Матиас Энар

Компас

Mathias Enard

BOUSSOLE

© Actes Sud, 2015

Illustrations:

© Service historique de la Défense, DRT Caen, 40 R 4334

Édition du journal «El Jihad», camp de Wünsdorf / Zossen.

Extrait de l’album photo de Otto Stiehl. Photo © bpk /

Museum Europäischer Kulturen, SMB

Les autres illustrations sont issues des archives privées de l’auteur.

Серия «Большой роман»

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. Я. Волевич, перевод, примечания, 2018

© Е. В. Морозова, перевод, примечания, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Die Augen schlies’ ich wieder,

Noch schlagt das Herz so warm.

Wann grunt ihr Blatter am Fenster?

Wann halt’ ich mein Liebchen im Arm?

Глаза закрыл я снова,

Но жарко бьется кровь.

Цвести ли цветам, что на стеклах?

Обнять ли мне милую вновь?

Вильгельм Мюллер и Франц Шуберт.

Зимний путь[1]

Нас двое, курильщиков опиума, и каждый окутан своим облачком дыма — он застит глаза, мешая видеть то, что вокруг; одинокие, никогда не понимающие друг друга, мы курим, наши помертвелые лица истаивают в зеркале, и оно превращает их в застывший образ, коему время дарит иллюзию движения, в ледяной кристалл, скользящий по комочку инея, кристалл, чья замысловатая структура никому не ведома; я и есть эта капелька застывающей воды на оконном стекле моей гостиной, жидкая бусинка, что катится вниз, знать не зная о паре, который ее породил, об атомах, из которых она пока еще состоит, но которые скоро, очень скоро послужат другим молекулам, другим телам, а может быть, облакам, грузно нависающим нынче вечером над Веной; и кто знает, по чьему затылку скользнет вниз эта водяная малость, чью кожу, какой тротуар увлажнит она, в какую реку впадет; да и этот неразличимый лик за стеклом — только одна из миллионов конфигураций, возможных в иллюзии, — будет моим лишь на краткое мгновение… Гляди-ка, вон господин Грубер выгуливает свою собаку, презрев морось; на нем зеленая шляпа и неизменный плащ, он спасается от грязи, брызжущей из-под автомобильных колес, выделывая смешные курбеты на тротуаре, а пес, вообразив, что хозяин с ним играет, прыгает на него и получает здоровенную затрещину в тот момент, когда его измазанная лапа касается плаща господина Грубера, который в конце концов все же вынужден подойти к обочине, чтобы пересечь шоссе; уличные фонари вытягивают его силуэт — черную лужицу посреди моря теней от больших деревьев, рассекаемого лучами фар с Порцеллангассе, — но герр Грубер явно не решается нырнуть в темную бездну Альзергрунда[2], как я не решаюсь отвлечься от созерцания капелек за окном, уличного градусника и трамваев, с ритмичным позвякиванием идущих в конец улицы, к станции метро «Шоттентор».

Существование — это болезненный отблеск, грезы опиофага, поэма Руми[3] в исполнении Шахрама Назери[4]; ostinato[5] зарба[6] вызывает легкую дрожь стекла под моими пальцами — так вибрирует кожа барабана; а мне следовало бы продолжить чтение, вместо того чтобы смотреть, как господин Грубер исчезает под дождем, или вслушиваться в затейливые мелизмы иранского певца, чей мощный голос с его дивным тембром мог бы пристыдить многих наших теноров. Надо бы остановить диск, мешающий мне сосредоточиться; тщетно я уже в десятый раз перечитываю эту ксерокопию, не понимая ее загадочного смысла, — двадцать страниц, двадцать ужасных, леденящих душу страниц, они прибыли ко мне именно сегодня, в тот самый день, когда соболезнующий врач, может быть, уже назвал по имени мой недуг, объявил мое тело официально больным, почти довольный тем, что выдал мне диагноз — смертельный поцелуй, — основанный на симптомах, диагноз, который он затем подтвердит, назначив лечение, с намерением следить за эволюцией — именно так он и выразился, — за эволюцией болезни, вот до чего мы дожили; остается только смотреть, как эта капелька эволюционирует в сторону исчезновения, перед тем как снова возродиться в Вечности.

В мире нет ничего случайного, все взаимосвязано, сказала бы Сара, — вот потому-то я и получил по почте, именно сегодня, эту статью, старомодную ксерокопию, бумажные листы, скрепленные скобкой, вместо текста в PDF с пожеланием «благополучной доставки», приложенного к мейлу, который мог бы сообщить о ней какие-то новости, объяснить, где она находится, и что такое этот Саравак, откуда она отправила пакет, — если верить моему атласу, это некое государство в Малайзии, расположенное к северо-западу от острова Борнео, в двух шагах от Брунея и его сказочно богатого султана, а также в двух шагах от гамеланов[7] Дебюсси и Бриттена, как мне кажется, — однако содержание статьи совсем иное: никакой музыки, за исключением, может быть, длинного похоронного песнопения; двадцать плотных листов, двадцать страниц текста, опубликованного в сентябрьском номере «Representation», прекрасного журнала, выходящего в Калифорнийском университете, для которого она и прежде часто писала. На первой странице статьи — посвящение, без всяких комментариев: «Для тебя, мой дорогой Франц, крепко целую, Сара»; пакет был отправлен 17 ноября, иными словами, две недели тому назад — почта по-прежнему идет из Малайзии в Австрию целых четырнадцать дней, — а может, Сара просто экономила на марках, и вообще, могла бы приложить к статье хотя бы открытку; не понимаю, что это означает, я обследовал буквально все, что осталось от нее в моей квартире, — ее статьи, две книги, несколько фотографий и даже второй экземпляр ее докторской диссертации — два толстенных тома в красных виниловых переплетах под кожу, весом три кило каждый.

«В жизни есть раны, которые, подобно проказе, разъедают душу в одиночестве», — пишет иранец Садег Хедаят[8] в начале своего романа «Слепая сова»: автор, худенький человечек в круглых очках, знал это лучше, чем кто-либо другой. Одна из таких душевных ран и вынудила его открыть газ в своей квартире на улице Шампьонне в Париже, однажды вечером, когда одиночество стало невыносимым, апрельским вечером, очень далеко от Ирана, очень далеко от всего на свете, а рядом с ним были только несколько рубаи Омара Хайяма, коньяк в бутылке темного стекла да шарик опиума, а может, и не было ничего этого, совсем ничего, кроме текстов, которые он еще хранил в себе и унес вместе с собой в великую пустоту газа.

Неизвестно, оставил ли он предсмертное письмо или еще какой-нибудь знак, кроме романа «Слепая сова», давно уже законченного; через два года после его смерти этот роман вызовет горячее восхищение французских интеллектуалов, которые до этого никогда не читали иранской литературы: издатель Жозе Корти выпустит в свет «Слепую сову» почти сразу же после «Побережья Сирта»; Жюльен Грак[9], который удостоится в 1951 году громкого успеха как раз тогда, когда газ на улице Шампьонне делал свое черное дело, скажет, что «Побережье» — роман «всех благородных пороков», тех самых, которым удалось прикончить Хедаята, одурманив его вином и газом. Зато Андре Бретон[10] отнесется благожелательно к обоим писателям и их книгам — увы, слишком поздно, чтобы спасти Хедаята от душевных ран, если его вообще можно было спасти, предположив, что зло не было (а оно наверняка было) неизлечимым.

Худенький человечек в круглых очках с толстыми линзами был в изгнании как здесь, так и в Иране; он держался спокойно и скромно, говорил тихо. Ирония и злая печаль сделали его изгоем общества, чему способствовали также его симпатия к сумасшедшим и пьяницам и восхищение перед некоторыми поэтами и их творчеством; возможно, его порицали еще и за то, что он баловался опиумом и кокаином, насмехаясь при этом над теми, кто был к ним пристрастен; а возможно, и за то, что пил в одиночестве или шокировал окружающих заявлениями, что больше ничего не ждет от Бога даже в те вечера, когда гнетущее одиночество подсказывает ему повернуть газовый кран; не исключено, что он чувствовал себя ничтожеством или, напротив, ясно понимал все значение своего творчества, но не верил в успех, — словом, можно предположить любую причину, но все они раздражали окружающих.

Как бы то ни было, но на улице Шампьонне нет никакой мемориальной доски, напоминающей о здешнем пребывании или об уходе Хедаята; да и в Иране его не удостоили ни одним памятником, невзирая на тяжкую неоспоримость истории, сделавшей этого писателя неустранимым, и столь же тяжкую неоспоримость его гибели, все еще довлеющей над его соотечественниками. Сегодня творчество Хедаята живет в Тегеране так же, как он умер, — в нищете и безвестности, на прилавках блошиных рынков или в кастрированных переизданиях, откуда удалены все намеки, грозящие привлечь внимание читателя к наркотикам или самоубийству, дабы уберечь иранскую молодежь, которая и без того заражена этими болезнями — отчаянием, тягой к самоубийству, наркотической зависимостью, — а потому жадно набрасывается на книги Хедаята, если их удается разыскать; вот таким — прославленным и плохо понятым — этот писатель воссоединяется со своими великими собратьями, что окружают его на Пер-Лашез, в двух шагах от Пруста, где он покоится, оставаясь столь же скромным и замкнутым в вечности, каким был при жизни, без пышных венков, почти без посетителей, с того апрельского дня 1951 года, когда он выбрал смерть от газа и улицу Шампьонне, чтобы положить конец всему на этом свете и уйти на тот, разъеденным душевной проказой, неизлечимой и всепобеждающей. «Никто не принимает решения покончить с собой; самоубийство просто живет в некоторых людях, является частью их натуры». Хедаят пишет эти строки в конце 1920-х годов. Он пишет их еще до того, как прочесть и перевести Кафку[11], перед тем, как представить читателям Хайяма. Его творчество открывается с конца. В первом же опубликованном им в 1930 году сборнике — «Зенде бе Гур» («Заживо погребенный») — речь идет о самоубийстве, о саморазрушении; мы допускаем, что там автор точно описывает мысли человека, который убьет себя газом двадцать лет спустя, мирно заснув навеки после того, как уничтожил все свои документы и записи, в крошечной кухоньке, напоенной нестерпимым ароматом пришедшей весны. Он сжег все свои рукописи, быть может, потому, что оказался мужественнее Кафки, или потому, что у него рядом не случилось Макса Брода[12], или потому, что никому не доверял, или просто решил, что настала пора уйти. И если Кафка[13] ушел, захлебываясь кашлем и до последней минуты внося правку в тексты, которые хотел сжечь, то Хедаят умирал в медленной агонии тяжелого сна, ибо его смерть уже была написана двадцатью годами раньше, а жизнь отмечена ранами и язвами той самой проказы, что точила его в одиночестве, проказы, которая, как мы предполагаем, связана с Ираном и Востоком, с Европой и Западом, так же как Кафка, живший в Праге, был одновременно немцем, евреем и чехом, не являясь, по сути дела, никем из них, будучи обреченным больше, чем все они, или же более свободным, чем все они. Хедаят страдал одной из тех душевных болезней, что лишают человека равновесия, необходимого в нашем мире, и эта трещина раскрывалась все шире и шире, пока не превратилась в пропасть; ее даже нельзя назвать болезнью, она — как опиум, как алкоголь, как все, что раздваивает человека, — уже не болезнь, а решение, твердая воля расколоть надвое свою личность, окончательно, до самой смерти.

