, а у вас олигархия в союзе с плутократией, держащие вас на крючке суррогатных денег и смешных бумажек. Правда, для того чтобы такая философия не казалась абсурдной, надо сначала разобраться с нашими олигархами и обуздать наше коррумпированное чиновничество, но политтехнология и социальная инженерия тем и отличаются от старой идеологической работы, что пытаются не доказать недоказуемое, а изменить его так, чтобы оно стало доказуемым, да и делать это все равно придется. Еще полезнее ввести радикальные нововведения в систему правосудия, например не просто легализовать, а предписать широко использовать в следствии и суде допрос с психотропными средствами. Я не могу и не хочу всерьез анализировать непосредственные последствия этого, потому что я здесь, как выше с разделением властей, пропагандирую не конкретную меру, но необходимость сильных отличий. Но, будучи введено, это (или что-то иное) позволит сказать: у вас продажные суды, обогащающие только адвокатов, а у нас никто не скроет ничего, и никто не может быть осужден невинно, и это будет сильно. Что касается мессианской идеи, то ее в отличие от корпоративной философии придумывать не надо, ибо она есть: Москва есть Третий Рим и четвертому не бывать. Причем и Рим св. Петра и византийских патриархов, то есть центр христианства, и Рим консулов, императоров и базилевсов, то есть цивилизационный центр земли. Многое из того бытового, политического и экономического, о чем говорилось выше, должно стать составной частью этой мессианской идеи, правда наименее значимой. Но мне представляется, что выносить ее на направление главного удара рано◦— надо еще дождаться мощнейшего ренессанса православия и обновления нашей Церкви (не путать с обновленческой ересью), которые у нас волею Бога вскоре начнутся, и чем раньше мы перейдем к пропагандируемой здесь активной изоляции, тем лучше. Тем не менее сразу надо начинать пиарение простой и очевидной вещи: мы, Россия, есть не оплот православия, но последний оплот христианства; ибо в каком бы состоянии ни находилось у нас христианство и РПЦ как конкретная общественная организация, больше нигде в мире настоящего христианства и настоящей Церкви как тела Христова нет. Но пассионарность у нас сейчас мала для того, чтобы сказать: мы осенены мессианской идеей и потому мы другие (как ранние христиане). Реальнее для нас и вполне приемлемо обратное: мы◦— другие и потому мы осенены мессианской идеей.

Несколько слов о двух других аспектах общественной жизни◦— образовании и науке. Очевидным является ряд изменений, которые при переходе к изоляционизму надо внести в общеобразовательные программы◦— в первую очередь это касается полного сворачивания изучения иностранных (читай западных) языков. Упор на их изучение, тем более углубленное, делаемый ныне, есть самый четкий признак колониальной самоидентификации нации и упрощает выпускникам в основном одно◦— эмиграцию и ассимиляцию в западных странах. Ясно, что при автаркии это, мягко говоря, не очень актуально. Нам здесь надо брать пример с Америки, где иностранные языки почти не учат, справедливо полагая: пусть другие учат наш, а не будут, так это их проблемы. Не менее важно изменение отношения к отечественной истории, которую надо перестать поносить, в том числе◦— и особенно◦— советский период. Потому что отношение к своей истории, в особенности как к предмету изучения в школе, в принципе не должно быть критическим, что бы в ней ни было, а только героическим и аналитическим. Изучая периоды, в которые наша держава добивалась величия особо кровавым путём, не надо ни стыдиться этого и охаивать собственную нацию, ни радостно восклицать: и правильно! Вместо этого надо сказать себе: проанализировав, мы решили, что так мы больше не будем, и в следующий раз будем добиваться того же более христианскими способами; но всё равно мы гордимся достигнутым величием, ибо оно показало нам, что эта цель по нам, и теперь мы можем думать, как прийти к ней другими путями. Эта формула, кстати, вообще есть формула национального примирения. Но о крови здесь речь только о своей◦— по поводу пролитой крови других народов комплексовать не надо вовсе, как не комплексует никто по поводу нашей крови. Американцы нисколько не стыдятся геноцида индейцев, англичане◦— колонизации и лишении свободы трети мира, а французы◦— наполеоновских завоеваний, хотя, может быть, в другой раз они так не будут (а может быть, и будут). Есть, правда, немцы и японцы, которые как раз вроде остро стыдятся своих действий против других народов в недавнем прошлом, но это страны, проигравшие войну Америке и до сих пор ею оккупированные (хотя это теперь так не называется); и самоидентификация ныне у этих двух стран, невзирая на все их экономические успехи, как раз чисто колониальная. Но, возвращаясь к образованию, изменение общеобразовательных программ еще не все◦— сама система школьного образования может быть сильным цивилизационным отличием (разумеется, если таковое отличие есть), как это было в древней Спарте. Поэтому социальным инженерам придется внимательно посмотреть, а нельзя ли не в ущерб делу (а лучше на пользу) как-то изменить базовые принципы образования в школе. Выскажу одну крамольную мысль, впрочем, не настаивая на ней, на базе трех исходных посылок: а) мало осталось сомневающихся в том, что за вещами, обобщенно называемыми паранормальными способностями, что-то есть, хотя официальная наука в основном это игнорирует (даже уже и не отрицает); б) интерес к этим вещам в России (и не только) огромен и растет; в) судя по всему,◦— точно никто не знает◦— Россия лидер по этим вещам, в том числе по количеству и качеству соответствующих школ, причем являющихся школами и в прямом смысле, то есть обучающих. Почему бы не исследовать возможность обучать этому в общеобразовательной школе, тем более что начальная часть этого◦— всякого рода ментальные тренинги◦— вполне признается официальной психологией и заведомо полезна? Впрочем, это лишь один из множества примеров того, что можно сделать, если снять с глаз шоры в виде абсолютизации западного опыта. Что касается науки, то здесь изменения должны стать еще более радикальными. Раньше самыми важными научными направлениями, со всеми вытекающими последствиями, считались те, которые считаются самыми важными на Западе. На смену этому должен прийти прямо противоположный принцип: а зачем в век свободных потоков информации у нас вообще заниматься теми направлениями, которые считаются основными за границей? (Здесь речь идет, естественно, о фундаментальной науке◦— организация прикладной науки есть часть либо бизнеса, либо оборонной политики, а организовывать последнее русские умеют очень хорошо.) Ведь фундаментальная наука добывает новые знания◦— так зачем нам добывать их там, где их вполне успешно добывают и без нас? Почему бы нам просто не читать их в открытой печати (или в закрытой◦— разведку у нас никто не отменял) и не использовать в своей научной работе, которую вести в тех областях, которые не считаются на Западе направлениями главного удара? Не надо бояться, что все перспективные области таковыми на Западе и считаются и что ничего интересного вне их не найдешь◦— резкое замедление научно-технического прогресса в последние 20–30 лет, когда лидером его являлся Запад, не видно лишь слепому, несмотря на бесконечно повторяющиеся заклинания о технологической эре. Если же кто-то считает, что изложенное есть возврат к практике лысенковщины, то ведь здесь предлагается не объявлять результаты западной науки неправильными, а, напротив, использовать их как только возможно, но не вести свой научный поиск в их колее. Такой поворот в научных приоритетах весьма важен и для создания цивилизационных различий, и как орудие в экономическом развитии и военном противостоянии.

Вот, собственно, и можно переходить к общим выводам. Единственное, что осталось добавить,◦— это то, что режим изоляции ни в коем случае не должен распространяться на заимствование передовых образцов из других стран. Это может быть что угодно◦— от импорта передовых технологий (который может выражаться в приобретении и комплектных заводов, и специалистов, и управленческих алгоритмов) до заимствования определенных культурных новинок и политических идей. Но только тех, которые наше общество само захочет приобрести и внедрить, а не тех, которые нам навязывают под флагом свободного обмена информацией. Как раз при изоляции это все особенно актуально. И если понимать автаркию так, а не как полное отгораживание от остального мира, то всем цивилизационным рывкам великих народов в истории предшествовал период автаркии◦— от римлян и греков до американцев и СССР. Есть, конечно, и обратные примеры типа Бирмы или КНДР, но никто и не утверждает, что любая автаркия является панацеей. Она становится ею только тогда, когда экономическая, политическая и культурная жизнь в изолированной стране устроена правильно. И, конечно, когда эта страна имеет достаточный размер для самодостаточности, как Россия.

1. Отставание России в экономике от Запада, а теперь и Китая благодаря политике 90-х годов столь велико, что преодолеть его даже за несколько десятилетий можно, только имея постоянные сверхвысокие темпы роста. А поскольку Запад и Китай в своем экономическом развитии в это время тоже не будут стоять на месте, то темпы роста должны быть не просто сверхвысокими, а все время очень сильно опережать их темпы роста.

2. В открытой экономике это принципиально невозможно.

3. Если мы не ликвидируем или хотя бы не сократим радикально это отставание, нас неминуемо в обозримом будущем ликвидируют как независимую страну и отдельную цивилизацию.

4. Следовательно, нам надо переходить к закрытой экономике. Это тем более актуально, что в сложившемся мировом порядке воспользоваться самыми сладкими плодами экономики открытой нам никто не даст.

5. Закрытая экономика может обеспечить потребные темпы роста, причем никакого возврата от рынка к госпланированию для этого не требуется. Ресурсами, которые обеспечат это, являются: а) огромный неудовлетворенный внутренний спрос, возникающий при политике импортозамещения; б) более либеральная экономика с более острой, чем на Западе, конкуренцией; в) более активное и эффективное администрирование, в том числе ограничение гигантских корпораций, как тормозящих компании средние, являющиеся источником самого динамичного роста, а также проведение регулируемых инвестиционных эмиссий.

6. Чтобы выстоять в противостоянии с Западом, избежать которого мы не можем, помимо смены экономической политики и для того, чтобы такая смена стала возможной и рабочей, нужна и существенная смена идеологии.

7. Основным инструментом такой смены является создание существенных отличий от Запада в разных сферах жизни, укладывающихся на определенный вектор и тогда становящихся цивилизационными барьерами. Такие барьеры сильно изменят весь менталитет нации.

8. Внешняя политика, кроме как в отношении небольшого количества дружественных стран, должна базироваться на значительной, хотя и неполной, изоляции от окружающего мира, в том числе на полном отказе от участия в многосторонних международных отношениях. Двусторонние отношения должны перейти на жестко прагматическую основу с полным отказом от общечеловеческих ценностей, как и вообще от всего, кроме своих интересов.

9. Все эти изменения в экономической, идеологической, внешней, а если понадобится, то и внутренней политике, взаимно усиливают друг друга. В совокупности они образуют концепцию «КРЕПОСТЬ РОССИЯ».

10. Эта концепция нужна на несколько десятилетий, чтобы выиграть очередную «холодную», а если придется, то и «горячую войну». После того как это произойдет и угрозы из пунктов 1–3 исчезнут, ее время, по крайней мере в изложенном здесь виде, пройдет.

Как же все это соотносится с реалиями сегодняшнего дня, а именно с основными направлениями российской политики и прогнозируемыми трендами ее изменения? А никак не соотносится, отличаясь по направлению на 180 градусов. Вот поставлена задача удвоить за 10 лет ВВП и вопреки мнению скептиков почти наверняка будет выполнена и даже слегка перевыполнена, причем без обмана. Только вот США (для примера) тоже уж процентов на 30 как минимум за это время подрастут, и станет наш ВВП составлять аж 1/16 от американского. Или, если так звучит благозвучнее, 1/8 от американского при расчете на душу населения. Но можно сказать и так: аж 1/40 от общезападного. И безвизового въезда в ЕС наши власти, наверное, добьются, и тоже без обмана, но это типичная ложная цель, на которую размениваются наши истинные интересы, зачастую даже не осознаваемые. Но, может быть, возможен паллиатив, некий поворот к вышеизложенной концепции в промежуточном, не столь жестком виде? Возможен, почему нет. Например, чему помешает провозглашение политики активного стимулирования импортозамещения? Вступлению в ВТО◦— ну и славно, вот Казахстан, с которого последнее время модно (и вполне справедливо) брать пример, провозгласил отказ от такого вступления. Все те товары, которые мы экспортируем, у нас покупали и при СССР, может, лишь в несколько других количествах◦— зачем же нам ВТО? Боязно или вообще кажется неправильным вовсе отказаться от многосторонних международных отношений и выйти из всех международных организаций◦— давайте выйдем для начала из Совета Европы с ее ПАСЕ◦— организации, вызывающей только брезгливость и занимающей к тому же совершенно откровенно антироссийские, даже русофобские позиции. Это ведь даже не евросоюзовская организация! Ну что нам за это будет? Германия и Франция пойдут на нас войной, бросив на прорыв эстонские и польские танковые армады? Перестанут закупать наш газ, который нечем заменить и который к тому же проплачен на несколько лет вперед? Да нет, только больше считаться с нами и уважать будут◦— не любить, конечно, но нас и так не любят, да и зачем нам, если вдуматься, их любовь? Так, может, есть шансы, что российское руководство так и поступит? Бог весть, конечно, но я таких шансов не вижу. На что же тогда надеяться? Только на то, что подмечено еще до меня◦— что главной движущей силой и истинным символом многовековой российской истории является не двуглавый орел, а жареный петух, клюющий в одно место. И уже очень недолго осталось ждать◦— нет, не клевка, а запоздалого осознания российской властью, что он уже произошел. Может, конечно, оказаться и слишком поздно◦— что ж, и тогда автаркизация будет делаться, но методами не рыночно-либеральными, предложенными в этой статье, а гораздо более привычными для нашей страны, причем несоизмеримо более жесткими и кровавыми, чем даже при Сталине, поскольку хуже исходные позиции. Если же окажется поздно и для этого, и исчезновение нас как независимой страны и отдельной цивилизации станет реальностью◦— значит, на то Божья воля; грехов у нас, увы, достаточно. …А все-таки приятно помечтать, как, скажем, лет через 10 спрашивает иностранный журналист у нашего какого-нибудь руководителя, какую реакцию на какое-то действие России он ожидает от госдепартамента США. И тот в ответ не начинает юлить, как сейчас, что мы, дескать, все делаем правильно, и даже не заявляет, что это не их дело. А недоуменно спрашивает: госдепартамента чего?

ТУПИК «ДОГОНЯЮЩЕГО» РАЗВИТИЯ

Михаил ХАЗИН

Почему у нас в экономике все плохо? Для ответа на этот вопрос, прежде всего, нужно спросить себя: «А действительно ли так все плохо?» Ведь официальные темпы роста вроде бы не самые плохие, можно сказать, вполне приличные. Приличные-то они приличные, только вот рост ли это или что другое◦— надо еще проверить.

Действительно, инвестиции в основной капитал российских предприятий чрезвычайно малы◦— и в этом смысле не очень понятно, откуда, собственно, этот рост может взяться. Теоретически что-то вкладывается в развитие сети экспорта энергоносителей и другого сырья, однако это довольно узкий сектор, и выигрыш тут довольно сомнительный (рост в этих секторах экономики, может, и есть, но нужен ли нам такой рост?). В связи с повышением экспортных цен на нефть может быть иллюзия общего роста, однако это именно иллюзия, которая может обернуться большими неприятностями. Действительно, по данным Госкомстата (как он там теперь называется?), за первые 11 месяцев 2004 года потребительская инфляция (которую нам и объявляет Минэкономразвития как ключевую цифру, характеризующую рост цен) составила 11%. Не будем спорить, хотя каждый человек, который ходит в магазин, понимает, что здесь имеют место явные манипуляции. Представим себе, что у нас есть группа из 10 тыс. человек, 9999 из которых живут на хлебе и картошке, а один регулярно покупает «Челси». Хлеб и картошка дорожают со скоростью 30% в год, а «Челси» в цене не меняется. Какая у них будет средняя потребительская инфляция? Но официальные данные по дефлятору ВВП составляют порядка 19%, а инфляция по оптовым промышленным ценам◦— около 28%. Не будем спорить, что таких разрывов в росте оптовых и розничных цен долго быть не может, и понятно, откуда такой рост потребительской инфляции в начале текущего года. Задумаемся только, какую из этих трех цифр Госкомстат использует для определения ВВП. Если вторую (дефлятор ВВП), то в промышленности рост за счет повышения цен составляет порядка 10%. И его нужно вычитать из формальной цифры ценового роста за год. Выросла ли наша промышленность за год на 10%◦— и если нет, то мы имеем реальное падение производства.

А если, не дай бог, Госкомстат использует в качестве ценового индекса первую цифру (как это делается в США)? Тогда только для сохранения status quo в промышленности там должен быть формальный рост (в ценовом выражении) почти на 20% за год. А если он только на 7%, то мы имеем более 10% падения!

Иными словами, в соответствии с официальными экономическими данными ситуация в стране достаточно сильно разбалансирована, что позволяет их достаточно по-разному интерпретировать. Скорее всего такого разрыва в действительности не существует (теоретически он существовать может, но очень недолго. Либо потребительская инфляция должна подтянуться к промышленной, либо наоборот), а просто потребительская инфляция сильно занижается. В любом случае даже самый поверхностный анализ статистической информации дает серьезный повод для беспокойства, а ведь мы еще не смотрели ни на уровень жизни, ни на ситуацию в отдельных отраслях, ни на региональную ситуацию. О банковской сфере даже говорить страшно.

А поскольку такая ситуация тянется уже больше 10 лет, то поневоле возникает желание задать вопрос: а может быть, все дело в исходных предпосылках? Может быть, сама модель «догоняющего роста» в рамках «западной» экономической парадигмы для нас не совсем применима? Да, теоретически Китай достиг в ней успеха, но ведь это Китай, в котором только официальных безработных больше, чем населения всей нашей страны. Ответу на этот вопрос и посвящена статья.

В чем специфика этой самой «западной» экономической парадигмы? Мы так часто читаем и слышим в наших СМИ про «свободный рынок», про глобализацию и конкуренцию, про МВФ и ВТО, про «диктатуру транснациональных корпораций», что эти термины «замылились» в наших глазах, за деревьями уже не видно леса. А понять его очень важно, поскольку адепты этой парадигмы в том случае, если бы это было возможно, уже должны были бы обеспечить для нашей страны хоть сколько-нибудь достойный результат.

Первое свойство «западной» экономической парадигмы◦— это экономика потребления. Качество работы любой компании, ее стоимость на рынке определяются одним-единственным обстоятельством◦— ее умением и возможностью продать товар. Чем больше продажи, тем выше оценивается работа компании (производителя). Соответственно одной из главной характеристик компании является контроль над рынками. Чем большая доля мирового рынка принадлежит компании, тем она дороже стоит, тем легче ей получить кредитные ресурсы, тем больше у нее шансов на ускоренное развитие. Именно этим обстоятельством вызвано по большому счету существование пресловутых ТНК◦— это просто способ бороться за рынки.

Отметим, что после разрушения мировой системы социализма единый кластер «западного» разделения труда стал фактически совпадать со всей мировой экономикой (за исключением таких странных с экономической точки зрения образований, как, например, КНДР). А это означает, что целью любой компании теперь является каждый человек, где бы он ни проживал, в том числе и в нашей стране.

А поскольку конкуренцию никто не отменял, то любая компания, которая хочет выйти на рынок, должна понимать, что она будет конкурировать с теми ТНК, которые в рамках расширения своего влияния захотят получить и ее потенциальные рынки (уже не говоря о ситуации, когда новая компания хочет получить кусок рынка, уже принадлежащий какой-то ТНК). Предположим, что речь идет исключительно о честной конкуренции (что в отношении ТНК является сильной натяжкой). Как долго небольшая местная частная компания может сопротивляться ТНК, которая превосходит ее по ресурсам и оборотам в тысячи (ну, пусть сотни) раз? Формальные теоремы из теории игр (есть такая математическая дисциплина) не дают никакого шанса такой маленькой компании.

Почему же тогда маленькие компании вообще существуют? А дело в том, что у них есть либо административный ресурс, который они могут использовать (то есть речь идет о заведомо неравной конкуренции), либо о так называемых «национальных особенностях». Отметим, что если эти «особенности» приносят прибыль, то их довольно быстро покупают те самые ТНК (как это уже неоднократно было в России). А если балансируют на грани рентабельности, то большого интереса они не вызывают. Так что же в этой ситуации называть «догоняющим» развитием? Создание собственных компаний, сравнимых по мощи и весу с уже существующими ТНК во всех отраслях промышленности? Или только в части? Как показывает сравнительный опыт Китая и России, сохранить политическую независимость государство может только в том случае, если имеет полный спектр производств от пищевой до военной промышленности. Поскольку «западный» глобальный проект (или, если угодно, мировая финансовая олигархия) отлично умеет управлять «своими» ТНК для того, чтобы приструнить «зарвавшиеся» государства, которые не дают ей получать прибыль на своих рынках. А вот как создать «собственные» ТНК, которые будут защищать «свои» рынки…

Собственно говоря, вариантов тут всего два. Либо ориентироваться надо на рынки чужие, либо на свои. По мнению большинства экспертов, для нормального догоняющего роста необходимо контролировать потребительский рынок емкостью, условно говоря, от 600 миллионов до 1 миллиарда потребителей (точно оценить очень сложно, поскольку для разных отраслей рынки разные, сами потребители тоже очень различаются и т.д.). Я более склонен верить в верхнюю границу этого интервала, которую назвал российский экономист О.В. Григорьев. Но это в конце концов не принципиально. Вопрос. Может ли Россия получить под практически полный спектр своей продукции рынок такой емкостью? Ответ: безусловно, нет. Мы сегодня не можем предложить миру конкурентоспособный товар в достаточных масштабах. И потому, что для низкокачественных товаров мы никогда не сравнимся по цене с товарами из Китая, Индии и ЮВА. И потому, что отсутствие финансирования НИОКРов в высокотехнологических отраслях вызвало наше серьезное отставание в отраслях высокотехнологических. И, наконец, потому, что все эти рынки уже заняты, а предъявить политические аргументы, почему мы имеем право на них претендовать, мы не в состоянии. Что хорошо показала не так давно Молдавия на наших наблюдателях, попытавшихся приехать на их выборы.