И тот факт, что мы начинаем данное исследование с Хедаята и его «Слепой совы», означает наше намерение изучить этот раскол, спуститься в эту адскую пропасть, приобщиться к дурману тех женщин и мужчин, которые безнадежно погрязли в своем раздвоении; мы возьмем за руку худенького человечка и пойдем за ним, чтобы увидеть язвы, разъедающие людские души, — наркотики, отрешение — и исследовать то, что называется барзах[14], — промежуточное состояние между двумя мирами, которое поглощает людей искусства и странников.

Вот уж поистине неожиданный пролог; эти первые строки даже сейчас, пятнадцать лет спустя, все так же приводят в изумление, но час, наверное, уже поздний, и у меня, сидящего над этой старой рукописью, слипаются глаза, несмотря на зарб и голос Назери. В ходе защиты Сара приходила в ярость от упреков в «романтическом» тоне этой вступительной части и в «абсолютно неоправданной» параллели с творчеством Грака и Кафки. Однако Морган, ее научный руководитель, все же предпринял попытку — впрочем, довольно наивную — вступиться за свою подопечную, сказав, что «упомянуть о Кафке всегда невредно», каковые слова вызвали досадливый вздох членов диссертационного совета, состоявшего из педантичных востоковедов и прочих литературных шишек, погруженных в полудрему, из коей их могла вырвать только ненависть друг к другу: они мгновенно забыли о необычном предисловии Сары и затеяли между собой сварливый спор о проблемах методологии; в частности, они не понимали, каким боком «прогулка» (один из этих мудрецов, старый хрыч, выплевывал это слово, как ругательство) может иметь отношение к науке, даже если исследователь руководствуется творчеством Садега Хедаята. Я тогда оказался в Париже проездом и был страшно доволен, что мне представился случай впервые присутствовать на защите диссертации — а главное, ее диссертации! — «в самой Сорбонне», однако поначалу испытал насмешливое удивление при виде ветхих коридоров, зала и членов диссертационного совета, засунутого в какой-то самый дальний конец лабиринта познания, где пятеро ученых мужей, все как один, выказывали полное отсутствие интереса к обсуждению диссертации, прилагая нечеловеческие усилия (как и я, сидевший в амфитеатре) к тому, чтобы не заснуть, это действо повергло меня в горькую меланхолию, и в тот момент, когда мы покидали помещение (убогую аудиторию с обшарпанными пюпитрами, испещренными отнюдь не записями лекций, а хулиганскими граффити, с нашлепками жевательной резинки), оставив там спорившее старичье, я почувствовал неодолимое желание взять ноги в руки, сбежать по бульвару Сен-Мишель к реке и долго бродить по набережным, чтобы не видеть Сару и чтобы она не догадалась о моих впечатлениях от этой знаменательной защиты, которая, наверно, была так важна для нее. Нас, слушателей, было человек тридцать, можно сказать, целая толпа для узенького коридорчика, где образовалась жуткая давка; Сара вышла из аудитории одновременно со всеми и стояла, разговаривая с дамой, старше и элегантнее остальных (я знал, что это ее мать), и с молодым человеком, удивительно похожим на нее, — это был ее брат. Пробиться к выходу, не столкнувшись с ними, было невозможно, поэтому я просто отвернулся и стал разглядывать портреты востоковедов, старинные пожелтевшие гравюры и мемориальные доски, украшавшие стены, — напоминания о блестящей и давно минувшей эпохе. Сара болтала с родными, она выглядела усталой, но не удрученной; вероятно, в пылу научного сражения, делая записи для ответных реплик, она чувствовала совсем не то, что мы, слушатели. Она все же заметила меня и махнула рукой, подзывая к себе. Я пришел в Сорбонну, чтобы поддержать ее, но еще и для того, чтобы подготовиться, пусть даже умозрительно, к своей собственной защите, однако все увиденное и услышанное отнюдь не ободрило меня. Но я ошибся: после короткого обсуждения нас снова запустили в аудиторию и сообщили, что диссертация заслужила самую высокую оценку; тот самый председатель совета, который объявил себя врагом «прогулки», тепло поздравил Сару с прекрасной работой, и даже сегодня, перечитывая ее вступительную часть, я должен признать, что было действительно нечто сильное и новаторское на этих четырехстах страницах, с образами и представлениями о Востоке, с умолчаниями, утопиями и идеологическими фантазмами, в которых безнадежно канули многие из тех, кто хотел к ним приобщиться, — сонмы художников, поэтов и путешественников, пытавшихся вникнуть в их смысл, постепенно приходили к саморазрушению; иллюзия, по словам Хедаята, разъедала душу, обреченную на одиночество, и то, что издавна считалось безумием, меланхолией, депрессией, нередко было результатом обращения, через потерю себя в творчестве, к инакости[15], и даже если сегодня выводы Сары кажутся мне слишком скороспелыми и, честно говоря, слишком романтичными, они все-таки уже тогда свидетельствовали о безошибочной интуиции, на которой она построила всю свою дальнейшую работу.

Выслушав вердикт совета, я подошел и с жаром поздравил ее; она сердечно обняла меня и спросила: «Что ты тут делаешь?» Я ответил, что мне случайно (святая ложь!) посчастливилось оказаться в Париже как раз сегодня; она пригласила меня на традиционный бокал шампанского в компании с ее родными; я согласился, и мы собрались на втором этаже кафе того же квартала, где, видимо, часто отмечались такие события. Внезапно Сара как-то сникла; мне показалось, что она чем-то угнетена; я заметил, что серый костюм почти болтается на ней, словно академия обгрызла ее тело — на нем лежал след тяжкого труда истекших недель и месяцев; четыре предыдущих года были отданы этому дню, направлены только на это событие, и теперь, когда шампанское текло рекой, ее лицо озаряла измученная улыбка роженицы, а глаза были обведены синими кругами, — я догадывался, что она провела ночь, читая и перечитывая свою диссертацию, слишком сильным было возбуждение, чтобы заснуть. Жильбер де Морган, ее научный руководитель, разумеется, тоже был здесь; мне уже доводилось встречаться с ним в Дамаске. Он обволакивал свою подопечную отеческим взглядом, но явно питал к ней более сильное чувство, которое, под воздействием шампанского, начинало слегка походить на инцест; после третьего бокала у него заблестели глаза и побагровели щеки; он стоял один, облокотившись на высокий столик, и я заметил, как он рассматривает Сару — снизу вверх, от лодыжек до талии, и обратно; потом он меланхолично рыгнул и залпом выпил четвертый бокал. Заметив, что я за ним наблюдаю, он сердито вытаращил глаза, потом наконец узнал меня и с хохотком спросил: «Мы ведь уже с вами встречались, верно?» Я освежил его память, сказав: «Да, я Франц Риттер, мы виделись с вами в Дамаске, я был с Сарой». — «Ах да, верно! Вы тот самый музыкант!», но я уже настолько привык к подобным пренебрежительным репликам, что ограничился глуповатой улыбкой. Мне пока не удалось перемолвиться и парой слов с виновницей торжества — ее плотно окружили друзья и родные, — зато я поневоле оказался в плену у этого великого востоковеда, от которого, вне лекций и ученых советов, все бегали как черт от ладана. Он засыпал меня вопросами о моей собственной научной карьере, на которые я не знал, что ответить, ибо предпочитал не задавать их самому себе; несмотря на выпитое, он все еще был в приличной форме, этот весельчак, как таких называют французы, чтобы не сказать пошляк или мозгляк; мог ли я представить себе, что через несколько месяцев снова встречусь с ним в Тегеране, в обстоятельствах и в состоянии, разительно отличающихся от сегодняшних, но опять-таки в обществе Сары, которая в настоящий момент оживленно беседовала с Надимом, — он только что появился, и она, вероятно, описывала ему ход и результаты защиты (не знаю, почему он на ней не присутствовал); он тоже выглядел очень элегантно в красивой белой рубашке с глухим воротом, оттенявшим его смуглое лицо, обрамленное короткой черной бородой; Сара держала его за руки, словно они собирались танцевать. Я извинился перед профессором и подошел к ним; Надим с ходу наградил меня дружеским шлепком по спине, на миг вернувшим мою память к Дамаску, к Алеппо, к лютне Надима в ночной темноте, чьи звуки опьяняли далекие, такие далекие звезды стального неба Сирии, раздираемого не кометами, а ракетами, снарядами, воплями и войной; можно ли было вообразить в Париже 1999 года, под звон бокалов с шампанским, что Сирию разорит, растопчет лютая ненависть, что сук[16] Алеппо сгорит дотла, что обрушится минарет мечети Омейядов, а многие наши друзья погибнут или будут вынуждены отправиться в изгнание; даже сегодня немыслимо представить чудовищный размах этих злодеяний и боль утрат, сидя в уютной, спокойной венской квартире.

Ну вот, диск уже кончился. Какая все-таки сила в этой песне Назери! И какая магическая, даже мистическая простота в архитектонике ударных инструментов, поддерживающей медленное биение пульса вокала, в отдаленном ритме чаемого экстаза; этот гипнотический зикр[17] захватывает ваш слух и еще много часов живет в вас. Сегодня Надим является всемирно известным исполнителем лютневой музыки; их брак наделал много шума в маленькой иностранной диаспоре Дамаска, — он выглядел настолько скоропалительным, настолько непредсказуемым, что многие, в частности работники посольства Франции в Сирии, сочли его подозрительным; он стал одним из бесчисленных сюрпризов, на которые Сара была большой мастерицей, и последний из них — вот эта жуткая статья о Сараваке; вскоре после прихода Надима я начал прощаться, Сара долго благодарила меня за то, что я пришел, спросила, как долго я пробуду в Париже и сможем ли мы еще увидеться; я ответил, что уже завтра уезжаю в Австрию, затем почтительно раскланялся с профессором, вконец размякшим от шампанского, и ушел.

Выйдя из кафе, я побрел по парижским улицам, снова наслаждаясь неторопливой прогулкой, шурша желтой палой листвой, устилавшей набережные Сены, и раздумывая над истинными причинами, заставившими меня потерять столько времени на защите диссертации и завершившей ее выпивке; я до сих пор вспоминаю Париж, тот ясный осенний свет, что озарял братские объятия мостов, вырывая их из туманной дымки, и свои блуждания, чья цель и смысл прояснятся для меня, может быть, только a posteriori[18], притом, конечно, именно в Вене, где г-н Грубер уже возвращается с прогулки вместе со своим мерзким псом: тяжелые шаги на лестнице, собачье тявканье, затем, у меня над головой, беготня и клацанье когтей по паркету. Сам г-н Грубер ничуть не желает соблюдать тишину, хотя громче других обитателей дома жалуется на мои диски; Шуберт, говорит он, ну это еще куда ни шло, но ваши древние оперы, а вдобавок… гм… экзотические мелодии — они не всем по вкусу; надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Да, г-н Грубер, я понимаю, что музыка вам мешает, и прошу меня извинить. Тем не менее должен вам сообщить, что проделал в ваше отсутствие всевозможные, самые невообразимые опыты над слухом вашей собаки и обнаружил, что один только Брукнер[19] (правда, на самых высоких тонах, переходящих в совсем уж пронзительные) способен заставить его прекратить царапать когтями паркет и пронзительно лаять, на что, кстати, жалуется весь наш дом; я намерен описать этот феномен в научной статье на тему ветеринарно-музыкальной терапии, которая, без сомнения, заслужит горячие аплодисменты моих товарищей по несчастью; я назову ее «Воздействие медных духовых на собачье настроение: развитие и перспективы».

Ему повезло, этому Груберу, что я устал, иначе охотно оглушил бы его раскатами томбака[20], этой «экзотической» музыкой, столь чуждой ему и его собаке. Но я и впрямь устал от долгого дня воспоминаний, которые помогли мне отвлечься — к чему закрывать на это глаза?! — от мыслей о болезни; нынче утром, вернувшись из больницы и открыв почтовый ящик, я подумал, что плотный конверт содержит долгожданные результаты медицинского обследования, вернее, копии анализов, которые должны были прислать из лаборатории, и долго не решался его вскрыть, пока почтовый штемпель не вывел меня из заблуждения. Я был уверен, что Сара обретается где-нибудь между Дарджилингом[21] и Калькуттой, а она появилась из зеленых джунглей северной части Борнео, из бывших британских колониальных владений[22] этого пузатого острова. Ужасающее содержание ее статьи, жесткий лаконичный язык, разительно далекий от обычного лиризма, напугал меня; мы не переписывались уже много недель, и вот как раз в этот момент, когда я переживаю самый трудный период своей жизни, она возникла снова, да еще таким странным образом; я целый день читал и перечитывал ее тексты, словно бы общаясь с ней через них, и это избавило меня от мыслей, избавило от самого себя; вообще-то, я собирался начать редактировать доклад одной моей студентки, но уже пора было спать, и я обещал себе, что дождусь завтрашнего утра, дабы ознакомиться с соображениями этой девицы на тему «Восток в венских операх Глюка», а сейчас усталость смыкает мне глаза, я больше не могу читать, я должен лечь в постель.

В последний раз я видел Сару, когда она приехала на три дня в Вену по каким-то своим научным делам. (Я, естественно, предложил ей остановиться у меня, но она отказалась, объявив, что принимающая организация забронировала для нее номер в роскошном, типично венском отеле, который она ни за что не променяет на мой продавленный диван, чем привела меня в крайнее раздражение.) Тогда она была в отличной форме и назначила мне встречу в кафе Первого округа — одном из тех великолепных заведений, коим приток туристов, хозяев этих мест, сообщал столь импонирующий ей декадентский дух. Она сразу же решила, что мы с ней должны прогуляться, несмотря на туман и морось, и это также привело меня в раздражение: я не испытывал никакого желания изображать праздного туриста в холодный дождливый осенний полдень, но Саре, переполненной радостной энергией, все же удалось меня уломать. Ей хотелось сесть в трамвай D и доехать в нем до конечной остановки в Нуссдорфе[23], а оттуда пройтись по Бетховенганг[24]; я возразил, что нам придется шлепать по грязи и лучше остаться в этом квартале; в результате мы прошлись по Грабену[25] до собора, и по пути я рассказал ей две-три забавные историйки о гривуазных песенках Моцарта, которые ее рассмешили.

— Знаешь, Франц, — сказала она в тот момент, когда мы шли вдоль вереницы колясок, выстроившихся по периметру площади Святого Стефана, — есть что-то очень интересное в рассуждениях людей, которые считают Вену воротами Востока.

Теперь уже рассмеялся я.

— Да нет, ты не смейся, я вот собираюсь написать об этом для презентации Вены в «Porta Orientis».

Озябшие лошади выпускали пар из ноздрей и невозмутимо облегчались в кожаные мешки, подвешенные у них под хвостами, дабы не осквернять экскрементами благородные венские мостовые.

— Сколько я ни думал над этим, так и не разобрался, — ответил я. — Формулировка Гофмансталя[26] «Вена — ворота Востока» мне кажется слишком идеологизированной, связанной с его стремлением определить место Австрийской империи в Европе. Эта формулировка относится к 1917 году… Конечно, в Вене есть и чевапчичи[27], и паприкаш, но если не считать этого, она скорее город Шуберта, Рихарда Штрауса[28] и Шёнберга[29], в котором, на мой взгляд, нет ничего особенно восточного. И даже в облике, в изображениях Вены, если не считать полумесяца[30], мне трудно представить себе что бы то ни было, хоть отдаленно напоминающее Восток.

Избитая мысль. И я презрительно отнесся к этому клише Сары, утратившему всякий смысл:

— Если у ворот города дважды побывали турки[31], это еще не значит, что он непременно станет «воротами Востока».

— Вопрос не в этом, не в реальности этой идеи; меня интересует другое: почему и каким образом множество путешественников увидели в Вене и Будапеште первые «восточные» города и какой смысл они вкладывали в это слово? И если Вена — «ворота Востока», то какому Востоку они были открыты?

Ее поиски определения Востока, бесконечные и такие настойчивые, привели к тому, что я и сам, поразмыслив, начал сомневаться в своей правоте и сегодня, погасив свет и вновь раздумывая над этим, пришел к выводу, что, может быть, в космополитизме имперской Вены и кроется нечто от Стамбула, нечто от Oster Reich — Восточной империи, которая нынче казалась мне такой далекой, очень далекой. Вена давно уже не столица Балканского полуострова, да и Османская империя канула в Лету. А империя Габсбургов была, разумеется, Срединной империей, и я, убаюканный собственным размеренным дыханием — предвестием дремоты, слушал тихий шелест автомобильных колес, кативших по мокрой мостовой, с удовольствием прижимался щекой к приятно прохладной подушке, в ушах у меня еще не совсем отзвучал рокот зарба, и я уже готов был смириться с тем, что Сара, несомненно, знает старую Вену лучше меня, глубже меня — если не считать Шуберта или Малера[32], — иностранцы нередко знают чужой город лучше его обитателей, погрязших в рутине; однажды (это было давно, еще до нашего отъезда в Тегеран, после того как я здесь поселился) она потащила меня в Жозефинум, бывший военный госпиталь, где расположен один из самых ужасных музеев — выставка анатомических моделей конца XVIII века, созданная для будущих армейских хирургов, дабы им не приходилось обучаться на трупах с их жутким запахом; восковые фигуры были изготовлены на заказ в одной из лучших скульптурных мастерских Флоренции; в числе моделей, выставленных в витринах из драгоценных пород дерева, лежала на розовом тюфяке, поблекшем от времени, молодая белокурая женщина с тонкими чертами лица; ее голова была слегка повернута набок, волосы распущены, губы чуть приоткрыты, на лбу золотой обруч-диадема, на шее двойное жемчужное ожерелье, одна нога полусогнута, глаза поначалу кажутся невыразительными, но если смотреть достаточно долго, то возникает впечатление мечтательности или, по крайней мере, кротости; женщина полностью обнажена, волосы на выпуклом лобке темнее, чем на голове, и вся она невыразимо прекрасна. Но ее тело можно было раскрывать, как книгу, чтобы увидеть все внутренности от шеи до лона — сердце, легкие, печень, кишечный тракт, матку, вены, — будто над ней старательно поработал какой-нибудь сексуальный маньяк, с поразительным умением вскрывший ее грудную клетку, брюшную полость и выставивший их напоказ, как содержимое шкатулки для шитья, механизм дорогих стенных часов или какого-нибудь автомата. Ее длинные волосы, стелившиеся по подушке, спокойный взгляд, слегка согнутые руки производили даже впечатление, что эта операция доставила ей удовольствие; все это вместе, в ящике красного дерева со стеклянной крышкой, вызывало одновременно желание и испуг, влечение и гадливость; я представил себе, как юные ученики лекаря, два века назад, смотрят на это восковое тело… но зачем думать о таких вещах на сон грядущий, не лучше ли мысленно ощутить поцелуй матери на своем лбу, нежность, на которую вы уповаете с приходом ночи и которой никогда не дождетесь, чем размышлять об этих анатомических манекенах, распоротых от горла до промежности; интересно, что чувствовали будущие эскулапы при виде обнаженного гомункула, удавалось ли им сосредоточиться на пищеварительной или дыхательной системе, тогда как первая женщина, которую они видели с высоты амфитеатра и своих двадцати лет, была грациозной блондинкой, подобием покойницы, которую скульптор искусно наделил всеми признаками жизни, вложив весь свой талант в изящные линии приподнятого колена и слегка согнутых рук, в правдоподобие лобка, в кровянисто-желтую окраску селезенки, в багровые ячеистые грозди легких. Это извращенное зрелище приводило Сару в экстаз: ты только посмотри на ее волосы, это просто невероятно, восклицала она, как искусно они раскинуты, чтобы навевать образы томной неги, любви, — и мне явственно представлялся амфитеатр, набитый студентами — будущими военными медиками, восторженно ахавшими, когда суровый усатый профессор раскрывал эту модель и тыкал указкой поочередно во все внутренние органы, с многозначительным видом оставляя на закуску гвоздь программы — крошечный зародыш, лежащий в розоватой матке, в нескольких сантиметрах от лобка, покрытого нежным каштановым руном, таким шелковистым и тонким, что это навевало мысль о сладости любви, пугающей и запретной. Именно Сара привлекла мое внимание к этой детали: ты только посмотри, она же беременна, просто с ума сойти! — и я задался вопросом, была ли эта восковая беременность капризом художника, или он выполнил требование заказчиков, дабы продемонстрировать вечную женственность в мельчайших подробностях, со всеми ее возможностями; этот зародыш, лежащий вблизи нежного лобка матери, оказавшись на виду у публики, усиливал впечатление сексуальной притягательности, исходившее от этой модели, вызывая в вас чувство жгучего стыда за то, что вы узрели красоту в смерти, ощутили искру желания к телу, столь искусно разъятому на органы, невольно представили себе момент зачатия этого эмбриона, этот краткий миг, оставивший свой след в воске, и спросили себя, какой мужчина — из плоти или из того же воска — проник в эти внутренности, чтобы осеменить их, а спросив, резко отвернулись; Сара подшучивала над моей стыдливостью, она всегда считала меня чересчур целомудренным, не понимая, что меня заставила отвернуться не сама эта картина, но то гораздо более постыдное, что она вызвала в моем воображении, — мысль о том, как я или некто похожий на меня овладевает этой живой покойницей.