Да, у нас есть энергоносители (которые, впрочем, существенно дороже в добыче, чем в странах Персидского залива) и оружие. Но это, прямо скажем, капля в море.

А внутренний рынок у нас слишком мал. Меньше 150 миллионов, в 4 раза меньше, чем минимально необходимая величина. Да, теоретически его можно расширить за счет СНГ, но практически нас оттуда довольно успешно выдавливают. И не мы поставляем, например, наши трубы на Украину, а она активно пытается увеличить свои экспортные квоты на Россию. Но и этого мало. Мы активно стремимся в ВТО, то есть фактически готовы отдать свои рынки иностранным ТНК еще до того, как достигли хотя бы минимальных результатов на этом самом догоняющем пути. Отметим, что Китай открыл свои рынки (вступив в ВТО) в тот момент, когда его экономика уже была второй после США в мире (по ВВП).

И хотя ресурс на развитие отдельных отраслей у нас есть (за счет валютных резервов ЦБ и Стабилизационного фонда, например), но использовать его бессмысленно. Поскольку созданные на эти деньги компании и технологии не смогут прорваться на западные рынки, а собственный слишком мал для того, чтобы в условиях мирового разделения труда (глобального!) быть рентабельным. Разумеется, при условии обязательного выполнения «западной» экономической парадигмы.

Иными словами, на сегодня в парадигме «догоняющего» развития могут преуспеть Китай (который уже добился значительных успехов на этом пути), Индия, а также страны Латинской Америки в случае объединения их рынков (что уже предлагает президент Венесуэлы Уго Чавес) и исламские страны, включая такие экономические гиганты ЮВА, как Индонезия и Малайзия.

Но это на самом деле еще не все. Откуда, собственно, взялись потребительские рынки такой колоссальной емкостью на Западе (в первую очередь в США)? Ведь США на сегодня представляют ну никак не больше 18–20% мирового ВВП (особенно если очистить их статистику от местных «заморочек» типа приписной ренты и гедонистических индексов, которые увеличивают ВВП США процентов на 20), а потребляют около 40%. За счет чего такая разница? А дело в том, что экономическая парадигма «западного» глобального проекта построена на частном контроле над монопольным эмиссионным центром◦— Федеральной резервной системой США. Напомню еще раз: ФРС◦— это акционерное общество, акции которого можно купить на рынке, но управление которым осуществляют в рамках договора с правительством США исключительно учредители, то есть 10 инвестиционных банков Уолл-стрита. И экономическая мощь американских компаний во многом связана именно с тем, что финансовый ресурс у них неограничен, поскольку эмиссионный станок можно включить в любую минуту. Именно по этой причине одно из первых требований МВФ ко всем странам, готовым признать «западную» экономическую парадигму,◦— прекратить эмиссию собственной валюты, перейти к политике «валютного управления», явно (как это сделала в свое время Аргентина) или неявно (как это делала Россия). Конкуренции ФРС в рамках «западной» модели экономического развития быть не должно.

А почему такая эмиссионная модель не приводит к инфляции? Во-первых, она все-таки есть, причем на сегодня выше, чем учетная ставка ФРС. Во-вторых, «зона доллара» в мировой экономике до 90-х годов прошлого века расширялась◦— и именно туда «сбрасывались» лишние доллары, заодно разрушая местную экономическую независимость. Кстати, многие экономические проблемы США с конца прошлого века связаны именно с невозможностью «сбросить пар» в условиях расширения долларовой зоны до всей мировой экономики.

Ну и, в-третьих, эмиссия доллара привела к принципиальному изменению структуры активов в мировой экономике. Если еще в середине XX века существенную роль играли активы материальные (земля, машины, товары, недвижимость), то с тех пор львиную долю всех активов стали занимать активы финансовые. Фьючерсы, опционы, варранты, опционы на фьючерсы и прочие деривативы составляют основную долю активов всех финансовых институтов мира. Именно их оборот и маскирует активную эмиссию долларов. Разумеется, такая политика имеет оборотную сторону◦— реальное производство в тех странах, которые и контролируют всю эту финансовую систему, становится нерентабельным и постепенно исчезает. Именно этой причиной вызван кризис последних лет, когда получить прибыль в рамках нормальных производственных инвестиций стало невозможно и даже такие гиганты, как «Дженерал моторс» или «Форд», вынуждены компенсировать убытки своих производственных подразделений доходами подразделений финансовых.

Но вернемся к нашей основной теме. Одним из инструментов, под которые происходит эмиссия долларов, являются долги. Колоссальный рост бюджетного долга США в последние годы не является секретом, но растут и потребительский, и ипотечный кредиты. Именно рост этих кредитов и позволяет США быть крупнейшим потребительским рынком, сильно опережая масштабы собственного производства. Грубо говоря, главным производством США является производство доллара, и оно по рентабельности превосходит все остальные.

Но поскольку контроль над потребительским кредитом осуществляет банковская система США и национальные власти этой страны, то было бы достаточно наивно ожидать, что такие кредиты будут выдаваться для покупки российских товаров. Иными словами, если даже предположить, что, потратив какую-то часть наших валютных резервов, мы создали уникальное производство чего-то там, то нет никакой уверенности, что объем продаж этого чего-то будет достаточно большим. Как внутри нашей страны (поскольку системы поддержки отечественных потребителей у нас нет, более того, в начале 90-х годов наши либералы целенаправленно уничтожили все советские сбережения граждан, ликвидировав потенциальный ресурс сбыта российской промышленности), так и за ее пределами (поскольку скорее всего именно на наши товары денег у западных потребителей не будет).

Отметим, что сказанное относится не только к США, но и ко всем «проектным» странам «западного» глобального проекта, в первую очередь к странам Западной Европы. Они получали свой «кусок» от эмиссии доллара и именно по этой причине добровольно отказались от того, чтобы сделать свою валюту, евро, эмиссионной. Так называемый «Пакт о стабильности» запрещает странам зоны евро эмиссию долговых обязательств, которые могут вызвать необходимость и в собственно эмиссии евро, и в этом смысле единство мировой финансовой системы обеспечено.

Отметим, что текущие экономические проблемы США и всего мира вызвали к жизни очень интересный феномен. До недавнего времени США были иллюстрацией к старому антисоветскому анекдоту. «Почему в СССР нет двух партий?»◦— спрашивают армянское радио. «Потому что народу их не прокормить». В США были две партии, которые практически не отличались◦— до последних выборов. А вот в прошлом году позиции Керри и Буша отличались принципиально. Первый, грубо говоря, настаивал на том, что эмиссионный ресурс ФРС необходимо направить в первую очередь на поддержание всей мировой финансовой системы, то есть, в частности, на поддержку экономики Европы и Японии. А Буш считал, что когда проблемы есть в экономике США, то все остальные должны терпеть и ждать. Буш, естественно, в рамках такой постановки вопроса победил (хотя в Европе его сильно не любят), но устойчивости мировой финансовой системе это не прибавило.

Но вернемся к нашей основной теме. Из приведенного анализа однозначно следует, что в рамках точного следования «западной» экономической парадигме (открытые рынки, вступление в ВТО, конкуренция с ТНК без использования административных государственных рычагов, отказ от эмиссии рублей) шансов на «догоняющее» развитие у нас нет. Даже в том случае, если мы сумеем за счет накопленных государством ресурсов создать отдельные современные отрасли, они не смогут быть конкурентоспособными на мировых рынках, которые мы не контролируем.

Можем ли мы «закрыть» свою экономику? Теоретически можем. При этом мы защитим внутренние рынки от иностранных конкурентов, однако за пределами России наши шансы на захват чужих рынков резко уменьшатся. Во-вторых, современные технологии, разработанные в рамках системы мирового разделения труда, рентабельны только при глобальных рынках. Грубо говоря, создать «Боинг-747» мы, может быть, и сможем. Но внутри страны его можно продать 10 штук. Ну, 15. А для того чтобы проект окупился, продать надо штук 80. Иными словами, мы снова оказываемся в ситуации, когда без постоянных государственных дотаций обойтись невозможно.

И что же тогда делать? А делать следующее. Во-первых, закрывать рынки не полностью, а частично, по отдельным отраслям. Что, разумеется, требует отказа от всяких «западных» примочек типа ВТО. Во-вторых, необходимо искать пути расширения собственных рынков. Если гипотеза о кризисе мировой долларовой экономики верна, то необходимо срочно начать работу по созданию «рублевой» валютной зоны, в которой именно рубль станет эмиссионной валютой. Тогда мы не только получим постоянный источник инвестиций (напомню, что денежная эмиссия приводит к инфляции только в том случае, если идет на потребление. А если на инвестиции в основной капитал, то может вполне сочетаться и с дефляцией, как это сейчас происходит в Японии), но и ресурс расширения собственных потребительских рынков, на которые покупатель ходит с рублем, а не с долларом или евро. Отметим, что работу в этом направлении нужно вести даже в том случае, если кризиса доллара не будет (хотя скорее всего это не так, уж слишком большой разрушительный потенциал накоплен для доллара за последние 15 лет).

В-третьих, необходимо разрабатывать собственный глобальный проект. Россия всю свою историю была проектной страной (сначала для византийско-православного проекта, потом◦— для «красного») и имела свою собственную систему ценностей. Сейчас нам пытаются привить систему ценностей чужую, и мы отчаянно сопротивляемся (пока). Откровения американско-латвийской президентши взялись не с потолка◦— если мы (устами наших либералов) говорим о том, что мы стремимся к «западным ценностям», то имеется в виду не только экономика, но и все ценности вообще. А они уже давно, в рамках демократических процедур, признали, что во Второй мировой войне победили США, ну а далее можно послушать современных западных лидеров Прибалтийских стран, мы с СИ. Гавриленковым подробно про это написали в предыдущем номере журнала.

Нам нужна собственная система ценностей, в рамках которой мы можем искать себе союзников не среди государств (которые уже давно сидят «на игле» западных денег), а среди людей. И если они с нашими ценностями начнут соглашаться, то есть все возможности повернуть вспять процесс «отрывания» от России потенциальных союзников. И такие, прямо скажем, унизительные для России истории, как на Украине и в Молдавии, больше повторяться не будут.

Бьют всегда слабых. А сильные не повторяют тупо чужую позицию, а имеют собственную. И пора России наконец такую позицию начать формулировать.

ВОЗВРАЩЕНИЕ «КРАСНОГО» ПРОЕКТА?

Михаил ХАЗИН

То, что мир стоит на пороге кризиса, в общем, понятно уже всем. Однако, как это всегда и бывает на переломе исторических тенденций, определяющим здесь являются не материальные, экономические факторы, а скорее идеологические. И по этой причине для описания направлений, в которых будет развиваться мир, целесообразно посмотреть в ретроспективе картину идеологических битв последних столетий для того, чтобы было легче оторваться от текучки и посмотреть на ситуацию со стороны.

Для описания ситуации мы воспользуемся терминологией «проектного анализа», разработанного С. И. Гавриленковым и М. Л. Хазиным. Ключевым термином этого анализа является глобальный проект, а более подробно основы этого анализа можно посмотреть на сайте www.worldcrisis.ru в статьях упомянутых авторов.

Вся вторая половина XX века прошла в рамках противодействия двух глобальных проектов (ГП)◦— «западного» и «красного». Это противостояние было таким долгим и сложным в связи с тем, что у них была «ничья» по трем основным направлениям противодействия ГП: в экономике, разумеется, преимущество было у денежного «западного» проекта, принципиально товарный, неденежный «красный» проект не мог с ним соперничать в этом направлении.

В идеологии на первых порах преимущество было на стороне проекта «красного», поскольку его явный упор на социальную справедливость в противовес наживе и протестантской этике «западного» проекта не мог не дать ему преимущества в глазах народов всего мира.

Что касается третьей сферы конфликта, демографической, то здесь явного преимущества ни у кого не было. Таким образом, в среднем ни одна сторона не могла взять верх. Ситуация изменилась, когда принцип «мирного сосуществования», «изобретенный» в 1956 году, стал при Л.И. Брежневе не просто абстрактным тезисом, а реальным руководством к действию. В результате его применения «красный» проект в лице своего лидера◦— СССР просто самостоятельно отказался от главного своего преимущества. После чего его поражение было предопределено.

Однако тотальная победа «западного» проекта привела к крайне интересному результату, для описания которого необходимо вернуться к истории этого глобального проекта. Начинать ее стоит с XVI века, когда в результате «золотого» кризиса, связанного с завозом колоссального количества золота из Нового Света Испанией и Португалией, была разрушена базовая система экономического хозяйствования того времени◦— натуральное феодальное хозяйство. Связано это было с тем, что золото, которое играло в то время роль Единой меры стоимости (ЕМС), оказалось не в состоянии в условии своего резкого удешевления как товара гарантировать стабильный хозяйственный оборот. В результате жесточайшего кризиса, принципиально изменившего хозяйственный уклад, появился новый глобальный проект◦— «капиталистический». В идеологической форме он отличался тем, что впервые за полторы тысячи лет серьезно изменил библейские догматы, которые были обязательны для всех европейских проектов этого периода: что христианского, что византийского, что католического. А именно был отменен запрет на ростовщичество, основой «капиталистического» ГП стал ссудный процент. Такое принципиальное изменение не могло не сказаться и на основной цели проекта: вместо справедливости (разумеется, понимаемой существенно по-разному во всех библейских проектах, включая «исламский») «капиталистический» проект направлен на получение наживы (корысти).

В своем чистом виде «капиталистический» проект просуществовал до конца XVIII века, когда одновременно появились две идеи, во многом определившие пути развития человечества на следующие 250 лет. Первой из них стала идея «финансового капитализма». Суть ее состояла в реализации многовековой мечты алхимиков о создании золота (то есть тогдашней ЕМС) в реторте, а содержание сводилось к простой мысли, что если невозможно произвести в реторте золото как ЕМС, то нужно заменить золото на что-то другое, что в реторте получать можно, причем одновременно создать механизм защиты этой «реторты» от несогласованных посягательств. Не вдаваясь в подробности, которые можно, например, прочитать в книге С. Егишянца «Тупики глобализации. Торжество прогресса или игры сатанистов», на сегодня мы имеем в качестве ЕМС доллар США, ретортой является ФРС США, частная контора, владельцами которой в значительной мере являются потомки тех самых людей, которые 250 лет назад и придумали всю идею. А весь механизм МВФ, Мирового банка, других международных финансовых организаций направлен в первую очередь на то, чтобы запретить государствам мира свободную денежную эмиссию национальных валют.

Отметим, что идея финкапитализма очень существенно изменила не только собственно экономику, но и психологию человечества. Связано это с тем, что если все существующие ранее ГП создавали новые активы либо за счет труда, либо за счет использования природной ренты, то у финкапа основные активы появляются действительно «на кончике пера» (точнее, печатного станка). Если доля финансовых активов в общем объеме активов в начале XIX века не доходила и до половины, то в конце XX века доля материальных активов составляла десятые, а то и сотые доли одного процента. Особенно хорошо это видно на примере нефти: объемы нефтяных фьючерсов превосходят объемы реально добываемой нефти в сотни и тысячи раз. Вторым глобальным проектом, появившимся в конце XVIII века, стал проект «красный». С базовой, догматической точки зрения он представляет собой возврат к старым, библейским ценностям, поскольку возвращает на место догмат на запрет ростовщичества (в форме обобществления средств производства). Но имеет от предыдущих библейских проектов одно отличие◦— он демонстративно антирелигиозен, то есть не несет мистической составляющей. В качестве компенсации он существенное внимание уделяет развитию социальных технологий. Но главное◦— другое. Успех «красного» проекта◦— а он исторически совершенно не обречен был проигрывать, он далеко не умер и скорее всего в очень скором времени активно возродится◦— показывает, что система внутренних догматов «капиталистического» и «западного» проектов неустойчива. Экономически для последнего это очень легко объяснить (см. ниже), но в данном случае важен другой аспект: эволюции не свойственен возврат к старому. Устойчивость «красного» проекта показывает, что скорее всего в XVI веке, в период становления «капиталистического» проекта, развитие человечества пошло (временно, разумеется) по неправильному пути и требуется внести исправления. Беда «западного» проекта в том, что он по определению ограничен во времени. Надстройка финансовых активов не может увеличиваться бесконечно, в какой-то момент она должна рухнуть. В масштабах собственно США такое уже случалось◦— в 1929 году. Распад мировой социалистической системы увеличил зону доллара до масштаба всего земного шара, сверх которого она уже дальше расти не могла◦— а значит конец экономики, построенной на безудержной эмиссии долларов, уже не за горами. А это означает мощнейший кризис, аналогом которого являются только события XVI века (после этого ЕМС в такой кризис не попадала), и распад «западного» проекта. И в каком направлении будет развиваться ситуация?

Прежде всего, что может быть на «проектной» территории «западного» проекта, то есть в первую очередь США и Западной Европы? Если внимательно посмотреть на политику президента Буша, то можно отчетливо увидеть попытки изменить экономическую модель. Грубо говоря, он (явно или неявно) рассматривает вопрос о возврате к «капиталистическому» проекту, о выходе из экономического кризиса за счет возврата к исходно христианским ценностям (в противовес либерализму и политкорректности), изоляционизме и сбросе с американского бюджета тяжести поддержки мировой финансовой системы. Иными словами, речь идет о выходе США из «западного» проекта. Ближайшей аналогией, по всей видимости, является выход РСФСР из состава СССР, организованный Ельциным в конце 80-х◦— начале 90-х годов прошлого века. Отметим, что жесточайшее идеологическое противостояние, которое сегодня имеет место в США, связано как раз с тем, что противоположная Бушу команда как раз играет роль защитника интересов «западного» глобального проекта и стремится сохранить доллар США как ЕМС и мировую расчетную единицу.

В Европе ситуация аналогичная, только строится не национальный, а наднациональный проект◦— Евросоюз. Отметим, что оба этих проекта не являются глобальными, они, по крайней мере, в среднесрочной перспективе, не предполагают распространение за свои естественные границы, которые, конечно, могут превышать административные границы соответствующих стран, но все-таки существенно ограниченны (глобальный проект по определению рассматривает своей зоной влияния весь земной шар).

Разумеется, проектной элите «западного» проекта такая ситуация активно не нравится. Но сделать она мало что может, поскольку экономический кризис носит абсолютно объективный характер. Но один ресурс у него есть, это◦— страх. Именно по этой причине идет страшная эскалация террора. Это сигнал всем: посмотрите и остановитесь, доверьтесь нам, иначе у вас будет так же плохо, как в Беслане. Другое дело, что остановиться уже не получится, но специфика проектной элиты любого проекта как раз в том и состоит, что варианты, при которых ее не существует, вообще не рассматриваются. А как пойдет ситуация дальше? Новых пророков пока не видно, так что выбирать приходится из существующих проектов. Поскольку предстоящий экономический кризис резко опустит уровень жизни во всех западных странах (который сейчас существенно завышен за счет феномена сверхпотребления, связанного с эмиссией доллара), то концепции «наживы» во многом сменятся на «справедливость». И это означает ренессанс «красного» проекта и еще большее усиление проекта «исламского». Что произойдет в США, автор предсказывать не берется, а в Европе вопрос будет только один: сможет ли социалистическая идея ассимилировать исламское население или Европа вольется в исламский мир? Отметим, что до сих пор ассимилировать ислам удавалось только в рамках развития именно социалистических идей, в связи с чем я считаю, что именно в Европе «красный» проект ожидает мощная экспансия.

Отметим, что ренессанса чисто «христианских» проектов («византийского» в форме православия и «католического») в ближайшем будущем ждать не приходится. Дело в том, что такой мощный кризис, как распад мировой системы разделения труда, распад единого долларового пространства, будет требовать от всех участников активных, если не агрессивных действий. Политика же «христианских» проектов существенно определяется их догматикой, которая в качестве одного из главных достоинств называет смирение. Иными словами, возрождение этих проектов возможно, но не в среднесрочной, а тем более не в краткосрочной перспективе, а на существенно большем временном интервале.