Остальная экспозиция была вполне традиционной: некто, «ободранный заживо», спокойно, как ни в чем не бывало, полеживал в своем ящике, согнув ноги, тогда как на нем не было и сантиметра кожи; еще один демонстрировал все разнообразие своего кровообращения; в других стеклянных витринах располагались отдельные ноги, руки, фрагменты костей, суставы и нервы, различные органы — словом, все, что составляет тело с его большими и малыми тайнами; вот о чем мне и пришлось размышлять именно сегодня, нынешним вечером, нынешней ночью, тогда как утром я прочел жуткую статью Сары, получил известие о своей болезни и теперь жду результатов анализов; нет, давай-ка подумаем о чем-нибудь другом, повернемся на левый бок и попробуем уснуть; и вот человек, пробующий уснуть, поворачивается на левый бок: ну-ка, сделай над собой усилие, постарайся дышать глубоко и размеренно.

Под моим окном дребезжит трамвай — еще один, проезжающий по Порцеллангассе. Трамваи, идущие в обратную сторону, ведут себя тише, а может, их просто меньше: кто знает, не исключено, что муниципалитет стремится заманить потребителей в центр города и не очень заботится об их доставке к месту жительства. В этом дребезжании есть что-то музыкальное, напоминающее «Железную дорогу» Алькана[33], только в более медленном темпе, Шарля Валантена Алькана — забытого пианиста-виртуоза, друга Шопена, Листа, Генриха Гейне и Виктора Гюго; считалось, что он умер, придавленный своим рухнувшим книжным шкафом, когда хотел достать с полки Талмуд, но недавно я прочитал, что это ложная версия, еще одна легенда об этом легендарном композиторе, столь блестящем, что о нем позабыли на целый век с лишком; по новой версии, он погиб, придавленный не то вешалкой, не то тяжелой этажеркой, на которую клали шляпы, и Талмуд здесь совершенно ни при чем a priori. Как бы то ни было, его фортепианная пьеса «Железная дорога», бесспорно, виртуозное произведение, так и слышишь свист выходящего пара, скрежет вагонных колес первых поездов; паровоз резво бежит из-под правой руки, шатуны ходят взад-вперед под левой, что создает эффект замедления темпа; на мой взгляд, это довольно странная вещь и, главное, невероятно трудная для исполнения; «Китч! — безапелляционно объявила бы Сара. — Эта паровозная история — настоящий китч!» — и она была бы отчасти права: в так называемых звукоподражательных сочинениях есть нечто старомодное, однако это вполне могло бы стать темой для статьи «Звуки поездов: железная дорога во французской музыке», если добавить к Алькану «Пасифик-231» Артюра Онеггера[34], «Испытания паровозов» Флорана Шмитта[35] и даже «Песню железных дорог» Берлиоза[36], да и сам я мог бы сочинить пьеску под названием «Фарфоровые трамваи»[37] для колокольчиков, зарба и тибетских чаш. Не исключено, что Сара сочтет это распоследним китчем; да и способна ли она распознать в музыке движение колес, конский галоп или скольжение лодки по воде, если считает все это китчем? — наверняка нет, хотя, помнится мне, высоко оценивала, как и я, Lieder[38] Шуберта, — во всяком случае, мы о них часто с ней беседовали. Мадригализм[39] — это, несомненно, очень важный вопрос. Мне никак не удается выбросить Сару из головы, несмотря на приятную прохладу подушки, льняной наволочки и мягкой перьевой набивки, — никак не могу вспомнить, зачем она потащила меня в тот жуткий музей восковых фигур, над чем работала в то время, в момент моего устройства в Вене, тогда как я воображал себя чуть ли не Бруно Вальтером[40], вызванным сюда, дабы заменить великого Малера в Венской опере, только сто лет спустя: после победоносного возвращения по завершении восточной кампании, а именно из Дамаска, я был извещен о том, что назначен заместителем своего профессора в университете, и почти сразу по приезде нашел эту квартиру в двух шагах от кампуса, где мне предстояло работать; квартирка была, конечно, маленькая, но приятная, невзирая на клацанье когтей домашнего животного герра Грубера, и раскладной диван, что бы там ни говорила Сара, был вполне приличным, а вот и доказательство: когда она приехала впервые и потащила меня в тот жуткий музей расчлененных красавиц, она целую неделю спала на нем и не жаловалась. Она была в восторге оттого, что видит Вену, что я показываю ей Вену, — так она говорила, хотя именно она таскала меня по самым неожиданным уголкам этого города. Разумеется, я повел ее в дом Шуберта и в многочисленные квартиры Бетховена; разумеется, заплатил бешеные деньги (не признавшись ей в этом и приуменьшив стоимость билетов), чтобы сводить ее в Оперу, на «Симона Бокканегру» Верди в постановке великого Петера Штайна[41], где было полно оружия и душераздирающих страстей; Сара вышла из театра в полном восхищении, очарованная зрительным залом, оркестром, певцами, всем спектаклем (хотя, видит бог, любая опера тоже может обернуться китчем), она была покорена Верди и его музыкой, но не преминула, по своей привычке, обратить мое внимание на одно забавное совпадение: «Ты отметил, что персонажа, которым манипулируют на протяжении всей оперы, зовут Адорно[42]? Он убежден в своей правоте, восстает, заблуждается, но в конечном счете его провозглашают дожем. Какая нелепость!» Сара была не способна отключить свой аналитический ум даже в Опере. Что же мы сделали потом?.. Наверняка взяли такси, чтобы поехать на ужин в один из хойригеров и насладиться необычайно теплым весенним вечером, когда венские холмы благоухают жареным мясом, травой и бабочками; вот что мне сейчас нужно — немного июньского солнца вместо этой нескончаемой осени, этого дождя, с унылым упорством стучащего в мое окно, — какой же я дурак, забыл задернуть шторы, спеша лечь в постель и погасить свет, придется вставать… нет, не сейчас, только не сейчас, когда я мысленно сижу в «Хойригере»[43], с Сарой, в беседке, увитой зеленью, и пью белое вино, и мы, наверно, вспоминаем Стамбул, Сирию, пустыню, еще бог знает что или говорим о Вене и о музыке, о тибетском буддизме, о возможной поездке в Иран. Ночи в Гринцинге после ночей в Пальмире, «Grüner Veltliner» после ливанского вина, свежесть весенней ночи после душных и знойных ночных бдений в Дамаске… Легкая натянутость. Не помню, говорила ли она уже тогда о Вене как о «воротах Востока», зато сильно шокировала меня, безжалостно разбранив «Дунай» Клаудио Магриса[44], одну из самых любимых моих книг: Магрис, утверждала она, просто эрудит, ностальгирующий по империи Габсбургов, а его «Дунай» проникнут несправедливым пренебрежением к Балканам, и чем глубже он уходит в историю, тем меньше информации дает читателям. Первая тысяча километров путешествия вдоль реки занимает больше двух третей книги, а для следующих тысячи восьмисот автор оставляет какую-нибудь сотню страниц: как только он покидает Будапешт, ему уже почти нечего сказать, и возникает впечатление (вопреки тому, что он утверждает в предисловии), будто вся Юго-Восточная Европа гораздо менее интересна, что там не было ни сочинено, ни построено ровно ничего значительного. Он смотрит на культурную географию Европы как оголтелый австроцентрист, почти полностью отрицающий идентичность Балкан, Болгарии, Молдавии, Румынии, а главное, их османское наследие.

За соседним столиком сидели японцы, поглощавшие венские эскалопы чудовищной величины, свисавшие с тарелок (тоже далеко не маленьких) и похожие на гигантские плюшевые медвежьи уши.

Сара горячо доказывала свою правоту, ее глаза гневно потемнели, губы слегка подрагивали, но я не смог удержаться, чтобы не подшутить:

— Очень сожалею, но не вижу резона в твоих словах; мне книга Магриса кажется умной, поэтичной, а местами даже забавной, — это прогулка, прогулка эрудита, быть может и субъективная, но что в этом плохого, ведь Магрис — специалист по Австрии, он написал диссертацию, посвященную образу империи в австрийской литературе девятнадцатого века, и ты никогда не разубедишь меня в том, что «Дунай» — великая книга, более того, книга, пользующаяся успехом во всем мире.

— Вы с Магрисом — два сапога пара! Он просто унылый уроженец Триеста, оплакивающий империю.

Сара, конечно, преувеличивала, чему способствовало выпитое вино, распалялась все сильнее, говорила все громче, так что наши японские соседи то и дело поглядывали на нее; мне становилось неловко, и, кроме того, я был обижен ее упреком в ностальгии по былым временам, хотя упрек в австроцентризме в конце XX века выглядел просто комичным, над ним можно было только смеяться.

— Дунай — великая река, связавшая католицизм, православие и ислам, — добавила она. — Вот что важно: это не просто связующая нить, это… это… Средство передвижения. Возможность перехода.

Я взглянул на нее: теперь она как будто успокоилась. Ее рука неподвижно лежала на столе, протянутая в мою сторону. Вокруг нас, через зеленый дворик кабачка, между виноградными лозами беседок и черными стволами сосен, бегали официантки в вышитых фартучках, с тяжелыми подносами, заставленными графинами, в которых плескалось, в такт их шагам, вино, так недавно нацеженное из бочки, что оно было мутноватым и пенилось. Мне хотелось вернуться к воспоминаниям о Сирии, а вместо этого приходилось рассуждать о «Дунае» Магриса. Сара… И я сказал:

— Ты забыла про иудаизм.

Она улыбнулась слегка удивленно, и ее взгляд на мгновение просветлел.

— Да, конечно, иудаизм тоже.

Уже и не помню, до того или после Сара повела меня в Еврейский музей на Доротеергассе, который поразил, глубоко шокировал ее своим «убожеством», — она даже написала потом «Дополнительный комментарий к официальному путеводителю по Еврейскому музею Вены», иронический, чтобы не сказать саркастический. Нужно бы сходить туда на днях и проверить, изменилось ли там что-нибудь; в те годы посещения проводились по этажам — внизу временная экспозиция, наверху постоянная. Выставку голографических портретов знаменитых еврейских деятелей столицы она сочла просто позорной: голограммы уничтоженной общины, призраки — какая жуткая картина, не говоря уж об уродстве этих изображений! Но это было еще только начало, по-настоящему она возмутилась потом. Экспозиция на верхнем этаже вызвала у нее смех, ни больше ни меньше, — смех, мало-помалу перешедший в тоскливую ярость: десятки витрин были абсолютно бессистемно забиты множеством всевозможных предметов — чаш, подсвечников, тфилинов[45], талесов[46] и прочих атрибутов иудейской религии, снабженных коротким, наводящим ужас пояснением: «Вещи, собранные в период между 1939 и 1945 г., имена владельцев неизвестны» — или что-то в этом роде, словом, военные трофеи, найденные среди развалин Третьего рейха и засунутые на последний этаж Еврейского музея Вены, как на чердак в доме какого-нибудь беспамятного деда, — куча старья, интересная разве что бессовестному антиквару. И ведь не приходится сомневаться, говорила Сара, что их сюда поместили с самыми благими намерениями, пока все это окончательно не запылится и смысл этой кучи старья не будет утрачен навсегда, после чего оно уступит место другому кафарнауму[47], — и добавила: не забудь, что так звался один город в Галилее. Она то смеялась, то гневалась: Господи, какое впечатление производит еврейская община в этой презентации, какое впечатление, ты только представь себе школьников, посетивших этот музей, они же подумают, что исчезнувшие евреи были серебряных дел мастерами, коллекционерами подсвечников! — и тут, без сомнения, была права: зрелище в самом деле было угнетающее и вызывало у меня легкое чувство вины.