Есть и еще одна причина, по которой именно «красный» проект должен приобрести в ближайшем будущем особое значение. Дело в том, что ссудный процент, разрешенный в XVI веке, создал новый феномен в истории человечества◦— «технологическое общество». Ускоренный технический прогресс последних веков, который, в частности, резко уменьшил смертность и позволил существенно нарастить численность человечества, вызван именно этим явлением. Не исключено, что обязательным правилом для этого феномена является одновременное наличие ссудного процента и библейской системы ценностей, потому что даже Япония и Китай (в которых библейская система ценностей вообще не очень распространена), в общем, развивают свои технологии только за счет того, что существуют западные страны, которые являются инвесторами и потребителями произведенной продукции. Про ислам и говорить нечего◦— все попытки создания технологической цивилизации на внутренней базе исламских народов оказались неудачными.

В то же время отказаться от технологических достижений человечество на сегодня не готово. И тем более важно то, что было одно исключение из этого, в общем, довольно жесткого правила. Технологическая цивилизация была построена в СССР◦— в стране, в которой ссудный процент был запрещен не менее, если не более жестко, чем в исламских странах. Этот уникальный опыт «красного» проекта не может не быть востребован, поскольку скорее всего предстоящий кризис ЕМС вызовет по крайней мере временный отказ от использования ссудного процента. Связано это с тем, что разрушение единого эмиссионного долларового пространства скорее всего будет происходить постепенно. На первом этапе, с большой вероятностью, мир разделится на несколько (от трех до пяти) эмиссионных валютных зон: доллара США, эмитировать который, видимо, рано или поздно станет не частная контора, а федеральное казначейство, евро и юаня. Не исключено, что возникнет еще две зоны: так называемого «золотого динара» и российского рубля. Собственно говоря, последнее абсолютно обязательно с точки зрения сохранения России как единого государства, но при нынешнем руководстве нашей экономики это достаточно маловероятно.

Но поскольку современная система разделения труда предполагает, что рынки являются глобальными, то такая система будет заведомо менее рентабельной и скорее всего будет продолжать свой распад. В результате отдельные государства с целью выполнения своих обязательств и защиты суверенитетов будут все жестче и жестче ограничивать права отдельных частных субъектов на присвоение прибыли, то есть в первую очередь на их возможность получать эмиссионный доход. Эта тенденция, в конце концов, почти неминуемо приведет к законодательному или даже идеологическому запрету на частное использование ссудного процента.

Возвращаясь к основной теме, можно отметить, что в Европе ближайших десятилетий мощная экспансия «исламского» проекта встретит три серьезных сопротивления. Первое◦— со стороны умирающего «западного» проекта. И здесь схватка будет безжалостной и бескомпромиссной. Второе◦— со стороны национальных государств, объединенных (более или менее сильно) в рамках Евросоюза. Здесь давление «исламского» ГП будет более слабым, поскольку национальные проекты по определению не могут долго сопротивляться против проекта глобального. А вот третий уровень сопротивления будет со стороны возрождающегося «красного» проекта, и здесь отношения будут очень сложными. С одной стороны, «красный» проект может ассимилировать исламское население Европы (как это было сделано в СССР), и в этом смысле он представляет для «исламского» проекта главную опасность. С другой◦— некоторые его черты необходимо максимально поддерживать, поскольку именно они должны будут обеспечить сохранение технологической цивилизации в Европе. В результате этих процессов скорее всего в Европе возникнет новый глобальный проект, некий симбиоз ислама и социализма, который можно условно назвать «исламский социализм».

Если посмотреть на ситуацию в России, то она от европейской отличается только одним: куда более развитыми принципами и механизмами «красного» проекта. И это несет огромную угрозу для «западного» проекта, поскольку все те конструкции, которые описаны в предыдущих абзацах для Европы, в России могут произойти существенно быстрее◦— и тем самым серьезно ускорить окончательный распад «западного» ГП. Как следствие значительные свои силы «западный» проект бросил на срочное разрушение реликтов «красного» проекта в России: наемные менеджеры этого проекта (Греф, Кудрин, Зурабов, Шувалов и т.д.) начали агрессивно проталкивать немедленное вступление России в ВТО (кому оно будет нужно через 2–3 года?), разрушать государственную систему пенсионного обеспечения, здравоохранения, образования. Такое поведение «западного» проекта понятно. Россия на протяжении тысячелетия была исключительно проектной страной и просто не может существовать без этого. Но разрушение «красного» проекта впервые оставило ее в вакууме: никаких проектных ценностей для России пока не видно, вменить нашим народам ценности «западного» проекта, прямо скажем, не удалось. Но с учетом оставшегося у нас оборонно-технического и образовательного потенциала нельзя допустить, чтобы какой-либо другой глобальный проект захватил эту территорию◦— для чего надо превратить ее в пустыню, населенную агрессивными и неконструктивными племенами. До тех пор, пока «западный» проект был «единым и неделимым», с этим можно было бороться на технологическом уровне. Но победа Буша в США требует уже жестких и решительных мер. Что мы и наблюдаем на практике.

Отметим, что теоретически возможен и другой путь развития после распада «западного» проекта. Этот путь◦— отказ и от остальных библейских догматов. Однако проблема здесь в том, что в этом случае необходимо сформулировать новую догматику проектного масштаба. Пример Китая, который достаточно долго стоял на развилке, здесь очень показателен. Он мог самостоятельно поднять упавший флаг «красного» проекта, но, судя по всему, отказался от этого. Он мог бы попытаться сформулировать новый ГП (например, на модифицированной базе буддизма), однако это почти неминуемо вело бы к отказу от технологического общества, что оказалось для него неприемлемым. Не исключено, что именно по последней причине Китай категорически не желает отказываться от коммунистической риторики и соответствующих элементов управления страной.

Но сегодня фактически Китай пошел по пути создания национальной империи. Это решает для него массу тактических проблем, но принципиально закрывает для него один путь◦— экспансию на весь мир. Китай самостоятельно ограничил свои территориальные и идеологические притязания.

В заключение можно отметить следующее. Неизбежный распад «западного» проекта приведет к сложному процессу борьбы многих уже существующих глобальных проектов в их попытках усилить свое влияние или просто реанимироваться. Однако главными из них, по всей видимости, на первом этапе станут два: «исламский» и «красный». Первый◦— в силу своей очевидной на сегодня мощи, второй◦— как гарант сохранения «технологической цивилизации». И если Россия хочет играть в ближайшие десятилетия хоть какую-нибудь роль в мире, а то и просто сохраниться как государство, нам категорически необходимо максимально активно реанимировать оставшиеся, от времен социализма механизмы и технологии и пытаться создавать, в том числе и на базе «красного» проекта, новую российскую проектную идеологию.

АРГУМЕНТЫ РОССИЙСКОГО ОПТИМИЗМА

Анатолий УТКИН

Когда можно усомниться

Для того чтобы усомниться в стране и ее будущем, нужны три условия: прошлое нанесло травму, не дало значимых, сопоставимых с другими цивилизационными достижениями результатов; нынешнее состояние духа народа исключает исторический бросок в направлении мировых лидеров; исторический горизонт сужается ввиду обгоняющего темпа цивилизационных соседей.

Отрадно отметить, что ни одно из этих трех условий не характеризует современную ойкумену России. Рассмотрим положение во всех трех сферах.

1. Травма последних полутора десятков лет не затронула психического здоровья народа. Не без гордости россияне воспринимают тот историко-цивилизационный факт, что Россия◦— единственная незападная страна в мире, которая никогда не была и не является колонией или подопечной территорией Запада. В том была заслуга наших предков, которые сумели отстоять национальную самостоятельность России, успешно модернизируя страну, не меняя при этом ее национального кода. В России, у русских пока нет комплекса психологического надлома. Более того, у них нет ощущения чего-то невозможного для нас. Ни в духовной, ни в материальной сфере наша национальная гордость не претерпела фатальных крушений. Страна Пушкина и Менделеева, Достоевского и Ломоносова, Туполева и Курчатова не нуждается в надуманной романтизации своего прошлого, чтобы продолжать верить в свое будущее… В мировом прогрессе имена наших гениев стоят в первом ряду. Народ помнит, что именно наша страна подорвала главную силу западных чемпионов, в частности объединенную силу западноевропейцев Наполеона и Гитлера. Стоически встреченные, отхлынули хан Бату и Тохтамыш с Востока, ушли в историческое небытие короли Сигизмунд, Карл XII и кайзер Вильгельм II на Западе, а Россия стоит от Балтики до Тихого океана. И там, где просторы страны уменьшились, мы отошли сами, а не под чужим давлением.

Если нет надлома, то есть все основания верить в преодоление того, что уже преодолевали наши предки,◦— очередного смутного времени.

2. Состояние национального духа характеризуется определенным кризисом, смятением◦— но не крахом, не тем чувством, которое блокирует подъем с колен на обе ноги. Великая провинция словно в летаргическом сне, она выживает и растит новое поколение. В далёких городах и весях миллионы детей великой страны пытливо читают нашу великую литературу и нашу славную историю. Эти молодые умы посуровевшей страны не могут не исполниться гордости и за князя Донского, и за маршала Жукова, за своих отцов и дедов, чьи могилы и заветы рядом. Национальный код неистребим: как и наши предки, нам в тяжёлые времена не следует опускать руки. Бывало и не такое. В прошедшем веке мы впятеро превзошли решившую нас погубить Германию в производстве и в качестве танков и самолётов. Не при царе Горохе, а вчера ворвался в космос Гагарин, была создана первая в мире АЭС, взвился в небо первый в мире сверхзвуковой Ту-104. Неудачи и перерывы бывают, но нынешний кризис◦— не могильный камень нашей истории. Страна исчезала в 1940, 1552, 1611, 1918 годах, но оживал носитель цивилизационных основ◦— русский человек, сохранялся социально-генетический код, который не удовлетворялся простым выживанием. Русский народ не уходил на Северный Урал, а напротив, шёл к Дону, Дунаю, Иван-городу, Астрахани, Вилюйску, к Русской Америке. Нет никаких оснований думать, что этот наследственный генетический код нарушен.

3. Нам благоприятствует геополитическое окружение. Ни один народ-сосед не обошел Россию в основных элементах могущества. Более того, непреложным фактом современности является то, что все прежние республики экс-СССР опустились в пучину общего цивилизационного падения. С Эстонией это произошло в меньшей степени, а с Таджикистаном◦— в большей, но общее состояние децивилизации соседей объективно ослабляется (Запад стал открыто именовать блок нежданно независимых стран Мусоростаном). А это значит, что Россия не только не «ушла в вечную мерзлоту», но выросла относительно своих непосредственных соседей. Она сохранила положение привлекательного цивилизационного ядра, носителя привлекательных цивилизационных ценностей. А потому нет оснований отбросить (как несерьезную и безосновательную) веру нынешнего поколения в то, что Россия◦— это даже не великая страна, Россия◦— это великая цивилизация, которая самовосстанавливается естественным и почти привычным образом. Сохраненная культура, особенности национальной психики, богатства великой территории, доставшаяся от столетнего периода подъема (1892–1991) индустриальная инфраструктура, промышленность и наука позволяют надеяться на центростремительный естественный им пульс собирания, общего преодоления потерянности, национального смятения, выхода большой России в авангард мира XXI века.

Если сохранен пульс и действует восстановительный код, обратимся к базовому строительному материалу истории. Ее творят: воля, наличные ресурсы, научное использование оптимальных методов освоения природы (наука), наличие союзников.

I. Воля. Национальный характер

Не в каждом народе в неистребимом волевом компоненте есть подобное сочетание альтруизма и жертвенности. Российский национальный характер сложился в ходе тысячелетней невероятной истории и в суровых географических условиях. Произошел сплав варяжского Запада и степного Востока, осененный православием Византии и прозелитизмом ислама. При этом Россия постоянно двигалась от Балтики до Тихого океана, две трети ее населения все последние века были пограничьем со всеми присущими границе стоическими чертами. Воля видеть родную землю от Мурманска до Владивостока◦— этнопсихическое явление, абсолютно необходимое для собственного формирования своего будущего. Остановить это явление, ликвидировать этику пограничья означает повернуть вспять стереотип нашей жизни. Это трудно себе представить.

Особый русский характер сформировался в условиях геополитической уязвимости и суровости природных условий. Речь идет о сочетании стоицизма, таланта быстрого и точного восприятия, идеализма, необычайной твердости и жертвенности в достижении общих для социума целей. Характер широкий, восприимчивый, приветливый◦— и в то же время твердый, упорный, жертвенный, готовый к тяжкой работе, не ожидающий немедленного вознаграждения, сиюминутной компенсации. Без такого характера невозможно было бы пройти колоссальный путь от Тобола до Сан-Франциско◦— втрое больше, чем столь героизированный на Западе путь от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

Среди черт русского характера главенствуют:

Стоицизм, безусловная готовность все претерпеть◦— при условии известности смысла жертв, за что следует платить потом и кровью, с какой целью русские люди должны принести жертвы. Стоицизм◦— это грандиозный взаимный запас общего доверия склонного верить в себя народа, готового на осмысленную жертву.

Незакрепощенностъ. Россия◦— страна бытовой свободы, не закрепощенной мещанскими нормами. В России малозначительно давление буржуазных условностей. Цитируем классика: «Когда сравниваешь русского человека с западным, то поражает его недетерминированность, нецелесообразность, отсутствие границ, раскрытость в бесконечность, мечтательность. Это можно видеть в каждом герое чеховского рассказа. Западный человек пригвожден к определенному месту и профессии, имеет затверделую формацию души»[1].

Терпение. Жизнь русских основывается на страде, то есть на периоде интенсивных физических усилий. Слово «страда» на все языки будет переведено как «страдание». Это означает, что основой своей жизни русские видят страдание. Когда русский умирает, о нем говорят отстрадал, то есть завершил страдания. Жизнь как удовольствие нехарактерна (если не сказать◦— неведома) для русских. Терпение протопопа Аввакума и Семена Дежнева просто беспредельно. Россия может терпеть многое, но не унижение.

Дискретность усилий. Русский историк В. О. Ключевский определил это состояние таким образом: «Ни один народ в Европе не способен на такую крайнюю степень активности на протяжении короткого периода времени, как русские; но, возможно, никто другой в Европе не демонстрирует такой неспособности к постоянной, размеренной, непрестанной работе». Итак, с одной стороны, почти сверхъестественный трудовой порыв, с другой стороны, великая, почти ничем не пробиваемая пассивность◦— в том случае, если русский не видит безусловной необходимости или великой поставленной цели.

Свобода. Народ, уходивший в казаки на юг и восток, избирал свободу более радикальным путем, чем борцы за конституции на Западе. Поэт О. Э. Мандельштам выразился так: России присуща «нравственная свобода, свобода выбора. Никогда на Западе она не осуществилась в таком величии, в такой чистоте и полноте. Нравственная свобода◦— дар Русской земли, лучший цветок, ею взращенный… Она равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры».[2]

Сострадание. Чтобы не впасть в необъективность, призовем иностранцев. Современный ведущий британский русолог Хоскинг. «Хотя русские◦— храбрые люди и замечательно мужественны на войне, они являются самой мирной и невоинственной нацией в мире… Общественный темперамент отличается одновременно и нечувствительностью, и добротой. Нечувствительностью к своим страданиям и сочувствием к страданиям других. Каждый, способный видеть, откроет в России черты теплоты и простоты. Отзывчивость◦— этот дар природы, это неистребимое богатство жизни◦— является лучшей привлекательной чертой России».[3] Французский писатель А. Жид признавал, что «нигде отношения с людьми не завязываются с такой легкостью, непринужденностью, глубиной и искренностью, как в СССР. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы возникла горячая взаимная симпатия. Да, я не думаю, что где-нибудь еще, кроме СССР, можно испытать чувство человеческой общности такой глубины и силы».[4]

Отсутствие высокомерия. Лорд Керзон, проехав по огромной стране, заметил в начале XX века: «Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени напоминает злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него легкой позицию невмешательства в чужие дела; и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод беспечности».[5] Это то, что Достоевский лестно для россиян назвал в 1880 году «всемирной отзывчивостью», то, что помогает им достаточно легко вступать в контакт с другими—в браке, дружбе, союзничестве: «Стать настоящим русским значит стать братом всех людей; всечеловеком… Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства».

Эгалитаризм. И богатые и бедные традиционно вызывают на Руси неприязнь. Русская пословица говорит: «Богатство◦— грех перед Богом, а бедность◦— грех перед соседями». Никто в современной России (как и сотни лет назад) не восхищается преуспевающими людьми. В России принципиально невозможно восхищение доморощенными Вандербильтом, Рокфеллером или Биллом Гейтсом. Выставлять напоказ свое богатство постыдно. Вызывающее, кричащее богатство вызывало общественное отторжение и, что неизменно декларируется и в сегодняшней России, желание «пустить петуха», сжечь дотла выдающийся своими размерами и убранством дом. Можно кликушествовать◦— нельзя не учитывать этой национальной черты (свойственной, к слову, многим другим народам, японцам, к примеру). «Равнинный, степной характер нашей страны,◦— полагает географ и философ Е. Н. Трубецкой,◦— наложил свою печать на нашу историю. В природе нашей равнины есть какая-то ненависть ко всему, что слишком возвышается над окружающим».[6]

Патриотизм, немыслимый по глубине. «Любовь к отечеству, или патриотизм,◦— писал гений нашей науки Д. И. Менделеев,◦— составляет одно из возвышеннейших отличий нашего общежитного состояния».[7] И. Ильин призывал: «Тот, кто хочет быть „братом“ других народов, должен сам сначала стать и быть◦— творчески, самобытно, самостоятельно растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по-своему трудиться, строить, властвовать и молиться. Настоящий русский есть прежде всего русский, и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциональной русскости он может оказаться и „наднационально“, и „братски“ настроенным „всечеловеком“… Национально безликий „всечеловек“ и „всенарод“ не может ничего сказать другим людям и народам».[8] Говоря о патриотизме, Пушкин возражал скептику Чаадаеву: «Война Олега и Святослава и даже удельные усобицы◦— разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличалась юность всех народов? Татарское нашествие◦— печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству… оба Ивана, величайшая драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре,◦— как, неужели это не история, а бледный полузабытый сон! А Петр Великий, который один есть целая всемирная история? А Екатерина Вторая, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел Вас в Париж? Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал».[9]

Полагаясь на такой национальный характер, можно с полным основанием и твердостью уповать на то, что первый же национальный лидер, который с болью за отечество, пользуясь средствами массовой информации, укажет на рационально обозначенный путь национального спасения и возвышения, может смело рассчитывать на жертвенный отклик полутораста миллионов россиян, на десятки миллионов русских за пределами РФ, на людей русского этнопсихологического кода и культуры.

II. Наличные ресурсы

Воля бесплодна, если она не опирается на материальные ресурсы. В этом плане Россия и поныне вызывает всеобщую зависть, ведь обширность ее территории и богатство недр исключительны.

1. Обширность территории

И в своей усеченности Россия владеет первой по обширности территорией на планете. Столп немецкой науки А. Гумбольдт, чтобы дать представление о феноменальных просторах России, сравнивал ее с Луной, что не совсем корректно, так как территория России больше видимой поверхности Луны. В мире нет более обширной равнины, чем та, которая распростерлась от Валдая на западе и до Берингова пролива на востоке, от казахской степи на юге и до Северного Ледовитого океана на севере◦— 17 тысяч квадратных километров, вдвое больше территории Соединенных Штатов. С юга на север◦— это преимущественно равнина: пустынная степь, обширные леса и жестокая своим зимним холодом тундра. С востока на запад◦— это долины великих рек: Лены, Оби, Енисея, Волги, Днепра. Старые горы (типа Уральских и Восточносибирских) не являют собой подлинных препятствий при перемещении.

Особенностью огромной российской территории является отсутствие естественных и отчетливо определенных рубежей внутри. В России даже великие перечисленные реки начинаются едва заметно на небольших холмах и плоскогорьях. «Россия до того равнинная страна,◦— пишет философ В. В. Розанов,◦— что, всю жизнь живя и даже совершая большие поездки, можно все-таки не увидеть ни единой горы».[10] «Даже Уральский хребет,◦— пишет русский политолог и геостратег Н.Я. Данилевский,◦— один из ничтожнейших, по проходимости◦— один из удобнейших; в средней его части, около Екатеринбурга, переваливают через него, спрашивая у ямщика: да где же, братец, горы? Далее честь служить границей двух миров падает на реку Урал, которая уже совершенно ничто».[11] Эта плоская территория◦— громадная специфическая область в центре Евразийского континента, состоящая из соединённых между собой равнин,◦— доминирует над Евразией. Эта цельность территории◦— наше несравненное богатство. Она позволяет надеяться на быстро проложенные транспортные артерии, которые свяжут её воедино и навечно.