Итак, я спокойно сидел в «Хойригере», наслаждаясь прекрасным весенним вечером, а теперь у меня из головы не выходит Малер и его «Kindertotenlieder» — «Песни об умерших детях», написанные тем, кто обнимал свою умершую дочь[48] в Майернигге в Каринтии, через три года после их создания; песни, чье страшное значение будет понято много позже, после его собственной кончины в 1911 году: иногда произведение искусства обретает новый, зловеще расширенный смысл по вине истории, щедрой на ужасные испытания. В мире нет ничего случайного, говорила Сара, убежденная проповедница буддизма, — могила Малера находится на кладбище в Гринцинге, в двух шагах от того самого «Хойригера», где мы провели такой чудесный вечер, несмотря на дунайский «диспут», а текст этих «Песен об умерших детях» принадлежит Рюккерту[49], первому великому немецкому поэту-ориенталисту после Гёте[50]… Восток, снова этот Восток!

Да, в мире нет ничего случайного, но я все еще не задернул шторы, и уличный фонарь на углу Порцеллангассе[51] по-прежнему раздражает меня. Держись, Франц: тому, кто лег в постель, трудно снова подняться, что бы его ни заставляло — естественная надобность, о которой ты забыл и которая внезапно напоминает о себе, или отсутствие будильника возле кровати, словом, любая подлянка, вульгарно выражаясь; делать нечего, все равно придется откинуть одеяло, нашарить кончиком ноги тапочки — они должны быть где-то рядом, — потом решить, что для такой короткой перебежки можно обойтись и без них, кинуться к окну и дернуть за шнурок, кинуться в ванную и справить малую нужду сидя, приподняв ноги, чтобы не касаться холодного пола, и поскорее совершить обратный бросок, чтобы вернуться к сонным грезам, с которыми никогда не следует расставаться, к той же мелодии в той же голове, которую с облегчением опускаешь на подушку; Песни Малера — единственная мелодия, которую я был способен вынести в подростковом возрасте, более того, одно из редких произведений (скорбный мотив гобоя, зловещая песнь), способное довести меня до слез; я скрывал эту страсть, словно постыдный порок, и до чего же грустно мне сегодня видеть Малера таким опошленным, растиражированным фильмами и рекламой, видеть, как его прекрасное исхудалое лицо используется для продажи бог знает чего; нужно сдерживаться изо всех сил, чтобы не возненавидеть эту музыку, которую встречаешь на каждом шагу — в оркестровых программах, на витринах с дисками, на радио, а уж в прошлом году, в столетнюю годовщину его смерти, приходилось буквально затыкать уши: Вена просто истекала Малером, он попадался в самых неожиданных местах: туристы щеголяли в майках с портретом Малера, покупали постеры с портретом Малера, магнитики для холодильника с портретом Малера и, конечно, давились в очередях, чтобы посетить летний домик Малера в Клагенфурте, на берегу Вёртерзее[52], — сам я никогда там не был, а зря; вот какую экскурсию нужно было предложить Саре — объехать вместе с ней эту таинственную Каринтию, ведь в мире нет ничего случайного, Австрия находится, между нами говоря, в центре Европы, здесь мы с ней встретились, здесь я в конце концов обосновался, а она много раз меня навещала. Судьбе, или Карме (можно по-разному называть силы, в которые она верит), было угодно, чтобы мы с ней впервые увиделись в Штирии, на коллоквиуме, вернее сказать, на торжественной мессе востоковедов, одной из тех, которые регулярно проводили светила нашей науки и куда, как полагается, снисходительно приняли нескольких «молодых исследователей», — и для нее, и для меня это было настоящее боевое крещение. Я приехал на поезде из Тюбингена через Штутгарт, Нюрнберг и Вену, воспользовавшись этим замечательным путешествием, чтобы навести последний глянец на свой доклад («Лады и интервалы в музыкальной теории Аль-Фараби»[53] — весьма претенциозное название, если учесть крайнюю ненадежность информации, содержавшейся в этом тексте), а главное, чтобы прочитать уморительный «Мир тесен» Дэвида Лоджа[54], который, по моему убеждению, был наилучшим путеводителем в мире науки (давненько я его не перечитывал — и кстати, вот чем можно развлечься в долгие зимние вечера!). Сара представила гораздо более оригинальный и цельный доклад, чем мой, — «Чудесное в „Золотых копях“ аль-Масуди»[55] — отрывок из работы на степень магистра. Я был единственным «музыкантом» среди участников, и меня запихнули в секцию философов; Сара, как ни странно, участвовала в круглом столе под названием «Арабская литература и оккультные науки». Коллоквиум проходил в Хайнфельде[56], где жил барон Йозеф фон Хаммер-Пургшталь[57], первый великий австрийский востоковед, переводчик «Тысячи и одной ночи» и «Дивана Шамса» Хафиза[58], специалист по истории Османской империи, друг Сильвестра де Саси и всех прочих, кого тесное сообщество ориенталистов числило своими собратьями в те времена; барон был единственным наследником старой штирийской аристократки, в 1835 году оставившей ему в наследство свой титул и этот замок, самый большой Wasserschloss[59] в этих краях. Фон Хаммер был учителем Фридриха Рюккерта, которому преподавал персидский язык в Вене и вместе с которым перевел отрывки из «Дивана» Руми, — связующее звено между замком в глубине Штирии и «Песнями об умерших детях», объединившее Малера с поэзией Хафиза и востоковедами XIX века.

В соответствии с программой коллоквиума Университет Граца, принимавший нас в этом знаменитом замке, все прекрасно организовал: нас расселили в близлежащих городках Фельдбахе и Глайсдорфе; специально арендованный автобус каждое утро доставлял нас в Хайнфельд и развозил по домам вечером, после ужина, «сервированного в таверне близ замка»; для заседаний нам были отведены в нем три зала, в одном из которых располагалась личная библиотека Хаммера (и какая потрясающая библиотека!), где, кроме книг, были выставлены его коллекции, а в довершение всей этой роскоши туристическое бюро Штирии регулярно устраивало тут же, на месте, «дегустацию и продажу местных вин», — словом, все было крайне «знаменательно», как выразилась бы сегодня Сара.

Место оказалось и в самом деле удивительным.

Широкие рвы, почти каналы, вырытые между современной фермой, рощей и болотом, окружали трехэтажный замок с покатой крышей из темной черепицы, выстроенный «покоем», с просторным внутренним квадратным двором; здание было так странно спроектировано, что выглядело издали, невзирая на мощные угловые башни, чересчур приземистым для своих размеров, словно его расплющила по равнине рука какого-то сказочного великана. Серая облицовка целыми плитами отваливалась с угрюмых внешних стен, обнажая кирпичную кладку, и только широкие въездные ворота, вернее, тоннель, длинный и темный, с низкими полукруглыми сводами, сохранил свое барочное великолепие, а главное, к великому изумлению приезжих востоковедов, надпись арабской вязью, выбитую в камне и, видимо, призванную охранять от темных сил замок с его обитателями; без сомнения, это был единственный Schloss[60] во всей Европе, осмелившийся написать имя Аллаха Всемогущего на фронтоне. Выходя из автобуса, я спросил себя, что́ это сборище профессоров рассматривает, задрав головы, там, наверху, и тут же, в свою очередь, изумился при виде маленького треугольника из арабесок, неведомо как оказавшегося в самом сердце католических земель, в нескольких километрах от венгерской и словенской границ, — Хаммер ли самолично привез его из очередного восточного странствия, или же он поручил выполнить эту сложную задачу местному камнерезу? Но этот привет с Востока был всего лишь первым из ожидавших нас сюрпризов; второй оказался ничем не хуже: выйдя из тоннеля, мы внезапно очутились не то в испанском монастыре, не то в итальянском аббатстве; все три стены, окружавшие широкий внутренний двор, представляли собой на всех этажах череду готических аркад песочного цвета; эту гамму нарушала только белая барочная часовня, чья колокольня в форме луковицы резко противоречила средиземноморскому облику всего ансамбля. Передвигаться по замку можно было только по этой галерее, на которую выходили, с монастырской регулярностью, двери бесчисленных комнат, — довольно странная архитектура для этого уголка Австрии, чьи зимы нельзя назвать самыми теплыми в Европе; позже я узнал, что замок строил итальянский зодчий, бывавший в здешних местах только летом. В результате, благодаря этому несоразмерно большому cortile[61], долина Рааба[62] обрела сходство с долинами Тосканы. Было начало октября, и на следующий день после нашего приезда в обитель покойного Йозефа Хаммер-Пургшталя погода в Штирии стояла довольно прохладная. Утомленный долгим путешествием в поезде, я заснул как убитый в маленькой опрятной гостинице деревни, которая показалась мне (возможно, из-за усталости или густого тумана, окутавшего холмы Граца) куда более отдаленной, чем обещали организаторы съезда; заснул как убитый… кстати, сейчас как раз подходящий момент, чтобы обдумать способы, помогающие забыться сном, — долгое железнодорожное путешествие, прогулка в горах или обход подозрительных баров в поисках шарика опиума, хотя здесь, в Альзергрунде, у меня мало шансов на встречу с иранским терьяком[63] — как ни прискорбно, в наши дни Афганистан, жертва рынков сбыта, экспортирует в основном героин, еще более страшное зелье, чем таблетки, прописанные мне доктором Краусом; тем не менее я еще не теряю надежды забыться сном, а если не выйдет, делать нечего, надеюсь, рано или поздно солнце все-таки выглянет из-за горизонта. О господи, никак не выброшу из головы эту чертову песню. Семнадцать лет назад (попробуем передвинуть подушку, чтобы прогнать мысли о Рюккерте, Малере и всех умерших детях) Сара была далеко не такой радикальной в своих убеждениях (или, возможно, так же радикальна, но не так смело их выражала); я пытаюсь вспомнить, как она выходила из автобуса перед замком Хайнфельд, вспомнить ее волосы — длинные рыжие кудри; округлые щеки в веснушках, которые придавали ей детский вид, не сочетавшийся с глубоким, почти суровым взглядом; уже тогда мне чудилось в ее лице что-то восточное, а с возрастом это впечатление усилилось; у меня где-то должны лежать фотографии — конечно, не того дня в Хайнфельде, но многие другие, полузабытые снимки, сделанные в Сирии и в Иране, в альбомном формате; вот теперь я спокоен, очень спокоен, меня убаюкали воспоминания о том австрийском коллоквиуме в замке Хаммер-Пургшталя и о Саре, созерцавшей арабскую вязь на входе; помню, как она недоверчиво и восхищенно покачивала головой; впоследствии я часто видел, как она повторяла это движение — с восторгом, удивлением или холодным пренебрежением; именно так — высокомерно и бесстрастно — она приняла мои поздравления, когда я впервые заговорил с ней, восторгаясь ее блестящим докладом и, конечно, яркой красотой; помню темно-рыжую прядь волос, заслонившую почти все ее лицо, когда она, слегка волнуясь в первые минуты выступления, читала свой доклад о чудовищах и чудесах «Золотых копей» — об ужасных демоницах-гулях, принимающих облик прекрасных женщин, джиннах, злых духах, человекообразных существах с громкими устрашающими голосами, о магических обрядах, о полулюдях и фантастических животных. И вот я подхожу к ней, протиснувшись сквозь толпу ученых, осаждающих буфет во время кофе-брейка на одном из балконов под аркадами, с видом на этот типично итальянский двор штирийского замка. Она стоит одна, прислонясь к парапету, с пустой чашкой в руке, озирая белый фасад часовни, в окнах которой отражается осеннее солнце, и я говорю: «Простите, фройляйн, я восхищен вашим великолепным докладом о Масуди; вся эта нежить — просто фантастика!» — а она молча улыбается, наблюдая, как я барахтаюсь между ее молчанием и своей робостью, и тут мне становится ясно, что она ждет, не ударюсь ли я в банальности. Но я только предлагаю ей налить кофе, она снова улыбается, и пять минут спустя мы уже увлеченно беседуем об оборотнях и джиннах; самое поразительное, говорит она, — это то, как Масуди отделяет достоверных созданий от тех, что порождены народной фантазией: он считает джиннов и оборотней-гулей вполне реальными, тогда как, например, злые духи, или грифоны, или птица феникс для него — чисто легендарные персонажи. Масуди сообщает нам массу сведений о жизни оборотней-гулей: поскольку облик и инстинкты этих созданий отталкивают от них людей, они ищут для обитания самые дикие, необжитые места и чувствуют себя хорошо только в пустынях. Внешне они напоминают одновременно и человека, и самого свирепого зверя. И Масуди, будучи истинным «натуралистом», задается вопросом: если оборотни-гули — действительно животные, то как они рождаются и размножаются? Совокупление с людьми, в сердце пустыни, он считает лишь «возможным». Но особенно он привержен идее, выдвинутой мудрецами Индии, которые считают, что оборотни суть воплощение энергии некоторых звезд, когда те появляются на небосклоне.

В наш разговор вмешивается еще один участник коллоквиума, его очень интересует данная тема — возможность совокупления оборотней с людьми; это француз по имени Марк Фожье, в общем вполне симпатичный; он остроумно именует себя «специалистом по арабскому совокуплению», и Сара начинает увлеченно описывать прелести (довольно-таки жуткие) этих чудищ: в Йемене, говорит она, если мужчина был изнасилован во сне оборотнем, что вызывает у него сильный жар и гнойники в самых неподходящих местах, его лечат терьяком — смесью опиума и трав, взошедших при появлении Сириуса, а также с помощью талисманов и заклинаний; если же он умирает, труп нужно обязательно сжечь на следующую ночь после кончины, иначе на свет родится новый оборотень. А если больной выжил, что случается крайне редко, ему делают на груди татуировку — магический рисунок; но ни один автор, насколько известно, до сих пор не написал о том, как рождаются эти чудовища… Оборотни, одетые в лохмотья или закутанные в старые одеяла, издавна занимались тем, что сбивали с пути странников, прельщая их своими песнями, — за это их можно назвать сиренами пустыни; их запах и лица отвратительны, как у разлагающегося трупа, однако они обладают свойством преображаться, когда хотят околдовать человека. Один арабский поэт-антиисламист, по прозвищу Таабата Шарран («тот, кто носит беду под мышкой»), так повествует о своей любовной связи с женщиной-оборотнем: «На заре она явилась мне, дабы стать моей подругой; я испросил ее милостей, и она опустилась предо мной на колени. И если спросят меня о моей возлюбленной, то отвечу, что она скрывается в складках песчаных дюн».

Француз находит этот рассказ забавным и непристойным, мне же страсть поэта к чудовищу кажется скорее трогательной. А Сара неистощима: она говорит и говорит, стоя на этом балконе, тогда как почти все наши ученые собратья уже разошлись по секциям. Вскоре здесь остаемся только мы трое; близится вечер, двор озарен оранжевым светом не то последних лучей заходящего солнца, не то первых электрических светильников во дворе. Волосы Сары блестят в этом свете.

— А известно ли вам, что этот Хайнфельдский замок тоже полон монстров и всяких чудес? Разумеется, это обитель востоковеда Хаммера, но также и место, вдохновившее Шеридана Ле Фаню на роман «Кармилла»[64] — первую историю о вампирах, которая повергла в трепет благопристойное британское общество за десятилетия до появления «Дракулы». В мировой литературе первым вампиром стала женщина. Вы еще не видели выставку на нижнем этаже замка? Это просто фантастика!

Сару переполняет энергия, она меня буквально околдовала, и я покорно иду за ней следом по коридорам огромного здания. Француз вернулся к своим ученым занятиям, а мы с Сарой сачкуем, бродя по темным забытым часовням в поисках воспоминаний о вампирах таинственной Штирии, — выставку разместили на цокольном этаже, ниже первого, в сводчатых подвалах, приведенных в порядок по такому случаю; мы единственные ее посетители; в первом зале — множество раскрашенных деревянных распятий, старинных алебард и скульптур, изображающих сожжение на костре женщин в лохмотьях; это «Колдуньи из Фельдбаха», объясняет нам смотритель; декоратор выставки не пожалел для нас даже звукового сопровождения: мы слышим отдаленные вопли, заглушаемые зловещим треском огня. Я потрясен дивной красотой этих существ, которые так ужасно расплачиваются за сношения с демоном; средневековые художники изобразили их полуобнаженными, и плоть этих про́клятых Богом нечестивиц мелькает в пляшущих языках пламени. Сара все внимательно разглядывает и комментирует, ее эрудиция просто поразительна: откуда она так хорошо знает эти истории, эти легенды Штирии, хотя только что приехала в Хайнфельд, это даже несколько тревожит меня. Я чувствую, как мной овладевает легкий страх, начинаю даже слегка задыхаться в этом сыром подвале. Второй зал посвящен приворотным зельям и магическим эликсирам; в широкой гранитной чаше фонтана, украшенной рунами, виднеется черная жидкость, весьма неаппетитная на вид, но когда мы подходим ближе, раздается фортепианная мелодия, в которой я узнаю тему Георгия Гурджиева[65], одну из его эзотерических композиций; на стене справа — картина с изображением Тристана и Изольды, играющих в шахматы на палубе корабля; Тристан пьет из большого кубка, который держит в правой руке; рядом паж в тюрбане наливает такой же эликсир в кубок Изольды, та смотрит на доску, сжимая в пальцах одну из фигур; ее служанка Бранжьена глядит на них обоих, а на заднем плане катит волны бескрайнее море. И мне внезапно чудится, будто мы находимся в темном лесу, рядом с этой гранитной чашей, а вокруг звучит музыка из «Пеллеаса и Мелизанды»[66]; Сара забавы ради бросает кольцо в черную жидкость, и мне кажется, что это усилило звучание протяжной, таинственной мелодии Гурджиева; я любуюсь Сарой, присевшей на край гранитной чаши: ее длинные кудри ласково касаются высеченных в камне рун, а рука погружена в черную воду.

Третий зал — несомненно, старинная часовня — посвящен «Кармилле» и ее вампирам. Сара рассказывает, что ирландский писатель Шеридан Ле Фаню провел в Хайнфельде целую зиму, еще до того, как здесь поселился востоковед Хаммер; сюжет «Кармиллы» навеян, по ее словам, подлинной историей: граф Пургшталь приютил у себя юную родственницу-сироту по имени Кармилла, которая сразу подружилась с его дочерью Лорой так тесно, что казалось, они выросли вместе; девушки были очень близки, делились друг с другом своими секретами и чувствами. И вот Лора начинает видеть во сне каких-то фантастических животных, которые являются к ней по ночам, обнимают и ласкают; иногда в ее снах они превращаются в Кармиллу, и это ее так поражает, что у нее закрадывается мысль: может быть, Кармилла — переодетый юноша, откуда и происходит ее смятение? Потом Лора заболевает непонятной болезнью, похожей на бледную немочь, которую не удается исцелить ни одному врачу; наконец графу приходит на память похожий случай, произошедший в нескольких верстах от его имения: много лет назад там умерла молодая женщина и на ее горле нашли две глубокие круглые раны — следы от клыков вампира Миллакры Карштейн; Кармилла являет собой анаграмму и реинкарнацию Миллакры, это она высасывает жизненные соки из Лоры; граф должен убить ее и вернуть в могилу, совершив при этом ужасный погребальный обряд.

В глубине крипты, где большие панно кроваво-красного цвета объясняют сношения Хайнфельда с вампирами, стоит кровать с балдахином, аккуратно застеленная белыми простынями; ее деревянные спинки обтянуты полотнищами из блестящего шелка, которые декоратор осветил снизу слабенькими лампочками; в этой мягкой подсветке мы видим на постели тело молодой женщины в легкой, воздушной ночной рубашке — восковую персону, изображающую не то сон, не то смерть; над ее левой грудью, сквозь прозрачную шелковую или кружевную ткань, можно разглядеть две багровые отметины; зачарованная Сара подходит ближе, склоняется над юной красавицей, нежно гладит ее волосы, ее плечи. Мне становится неловко: что означает эта внезапная страстная ласка? — но я тут же ощущаю, как у меня самого сжимается горло от нахлынувшего желания; я смотрю на ноги Сары в черных колготках, касающиеся подола белоснежной рубашки, на ее руки, пробегающие по животу восковой статуи, и мне стыдно за нее, очень стыдно, на лбу проступает испарина, я с трудом перевожу дух, приподнимаю голову с подушки и гляжу в темноту, вспоминая этот последний образ — монументальную кровать, мрачную и вместе с тем мирную крипту; разинув рот, я жадно хватаю прохладный воздух своей спальни и снова чувствую утешительное прикосновение подушки и приятную тяжесть одеяла.

От видения остается только жгучий стыд, смешанный с отзвуками желания.

Какая память просыпается в снах!

И ты пробуждаешься, не успев заснуть, пытаясь сохранить отзвуки чужого наслаждения в самом себе.

Бывают такие уголки, которые легко осветить, а бывают и другие, более потаенные. Темная вода в чаше, несомненно, связана с ужасной статьей, полученной сегодня утром. Забавно, что в мои сны наведался Марк Фожье, хотя я уже много лет не виделся с ним. Он — в роли специалиста по арабскому коитусу! — вот что его рассмешило бы, ведь он не присутствовал на том коллоквиуме. Так почему же, в силу какой скрытой ассоциации он там появился? Не знаю.

В моем сне это был именно Хайнфельдский замок, только, мне кажется, бо́льших размеров. Откуда же возникло неодолимое физическое ощущение утраты, боль разлуки, словно у меня отняли тело Сары? Колдовские зелья, погреба, юные покойницы — когда я думаю об этом, мне кажется, будто это я сам лежу под этим балдахином, будто это я жаждал утешительных ласк Сары на моем собственном смертном ложе. Память — удивительная штука: почему она реанимировала ужасного Гурджиева, господи боже мой?! С какой стати он здесь появился, этот старый восточный оккультист? — я уверен, что та нежная, завораживающая мелодия вовсе не принадлежала ему, просто сны путают маски, а эта была и вовсе непроницаемой.