Но чтобы воспринять колоссальный дар наших предков◦— нашу территорию до Тихого океана,◦— мы должны, мы просто обязаны научиться иначе смотреть на карту своей страны. До сих пор мы смотрим как на свою на территорию России до Урала◦— обозревая другие две трети как некое приложение к великой Русской равнине. За Уралом на огромных освоенных нашими предками территориях живут всего 27 млн. человек, и при продолжении современных демографических процессов (рождаемость◦— 1,4 ребенка на семью) мы потеряем дар Ермака и Дежнева около 2030 года. Мы просто обязаны◦— как народ◦— повернуться к просторам Сибири и Дальнего Востока вплоть до Владивостока. (Напомним один из способов американского заселения прерий: в свое время каждый солдат федеральной армии в войне американских Севера и Юга получил так называемый гомстед◦— определенный земельный участок на американском Западе. Почему не отдавать массивы этих территорий ветеранам афганской и чеченских войн, если уж все любые другие виды компенсации так затруднены?) Мы просто обязаны увидеть в Енисее, Оби, Лене свои реки, а не экзотические фантазмы путешественников. Особенно привлекательны верховья Лены◦— удивительные по красоте и климату места севернее Байкала. Экстренно необходимо создание министерства Сибири и национального агентства дорог. Мы должны, обязаны освоить массив полутысячей километров севернее Красноярска, Омска, Читы, Хабаровска, Владивостока. Именно здесь национальные территории могут продаваться участками◦— пока есть сибиряки и беженцы из бывших советских республик, которые ценят землю и способны противостоять континентальному климату.

Взгляд на Зауралье должен быть взглядом на корневую Россию как на истинно жилой край, а не как на холодную кладовую. Только так Россия сможет сохранить свою удивительную территорию, которая непременно удивит мир геологическими находками. А биотехнологическая революция создаст морозоустойчивые сорта злаков и плодов, превращая сибирские просторы в зону прекрасной жизненной силы. И столица может быть перенесена, конечно же, не в относительно маргинализированный Петербург, а гораздо восточнее: по линии Екатеринбург◦— Новосибирск. Законодатели должны работать, как их коллеги в Вашингтоне, Бразилии, Канберре, Астане: освобождаясь от пресса и соблазнов московского мегаполиса, двигаясь навстречу эпицентру своей страны, а не ее комфортной окраине.

Мы◦— обладатели самого большого в мире дома, может быть, неуютного и пустого, но и его у нас весьма скоро отберут, если мы не наладим свое хозяйство. Если нас◦— как нацию◦— не устрашает и не мобилизует эта угроза, это просто и грустно означает, что нас уже ничто, никакие обстоятельства и соображения не способны подвигнуть в сторону самовыживания. И нужно признать: если мы думаем, что Ермак ошибся, тогда мы достойны своей участи. То, что исторически всегда было нашим огромным тылом◦— Евразия,◦— становится нашим самым уязвимым местом. Это самая большая вероятная и близкая перемена в геополитическом положении России.

2. Ископаемые

Мы используем только 8% потенциально обрабатываемых земель. Неслыханное богатство◦— 45% территории нашей страны покрыто лесами. Это и легкие мира, и достаточно легко добываемые ресурсы. Мы◦— первые добытчики природного газа на Земле, более десятой доли нефти◦— в наших просторах. Феноменальное природное богатство России всегда останется с ней. Это положение кладезя природных ресурсов смягчит возможные политико-экономические катастрофы 2000-х годов. Мировая индустрия◦— и прежде всего индустрия Запада◦— сможет найти в российском газонефтяном богатстве (с выходами в Новороссийске, Приморске, Мурманске, на Сахалине) своего рода единственную альтернативу Персидскому заливу. Это богатство в критической степени важно для мировой экономики. Допуск или недопуск к этим богатствам может стать мощным оружием, равно как и средством раскола враждебных России коалиций.

Между 1990 и 1998 годами страны СНГ снизили уровень добычи с почти 12 млн. баррелей нефти, добывавшихся в СССР, до б млн. баррелей в день. В России добыча нефти пала до 40% уровня 1990 года. Только после финансово-промышленного краха 1998 года Россия сумела воспользоваться помощью государства и благоприятной конъюнктурой и начать активное инвестирование в эту ключевую по значимости отрасль. В феврале 2002 года Россия вернула себе лидерство среди стран-производителей нефти◦— 7,28 млн. баррелей в день. Ныне РФ производит 348 млн. тонн. Этот показатель может вырасти благодаря нескольким обстоятельствам. В Каспийском бассейне, по минимальным оценкам, разведано примерно 70 млрд. баррелей нефти◦— богатейшее месторождение нефти за пределами Персидского залива. На севере Евразии забили фонтаны нефти, ослабляющие грозную мощь ОПЕК. Проарабский ОПЕК впервые получает достойного конкурента в деле снабжения главных мастерских мира энергией. Все это дало основания для положительной переоценки экономических возможностей России, где нефть дает 25% от всего экспорта. В октябре 2001 года завершилось создание трубопровода, по которому к Новороссийску пошла богатая казахстанская нефть. В 2002 году построен нефтепровод к Петербургу (Приморск), идет строительство нефтепровода к Мурманску, где порт открыт круглый год и где огромные танкеры могут везти нефть на самый богатый американский рынок. По нефтепроводу в КНР в год 30 млн. тонн нефти будет поступать по гарантированным ценам на протяжении минимум 30 лет.

Воспользоваться щедростью природы в интересах Российского государства, а не узкой группы удачливых бизнесменов◦— наша задача.

3. Образованность населения

Главный по значимости ресурс◦— образованное население. Именно говоря об этом образованном авангарде, Г. П. Федотов славит тот «тип русского европейца, который не потерял связи с родиной, а иногда и веры отцов. Именно эти люди строили империю, воевали и законодательствовали, насаждали просвещение. Это подлинные птенцы гнезда Петрова, хотя справедливость требует признать, что родились они на свет еще до Петра. Их генеалогия начинается с боярина Матвеева, Ордина-Нащекина, быть может, даже с Курбского… В управлении и суде, во всех либеральных профессиях, в земстве и, конечно, прежде всего в университете, европейцы выносили главным образом всю тяжесть мучительной в России культурной работы. Почти все они уходили от политики, чтобы сохранить свои силы для единственно возможного дела. Отсюда их непопулярность в стране, живущей в течение поколений испарениями Гражданской войны. Но в каждом городе, в каждом уезде остались следы этих культурных подвижников◦— где школа или научное общество, где культурное хозяйство или просто память о бескорыстном враче, о гуманном судье, о благородном человеке. Это они не давали России застыть и замерзнуть, когда сверху старались превратить ее в холодильник, а снизу◦— в костер. Если москвич держал на своем хребте Россию, то русский европеец ее строил».[12] Эти люди знали Запад и видели, в чем состоит его величайшее чудо,◦— в непрестанных трудовых усилиях, осмысленных и спланированных.

За 100 лет◦— между 1890 и 1990 годами◦— абсолютное крестьянское большинство России превратилось в абсолютно городское население с навыками индустриальных рабочих, со знаниями в пределах средней школы, мотивированными на формирование мировоззрения. Авангард населения страны◦— российская интеллигенция достаточно отчетливо представляет себе, что Россия◦— уникальная, единственная не западная страна, которая устояла перед Западом именно в силу создания национальной индустриальной базы. И устояла потому, что создала плеяду технических и гуманитарных специалистов собственного цивилизационного кода, а не некую «немецкую слободу» посреди Руси. Создана многомиллионная группа людей, способных соединить «сердце с разумом», западную трезвость и науку с эмоциональностью и коллективизмом восточного мировоззрения.

По тяге к знаниям (ставшей буквально национальной религией), по пытливости и выходу на мировой уровень, по таланту овладения передовым техническим уровнем в России создано нечто особенное: провинция постоянно посылает своих талантливых образованных людей в университетские города. Готовность этих прирожденно талантливых людей скромно и без лишнего пафоса положить свою жизнь ради цивилизационного подъема, повышения общего уровня своего мира является уникальным и величайшим ресурсом страны. Не за «первым миллионом» тянутся эти юноши и девушки в мир науки; природная любознательность и природное чувство служения выдвинувшему тебя миру делают этот (едва ли не бесплатный) труд выражением гражданственного долга, продолжением традиции бестрепетного служения миру◦— от земских фельдшеров до создателей космических станций.

И пока этот ручей из деревень, поселков, малых городов огромной провинции будет продолжать соединяться с кафедрами наших мирового уровня вузов, похороны нашей цивилизации преждевременны. Дорогой Ломоносова идут новые Алферовы. В двух ведущих научных революциях современности◦— информатике и биотехнологии◦— этот не избалованный комфортом класс ученых готов к штурму любых высот. Из природной любознательности, из любви к многонациональному отечеству.

III. Научный потенциал

1.ВПК

Традиционно прикладная наука на Руси была связана прежде всего с военно-промышленным комплексом, с военными разработками◦— так сложилась наша судьба. России приходилось отбиваться от Наполеона, кайзера, Гитлера, противостоять в «холодной войне», и лучшие умы традиционно шли в военную сферу научных изысканий. Такие научные учреждения, как долгопрудненский Физико-технический институт, Училище имени Баумана, Московский авиационный институт, традиционно были надежной кузницей технических талантов, обогащавших нашу науку. Многие из этих вузов, где работал цвет современной науки, были закрыты для иностранцев. И сегодня, хотя выпускники долгопрудненского Физтеха склонны следовать в западные лаборатории, обогащая американскую научную и экономическую систему, остается исток, научная школа, способная при должном внимании государства удивить исследованиями мирового уровня.

Их хватит еще на 10 лет. После этого срока инстинкт выживания, равно как и малая продолжительность жизни, сделает свое бесславное дело. Но сейчас эти специалисты есть. Задача государства и общества, задача думающих людей России◦— сохранить свою золотую плеяду, не бросить ее на самовыживание гайдаровского безумия.

Стоит создать всего лишь нечто вроде «Банка Путина»◦— государственного учреждения финансового характера (минимально гарантированного от позорного финансового краха), как даже молодые таланты, отбывшие в чужие Палестины, начнут переводить свои заработанные на Западе деньги в отечественную «кровеносную» систему, связывая свое будущее с российской судьбой. Им неуютно в американской Силиконовой долине, многие работают там только потому, что на родине их труд попросту невостребован. Возрождение оазисов высокой технологии достаточно быстро способно приостановить губительный отток и даст шанс нашим техническим талантам. Трогательно видеть, как надеются на такое отрезвление общества бессребреники-таланты Дубны и Пущино. Они еще живы, наши прекрасные научные города. Нигде в мире нет такого сообщества научных энтузиастов. Видимо, есть сила, способная удержать этих притихших умельцев на краю выживания с малой надеждой на образумливание потерявшей рациональность родины.

А революция в науке дает шанс переступить через потерянное, воссоздать связь времен. Если маленькая Ирландия на голом месте (без особой научной традиции) сумела в сердцевине Европы сделать свою страну Кремниевым островом, то почему наследники Курчатова и Капицы не могут повторить того же в Зеленограде и Долгопрудном? Патриоты создали Петроградский физтех в безумном 1920 году. Можем ли мы сегодня в кризисной России быть менее серьезными в отношении нашего, к счастью еще не потерянного, будущего?

Они продержатся еще несколько лет. Позднее, если не сохранить преемственность, научных специалистов не будет. У нас. До 200 тысяч уже мыкают горькую долю эмигрантов в более комфортабельных лабораториях. Не менее важно опереться на основанную Петром Российскую академию наук. 15 лет назад она насчитывала в своих рядах миллион человек, ныне ее состав уменьшился в пять раз и она катастрофически стареет. Но на протяжении еще нескольких лет ее реанимация возможна, если не победит идея экономии на сером веществе нации.

В науке◦— сфере, во многом базирующейся на призвании, любопытстве, известном бескорыстии пытливых людей,◦— возврат к патриотическим ценностям важен как нигде. Без идеи эти люди чахнут, теряя смысл своей научной одержимости, своего научного подвига, своего желания работать не ради простого выживания. Но они есть, они в смятении, они теряют ориентацию в стремительной антинаучной эволюции общества. Но если Россия проснется хотя бы за пять минут до «невозвратного», мобилизация технической интеллигенции, бесценных специалистов на национальной ниве◦— золотой запас смутившейся страны.

2. Предпосылки создания чемпионов глобализации

Сегодня в мире, где фактически отсутствует Россия, идет отчаянная битва между государствами по созданию чемпионов экономического развития. Производительные силы современного мира принадлежат именно крупным компаниям-производителям. Пятьдесят самых крупных транснациональных корпораций владеют активами в 9 трлн. долларов и производят товаров и услуг на 2,7 трлн. долларов. В глобализированном мире американская компания «Дженерал электрик» является 23-м по экономической мощи «государством», а «Форд моторз»◦— 24-м. Со времён Адама Смита только государство могло создать компанию-чемпиона. Для чиновника финского правительства защита интересов фирмы «Нокия» более священна, чем битва за «линию Маннергейма» в 1939 году. В период становления Силиконовой долины иностранцам было запрещено находиться на её территории.

Увы, сегодня только 5% инвестиционных проектов в нашей стране выполняются с помощью привлеченных инвестиций, остальное◦— за счет собственных средств. При этом с начала 1990-х годов в России не проводилось технологического перевооружения всех отраслей промышленности. Только 14% всех станков можно сегодня отнести к прогрессивным, а станки с ЧПУ составляют 1,1% всего парка. Доля высокотехнологичной продукции в товарном экспорте РФ ныне◦— 3,1%. Это итог полного пренебрежения государства к потребностям своих потенциальных чемпионов.

В настоящее время в России оборонно-промышленный комплекс (ОПК) продолжает оставаться наиболее высокотехнологичным и значимым. От его состояния и развития зависит решение задач в области общего технического перевооружения основных отраслей экономики. Основой ОПК является Московский регион. Он так же успешно забыт государством, как и другие индустриальные зоны страны. Но они еще могут выжить, даже если начали ржаветь станки, а высококлассные специалисты подались на вещевые рынки, в челноки, в извоз. По доле высокотехнологичного экспорта Россия находится на уровне Индии, уступая более чем в 5 раз Китаю и в 4 раза Италии. 0,3% рынка наукоемкой промышленности◦— вот современное состояние. Требуется включение в правительственную доктрину публичного признания высокотехнологичных амбиций России. Главным достижением последнего века развития стало создание национальной инновационной системы. Ключевое звено◦— разработка (75% капиталовложений). И здесь Российское государство вышло из поля поддержки потенциальных национальных чемпионов, а сами потенциальные чемпионы не способны справиться на данном этапе.

Между тем интеллектуальные информационные технологии◦— золотой ключ к будущему России, имея в виду такие центры, как РосНИИ искусственного интеллекта, ЦНИТИ «Техномаш». Программные информационные технологии остаются самым выгодным приложением капитала. Только это может в ближайшие годы обеспечить России доход, намного превышающий поступления ее сырьевых ресурсов. Мы не должны упустить этот шанс, иначе успешные российские фирмы по дешевке скупит Запад, а высокопрофессиональные кадры исчерпают свой ресурс, не успев помочь «встать на крыло» молодому поколению. Пока информационная революция не используется. А может быть создано нечто новое◦— новая элементная база на перспективных материалах. В частности, уже существует в опытном исполнении технология выращивания алмазных пленок химическими средствами. Требуется выдвижение МЕГА-ПРОЕКТОВ, нацеленных в будущее и осуществляемых с помощью государства. Выделим космические, информационные и нанотехнологии, доведение машиностроения как системообразующей интегрированной отрасли с 19,5% до 35–40% в объеме промышленного производства. Наши потенциальные чемпионы страдают из-за недостатка государственного внимания. Вот они: Космический центр имени М. В. Хруничева, РосНИИ искусственного интеллекта, ОАО «Национальный институт авиационных технологий», ГНЦ «Всероссийский институт авиационных материалов», ОАО «Российская электроника», ФГУП НПП «Квант», ФГУПТ «ЦНИРТИ», ФГУП «ВНИИРТ», ОАО «ЛЭМЗ», ФГУП НПП «ВНИИЭМ», ОАО «Радиофизика», ГУЛ «Оборонтест», ГНЦ «Астрофизика».

Наиболее внушительная программа помощи им◦— Комплексный договор о взаимодействии № 58 от 14.12.2001, Московская программа поддержки оборонной промышленности. Требуется:

— освободить от уплаты налога на прирост прибыли, полученной от перевооружения на период 3–5 лет;

— ввести ускоренную амортизацию на срок 7–10 лет;

— оказать поддержку лизинговым компаниям, поставляющим новое технологическое оборудование;

— закон о технических регламентах◦— поэтапное повышение требований к качеству до западных стандартов;

— госгранты молодым ученым и стажерам для учебы за рубежом;

— система кредитования долгосрочных проектов;

— создание технополисов и технопарков как основного элемента государственной политики (опыт США, Японии, Швеции и др.).

Чиновничье преступное безразличие, конечно, способно убить и эту надежду России, но здесь важен голос самого общества.

IV. Абсолютная стратегическая мощь

Она была создана в ходе Великой Отечественной войны и в три последовавших десятилетия. Наши Вооруженные силы могут быть первой линией нашей обороны, абсолютно ясно, что там, на глубине, поддерживая все это, вместе взятое, давая всем силу, поддержку и мощь, живут дух и мораль свободного народа, по собственной воде готового претерпеть многие тяготы.

А до этого Россия отличалась исключительной уязвимостью. Великий русский историк С. М. Соловьев размышляет: «Враги со всех сторон, а границы открыты, нет гор, которые бы окружали страну и защищали ее, надобно жителям защищаться грудью; нападет неприятель нечаянно, осилит, одно убежище — в лесах; у других народов, у немцев, французов, англичан, итальянцев, испанцев,◦— горы, можно построить крепость на высоком неприступном месте, крепость каменную, камня много в горах; а у нас нет гор, камня мало, дома деревянные».[13]

(Разумеется, компенсировали самоотвержением. Царь Дарий вторгся в Скифию, чтобы потеряться в великой степи. Александр Македонский вынужден был ослабить порыв на самых дальних подходах. Римляне не рисковали подниматься по Днепру. Иудаистский прозелитизм остановился на Северном Кавказе. Воины ислама◦— невероятный арабский порыв был заслонен Византией при помощи славян. И только во второй половине первого тысячелетия новой эры натиск викингов достиг великой евразийской равнины.)

Два полка стратегических сил ежегодно, замена моноблоков на мирвированные боеголовки наряду с пополнением стратегического подводного флота◦— вот современный способ России сохранить свое стратегическое могущество. В послании президента В. В. Путина в 2003 году предусмотрено значительное увеличение военного бюджета. На рубеже 1980–1990-х годов мы «зарыли свои томагавки», но не зарыла свои «Томагавки» западная сторона, что так очевидно продемонстрировано между ноябрем 2001-го и апрелем 2003-го на Среднем Востоке. При оснащении российских МБР кассетными боеголовками никакая система ПРО еще несколько десятилетий гарантированно не обесценит труда создателей оборонительной системы страны 1940–1980-х годов. В пределах своих границ мы вправе реформировать свой мир без оглядки. Ещё несколько десятилетий.

V. Стратегическое положение страны и наличие благоприятной российской диаспоры

У России открытые двери ко всем основным мировым регионам:

— к Америке через Аляску;

— к Китаю через Амур;

— к западноевропейскому миру через Балтику, Заполярье и Черное море;

— к мусульманскому миру через Казахстан, Среднюю Азию и Каспий;

— к индийскому миру через Алтай и Гиндукуш. Русские реки Нева, Вытегра, Вычегда, Клязьма,

Волга и Днепр, озера Ладога, Ильмень, Белоозеро стали отрезками пути «из варяг в греки»◦— от скандинавских поселений до византийских городов во главе с Константинополем. Важное геостратегическое обстоятельство: этот путь впервые в мировой истории связал Северную и Северо-Западную Европу с Китаем, Индией, Персией, арабскими халифатами. Новые торговые пути возымели большую значимость.

Русские мигрировали на европейский северо-запад, то есть от Чернигова и Киева к Владимиру и Суздалю, а позднее к Вятке, Поморью и далее◦— через Уральский хребет и великие сибирские реки◦— к Тихому океану.

Потребуется мобилизация всех духовных и душевных сил страны, чтобы не противопоставить устремления справедливости объективным потребностям общенационального строительства.

История учит по аналогии, позволяя извлекать полезный опыт из сопоставления последствий сходных исторических ситуаций. Но в каждой отдельной стране, в нашей в данном случае, обязанностью каждого поколения является определение того, что может быть сопоставлено и какие обстоятельства позволяют проводить исторические параллели. За 500 лет деятельных контактов России с Западом проявили себя схемы межевропейского сближения, идеи ухода на восток◦— в евразийство, принципы общеатлантического объединения. И, хотя накоплен грандиозный опыт, все три дороги открыты для России. Ее выбор будет зависеть от типа избранной ею модернизации, от степени активности интеллигенции, от позиции внешнего мира, но прежде всего◦— от национального самосознания, которое обязано сделать вывод из 500-летнего опыта.