Так кто же написал ту фортепианную пьесу? Имя вертится у меня на языке: может, Шуберт? — нет, не он; может, это «Песня без слов» Мендельсона? — не знаю, могу только уверенно сказать, что эту музыку я слышал нечасто. Вот если мне сейчас удастся заснуть, она, может быть, вернется ко мне, вместе с Сарой и вампирами.

Насколько мне известно, в замке Хаммера не было ни крипты, ни выставки, а на первом этаже находился ресторанчик с типичной штирийской кухней — там подавали эскалопы, гуляш и Serviettenknodel[67]; но хорошо помню, что мы сразу прониклись взаимной симпатией, Сара и я, несмотря на гулей и противоестественные соития, — сперва поужинали вместе, а потом долго обследовали полки удивительной библиотеки Йозефа фон Хаммер-Пургшталя. Я переводил ей немецкие названия книг, — она плохо знала немецкий, зато ее арабский был на порядок лучше моего и позволял ей объяснять мне содержание книг, в которых я ровно ничего не понимал, и мы еще долго сидели там, плечом к плечу, тогда как наши почтенные коллеги ринулись в ресторан, боясь, что угощения не хватит на всех; я знал ее только со вчерашнего дня, а мы уже сидели рядышком, склонившись над старинным фолиантом, в котором я не видел ни строчки, — мои глаза блуждали по страницам, а сердце бурно билось в груди; я впервые почувствовал аромат ее вьющихся волос, впервые очутился во власти ее улыбки и голоса; как ни странно, за нами никто не наблюдал в этой библиотеке, широкое окно которой выходило на маленький балкончик, нависавший над южным крепостным рвом; мы могли открыть сборник стихов Фридриха Рюккерта с собственноручным посвящением автора своему старому учителю Хаммер-Пургшталю; оно было написано крупным почерком, с широкими интервалами, внизу стояла затейливая, слегка выцветшая подпись, указано место — Нойзес, где-то во Франконии[68], и дата — 1836, тогда как перед нами, на краю рва, трепетали на ветру стебли душистого аира, который называют Kalmus, в старину из него вырезали свирели. «Beshnow az ney tchoun hekayat mikonad»[69] / «Вы слышите свирели скорбный звук?» — говорится в начале «Маснави» Руми, и для нас стало чудесным открытием, что оба этих переводчика с персидского, Хаммер и Рюккерт, сейчас здесь, вместе с нами, и, кроме тростника надо рвом, дарят нам величественное ощущение красоты, соединяя в единое целое нежность Lieder Шуберта и Шумана, персидскую поэзию, водяные растения, из коих там, на Востоке, делают флейты и каламы для писцов, и наши тела, неподвижные и едва соприкасающиеся, при почти полном отсутствии света — как и полагалось в старину, — в этой библиотеке с огромными деревянными шкафами, просевшими под тяжестью лет и книг, скрытых за стеклами с драгоценной мозаикой. Я прочел Саре несколько стихотворений из маленького томика Рюккерта, попытался как мог перевести их ей, не очень-то преуспел в этом переводе с листа, но сознательно тянул время, не желая расставаться, и она ни единым жестом не прервала мой беспомощный лепет, словно мы с ней читали молитву.

Странную молитву — ибо теперь я могу поклясться, что она уже не помнит тот вечер или, скорее, просто не придала ему такого значения, как я, и вот доказательство: сегодня утром я получил от нее, без всяких объяснений, эту противоестественную статью, ввергающую меня в кошмары, достойные старого опиомана.

Но сейчас, лежа в темноте с открытыми глазами, вздыхая и подрагивая от легкой лихорадки, я должен постараться заснуть… и забыть Сару. Теперь уже не принято считать баранов; «Go to your happy place»[70] — так в одном телесериале говорят умирающему, и я спрашиваю себя, где же мой «happy place» — может, в детстве, летом, на берегу озера в Зальцкаммергуте[71], или в оперетте Франца Легара[72] в Бад-Ишле[73], около шикарных автомобилей в Пратере[74], рядом с братом, или у бабушки в Турени[75] — крае, который казался нам экзотическим и чуждым, хотя он таковым не был, где родной язык, которого мы почти стыдились в Австрии, внезапно становился главенствующим; в Ишле все было величественным и танцующим, в Турени все было французским, там резали кур и уток, собирали зеленую фасоль, охотились на воробьев, ели сыры с плесенью в оболочке из пепла, посещали волшебные замки и играли с кузенами, чей говор плохо понимали, ибо мы говорили на французском для взрослых, на французском нашей матери и нескольких франкофонов из нашего венского окружения, то есть на французском, принятом в Вене. Я хорошо помню себя в роли короля сада, с деревянным жезлом в руке, или отважного капитана габары, плывущей вниз по Луаре, мимо крепостных стен Монсоро, прославленного Александром Дюма, или на велосипедной прогулке вдоль виноградников Шинона, — все эти места моего детства вызывают жгучую боль в душе; может быть, из-за их внезапного исчезновения, предрекающего мое собственное, с болезнью и страхом.

Колыбельная? А ну-ка, переберем их по порядку: Брамс, звучащий словно дешевая музыкальная шкатулка, которого слышали все дети Европы, отходя ко сну в своих голубых или розовых кроватках, Брамс — «фольксваген» колыбельных, внушительный и очень эффективный, мало чьи колыбельные усыпляют так же быстро, как Брамс, этот злобный бородач, бессовестный эпигон Шумана, только без его смелости и божественного безумия; Сара обожала один из секстетов Брамса, наверняка первый, — опус № 18, насколько я помню, с темой — как бы это выразиться — захватывающе-назойливой. Самое смешное, что эта тема стала подлинным европейским гимном, зазвучавшим по всей Европе, от Афин до Рейкьявика, а заодно и над нашими милыми белокурыми детскими головками, — я имею в виду эту чертову колыбельную Брамса, простую до ужаса, какими бывают меткие удары шпаги. А до него были Шуман, Шопен, Шуберт, Моцарт и tutti quanti…[76] кстати, это могло бы послужить темой статьи, анализом колыбельной как жанра, с ее достоинствами и недостатками, — к числу последних можно отнести тот факт, что в мире создано очень мало колыбельных для оркестра: колыбельная по определению принадлежит к камерной музыке. Насколько мне известно, в мире не существует колыбельных для электронных инструментов или для препарированного фортепиано[77], но это еще нужно проверить. А вот могу ли я вспомнить какую-нибудь современную колыбельную? Пламенный эстонец Арво Пярт сочинил колыбельные — колыбельные для хора и струнного оркестра, способные усыпить целый монастырь; я писал об этом в моем убийственном разборе его пьесы для оркестра «Восток и Запад»: слушая ее, легко вообразить монастырские дортуары, где юные монахи перед сном поют хором, под управлением бородатых попов. И однако, следует признать, что в музыке Пярта[78] есть нечто успокаивающее, нечто от духовного стремления западных масс к простой музыке, неприхотливой, как колокольный звон, музыке того Востока, в которой ничто не нарушает связь человека с Небесами, Востока, сблизившегося с Западом через христианское credo[79], через духовную опору, столь необходимую в эпоху, когда человек покинут Богом и Провидением, — вот она, самая подходящая колыбельная для человека, который лежит в темноте, здесь и сейчас, чувствуя страх, только страх, один только страх перед больницей и болезнью; я пытаюсь закрыть глаза, но мне боязно остаться наедине со своим телом, с ударами своего сердца, которые кажутся слишком прерывистыми, с болью, которая, стоит лишь о ней подумать, усиливается в каждой клеточке моей плоти. Сон должен напасть неожиданно, исподтишка, сзади — как палач, что душит или обезглавливает вас, как внезапно атаковавший враг; я мог бы просто принять снотворное, вместо того чтобы корчиться, словно раздавленный пес, подыхая от страха под своими пропотевшими одеялами, которые отшвыриваю прочь, слишком жарко мне под ними… но вернемся к Саре и к воспоминанию — поскольку они неотделимы друг от друга: она тоже застигнута болезнью, конечно не той, что я, но все-таки болезнью. Эта история с Сараваком подтверждает некоторые мои опасения: уж не заплутала ли она, целиком и полностью, безвозвратно, на своем Востоке, как все те персонажи, чью историю так тщательно изучала?