Вековой слабостью России является то, что в ней так и не сложилось общенационального ощущения исторического хода развития своей страны, смысла этого развития. Философ Ф. Степун пишет с горечью: «Русское простонародье, также и радикально-интеллигентское правосознание, не было на высоте тех национально-державных задач, которые были возложены на него Богом и судьбою. Русский человек видел только ближайшее; политическое мышление его было узко и мелко; он думал, что личный и классовый интерес составляет главное в жизни; он не разумел своей величавой истории; он не был приучен к государственному самоуправлению; он был нетверд в вопросах веры и чести… И прежде всего он не чувствовал своим инстинктом национального самосохранения, что Россия есть единый живой организм. И с этого нам надо теперь начинать. Это нам надо уяснить себе и укрепить в наших детях».[14]

VI. План

Все, что было в России позитивного в сфере индустриальной мобилизации, в сфере нашего экономического развития, все было сделано из кабинетов. Я говорю это как историк. России везло на министров финансов◦— от петровского канцлера Шафирова до хрущевского Зверева. Блестящая плеяда◦— Бунге, Ройтерн, Вышнеградский, Витте, Коковцов, Берг◦— для всех них проблема модернизации России была главной и животрепещущей. Теперь мне хотелось бы посмотреть на нас чужими глазами. Самым престижным из еженедельников в США является английский «Экономист», который самые серьезные американцы воспринимают как энциклопедию, как последнее слово. Недавно «Экономист», рассуждая об однополярности руководимого Соединенными Штатами мира, сделал весьма примечательную оговорку: «Стоит только в России прийти к власти трезвым и разумным людям, как в мире появится второй полюс». Так думают не только в Лондоне. Если маленький Бирмингем смог начать первую мировую . индустриальную революцию, то почему печалиться о судьбе огромной, трудолюбивой и талантливой России? Но как найти верный путь? Не на неласковой же приполярной нефтяной корове?

Если кому-то не нравится стоявший чуть левее центра американский президент-демократ, то обратимся к стоящему правее политического центра итальянскому премьер-министру Берлускони. Как собирается выходить из кризиса праволибералъное правительство Берлускони в Италии? Созданием в рамках государственного планирования 125 крупных индустриальных проектов, наибольшую известность среди которых приобрели создание моста на Сицилию (5 млрд. долл.) и спасение автомобильного концерна «Фиат». Может, вожди глобализации и свободы рынка среди англосаксов видят иные экономические лекарства для России? Вовсе нет.

Президент США Билл Клинтон немало интересовался Россией, о чем говорят хотя бы его 27 встреч с российскими президентами. Относительно развития России у него было абсолютно четкое мнение (зафиксированное в мемуарах его большого друга Строуба Талбота). Как свидетельствует, скажем, Строуб Талбот, даже президент Клинтон, повинуясь здоровому чувству реализма, вскричал: «В чем Россия нуждается, так это в проектах огромных общественных работ… Они находятся в депрессии, и Ельцин должен стать их Франклином Рузвельтом». Заметим, что это говорит ультрарыночник, самый большой на государственном уровне поэт глобализации, который ни одной речи не произнёс без гимна глобализационным процессам. В дальнейшем на роль инициатора российского «Нового курса» Запад прочил Е. М. Примакова, а затем◦— В. В. Путина.

Недавно автору этих строк пришлось встречаться с наиболее известным американским историком◦— А. Шлесинджером-мл. (некогда советником двух президентов США). Речь шла о том, чтобы четверо российских специалистов по Франклину Рузвельту встретились с равным числом американских специалистов по «Новому курсу» Рузвельта и постарались выработать программу выхода России из кризиса посредством повторения кризисного государственного планирования на манер известных инициатив ФДР в 1930-е годы. По собственной воле и будучи в здравой памяти никто из них не уведет самого мощного исправителя популярных и губительных идиосинкразии◦— государство◦— из критической сферы национального выживания.

Кто создал теперь уже многочисленные имитации Кремниевой долины от Франции до Южной Кореи и Малайзии? Государственные органы планирования. А разве в России было иначе в годы выхода из кризисов◦— в годы реформирования императора Александра Второго, подъема 1885–1914 годов, индустриализации XX века? И только в последние 12 лет невежды обнаружили, что роль государства слишком велика. Этого не может быть в природе. Не может быть излишней разумной планирующей человеческой силы, мобилизации на решение проблем вместо отпуска в дикий российский разгул и разор, от чего могут ликовать лишь анархисты и противники, извлечения опыта из национальной и зарубежной истории. Поставим вопрос так: кто низвел на нет туберкулез полвека назад и кто его возвратил за последнее десятилетие? Отвечаем: эпидемии победила разумная сила государства; ослабление оного, дикая вера в «питательный бульон» анархии возвратила в Россию страшные призраки национального вымирания (1 млн. ежегодно).

В «позолоченный век», который гениально заклеймил Марк Твен, явился Теодор Рузвельт с «Честным курсом» и набросил узду государства на частный капитал. Вслед за ним президент Вудро Вильсон создал финансовые рычаги в виде Федеральной резервной системы; и, как апофеоз, пришел ФДР и отверг ожидание, «когда сама заработает капиталистическая экономика». Когда же к России вернется здравый смысл, ясный Витте и Столыпину?

Если плановая экономика порождает застой, то кто создал лучший в мире танк и автомат, кто первым вышел в космос, создал судно на воздушной подушке, первый пассажирский реактивный лайнер, первую в мире атомную электростанцию? Мобилизовавшее общество государство. И нет другой силы (если уж даже Клинтон призывал найти российского Рузвельта и массовые общественные работы под эгидой государства). Без общегосударственного плана России (в условиях массовой безработицы, дисквалификации, краха национальной промышленности, эрзац-образования частных учебных заведений) из кризиса не выйти. Пора отказаться от иллюзий и в Охотном ряду, и в Кремле.

VII. Мультиэтничность

Россия продолжает оставаться тем, чем она была тысячу лет,◦— страной, не склонной к национальному чванству (скорее к национальному самоунижению), страной, где с охотой женятся и выходят замуж за иностранцев, где иностранцам предоставлено лучшее.

Резонно напомнить, что русская история не дает примеров этноориентированной, некоей русской правящей элиты. Россией всегда управляли гетерогенные, весьма разнообразные силы. Обе великие династии◦— и Рюриковичи, и Романовы были в меньшей степени славянскими, чем неславянскими (скандинавский элемент в первом случае и германский во втором). В дальнейшем традиция сохранилась, о чем говорит кровное родство советских вождей России◦— Ленина, Сталина, Маленкова—Берии—Хрущева, Брежнева, Андропова. Окружение царя Николая Первого было в той же степени пестрым этнически, как и состав Политбюро Ленина. Мультиэтнический правящий класс не допускал националистической истерии и среди управляемых. И в настоящую эпоху представители собственно русского национализма находятся в России на политической обочине, они не имеют национально значимых политических партий, организаций, национально значимых средств массовой коммуникации, государственных деятелей общенационального значения.

VIII. Союзники

Право вето в Совете Безопасности ООН дает России критическое по важности прежде, а ныне девальвированное влияние в наиболее значительной международной организации, способность противостоять Америке на уровне глобальной организованности. Никакая легитимность в проведении силовых мероприятий глобального масштаба невозможна без участия и согласия Москвы. Попытка заменить ООН Северотлантическим союзом способна ускорить конфронтацию по линии Запад◦— остальной мир.

Союзническая стратегия Америки, ее попытки (эффективность этих попыток) осуществить союзническое строительство будут в немалой степени зависеть от предрасположенности несогласия России. Особенно это касается Западной Европы, которая так или иначе готова вывести Европейский союз на глобальный уровень могущества. Если Вашингтон не сможет вести достаточно умелую дипломатическую игру с Москвой, это геополитическое строительство может принять крайне нежелательное для Америки направление.

Обратим внимание на то, что Рим превратил всю захваченную ойкумену в одно государство. В их руках был orbis terrarum, вся известная цивилизованная земля◦— но не весь мир. Соединенные Штаты посягают на главенство над всей планетой. Для тотального контроля у них нет ни необходимых сил, ни надежных преданных союзников. Рим в свое время мог положиться на свои союзные территории. Но современная Франция◦— это не Галлия давних времен. Японию не сравнить с верным Родосом.

Россия не одинока в этом своем мироощущении. В маргинализации абсолютного большинства мирового населения заключается главный парадокс современного мира: обладающие оригинальными культурными чертами большие и малые государства теряют свою специфичность. Если попытаться проанализировать состояние гордых прежних участников мировой истории, то нетрудно убедиться в общности главного аспекта их мучительного развития: Россия, Китай и Индия чрезвычайно отличаются друг от друга, но эти различия в потоке исторического развития гасит общая черта◦— стремление сократить дистанцию, отделяющую их от Запада. В этом смысле они (как и большинство других стран Евразии, Латинской Америки, Африки) абсолютно «неспецифичны», а единообразны◦— потому что подчинены (как безусловной исторической необходимости) решению двух задач: сохранить внутреннее своеобразие (в противном случае ломка структур породит революционные катаклизмы) и сократить разрыв между собой и Западом, поскольку только это может превратить их из объектов мировой истории в ее реальных субъектов. Языки, религии, установления могут быть различными, но направленность усилий одна◦— 170 стран Земли прилагают отчаянные усилия, чтобы войти в круг 30 стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в круг презираемого, составляющего предмет восхищения и зависти, раболепия и ненависти Запада.

Мы, имея всего лишь 2,4 тыс. долларов на душу населения в год, практически не имеем шансов войти в «золотой миллиард», пропускной билет в который по меньшей мере в 5–6 раз выше. Но мы◦— на вершине пятимиллиардного блока мирового большинства, которое через 100 лет своим демографическим бумом превратит Запад в невидимые 3–4% мирового населения.

Процесс выбора происходит в объяснимой сумятице, всегда сопровождающей смену социального строя и политического порядка. Грань между желаемым и возможным размыта сильнее, чем когда бы то ни было. Куда идти? Если существует для такой ситуации компас, то его роль играет анализ исторического прошлого. История не может учить буквально, и не следует ждать от нее готовых рецептов. Но она представляет собой единственный контекст, входя в который мы обретаем понимание того, что наше поколение в своих проблемах не одиноко. И главное, изучая его, мы можем определить объективные возможности развития, исходя из нашей специфики и неимитируемого социально-психологического кода нации. Нет абсолютной гарантии того, что история укажет правильный путь, но пренебрежение ею обрекает нас на повторение ошибок. Наши предки продемонстрировали Богом данный талант восприятия, понимания и творчества. На долгой и тяжелой тысячелетней исторической дороге они показали миру неослабевающий стоицизм, терпение, непоколебимую способность преодолевать трудности при самых неблагоприятных обстоятельствах.

Если Франция в 1892–1914 годах инвестировала в российские стратегические дороги, то трудно ли представить себе, что новая Россия взамен вооружения Северного альянса осенью 2001 года (против «Талибана») потребует-попросит создания магистрали Москва◦— Ош (американские капиталы, азиатские рабочие)? А можно ли себе представить, что Запад игнорирует стратегическую значимость России в потенциальном противостоянии с Китаем?

А маршрут Западная Европа◦— Восточная Азия, где затронуты коренные интересы развитого мира и России? Если Запад желает ослабить зависимость от Персидского залива, то почему бы его не заинтересовать транспортными магистралями, нефте- и газопроводами Тюмень◦— Рур? Царские министры умели мыслить стратегически, а как с их потомками?

IX. Выводы

Наш самый главный ресурс◦— это невероятно оскорбленное национальное чувство, готовность претерпеть и создать нечто общественно значимое. То есть быть мобилизованным. Люди этого хотят.

С идейно противоположной стороны нам говорят: «Вы что, хотите, чтобы опять по гудку к 7 часам утра, в стужу и темень наш современник, наш индустриальный рабочий бежал сломя голову на завод?.. Он же нас будет ненавидеть за очередную мобилизацию». Мне кажется, что в таких аргументах сказывается непонимание нашего соотечественника-современника. Он нас будет ненавидеть не за раннюю побудку, а за то, что добытые кровью медали его отца стали латунными побрякушками, за поруганное достоинство, за поблекшую в несправедливости жизнь.

Желание этого человека жить в осмысленном мире, это прекрасное патриотическое чувство и является главным ресурсом современной России. Мы должны сейчас для себя решить, нужно ли обращаться к этому патриотическому чувству. Это можно сделать лишь раз в поколение, легче всего это сделать президенту, если он разделяет боль страны, отодвигаемой историей и жесткими обстоятельствами на непривычную обочину истории.

Никогда не следует исключать неожиданно быстрого восстановления сил России. После фактического поражения в Первой мировой войне и после страшных опустошений Второй мировой войны Россия восстала подлинно как птица феникс. При определенном идейном повороте и трансформации правящих сил жертвенная черта национального характера может проявить себя с удивительной силой. Слабость может уступить место решимости, а что касается мобилизационного развития, то исторически в нём равных России нет.

Происходящие одновременно расширение НАТО и увеличение числа членов Европейского союза во всей остроте ставит вопрос о подлинном месте в Европе России. Где это место? Печальным фактом является стремление влиятельных западных сил (и проявивших себя восточноевропейских ненавистников России) оттеснить гигантскую страну подальше от мировых центров, поглубже к вечной мерзлоте северо-восточной Евразии. Сошлемся на мнение авторитетного и уравновешенного англичанина Дж. Хэзлема: «Простым фактом является вытеснение России на задворки. Европы, чего не может скрыть никакая казуистика».[15]

На фоне глобального демографического взрыва Россия может возглавить теряющий свои позиции Юг, противостоящий «золотому миллиарду» благополучных стран индустриального Севера; заменить противостояние Восток◦— Запад не менее ожесточенным противодействием Север◦— Юг, воспользоваться ожесточением маргинализированных историей стран. Ярко проявившая себя к началу XXI века этническая ненависть проявляется на фоне постоянного увеличения значимости природных ресурсов, обладание которыми становится оружием обездоленных.

Но любое ощущающее изоляцию государство стремится найти выход. Великие державы не следует загонять в угол. В России после навязанного американцами в мае 2002 года слома прежней системы стратегической стабильности происходит совершенствование и распространение оружия массового поражения. Каждый год добавляются два полка стратегических мобильных ракет. Хотя «холодная война» считается оконченной и обычные вооружения России резко ослаблены, «Россия все же обладает,◦— напоминает глава библиотеки конгресса США Дж. Биллингтон,◦— способностью нанести удар по центрам населения и инфраструктуре Северной Америки; не подчиняющиеся международным законам государства могут получить часть ее арсенала».[16]

Самая большая страна мира, населенная самым жертвенным народом, гордая победительница в величайшей из войн, вооруженная с 1949 года ядерным оружием, гарантирующим ее неприкосновенность, показавшая совсем недавно способности своей науки и индустрии в освоении космоса, в ядерной физике, в авиации и металлургии, способна преодолеть смутное время◦— плод ее растерявшейся элиты, не сумевшей совладать с деструктивным ураганом 1990-х годов,◦— Россия почти исчезала в 1237, в 1572, в 1612, в 1812, в 1918, в 1941–1942 годах и все же находила в себе силы подняться.

У бедных только одно оружие против безразличия богатых◦— они объединяются. В нашем столетии, возможно, самым убедительным случаем такого объединения был период военного поражения и практического распада России в 1917 году, когда большевики провозгласили Россию родиной всех униженных и оскорбленных, создавая угрозу Западу, которая в конечном счете◦— в своем ядерном варианте◦— переросла все мыслимые прежние угрозы. Повторение социал-дарвинистского подхода, предоставляющего Россию собственной участи, сегодня возможно только при исторической амнезии Соединенных Штатов. Погребенная под собственными проблемами, основная масса которых◦— плод незрелой модернизации, Россия опустится в окружение третьего мира с одним известным багажом◦— своей сверхвооруженностью.

Не следует терять того самоуважения, о котором с таким чувством писал перед изгнанием один из ее бесчисленных отвергнутых сыновей, вспоминая лицо своей родины. Лицо России «в золотых колосьях ее нив, в печальной глубине ее лесов. Оно в звуках Глинки и Римского-Корсакова, в поэмах Пушкина, в эпопеях Толстого. В сияющей новгородской иконе, в синих угличских церквях. В „Слове о полку Игореве“ и в „Житии протопопа Аввакума“. Оно в природной языческой мудрости славянской песни, сказки и обряда. В пышном блеске Киева, в буйных подвигах дружинных витязей, „боронивших Русь от поганых“. В труде и поте великоросса, поднимавшего лесную целину и вынесшего на своих плечах „тягло государево“. В воле Великого Новгорода и художественном подвиге его. В одиноком трудовом послушании и „умной“ молитве отшельника-пахаря, пролагавшего в глухой чаще пути для христианской цивилизации. В дикой воле казачества, раздвинувшего межи для крестьянской сохи до Тихого океана. В гении Петра и нечеловеческом труде его, со всей семьей орлов XVIII века, создавших из царства Московского державу Российскую. В молчаливом и смиренном героизме русского солдата-мученика, убелившего своими костями Европу и Азию ради прихоти своих владык, но и ради целости и силы родной земли. Оно в бесчисленных мучениках, павших за свободу».[17]

Решая главные задачи экономической модернизации и морального самосохранения, страна должна опереться на опыт предков, благодаря жертвенности которых у нас есть драгоценная свобода выбора.

Нам нужно найти то, что будоражит и возбуждает общественное восприятие и общественное воображение. Нам нужны мосты◦— и на Сахалин, и к Керчи. Без мобилизации◦— а это предполагает ясную и правдивую оценку приключившейся с нами трагедии◦— нас не поймет омский рабочий, да мы и сами себя не поймем. Это единственное, на что способно наше население. Мы не западные люди-кирпичики. Никакие частные монополии, никакой товарный бульон нас не спасет. Мы, теряя на глазах наш прежний евразийский огромный тыл, стоим у роковой черты. Ослабевает образованность населения, мы все меньше читаем. Мы теряем нашу великую науку и нашу прежнюю потрясающую культуру. От нас уже ничего не ждут, кроме газа и нефти. Будем ли мы на нашем «Титанике», в нашей созданной великими трудами и муками талантливых предков прекрасной и жертвенной стране ждать, пока волны исторического прибоя не плеснут в наши иллюминаторы?

Круглый стол в редакции журнала «Главная тема»

С участием М. ЛЕОНТЬЕВА, М. ХАЗИНА, А. УТКИНА, А. КОКОШИНА, Д. АЛЕКСЕЕВА, М. ЮРЬЕВА

ЮРЬЕВ Михаил Зиновьевич (род. в Москве). Окончил биологический факультет МГУ. Работал в Институте молекулярной генетики АН СССР. С 1990-го генеральный директор производственного объединения «Интерпром». С 1996 г.◦— заместитель председателя Госдумы второго созыва.

ХАЗИН Михаил Леонидович (род в 1962 г.) Экономист-аналитик, президент компании экспертного консультирования «НЕОКОН». Работал в Министерстве экономики РФ заместителем начальника Экономического управления Президента РФ.

УТКИН Анатолий Иванович (род. в 1944 г.) Директор Центра международных исследований Института США и Канады РАН, профессор, доктор исторических наук. Окончил исторический факультет МГУ, аспирантуру Института США РАН. Преподавал в Нью-Йорке, Париже, Стамбуле. Был советником Госдумы. Автор 38 монографий.

КОКОШИН Андрей Афанасьевич (род. в 1945 году). Окончил МВТУ им. Н. А. Баумана. Доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент РАН. В 1998 году секретарь Совета безопасности России. Председатель Комитета Госдумы по делам СНГ и связям с соотечественниками, зампредседателя рабочей группы президиума Госсовета.

АЛЕКСЕЕВ Дмитрий Викторович. Философ, социолог. Специалист по массовому политическому и экономическому поведению. С конца 80-х по 2004 год принимал участие во многих исследовательских программах и политических кампаниях в странах СНГ.

Хазин: На самом деле мир сегодня находится перед кризисом, аналог которому был только один в истории европейской цивилизации. Дело в том, что не просто разрушается доллар, а доллар на сегодня играет роль единой меры стоимости, роль шкалы, относительно которой, собственно, вся мировая экономика живет. И такое разрушение шкалы в истории Европы произошло только один раз, в 16-м веке, когда завезенное Испанией и Португалией золото полностью разрушило все обращение феодального натурального хозяйства. В результате началась реформация, появился капитализм. Это был совершенно страшный кризис, его специфика в том, что впервые за полторы тысячи лет в Европе произошло изменение глобальных догматов. В частности, был отменен принципиальный догмат◦— запрет на ростовщичество. Правда, в отличие от ислама, где этот запрет абсолютный, в Европе он никогда не носил абсолютного характера. Ростовщиков было много. Но, как и прелюбодеяние, которое всегда было, но никогда не афишировалось, точно так же и ростовщичество было, но человек, который открыто и публично им занимался, не мог претендовать на достойное и уважаемое место в обществе. Либо он делал это очень тайно. А тут ростовщичество стало как бы основой капитализма. Возник новый глобальный проект◦— капиталистический. А с точки зрения догматической, по всей видимости, отказ от одного догмата и сохранение других является неустойчивой структурой. В результате чего в конце 18-го века и появилось два новых вместо одного средневекового христианского. Один из них разрешение на ростовщичество доводил до абсолюта◦— это финансовый капитализм. А другой◦— это «красный» проект, который возвращал запрет на ростовщичество в форме обобществления средств производства.

Проект финансового капитализма был совершенно блистательным с чисто идейной точки зрения. Он как бы реализовал мечту алхимиков. Алхимики хотели сделать золото в реторте. Почему золото? Потому что оно было единой мерой стоимости. Золото сделать не получилось, все пришли к выводу, что это противоречит фундаментальным законам природы. И тогда возникла совершенно гениальная идея: давайте сделаем другую единую меру стоимости, которую можно получать в реторте. И соответственно эту реторту будем охранять, чтобы она была наша. Если сегодня единая мера стоимости◦— американский доллар, то единственная «реторта»◦— это федеральная система США. Частная контора, которая принадлежит тем самым лицам, которые эту идею придумали, и вся система мировых финансовых институтов направлена на то, чтобы никакой другой реторты не было. И борьба идёт, чтобы других эмиссионных центров не было. Если у тебя есть доллары◦— можешь печатать свои деньги. Нет долларов◦— не имеешь права печатать. Кстати, евро◦— не эмиссионная валюта. Закон европейской стабильности запрещает эмиссию евро без чётких объяснений, подо что и почему они печатаются.

К сожалению, федеральная резервная система тоже оказалась неустойчивой, и самым сильным ее кризисом был кризис 1929 года. Он показал, что этот самый кластер, долларовый, он неустойчив, и ему нужен внешний фон, на который можно внутренние кризисы сбрасывать. Реализованная модель безотказно действовала до 1991 года, когда в результате распада мировой социалистической системы долларовый кластер мировой экономики стал совпадать с мировой экономикой. С тех пор кризисные процессы, подобные процессам 29-го года, начали снова наползать на американскую экономику, причем в куда большем масштабе.

Удержать эти процессы невозможно. Уже очевидно, что произойдет разрушение, подобное разрушению 16-го века. Развитие истории возможно по одному из двух направлений: либо возврат догмата о запрете ростовщичества, либо отказ от остальных догматов. Второй вариант◦— это Китай. У них нет в догматике христианских запретов, у них даже Бога нет. Но они любят деньги и у них все замечательно.

Юрьев: Как я понимаю, аналогия с 16-м веком заключается в том, что тогда стало слишком много золота, а сейчас денег слишком много напечатали?

Хазин: Да, аналогия в этом. Сейчас стало слишком много ценных бумаг по сравнению с материальными ресурсами. Есть четыре варианта возврата запрета на ростовщичество: ислам, католичество, православие, социализм. Четыре действующих глобальных проекта. Первый◦— ислам. Он очень активен, но у него есть тотальная слабость. Дело в том, что капитализм создал феномен, которого до него не было, и который при запрете на ссудный процент не существовал. Этот феномен◦— технологическое общество. В исламе нет ссудного процента и нет технологического общества. Не получается у них построить технологическое общество на собственной базе. Далее◦— католицизм. Католицизм создал в США первые, скажем так, христианские протобанки.

Экономика будет строиться как бы на базе католических ценностей. Если в исламе ростовщиков просто нет, то в католическом проекте они есть, но их можно регулярно раскулачивать, и это есть богоугодное дело. Филипп Красивый еврейских банкиров из Франции выгонял за свое 22-летнее царствование четыре раза.

Теперь о православии. Его возврат сегодня возможен только в одном-единственном случае: если начнется массовый переход в православие китайцев. Это единственная версия христианства, которое на них воздействует, это известный факт. Разумеется, это будет очень специфическое православие.

Православие относится к ростовщичеству очень интересно. Там есть общественный контроль за ссудным процентом, а не частный контроль, как в католицизме. Как только ростовщики начинают как бы вести себя слишком активно, им говорят: ребята, все, хватит.

Юрьев: Откуда этот контроль берется?

Хазин: Это традиция. Ссудный процент, в общем-то, запрещен, но есть некая толерантность, особенно имперская. Православие◦— это продолжение византийского глобального проекта. Не император говорил: я хочу раскулачить, а только когда уровень раздражения общественности достигал критической точки, он имел моральное право раскулачить.

Теперь◦— о социализме. Социализм подразумевает обобществление средств производства, поэтому там нет ростовщического процента. Там просто государство устанавливает процентные ставки так, как считает нужным в неких своих плановых показателях. Христианские проекты◦— и католические, и православные◦— не имеют перспектив.

Юрьев: То есть речь не столько о наличии ссудного процента, сколько о том, что ссудный процент не является самоцелью экономики?

Хазин: Конечно. На самом деле история отмены запрета на ростовщичество показывает: все библейские заповеди вместе составляют некую единую целостность, которую нельзя разрывать. И уже в этом смысле они как бы представляют собой божественную данность. Глобальные проекты могут соревноваться по трем основным направлениям: экономика, демография, идеология. Победа в двух из них автоматом влечет неважность третьего.

Юрьев: Почему три? А военные…

Хазин: Противостояние «красного» и «западного» проектов было таким устойчивым по очень простой причине. В экономическом плане денежный «западный» проект был сильнее, естественно. В идеологическом плане сильнее был основанный на справедливости «красный» проект. А в демографическом они были равны. Исламский же проект бьет сейчас и «западный», и все остальные и по идеологии, и по демографии.

Почему в этой ситуации ислам не может просто разрушить «западный» проект? Потому что он хочет сохранить технологическую цивилизацию. А единственный случай технологической цивилизации, которая была без ссудного процента,◦— это социализм. С моей точки зрения, победа будет за неким гибридом◦— исламский социализм или социалистический ислам. Исламу нужен социализм как способ производства. А как они будут его адаптировать, пока не понятно. Но есть еще один фактор◦— Европа. В сегодняшней ситуации Европа с перспективой в столетие обречена. Единственный для неё вариант◦— ассимилировать ислам. Как это сделать? Только на базе социализма. Потому что, как показывает опыт, в социалистической стране мусульманин прежде всего становится гражданином, который хочет получать права, и уже потом мусульманином, а не наоборот.

Как будет разваливаться западный глобальный проект? Поскольку удержать доллар как единую меру стоимости невозможно, а идея, что тот, кто эмитирует валюту, получает прибыль, все-таки сильна, скорее всего произойдет развал единой долларовой валютной зоны на несколько валютных зон с самостоятельными эмиссионными центрами. При этом внутри каждой зоны такой центр будет себя вести по отношению к другим странам так же, как сейчас доллар по отношению к другим. Этих зон будет от трех до пяти: зона американского доллара, зона евро и зона юаня. Спор между ними пойдет по двум территориям. Япония захочет зону доллара, а Китай захочет зону юаня. И, я думаю, именно поэтому Япония объявила об изменении конституции, о восстановлении армии и о. восстановлении императора, поскольку нужно самурайский дух защищать от китайцев.

И вторая территория◦— Северная Африка. США должны костьми лечь, но не пустить Северную Африку с ее запасами углеводородов в зону евро.

Возможны еще две условные зоны. Первая◦— это зона золотого динара (условного). Она на самом деле не принципиальна по совершенно простой причине: в исламском мире сегодня экономики как таковой нет. А вторая◦— это зона рубля, которая то ли будет, то ли не будет. И если она будет, если удастся в нее втянуть (что возможно теоретически, но не понятно, как практически) сначала Иран, а потом Индию, то это база для очень серьезного восстановления идеологии и всего остального.

Но самое главное другое: поскольку, как я уже говорил, единственный шанс Европы◦— это ассимиляция ислама на базе социализма, то тот, кто сможет предложить социалистические технологии Европе, будет иметь очень мощный фактор в руках. Причем этот фактор может сыграть уже через полгода: экономическое положение очень тяжелое, и если доллар упадет еще хотя бы на 10 процентов, то в Европе начнется если не революция, то, во всяком случае, смена нынешних политических элит. Таким образом, если Россия сегодня попытается восстановить социальные технологии, они будут тут же востребованы. А потому очень велика вероятность, что роль России в новых условиях начнет стремительно возрастать. Именно социально-политическая роль, а не экономическая. Потому что новая эра будет эрой не экономической, это будет эра идеологическая. А роль экономики вернется, когда вернется стабильность, что произойдет лет через сто. Я твердо убежден, что сегодня Россия должна максимальным образом защищать обкатанные социальные технологии и заниматься прежде всего размышлением о том, можно ли и как переносить их в другие места.

Уткин: Во-первых, вы знаете, действительно был спор между рафендас- и шафендас-капиталом. Это был период нацизма. Это были те 13 лет, когда это обсуждалось в лоб. Сейчас мои студенты ночью смотрят Гонконг и видят, как доллар поведет себя. Гонконг◦— это часть того, что делается в Лондоне, Нью-Йорке… И ситуация сегодня не представляется такой угрозой рафендас-капиталу, как это было в нацистское время. Но статья поразительна по оригинальности. Я не очень разделяю вот этот алармизм академика Варги, который каждый год предсказывал, начиная с 47-го года, всеобщий кризис. Он так и умер, не дождавшись. Но мне кажется, что в статье Хазина нужно все-таки видеть следующее: Запад умирает. Умирает чисто физически. 32 процента составляло население Запада сто лет назад. Сейчас◦— составляет 16 процентов мирового населения. Через сто лет он будет составлять 2 или 3 процента. Его просто не будет. Единственная большая западная страна◦— США, там будет 600 миллионов человек, из них треть будет говорить только по-испански, но это через сто лет. А сейчас 90 процентов денег ходит на Западе. Все это делается для Запада, неважно, есть ли Китай, Индия, Япония. В этой ситуации мне кажется, что пока еще не подошли волны варваров. Когда мы говорим о римском мире, надо помнить, что Рим◦— это был весь цивилизованный мир.

Хазин: Но сейчас есть Россия, не считая Китая и Индии.

Уткин: Складывается впечатление, что Китай и Индия пока еще являют собой не более чем магическую силу цифр живых существ. Мне представляется, что именно строящийся мир идет по волне финансового капитала как предпосылке экономического прогресса. И в этом плане нам не грозит «красный» проект. Китайцы не хотят возвращаться в красные времена. А кто того желает? Мне кажется, это немножко надумано.

Леонтьев: У меня такой вопрос. Весь пафос свелся к тому, что ускоренный демонтаж социальных технологий является попыткой не допустить реанимации «красного» проекта, лишить Россию таких опций. Как бы специально. Согласны ли присутствующие с тем, что демонтаж социальных технологий◦— тотальный, ради демонтажа◦— резко увеличивает уязвимость России по разным параметрам и действительно сокращает возможность выбора вариантов в случае, если какие-то полуапокалиптические прогнозы в отношении современной финансовой системы станут реализовываться?

Хазин: В чем специфика ситуации? Когда я говорю, что будет кризис, я исхожу из абсолютно объективных экономических вещей. С точки зрения здравого смысла мы видим, что современная экономика представляет собой некоторый ком, который стоит на очень тоненьком основании. И этот ком растет стремительно, а иголочка-основание практически не растет. Рано или поздно такая конструкция рухнет. При этом я совершенно не хочу сказать, что она рухнет завтра, но считаю, что весной следующего года можно будет попытаться оценить срок. Есть некие тенденции, и надо их учитывать. При этом я совершенно четко понимаю, что основной тезис «западного» проекта◦— примат наживы◦— заменится на примат справедливости. И тот, кто сумеет эту справедливость первым в понятном смысле сформулировать, тот будет на коне. Поэтому, если социалистическая справедливость не будет в нужный момент вброшена, то очень может быть, что она будет замещена исламской справедливостью или католической справедливостью, или какой-нибудь еще. Это тот самый случай, когда, поскольку речь идет об идеологии, свято место пусто не бывает.

Юрьев: Действительно, существует два разных капитала: производительный в широком смысле (к нему, кстати, относится и часть финансового) и спекулятивный финансовый капитал. Их роли и влияние очень разные, и первый является в основном положительным, а второй◦— отрицательным. Эта идея действительно достаточно живуча и возникает на самом деле в самых разных местах. Ее активным проводником и был весьма известный человек в Японии господин Марито, основатель и бессменный президент «Сони». Я с ним на эту тему разговаривал в Давосе. Главный его тезис был такой: финансовым рынкам и финансовому капиталу необходимо вернуть их исконную и естественную нишу, а именно◦— инструмент для обеспечения промышленного, в широком смысле этого слова, оборота. Они же стали отдельным самоценным◦— и во многих странах самодовлеющим◦— местом, где деньги делаются гораздо лучше, проще, быстрее и удобнее, чем в промышленной сфере.

Но я не очень представляю себе, как в современном мире можно поставить финансовый капитал «на свое место». И Марито ничего вразумительного мне на этот вопрос не ответил, хотя он человек был очень глубокого ума. Я из своего практического знания бизнеса могу вам сказать, что разница между промышленным и ростовщическим капиталом в настоящее время в большой степени стерлась. Приведу очень показательный пример. Из общего объема долговых средств и обязательств США банковские займы, то есть классический ростовщический процент, на 2000 год составлял 11 процентов. Остальное к классическому ростовщичеству никакого отношения не имело. Каким образом в современном мире можно запретить производные вторичные, третичные бумаги и тому подобные бумаги? Как это можно сделать, не подрывая общих основ бизнеса, я не очень себе представляю. Я не выступаю защитником, я на самом деле думаю, что нельзя.

Когда дача денег в долг◦— отдельный вид деятельности, ее можно перекрыть. И придумать, как исламский мир придумал, институт долевого участия банков в финансировании на исключительно долевой основе◦— то, что в мире западном называется инвестиционно-банковское финансирование. Но при наличии развитого промышленного (в широком смысле) оборота сам собой возникает столь же развитый финансовый оборот, многогранный и совершенно не сводимый к чисто ростовщическим вещам. И его невозможно перекрыть. Его не надо разрешать или запрещать. Если вы запретите, это будет по-другому называться.

Я солидарен с тем, что говорил Анатолий Иванович Уткин. Ведь валютные рынки возникли не как спекулятивные рынки, а как инструмент для экспортеров и импортеров. (Другое дело, что сейчас есть люди типа Сороса, которые только на них и работают.) Валютный рынок возник как инструмент обслуживания сугубо промышленного. Потом он становится самодовлеющим, но это деталь современной экономики, которую я не представляю, как можно убрать. Думаю, что нельзя.

А по поводу статьи Хазина, я вспоминаю один из клубов, где выступал Виталий Третьяков. Он сказал: «Что вы, собственно, ищете, каким может быть русский проект? Это всем давно известно◦— конечно, коммунистическим. С ним мы добились максимальных успехов, максимальной эффективности. Максимальной притягательности для остальных и т.д.» Это так, но мы хорошо с вами знаем одно из его практических воплощений. Может быть, не единственно возможное, но зато очень хорошо знакомое нам изнутри. Сейчас прошли страсти, ушли годы, и мы четко видим как его силу, так и слабость. И совершенно понятно, что главная слабость «красного» проекта заключается не столько в том, что не хватает колбасы. Наверное, можно было бы навалиться и сделать, чтобы была колбаса. Главная слабость его◦— в мотивационных проблемах. Вот то поле, на котором западный мир, «западный» проект переиграл «красный» вчистую. Там проблема мотивации для отдельного человека не решается как-то специально, потому что она решена абсолютно на автоматическом уровне. Там социальным инженерам вообще не надо задумываться. Система работает в абсолютно автоматическом режиме. Хорошо или плохо, но совершенно понятным для всех образом. А у нас она ближе к концу не работала вообще. Она работает хорошо в одном-единственном случае, когда есть сильный внешний враг или образ сильного внешнего врага и когда соответственно тип экономики, уклад жизни является мобилизационным, адекватным жизни в осажденной крепости. Это совсем неплохо, но тогда исчезает вся нужда в «красном» проекте. Когда объявляется осажденная крепость, у вас с мотивацией становится нормально и в белой крепости, и в зеленой. Мотивационное решение через психологию осажденной крепости не является спецификой «красного» проекта, а является спецификой внешнеполитического положения.

Я не представляю себе, каким образом можно, даже сугубо логически, даже еще не в практической плоскости «красного» проекта решить мотивационную проблему для широких масс. Мотивационная проблема для членов политбюро не вызывает проблем никаких, а вот для рядового работника, того, который за бонус работает в корпорации «Сони»,◦— как его мотивационные проблемы будут решаться в рамках «красного» проекта? Если тоже за бонусы, это возможный вариант, тогда всё быстро вырождается. Тогда начинается второсортное издание «западного» проекта, каковым и был «развитой социализм». И поэтому он идеологически проиграл.

Алексеев: Что такое «красный» проект? Я формулу выведу. «Красный» проект◦— это осажденная крепость плюс светлое будущее.

Уткин: Хазин имеет в виду другое. Это видно, когда он сравнивает его в контексте с исламским вариантом. Он понимает, что строит в большой степени проект, который мы привыкли называть раньше социалистическим. А осажденная крепость и светлое будущее◦— вещи действительно нормальные. Но я могу привести много примеров из истории, когда для них совершенно не обязательным был социалистический строй. Более того, сейчас мы имеем страну за океаном, где все ровно на этом построено: осажденная крепость и светлое будущее. И еще◦— эмиссия, которая несет светлое завтра всему миру.

Леонтьев: Я бы хотел уточнить. Насколько я понимаю, то, о чем говорил Хазин, это крайняя форма ссудно-процентного капитала, чисто процентная эмиссия.

В чем, собственно, суть, на мой взгляд? Есть огромный объем необеспеченной денежной массы, через которую финансируются и долг, и все остальное. Есть дикая диспропорция, которая, безусловно, должна сдуться, лопнуть. Вопрос в том, что по его схеме это сбывается так, что вся система финансового капитализма как бы оказывается в состоянии глубокого кризиса либо вообще самоликвидируется. И есть другой момент, когда она сдувается, вызывает колоссальные потрясения для каких-то стран, конфигураций, интересов, но при этом восстанавливается на подобной основе. Есть ли в данном случае опасность или шанс того, что эта система просто лопнет, как в свое время лопнул тот же советский «красный» проект, не оставив за собой ничего кроме ошметок в виде Кубы и Кореи? Либо она еще потянет, причем появится совершенно новая ситуация◦— и геополитическая, и военная?

Уткин: 20, 30, 50 лет назад символом инвестиционного могущества, скажем, Британии был банк. Центральный банк. Смысл символа был в том, что эти деньги никогда не пропадут. Но за последние 15–20 лет символом инвестиционного могущества стали вовсе не банки, а инвестиционные фонды. Они ворочают триллионами, и этот капитал не требует разрешения британского правительства◦— инвестировать на Асуанскую плотину или на еще что-то. Капитал ответственен только перед советом директоров и своими вкладчиками. И именно он инвестирует туда, где максимальная прибыль. Поэтому разница между нынешним периодом и тем, что был 30 лет назад, как раз в том, что сейчас инвестиционные фонды делают эти самые триллионы. А кто терпит от этого? Индонезия, Малайзия, Таиланд, Аргентина.

Хазин сделал комплимент Рузвельту, но ведь на протяжении всех 30-х годов ему ничего не удалось.

То есть он насоздавал общественные организации. У нас бы неплохо это сделать сейчас. 12 миллионов безработных было в США, 144 миллиона населения. Но только война удвоила ВНП США. Короче говоря, я хочу процитировать Б. Клинтона: «Что они там безумствуют, эти русские, что, они не знают о доктрине Рузвельта?» 12 миллионов безработных… Конечно, в стране без дорог нужно делать дороги. В этом плане это очень к месту сказано. Но если говорить об исторической истине, то лишь могучая машина войны удвоила американскую экономику, а не мероприятия Рузвельта, он не преуспел в этом.

Хазин: Специфика модели финансового капитализма состоит в том, что у вас есть частный эмиссионный центр с единой мерой стоимости, имеется механизм мультипликации. До тех пор, пока единой мерой стоимости было золото, центров финансовых в таком количестве быть не могло.

Идея частных эмиссионных центров была давно, но с нею всегда боролись. Почему до сих пор нет денег корпорации? По очень простой причине. Им нет веры. Это очень специфическая вещь. Вся эта сегодняшняя система возникла только за счет того, что доллар стал единой мерой стоимости, шкалой. Именно поэтому такая система возможна. Начиная с 1944 года вся политика была направлена на то, чтобы сделать доллар единой мерой стоимости. На ущемлении, умалении золота. В 1944 году была принята совершенно замечательная вещь. К золоту был привязан только доллар, а все остальное привязывалось к золоту через доллар.

Теперь что касается Рузвельта. Его величие состояло не в том, что он успешно или неуспешно устраивал общественные работы, а в том, что была придумана модель, в рамках которой потом соответственно и были приняты необходимые соглашения. Так вот специфика современного экономического состояния в том, что доллар уже не может исполнять функции единой меры стоимости. И в этом беда.

Впервые за много десятилетий два кандидата в президенты США нарушили основополагающий принцип однопартийной системы с двумя партиями. В США была однопартийная система с двумя партиями до 2004 года. В 2004 году обе партии шли на выборы не с формальными лозунгами, не с пропагандой, а с реальной подоплекой.

Буш говорил: мы должны, используя эмиссионный механизм, доллара, спасать нашу американскую экономику. А Керри говорил: мы должны спасти мировую финансовую систему на базе доллара. Вот это принципиальные позиции.

Юрьев: Американцы это поняли?

Хазин: Нет, конечно. Это подоплека. И именно поэтому риторика была в отдельных пунктах разная. Буш мог говорить о всяких там ценностях. Но возвращается золото. Мы все говорили еще два-три года назад◦— не может золото вернуться, это откат назад, другая цивилизация. А я говорю: ребята, альтернативы нет. Золото вернуться может. Золото стоит сегодня 454 доллара!

Юрьев: Было 270.

Хазин: И не вызывает сомнения, что будет очень скоро 600 долларов. Вот почему я говорил о валютных зонах: дело в том, что внутри валютных зон будут финансовые империи. А вот между зонами валютные курсы будут фиксированы, меняющиеся раз в квартал на базе золотого стандарта. И эта система позволяет решить колоссальное количество проблем.

Юрьев: Из того, что говорит Хазин, а это, видимо, правильно, однозначно вытекает, что необходимо все наши золотовалютные резервы срочно истратить, или, выражаясь более научным языком, обратить в альтернативные инструменты. Не обязательно гоняться за максимальной ликвидностью, но за реальностью. Потому что в противном случае главной угрозой является даже не то, что нам их из политических соображений заморозят, сколько то, что они просто пропадут.

Леонтьев: И здесь самое время перейти к обсуждению статьи Михаила Юрьева «Крепость „Россия“».

Юрьев: На мой взгляд, характер, тип экономики в плане частно-рыночной или государственно-плановой, с одной стороны, и характер экономики в плане открытой к внешнему миру или закрытой◦— вещи не очень связанные друг с другом и уж совсем не жестко сцепленные, как многие думают. Хотя обычно они идут в паре. То есть, как правило, рыночно-частные экономики являются к тому же и открытыми. Второй тезис заключается в том, что те экономические проблемы, которые явились причиной заката социализма в СССР, перерастая потом в идеологию, то есть недовольство населения и т.д., были связаны на самом деле именно с нечастно-рыночным характером советской экономики, а вовсе не с ее закрытым характером.

Уткин: Мы не знаем ни одного примера экономики, где задачей государства при закрытии экономики параллельно было обеспечение максимальной эффективности экономики.

Юрьев: Было такое. Послевоенная Япония это прямо артикулировала, в документах. Есть такая замечательная книжка. Был у нас советник посланника японского посольства в те времена, когда я в Думе работал. Мы с ним долго беседовали. И я его, как муза, подвигнул◦— он написал книгу, специально на русский сразу перевел для нас… Это его воспоминания детства, но и с материалами◦— как происходило, с точки зрения обывателя, восстановление японской экономики. Очень интересно и весьма поучительно, на что готов был народ ради этого. Но в статье я хотел сказать о другом. Россия◦— страна, у которой население, количество природных ресурсов, территория больше минимума, при котором можно иметь автаркическую экономику. Не то что сейчас набор производственных мощностей ее обеспечивает, но известно, что страна с населением от 150 миллионов человек экономически в принципе самодостаточна. Хотя оптимальным считается с двухсот миллионов, но это задача для творцов внешней политики. Соответственно, Россия способна к автаркическому существованию.

Уткин: Я хотел бы очень кратко выразить свое отношение к этой революционной идее. Должен заметить, что автаркии непопулярны. Автаркия◦— это то, что является синонимом полного отказа от прогресса. Символы автаркии◦— это Албания и Бирма, символы того, как целое государство может пасть совершенно автоматическим способом. Поэтому статья исключительно интересная, и ее выводы любопытны. Но ведь автаркия◦— это не то, чтобы закрыть забором собственный мир и не пускать туда умельцев из других стран. Главный смысл должен состоять в том, чтобы вырастить собственных умельцев. А в статье Юрьева это подается, как почти автоматическое явление. Мне кажется, что это самое слабое место этой статьи. Албания и Бирма при своей автаркии не только не породили никаких эдисонов, они опустились на неведомую глубину. И поэтому мне нравится автаркия тех стран, которые создают «Филипс», «Нокиа»…

Я тоже знаю экономическую историю. До 1900 года США были закрыты. А Британия, наоборот, была открыта, а после 1900 года закрылась. Мне это кажется естественным, понятным◦— это прикрытие собственной индустрии. Но когда страна закрывается просто так, чтобы свои лапти делать… Строго говоря, если быть пуристом в экономике, то эта статья◦— страшный бред. Потому что призыв к тому, чтобы закрыть страну, которая способна была создавать только современные самолеты и нечто такое специфическое в военной области, призыв к тому, чтобы автомобиль 64-го года стал пиком всего, что было… Мне кажется, никто не может назвать ни единого способа рывка страны, которая не обратилась бы во внешний мир, по крайней мере, для получения образцов. Для России самый близкий период◦— 1928–1932-е годы. Сталин призывал любого западного химика или металлурга и говорил: мы не можем купить ваш завод, мы можем вам дать три Рафаэля из Эрмитажа, но мы хотели бы хотя бы вашу лабораторию получить. И это в страшно закрытой стране. Мой тезис таков: если в стране есть группа людей или компания, которой необходимо время для того, чтобы вырасти, то тогда эта статья имеет право на существование и в целом является способом выхода из создавшейся ситуации.

Я думаю, что если открыть все границы, как это есть сейчас, то, конечно, ничего собственного в ближайшее десятилетие не создать, тогда Россия просто падет. То есть, с одной стороны, мне представляется, что без автаркического пути развития Россия обречена. В этом я согласен с Юрьевым. А с другой стороны, это необходимо только для того, чтобы местные «левши» получили квалификацию и начали создавать нечто похожее на мировой уровень. Когда японцы выходили из изоляции, то они посылали своих специалистов изучать производство «сантари»◦— лучших в мире виски, «кодака»◦— во Францию, организацию военного дела◦— в Пруссию. Вот как смотрело маленькое государство на весь этот большой мир. Автаркия, предшествующая три века, уже помогла создать «Мицубиси», «Мицуи».

Еще в 1992 году Ельцин говорил, что у нас будет 37 ударных отраслей◦— знаний, экономических напряжений. Потом осталось 17, потом 7, потом 5, потом они вообще исчезли и в настоящий момент отсутствуют. И вот в этой ситуации нам еще остается закрыться?! Тогда мы вылезем через 50 лет, заросшие мхом, и полностью потеряем всяческое зрение в мире. Мне представляется, что для того, чтобы закрыть национальные границы тем или иным способом, мы должны понять, для чего мы это делаем. И должны делать для того, чтобы вырастить собственных чемпионов современного глобального развития. Вот пример: 1993 год, совсем недавно потеряв четверть своего рынка, Финляндия создает «Нокиа». Если в России есть подобное, тогда необходима полная закрытость, чтобы только свою «Нокиа» покупали. Иначе ничего не получится в дальнейшем в мировом развитии. А без этого все остальные аргументы построены на песке.

Хазин: Единственной моделью в истории, которая была основана на принципиальной открытости, была модель британская. Все остальные модели, включая американскую, были построены на изоляционизме. И я думаю, когда мы говорим об автаркии, применять все-таки бирмано-албанский вариант не очень корректно. Если мы будем закрывать тот процесс, который имеем на сегодняшний момент в экономике, ту качественную деградацию, то, безусловно, ускорим эту деградацию в колоссальной степени. Это понятно. Речь идет именно о том, что нужна автаркия при условии резкого изменения в содержании экономической политики. Тем более, что Россия, в принципе, до последнего времени имела в том или ином виде технологии базовые, передовые. Это особенность постсоветская. Мы не можем производить конкурентоспособных тостеров, но имеем технологии, которые позволяют заниматься космосом. У нас не было конкуренции потребительского рынка. В этом смысле, кстати, пример Третьего рейха, на мой взгляд, абсолютно корректен.

Уткин: Два слова. История Британии мне известна. Вы знаете, в 1800-е годы Манчестер начал ощущать, что не лучший в мире «Харрис» делается в Англии, а лучше и дешевле делают немцы. Первое, что последовало,◦— колоссальная кампания дискредитации. Это чистая психология. А потом наступает 1900 год и Джозеф Чемберлен вводит самые настоящие автаркические законы, которые перекрывают американцам и особенно немцам дорогу на британский рынок. Так оно и было. Но хочу сказать, что англичане постоянно следили за степенью своего отставания от США и от Германии. Потому-то они и вступили в Первую мировую войну. Поскольку увидели, что иного способа сокрушить германское могущество нет. Но я ещё раз хочу сказать: может, некорректно говорить об Албании, но можно представить себе Германию и Францию, представить себе 1900 год. Джозеф Чемберлен произвёл революцию: впервые Британия заявила о том, что она закрывается. Она прикрывала свою национальную индустрию. Это исторический факт.

Юрьев: Конечно, когда я говорю про автаркию, то не имею в виду отказ от использования образцов. Безусловно, это необходимо всячески стимулировать. И таким способом, каким делал Сталин, и таким, которым делал Пётр I, и разными другими. В этом смысле для меня автаркия является не конкретным руководством к действию, а скорее ценностным базисом. Внешний мир нужно воспринимать как место, где свищут пули. Это не значит, что ты не можешь высовываться. Если нет источника воды, ты вынужден за водой ходить. Но ты ни в какой момент не должен, расслабляться. Ты должен понимать, что если есть возможность не высовываться, то лучше не высовываться. А когда нет возможности не высовываться, тогда надо высовываться. Это, скорее, исходная позиция. Есть у нас тостер или нет◦— в современном мире эта проблема решается крайне просто. Купил завод по производству тостеров вместе с лицензией◦— и у тебя есть тостер. Да еще управляющего компанией нанимаешь.

Теперь второй момент. Пример Албании и Бирмы абсолютно корректен, но надо понимать, что есть некое различие, вовсе не мною подмеченное. На самом деле я в качестве идейной базы брал известное, но несправедливо забытое у нас экономическое учение Фридриха фон Листа. В своей центральной книге «Автаркии больших пространств», написанной еще до Первой мировой войны, он обосновывал модель, в которой говорилось, что для страны, начиная с некоей критической массы, размера, автаркия становится и возможной, и желательной. А до достижения этого критического размера◦— и невозможна, и нежелательна. Он считал, что это естественное стремление любой большой нации. Страна размером даже с Бирму◦— это немаленькое государство, 40 миллионов населения, но все-таки она в автаркическом режиме существовать просто не может. Причина этого совершенно очевидна. Я не беру особенности бирманского режима. Но какой бы там ни был режим, даже гениальный, он не может существовать. Есть некие отрасли промышленности, где производится малое количество крупных изделий. Например, атомных реакторов. Производство становится рентабельным, если ты делаешь в год хотя бы пять-шесть реакторов. Для того, чтобы сделать их, тебе нужно иметь как минимум 10 атомных станций, иначе столько реакторов просто не нужно. А иметь 10 атомных станций страна с населением в 40 миллионов человек не может. Я специально привожу некий упрощенный пример. Из него понятно, в чем причина критической массы при автаркии. Для производства риса◦— все равно. Поэтому примеры и Бирмы, и Албании корректны, но надо понимать, что Россия от них отличается не только большей здравостью режима (что ещё нужно доказать), а всё-таки ещё и размерами, что является бесспорным.

И, наконец, еще одно. Если есть совсем закрытая система, где мы в окружающий мир не можем даже за образцами вылезать, способна она развиваться экономически достаточно быстро или нет? Тут звучал ответ: ну, уж это точно нет. Я же утверждаю, что да, и берусь это легко доказать. Есть некая система, абсолютно закрытая экономически. Это экономика всей земли. Она абсолютно закрытая, потому что других партнеров у нее пока нет. Может, когда-то будут, но пока, со времени ее зарождения, нет. Тем не менее экономика земли в целом развивается достаточно динамично и достаточно быстро.

Хазин: С 17-го века. А до этого даже никаких признаков…

Юрьев: С 17-го века появилась концепция прогресса. Но это не значит, что сам прогресс появился. Я обращаю ваше внимание, что столь важное и милое моему сердцу изобретение, как огнестрельное оружие, появилось не в 17-м веке. Но дело даже не в этом. Дело в другом. Я скажу один тезис, с которым точно никто не будет спорить. Давайте отложим в сторону вопрос, динамично ли развивалась до 17-го века экономика земли◦— в расчете на душу населения. Но в абсолютных величинах она уж точно развивалась очень динамично, потому что народонаселение росло достаточно быстро. Даже до 17-го века.

Уткин: 180 миллионов существовали почти шесть веков.

Юрьев: Хорошо, а 15 веков до этого их было гораздо меньше… Я это не к тому, что не надо обращаться к чужим образцам. Я полностью согласен с вашим выступлением, и даже, если вы позволите, внесу в статью соответствующие коррективы со ссылкой. Но тем не менее тезис о том, что без обращения к таким образцам полностью замкнутая система динамично развиваться не может, экономикой всей земли все-таки опровергается.

Кокошин: Статья Юрьева, как говорят, провоцирующая и очень полезная в этом отношении. Я даже не буду сейчас ее подвергать такой вот развернутой критике, комментировать. Потому что она, наверное, требует еще более внимательного прочтения. Но ясно одно◦— действительно, для того, чтобы сегодня мы имели конкурентоспособную экономику, мы должны иметь мощных конкурентоспособных субъектов в этой экономике. И никто, по-моему, не спорит по поводу того, что у нас нет ни своего «Мицубиси», ни «Мицуи», ни «Сименса», ни «Фольксвагена». И на сегодняшний день, мне кажется, это один из ключевых вопросов. Много говорят о мелком и среднем бизнесе. И, наверное, надо и говорить, и делать. Но нам нужны прежде всего мощные, крупные корпорации, с большой долей государственного капитала, которые могут реализовать явно имеющиеся у нас конкурентные преимущества. В том числе в рамках разумной защиты собственного производителя и собственного рынка. Но, наверное, эти корпорации могли бы прежде всего реализовать свои преимущества, если у них есть выход на мировые рынки. Причем рынки не абстрактные, они очень конкретные. И всегда борьба за рынок очень предметна. Не делается продукт для мирового рынка вообще, а для конкретного его сегмента, для конкретной страны. Делается, конечно, сначала какой-то общий рывок. Но тот же «Боинг» или «Аэробус» за каждый рынок ведут очень конкретную предметную политическую борьбу.

Насчет автаркии у меня, по большому счету, есть очень серьезное сомнение, совпадающее с тем, что говорил Уткин. Но я считаю, что, может быть, продуктивным для нас было бы использование другого понятия. Оно не столько экономическое, сколько политическое или экономико-политическое. Это понятие реального суверенитета. А реальный суверенитет в моем представлении предполагает в том числе наличие значительных сегментов сравнительно самостоятельной промышленности с собственными крупными субъектами экономической деятельности, типа тех, о которых я говорил. И у нас должна быть действительно своя, общая национальная позиция в отношении тех продуктов, товаров, где мы вполне конкурентоспособны. Я, занимаясь долгое время этим вопросом, могу утверждать, что мы конкурентоспособны прежде всего в сложных и сверхсложных системах. Причем не потребительского свойства. А мы действительно на протяжении десятилетий очень неплохо выступали в ракетах-носителях, в гражданской авиации (про военную технику я даже не буду сейчас говорить), в атомных электростанциях, в тяжелом гидроэнергетическом оборудовании, в разных лазерных установках. Да, Россия не внесла вклада ни в ксерокс, ни в персональный компьютер, ни в видеомагнитофон◦— и сейчас нет никаких признаков того, что мы здесь можем быть достаточно конкурентоспособными, кроме как «отвёрточное» производство создавать. Но мы можем быть вполне конкурентоспособными в тех сферах, о которых я сказал. И у нас должен быть национальный консенсунс в этом отношении. Если он будет, тогда нам не нужно будет размышлять в категориях автаркии или открытости. Мы должны просто создавать такие производства себе. Я думаю, что еще не закрыт вопрос и о микроэлектронике. Мы должны посмотреть на те страны, где вообще не было никакой базы для такого рода промышленности, но она была создана: информационные технологии в Индии, Китае, Малайзии. Там были совершенно другие стартовые условия, нежели в России. Мы должны менять общественное мнение в отношении этих производств и со значительным участием государственного капитала, с протекционизмом для конкретных компаний выстраивать долгосрочную линию поведения. Она будет обеспечивать нам то, что я называю реальным суверенитетом в мировой политике: самостоятельная, самодостаточная оборонная промышленность, опирающаяся на высокотехнологичную промышленность в целом, на целый ряд базовых отраслей◦— это авиакосмическая промышленность, электроника, новые материалы. Этот перечень более-менее известен. Много было попыток затвердить такие перспективные перечни, но от них сейчас отказались. Они присутствуют только в перечне перспективных технологий, которые утверждены Советом по науке при президенте. Но это не значит, что мы не должны поднимать этот вопрос снова и снова. Это и будет определять наши возможности на мировом рынке.

Юрьев: В 1993 году, когда Андрей Афанасьевич был только назначен первым замминистра обороны, а я был советником правительства по промышленности, мы с ним как-то сидели и беседовали. Андрей Афанасьевич высказал мысль, которая сейчас не прозвучала, а на меня тогда произвела большое впечатление. Абсолютно незаслуженно не востребовано в нашей стране, если брать общенациональный, а не отраслевой масштаб, одно из главных наших конкурентных преимуществ◦— такая, казалось бы, эфемерная вещь, как умение нации в целом концентрироваться и осуществлять очень крупные комплексные научно-технические законченные проекты. В первую очередь в военной сфере, хотя это большого значения не имеет. Это преимущество не в средствах производства или в капитале, а в национальных особенностях.

Леонтьев: Мне-то кажется, что об этом с самого начала и идет речь. Потому что потрясающим обстоятельством является то, что именно отказ от такого рода политики является, я бы сказал, идеологической основой, центром всей современной экономической политики, который до сих пор не преодолен. Андрей Афанасьевич упомянул «Боинг» и «Аэробус», которые борются за рынки, а я просто хотел бы уточнить, что борются они как раз за наш рынок. Потому что по потенциальным масштабам такого рынка, как наш, нет. Нам предстоит технологическая замена практически всего самолетного парка, потому что он выжил из ума. Совсем. Всего самолетного парка, а не того, который летает к ним и который они вышибли путем ужесточения норм, а нашего остального, потому что он просто физически устарел. Разваливается. Такого парка в такой стране, при таких пространствах, такого куска рынка больше нет. Когда речь идёт о гражданской авиации, когда говорится о том, какие проблемы существуют, то надо начинать с рассмотрения всех вопросов, связанных с гражданским авиапромом. С тем, что речь идёт о том, что остался единственный и уникальный в условиях общей рецессии рынок, беспрецедентный по масштабам. И это должно бы быть в основе политики российских экономических властей. Здесь-то как раз мы имеем приоритеты по технологии. Но, например, в двигателестроении дошло до смешного. 15 лет делают двигатель, который почти доделан, ПС-90-2А. Там нужны деньги, которые в принципе многие общие знакомые могли бы вынуть из кармана,◦— 10 миллионов долларов, чтобы его доделать. Но доделать двигатель не могут. 15 лет (!) проблема не решается.

Поэтому я думаю, что говорить о таких точечных вещах довольно глупо, потому что речь идет о концептуальном повороте. Нет никаких оснований считать, что у нас есть отставание по технологиям судостроения. Огромная отрасль с точки зрения образующего роста, с точки зрения реиндустриализации. Потому что проблема стоит не о постиндустриализации, а в первую очередь◦— реиндустриализации России. Но говорят: все равно мы должны будем нефть качать, потому что у нас нет новейших технологий. О каких новейших технологиях вы говорите, когда у нас деиндустриализация произошла, и нам надо заниматься реиндустриализацией, которая будет базой для всего остального? И такие вещи совершенно очевидные, как, например, судостроение и гражданский авиапром, просто являются лакмусовой бумажкой. Но речь идет о том, что даже революционный поворот в областях, предположим, судостроения и авиапрома, который всячески бы приветствовался, совершенно ничтожен с точки зрения выполнения общей задачи◦— задачи ликвидации качественного отставания. Он очень хорош был бы как симптом, но в действительности такие вещи, к сожалению, могут быть сделаны только глобальными решениями.

Алексеев: Я согласен с тем, что современная экономика больше чем экономика. Она символична, она идеологична, она замкнута на внеэкономические механизмы массового поведения, в том числе экономического. Она имиджева. Касательно имиджевой программы или имиджевой политики корпорации «Россия» я хотел бы безапелляционно заявить, что выводы, содержащиеся в статье, в рамках текста, возможны логически, но, конечно, это невозможно фактически. И прежде всего по внеэкономическим, информационно-политическим, идеологическим причинам. Видимо, сейчас нет никакого спора о том, почему развалился СССР. Понятно, что он развалился прежде всего по внеэкономическим причинам.

Я скажу больше. Сегодняшняя украинская ситуация◦— это тоже ослабленная модель протеста против автаркии. То есть часть населения хочет в Европу, а другая часть◦— в Россию. Но даже в ослабленном виде никакой автаркии не получается. Поэтому вся эта конструкция, замечательная, элегантная, интеллектуальная, которую вы выстроили,◦— она, конечно, существует только на уровне логической возможности. Но для меня чрезвычайно важны абзацы статьи, связанные с построением имиджа корпорации «Россия», продвижением этого имиджа, борьбой за него и работой в области символической геоэкономики. Мы работаем по разным вопросам, связанным с Украиной, СНГ, пытаясь выстроить, предложить различные модели символического повышения статуса России, ее экономики, привлекательности ее возможностей. Это важнейшие вещи. То, о чем написано в статье по поводу выбора между замшелой Европой и динамичной Россией,◦— буквально то же самое, но более заострено в украинской ситуации.

Хазин: Если обратиться к моему тексту, то из него четко следует, что вопрос автаркии◦— экономической, а не культурной◦— встанет сам собой. Встанет в рублевой зоне в качестве объективного процесса. И в этом смысле ничего не нужно создавать. О культурной автаркии вообще никто не говорит.

Юрьев: Я пытался провести мысль, что автаркия не только и не столько означает какого-то рода запрет на общение. Идеальная автаркия◦— это когда внутри устроено так, что ни субъектам экономической жизни, ни субъектам идеологической жизни, ни субъектам политической жизни и в голову не приходит общаться с кем-то снаружи. Автаркия Римской республики◦— уже развитой, а впоследствии империи◦— вовсе не носила характер какого-то запрета, но мысль о том, что можно всерьез иметь дело с варварами иначе как на полях сражений, просто была бы основанием для экстренной госпитализации… Поэтому, когда вы говорите, что в современном мире автаркия нереальна в качестве практического шага, а не логического построения, я готов абсолютно с этим согласиться. И могу развить эту тему, хотя в этом даже нет нужды. Автаркия невозможна в качестве административного решения. Даже если власти решили запретить людям свободный обмен мнениями, то в нашу эпоху всепроникающей информации этого сделать нельзя. Это хорошо работало, когда невозможно было уехать дальше, чем на 100 километров.

Но я не это имею в виду. Я имею в виду политику автаркии, ни в коем случае не пассивно-оборонительную, а исключительно активно-наступательную, но направленную не вовне. Активность и наступательность её должны быть не в том, чтобы украинцев убедить или поляков, китайцев, что Россия притягательна. Она должна быть очень активной, наступательной и направленной на русских, в гражданском смысле. Она должна быть направлена на то, чтобы в случае успеха этой идеологической политики через некоторое время у русского человека даже не возникала мысль о том, например, чтобы уехать жить в Германию. Я не предлагаю вводить выездные визы, но сама мысль для подавляющего большинства россиян должна быть неприемлемой. Возможно ли это? Меня в свое время поразила некая цифра. И на самом деле я даже обращался в службу эмиграции США. Мне подтвердили, что на протяжении одиннадцати лет, с 80-х по 90-е годы, европейцев стабильно в Америку ездило больше, чем американцев в Европу. Не на постоянное место жительства, а просто◦— в поездки. При том, что жизненный уровень выше в Америке, в Европе есть больше чего посмотреть. Американцам никто не мешает◦— ни нужда, ни запреты. А по сию пору они считают, что ехать отдыхать лучше во Флориду. Вот это есть цель, а вовсе не в том, чтобы все закрыть. Такой опыт создания привлекательности для своих◦— американская идеология, в том числе неофициальная, имеет. У неё в качестве цели◦— всегда свои. Но когда ты работаешь для своих, то для чужих ты становишься ещё более привлекательным. Когда ты их не убеждаешь, они начинают думать: раз меня туда не зовут, значит, там круто.

Алексеев: Я говорил о том, что есть некие логические конструкции, есть физика процесса. Если эта статья замыкается на целях интеллектуальной провокации или чего-то подобного, это одно дело. Если вы меня спровоцировали, и я захотел двинуть физику процесса вперед, вы несете ответственность, но тогда нам нужно вместе подумать◦— а есть ли хоть один шанс сдвинуть? Да, один шанс всегда есть. Я повторяю, что этот единственно критически важный шанс лежит в сфере надэкономической или внеэкономической.

Пару слов по поводу государственного пиара. Мне кажется, тут интересные вещи происходят у нас в последние годы, я имею в виду путинские годы. С одной стороны, Путин уважает, ценит и хорошо использует разный пиар. Но с другой стороны, по моему убеждению, народное хозяйство, национальный организм в целом не могут двигаться вперед, пока не решены другие вопросы символически-идеологического характера. Например, совершенно очевидно, что не может быть никакой мобилизации, пока не установлена народная правда. Пока люди не понимают. И дело даже не в том, что кто-то наворовал, не вернул. Дело глубже. Дело в том, что каждый нормальный средний субъект хозяйственной деятельности должен видеть правильные и социально одобряемые масштабы своей жизни, деятельности. Человек должен понимать, что если он честным трудом заработает за всю жизнь 100 тысяч долларов, а не миллиард, ему будут аплодировать. И так далее. Такие вещи должны быть восстановлены. Это огромная работа◦— экономическая, политическая. Должно быть ощущение и понимание пропорций честности, а это выходит на проблемы служения, долга…

Юрьев: По моему глубокому убеждению, если уж говорить о том, какова же интеллектуальная и идеологическая цель такого рода наших экзерсисов, то для меня ответ на этот вопрос очень прост. Из анализа происходящего довольно однозначно следует, что наш президент не может для себя решить один действительно центральный и действительно не очевидный вопрос: а, может, все-таки получится у нас интегрироваться на равных в европейскую или, скажем шире, западную цивилизацию. На самом деле, если ответ положительный (а почему бы ему не быть положительным?), то все последующее идет по одному пути, все подходы, все взгляды. Если нет, если по соотношению разных причин, внутренних и внешних, ну, не получится, то и говорить не имеет смысла, стоит ли пытаться, потому что точно не получится. Тогда все другое. Я, например, задачу своей статьи и других статей вижу в том, чтобы подтолкнуть нашего президента к пониманию (но еще лучше сами события подталкивают), что нет, невозможно. Ну, президент◦— это всегда собирательный образ, это некий даже не клан, а группа единомышленников. Это же не царь. Когда-то наступит момент, и наш истеблишмент поймет, что это невозможно. Или решит, что возможно, но нежелательно. Но невозможность он поймет гораздо раньше, поскольку наши оппоненты изо всех сил стараются, чтобы все поняли, что никак невозможно. Так вот, в этот момент все дальнейшее, начиная с народной правды и кончая всем остальным, пойдет более-менее автоматически.

Леонтьев: Я бы подвел итог, если можно. Есть масса вопросов, которые разбиваются на совершенно другие темы. Есть вещи, в которых, это редкий случай, когда достигнуто некоторое согласие за этим столом. Первое, что пирамидальная финансовая система грозит обвалом. То есть нынешние диспропорции финансовой системы таковы, что так или иначе обвал их неизбежен. Этот обвал означает очень серьезные изменения в расстановке сил в будущей политике. И, безусловно, России надо сориентироваться. Возникает огромное количество опасностей для нас, в первую очередь в силу абсолютной, какой-то тотальной встроенности в эту систему, рабской, я бы сказал, в том числе и долларовой. Есть масса стран с открытой экономикой, но со степенью зависимости от доллара, такой как Россия, очень мало. Кстати, для Китая тоже там есть очень большая опасность.

Юрьев: У нас пропадет 120 миллиардов, а у них 300 миллиардов.

Леонтьев: Может быть, даже больше, просто они гораздо адекватнее реагируют на вызовы, у них система реагирования лучше пока. И, с другой стороны, это создает для России огромное количество возможностей, которых, в общем, в нынешнем стационарном состоянии как раз и нет, потому что очень большой разрыв, отставания, потери. Дальше. Наверное, все согласятся с тем, что цели получения процентного дохода не могут быть целью государственной экономической политики. С этой точки зрения я не видел ни одного возражения, вне зависимости от степени, так сказать, алармизма. С этой точки зрения, смысл, качество и направления нынешней экономической политики никого из здесь присутствующих не устраивают. И не только экономической, потому что в данном случае это◦— идеология.

При этом я констатирую большие сомнения у присутствующих в том, что внеэкономические ценностные ориентиры могут быть системообразующими для в общем живой экономики, то есть для личности. Что можно построить экономику полностью на отсутствии материальных стимулов, Во всяком случае, не прозвучало аргументов о том, что существуют способы организации экономической жизнедеятельности более эффективной, чем система, грубо говоря, свободной экономики и максимальной конкуренции. И, наконец, об изоляционизме или автаркии. Что бы мы ни говорили о глубине и степени изоляционизма, а также о тактике и стратегии, есть общее согласие в том, что без той или иной степени автаркии, без той или иной степени защиты страны и изоляции ее в экономической ли сфере, частично в идеологической, никакие модели реальной модернизации для России нереализуемы.

Я просто напомню одну фразу, которая является, на мой взгляд, очень существенной с точки зрения всех современных попыток организовать активный пиар России за рубежом. Я услышал повторение этого от видного английского журналиста на обсуждении вопроса имиджа России в Британии. Он сказал, что, в общем-то, британцев в массе мало интересует, как воспринимают страну Британию за рубежом. Я ему сказал, что считаю это идеальным для России, это самый лучший совет, который они могли бы нам дать. То есть последняя фраза текста Юрьева выглядит так: если когда какого-нибудь российского государственного деятеля спросят, а что по этому поводу думает госдепартамент США, он бы совершенно искренне ответил: госдепартамент чего? Вот. Надо понимать, что сверхактивные попытки заниматься имиджем России за рубежом сейчас очень напоминают попытку поставить дымовую завесу, загородив, в общем-то, убожество и дегенерацию. Может быть, это и полезно, потому что если уж совсем точно все увидят, возьмут и займутся этим.

В заключение еще раз кратко сформулирую свои четыре тезиса. Первое: в общем, все согласились с тем, что кризисное явление есть, этот кризис будет, и он будет для России представлять собой массу новых опций. Второе◦— цели стяжательства, цели получения процента и цели чисто экономические не могут быть целями национальной экономической политики и государства. Это средства, они вообще целями не могут быть. Третий тезис очень большие сомнения по поводу того, что можно построить всю экономическую жизнь на исключительно ценностных началах, и что никто не предложил способы организации экономической жизни, более рациональные, чем рынок и свободная конкуренция. Четвёртое, это вопрос о степени изоляционизма, о методах и, скажем так, принципах организации какой-то изоляции или, будем говорить мягче, протекционизма. Во всяком случае, не больше. Этот вопрос можно обсуждать много, но, по-моему, все присутствующие согласились, что без той или иной степени экономической и политической изоляции никакие реальные модели модернизации России невозможны, недостижимы.

Уткин: Вы знаете, изоляционизм◦— не хорошо и не плохо. В Соединенных Штатах, например, изоляционизм имеет очень мощную традицию, идущую от Джорджа Вашингтона. А среди действующих политиков, его, пожалуй, самым известным сторонником является Патрик Бьюкинен, рецензия на книгу которого опубликована в первом номере нашего журнала. Вот он явный изоляционист: увести все войска, укрепить границы Соединенных Штатов и когда нужно, если что, просто отсылать авианосцы, и все тут. Но изоляционизм◦— это редкий случай, за него голосует примерно 1 процент американских избирателей. Что касается России, то здесь изоляционизм невозможен, к сожалению, по двум новым причинам, которые впервые проявили себя за последние 15 лет. Первое обстоятельство◦— население России резко уменьшается, на миллион жителей в год. Впервые за тысячу лет. Последние 15 лет.

Юрьев: Я бы так не сказал. При Петре Первом уменьшалось население.

Уткин: Ну да, и в Первую мировую войну◦— два миллиона, Вторая мировая война…

Юрьев: Не война, мирное время. Смутное время, начало 17-го века, Петр Первый…

Уткин: Мне представляется, что тогда никто никого не считал, если считали, то кое-как. О Европе больше известно◦— чума, 30-летняя война и так далее, а в России все-таки это очень условно. Это первое. И второе зримое, это то, что Россия теряет к 37-му, к 40-му году Сибирь и Дальний Восток. Она теряет их просто, если экстраполировать нынешние процессы. Потеряет или нет, это уже другое, но если экстраполировать нынешние процессы, то точно потеряет. Кто там будут◦— китайцы или казахи, я не знаю, но там просто не будет русских.

Вот эти два обстоятельства, к сожалению, ослабляют притягательность изоляционизма, даже в самом позитивном смысле этого слова. Потому что нельзя себе представить, что вниз по Амуру мы будем защищаться от мигрантов межконтинентальными баллистическими ракетами, это, конечно, не очень реально. Техасская полиция не может остановить этот поток, а уж амурская милиция◦— я сомневаюсь. В этой ситуации изоляционизм бессмыслен, потому что как защищать две трети страны, где никто кроме медведей и китайцев не живет? И вот в этой ситуации надо либо вернуться, так сказать, к сталинскому протекционизму и втрое больше платить или вчетверо живущим там, на Дальнем Востоке, со всеми лозунгами и всем на свете, либо… Есть ещё один путь, когда говорят, что китайцы когда-нибудь станут российскими гражданами. Притом лояльными гражданами. Но до сих пор даже в Соединенных Штатах главное для китайцев◦— Китай, они смотрят только туда. И шпионаж идет туда. Поэтому изоляционизм в этом плане, так сказать, едва ли возможен. Не существует реальной границы, последней. Мне кажется, что эти два обстоятельства работают против изоляционизма, даже если это взять как последний рубеж.

Выходные данные

Москва

«Яуза»

«ЭКСМО»

2005

ББК 66 К 79

Оформление серии художника С. Силина

К 79 Крепость Россия: Прощание с либерализмом: Сборник статей.◦— М.: Яуза, Эксмо, 2005.◦— 192 с.

ISBN 5-699-12354-7

«Либерализм◦— политика сильного в отношении слабого, лишающая слабого всяких шансов стать сильным…

Ответ России на американский вызов не может быть либеральным.

Отечественная либеральная элита с неизбежностью оказывается не просто прозападной, но прямо компрадорской».

Наша страна◦— неприступная крепость! Если только ее не сдаст без боя «внутренний враг».

У нас есть основания для оптимизма! Если устранить от власти бесноватых «реформаторов».

У нас великое будущее! Если власть наконец распрощается с ненавистным народу «либерализмом».

ББК 66

ISBN 5-699-12354-7

© ООО «Национальная служба мониторинга», 2005

© ООО «Издательство „Яуза“», издание. 2005

© ООО «Издательство „Эксмо“», оформление, 2005

Copyright

КРЕПОСТЬ РОССИЯ

Ответственный за выпуск А. Кошелев

Художественный редактор С. Силин

Технический редактор В. Кулагина

Компьютерная верстка П. Кабанова

Корректор Т. Юрьева

ООО «Издательство „Яуза“» 109507, Москва, Самаркандский б-р, д. 15

Для корреспонденции: 127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18, к. 5 Тел.: (095) 745-58-23

ООО «Издательство „Эксмо“»

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел.: 411-68-86, 956-39-21. Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru

По вопросам размещения рекламы в книгах издательства «Эксмо» обращаться в рекламный отдел. Тел. 411-68-74.

Оптовая торговля книгами «Эксмо» и товарами «Эксмо-канц»:

ООО «ТД „Эксмо“». 142700, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное, Белокаменное ш. д.1. Тел./факс: (095) 378-84-74, 378-82-61, 745-89-16, многоканальный тел. 411 -50-74.

E-mail: reception@eksmo-safe.ru

Мелкооптовая торговля книгами «Эксмо» и товарами «Эксмо-канц»:

117192, Москва, Мичуринский пр-т, д. 12/1. Тел./факс: (095)411-50-76.

127254, Москва, ул. Добролюбова, д. 2. Тел.: (095) 745-89-15, 780-58-34.

www.eksmo-kanc.ru e-mail: kanc@eksmo-sale.ru

Полный ассортимент продукции издательства «Эксмо» в Москве в сети магазинов «Новый книжный»:

Центральный магазин◦— Москва, Сухаревская пл., 12

(м. «Сухаревская»,ТЦ «Садовая галерея»). Тел. 937-85-81.

Москва, ул. Ярцевская, 25 (м. «Молодежная», ТЦ «Трамплин»). Тел. 710-72-32.

Москва, ул. Декабристов, 12 (м. «Отрадное», ТЦ «Золотой Вавилон»). Тел. 745-85-94.

Москва, ул. Профсоюзная, 61 (м. «Калужская», ТЦ «Калужский»). Тел. 727-43-16.

Информация о других магазинах «Новый книжный» по тел. 780-58-81.

В Санкт-Петербурге в сети магазинов «Буквоед»:

«Книжный супермаркет» на Загородном, д. 35. Тел. (812) 312-67-34 и «Магазин на Невском», д. 13. Тел. (812)310-22-44.

Полный ассортимент книг издательства «Эксмо»:

В Санкт-Петербурге: ООО СЗКО, пр-т Обуховской Обороны, д. 84Е. Тел. отдела реализации (812) 265-44-80/81/82/83. В Нижнем Новгороде: ООО ТД «Эксмо НН», ул. Маршала Воронова, д. 3. Тел. (8312) 72-36-70. В Казани: ООО «НКП Казань», ул. Фрезерная, д. 5. Тел. (8432) 70-40-45/46. В Киеве: ООО ДЦ «Эксмо-Украина», ул. Луговая, д. 9. Тел. (044) 531-42-54, факс 419-97-49; e-mail: sale@eksmo.com.ua

Подписано в печать с готовых диапозитивов 27.06.2005 Формат 84x108 1/32. Гарнитура «Гарамонд». Печать офсетная. Бум. тип. Усл. печ. л. 10,08. Тираж 5000 экз. Заказ № 1386.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Тульская типография».

300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.

Примечания

1

Бердяев Н.А. Душа России. М, 1990. С. 12.

2

Мандельштам О. Сочинения. М., 1990. Т. 2. С. 155.

3

Brandes G. Impressions of Russia. N.Y., 1889, p. 23–24, 25.

4

Два взгляда из-за рубежа. М., 1990. С. 69.

5

Цит. по: Шаповалов В. Ф. Россиеведение. М., 2001. С. 139.

6

Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М., 1994. С. 300.

7

Менделеев Д.И. К познанию России. С.-Пб., 1907. С. 111–112.

8

Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 3.

9

Русская идея. М., 1992. С. 51.

10

Розанов В.В. Сумерки просвещения. М., 1992. С. 526.

11

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991 С. 56–57.

12

Федотов Г.П. Письма о русской культуре.

13

Соловьёв С.М. Общедоступные чтения о русской истории. М., 1992. С. 191.

14

Русская философия собственности. С.-Пб., 1993. С. 335.

15

Haslam J. Russia’s seat at the table: a place denied or a place delayed? «International Affairs», № 1, 1998, p. 122.

16

Billington. Op. cit., p. 545.

17

Федотов Г.П. Лицо России / Свободные голоса. Петроград, 1918. С. 17–18.

Content

Михаил Леонтьев
Михаил Юрьев
Михаил Хазин
Анатолий Уткин
КРЕПОСТЬ РОССИЯ
ПРОЩАНИЕ С ЛИБЕРАЛИЗМОМ

ПРОЩАНИЕ С «ЛИБЕРАЛИЗМОМ» Михаил ЛЕОНТЬЕВ

КРЕПОСТЬ РОССИЯ Михаил ЮРЬЕВ

ТУПИК «ДОГОНЯЮЩЕГО» РАЗВИТИЯ Михаил ХАЗИН

ВОЗВРАЩЕНИЕ «КРАСНОГО» ПРОЕКТА? Михаил ХАЗИН

АРГУМЕНТЫ РОССИЙСКОГО ОПТИМИЗМА Анатолий УТКИН

Круглый стол в редакции журнала «Главная тема»

Выходные данные

Copyright

Примечания