Нашу дружбу окончательно скрепила, после Хайнфельда и писем Рюккерта, короткая, тридцатикилометровая экскурсия, на которую мы отправились по завершении коллоквиума; Сара предложила мне сопровождать ее; разумеется, я согласился, прибегнув к невинной лжи — необходимости сменить свой обратный билет на поезд, — и принял участие в прогулке, к великому огорчению гостиничного служащего, который вел машину и явно надеялся побыть с Сарой наедине. Теперь-то я прекрасно понимаю, что этим и объяснялось ее приглашение: я должен был исполнять роль дуэньи, дабы лишить поездку всякого романтического оттенка. Более того, Сара очень плохо знала немецкий, а наш импровизированный водитель с большим трудом объяснялся по-английски, и меня взяли в попутчики (увы, это я понял очень скоро), чтобы оживить дорожную беседу. Я дивился цели этой экскурсии: Сара хотела увидеть памятник битве на Сен-Готарде, точнее, при Могерсдорфе, на расстоянии полета стрелы от Венгрии; я не мог понять, почему ее так интересует сражение 1664 года с османской армией и победа вкупе с ее французскими союзниками близ заброшенной деревушки, на холме, высящемся над долиной Рааба, притока Дуная, который протекает в нескольких сотнях метров от камышей Хайнфельда. Я узнал это далеко не сразу, а перед тем три четверти часа маялся, изыскивая темы для беседы с молодым и не очень любезным водителем, которому не понравилось, что я сижу в его машине, на том месте, где он надеялся увидеть Сару в ее мини-юбке, да я и сам себя спрашивал, зачем пошел на все эти расходы — билет на поезд, лишняя ночь в гостинице Граца, — неужели для того, чтобы соперничать с этим деревенским официантом, который, если честно, был вовсе не таким уж противным. (Догадываюсь, что Сара, преспокойно сидевшая сзади, наверно, здорово потешалась при мысли, что ей удалось избежать сразу двух эротических ловушек, поскольку вожделенные мечты обоих претендентов на ее благосклонность неизбежно обрекали их на полное фиаско.) Парень был родом из Регенсбурга, он окончил местную школу гостиничного бизнеса и по дороге рассказал нам пару забавных историй о селении Галлерин, принадлежащем семейству Пургшталь, орлином гнезде, существующем с тысячного года на горной вершине, которую за всю историю ни разу не удалось захватить ни венграм, ни туркам. Вокруг нас простирались пышные, позолоченные осенью рощи долины Рааба; холмы и древние погасшие вулканы Марша еще зеленели под бескрайним серым небом, чередуя на своих склонах леса и виноградники, и мы любовались этим идиллическим пейзажем Mitteleuropa[80], которому не хватало для полноты картины разве что легкой дымки тумана да переклички фей и колдуний в лесной тишине; заморосил легкий дождичек, было одиннадцать часов утра, хотя вполне могло быть и пять вечера, и я спрашивал себя, какого черта я здесь делаю в воскресенье, когда мог бы спокойно сидеть в своем поезде, идущем в Тюбинген, а не трястись в машине на поле проигранной битвы, в компании почти незнакомой девушки и официанта из деревенской гостиницы, который наверняка получил водительские права каких-нибудь пару месяцев назад; мало-помалу я погружался в угрюмое молчание; мы, конечно, прозевали нужный поворот и оказались на венгерской границе, в виду Сен-Готарда, городка, чьи дома виднелись из-за убогого здания таможни; молодой наш водитель был крайне смущен, мы развернулись и поехали назад, — деревня Могерсдорф находилась в нескольких километрах отсюда, на склоне холма, который нам и был нужен: там некогда располагался военный лагерь войска Священной империи, о чем свидетельствовал огромный, десятиметровый бетонный крест, воздвигнутый в шестидесятых годах XX века; ансамбль дополняли стоявшая поодаль часовня из того же материала и тех же лет постройки и каменный обзорный круг с изображениями хода битвы. Отсюда открывался прекрасный вид на местность: слева, со стороны Венгрии, мы видели долину, простиравшуюся к востоку до самого горизонта; с южной стороны на тридцать-сорок километров тянулась цепь волнистых холмов, отделявших нас от Словении. Сара, едва выйдя из машины, пришла в волнение; осмотревшись вокруг, она полюбовалась пейзажем, потом крестом, твердя: «Это просто фантастика!», несколько раз прошлась от часовни к кресту и обратно, затем стала изучать большой обзорный круг. Я уже начал спрашивать себя (как, наверное, и наш водитель, который курил, облокотившись на дверцу машины и с легким испугом поглядывая на меня), уж не присутствуем ли мы на реконструкции какого-нибудь преступления, на манер Рультабия[81] или Шерлока Холмса, и ждал, что она сейчас начнет выкапывать из земли проржавевшие мечи или лошадиные кости и объяснять нам дислокацию того или иного полка уланов или пьемонтских копейщиков (если таковые вообще участвовали в этой схватке со свирепыми янычарами). Я втайне надеялся, что это позволит мне блеснуть эрудицией, украсив ее описание битвы своим знанием турецкой военной музыки и ее значения для стиля «alla turca», столь популярного в XVIII веке, взять хоть самый известный пример — Моцарта с его знаменитым «Турецким маршем»; короче, я ждал своего часа, затаившись до поры до времени около машины, в компании нашего возницы, не собираясь шлепать по грязи дальше, к краю площадки, каменному кругу и огромному кресту, однако прошло минут пять, а Сара, уже прекратив свою беготню, все еще стояла в раздумьях, с видом детектива-любителя, над картой сражения, словно ждала, что я к ней подойду; делать нечего, я двинулся в ее сторону, надеясь, что это чисто женская уловка, намерение привлечь меня к себе; увы, то ли воспоминание о битвах былых времен несовместимо с любовными играми, то ли я плохо знал Сару: впечатление было такое, словно я помешал ей думать и изучать пейзаж. Разумеется, в этом месте ее больше интересовало то, как был создан этот мемориал, а не само сражение: монументальный крест, воздвигнутый в 1964 году, который знаменовал разгром турок, теперь служил границей, стеной, отделявшей нас от коммунистической Венгрии, современного восточного блока, нового врага, нового Востока, который столь естественно сменил тот, старый. И в ее размышлениях не было места ни для меня, ни для «Турецкого марша» Моцарта; она достала из кармана блокнотик, что-то записала и улыбнулась мне, явно очень довольная этой экспедицией.

Снова зарядил дождик; Сара закрыла блокнот и сунула его в карман своего черного плаща; мне пришлось отложить на обратный путь соображения о влиянии турецкой военной музыки, с ее ударными инструментами, на европейскую; несомненно, что в 1778 году, когда Моцарт писал свою одиннадцатую фортепианную сонату, присутствие османских войск в Европе, осада Вены и вот эта битва при Могерсдорфе были давно уже забыты; тем не менее его «Rondo alla turca», вполне возможно, звучало очень современно, живо напоминая о связи с мехтером[82] — оркестром янычар; уж не знаю, что его вдохновило — может, рассказы путешественников, или же он просто был гением синтеза и потому блестяще воспроизвел все характерные черты турецкого стиля эпохи; я и сам, желая блеснуть эрудицией в нашей колымаге, тащившейся по равнине Штирии, в золоте осенней листвы, отважился на «синтез» (что было чистым бахвальством!), помянув работы Эрика Райса и Ральфа Локка, которых уж никак не обойти при разборе данной темы. Моцарту удалось настолько блестяще перенести турецкий колорит, ритмы и ударные инструменты на европейскую почву, что даже великий Бетховен, в своем собственном марше из музыки к пьесе «Афинские развалины», с его «там тататам, там-там тата там», всего лишь скопировал Моцарта или, быть может, решил воздать ему должное. Впрочем, для того, чтобы создать хорошую восточную музыку, одного желания мало. Мне не терпелось рассказать Саре — именно теперь, чтобы немного развлечь ее, — о том веселом перформансе, записанном в 1974 году, который устроили восемь всемирно известных пианистов: составив на сцене звездочкой восемь роялей, они исполнили «Турецкий марш» Бетховена; в первый раз мелодия в этой странной аранжировке прозвучала в унисон, из-под шестнадцати рук; затем, после аплодисментов, музыканты снова уселись на свои места и заиграли тот же марш, но уже в шутливом ключе: Жанна Мари Дарре[83] «путала» ноты, Раду Лупу[84] извлек откуда-то феску и нахлобучил на голову — вероятно, желая показать, что он, румын, здесь ориентальнее всех; он даже вынул из кармана сигару и закурил ее, ухитряясь при этом что-то играть и одновременно стряхивать пепел на соседей, к великому неудовольствию сидевшей рядом Алисии де Ларрочи[85], которая не находила ровно ничего смешного в этой какофонии с диссонансами и фальшью, как и бедная Джина Бахауэр[86], чьи руки казались до смешного крошечными в сравнении с ее грузным телом; несомненно, «Турецкий марш» — единственная пьеса Бетховена, над которой они могли позволить себе так порезвиться, хотя втайне, вероятно, мечтали повторить сей подвиг, например, с одной из баллад Шопена или с сюитой для фортепиано Шёнберга; хотелось бы услышать, что способны привнести в эти произведения юмор и клоунада. Кстати, вот и вторая тема для статьи — намеренные искажения стилистики и ирония в музыке XX века; правда, сама идея не нова, — по-моему, на нее уже кто-то замахнулся: нечто подобное, как мне смутно помнится, написано (но кем?) по поводу иронии у Малера.

Что меня поражало в Саре, так это ее эрудиция — любознательность и эрудиция; я отметил это еще в Хайнфельде: перед приездом туда она досконально изучила (и не с помощью Google, в те давние времена его и в помине не было) биографию востоковеда Хаммер-Пургшталя и знала его жизнь в таких подробностях, что у меня возникло подозрение, уж не прочитала ли она его «Мемуары», а значит, солгала мне насчет своего плохого владения немецким; вот и на экскурсию в Могерсдорф она отправилась во всеоружии, заранее изучив все эпизоды этой забытой битвы, где турки, имея численное превосходство, были поражены внезапной атакой кавалеристов Священной империи, ринувшихся на них с вершины холма, когда они только-только переправились через Рааб и еще не успели выстроить линию обороны; как тысячи янычар, зажатых между войсками противника и рекой, безуспешно пытались отступить, но в большинстве своем либо утонули, либо были изрублены на берегу; по словам Сары, бой был настолько жестоким, что в одной турецкой поэме описывается искромсанное тело солдата, которое унесло течением до самого Дьёра[87]: отправляясь на войну, он обещал своей невесте вернуться, но теперь его разлагавшийся труп плыл по реке, свидетельствуя об ужасном исходе сражения; глаза ему выклевали во́роны, потом от тела отвалилась голова, вот так оно и продолжило свой последний путь по водам Дуная, который нес его к Белграду, а может, даже к морю и к Стамбулу, дабы поведать о мужестве и стойкости янычар, — на обратной дороге я попытался перевести этот рассказ нашему шоферу, который, как я заметил в зеркале заднего вида, поглядывал на Сару с некоторым испугом: нелегко флиртовать с молодой женщиной, которая описывает вам битвы, гниющие трупы и оторванные головы, даже если она повествует об этом с искренним сочувствием. Перед тем как думать о прекрасном, следует погрузиться в самую гущу кошмара и проникнуться им до глубины души — вот в чем заключалась теория Сары.

Наш молодой сопровождающий в конечном счете оказался вполне симпатичным; он доставил нас в Грац к середине дня, со всем нашим имуществом, и даже вышел из машины, чтобы показать гостиницу, которую хорошо знал, в Старом городе, рядом с подъемником на Шлоссберг[88]. Сара горячо поблагодарила его, я тоже.

Я, конечно, мог бы пойти на вокзал и поймать первый же поезд на Вену, но эта молодая женщина, с ее историями о монстрах, востоковедах и битвах, слишком притягивала к себе, чтобы расстаться так скоро, — ведь у меня была возможность провести наедине с ней вечер, вместо того чтобы беседовать с мамой (что было не неприятно, но слишком обыденно); я, конечно, бывал наездами в Тюбингене, но только для того, чтобы сбежать из Вены, слишком душной и надоевшей, а не для того, чтобы ужинать с матерью каждое воскресенье. Через шесть недель мне предстояло первое путешествие в Стамбул, и турецкие предвестия этого вояжа здесь, в Штирии, привели меня в восторг, — ведь и сам Йозеф Хаммер, юный драгоман[89], начал свою карьеру (кстати, после восьмилетнего обучения в венской школе переводчиков!) в дипломатической миссии на Босфоре. Стамбул, Босфор… вот он — мой лучший мир, happy place, куда я и сейчас отправился бы с радостью, не задержи меня врачи на Порцеллангассе; я поселился бы в крошечной квартирке на самом верху узкой многоэтажки в Арнавуткёй или Бебеке[90] и любовался бы проходящими пароходами, считая их и созерцая восточный берег Босфора, меняющий свои цвета в зависимости от времени года; иногда я садился бы на морской трамвайчик и плыл бы в азиатскую часть Стамбула — в Ускюдар или в Кадыкёй, чтобы посмотреть на зимнее освещение Багдадского проспекта, — и возвращался бы домой закоченевшим, с утомленными глазами, сожалея о том, что не купил себе перчатки в одном из тамошних ярко освещенных торговых центров, отогревая руки в карманах и лаская взглядом башню Леандра, кажущуюся такой близкой в ночной тьме посреди Босфора; потом, вскарабкавшись к себе на верхний этаж, я бы готовил крепчайший, темно-красный, очень сладкий чай и, выкурив трубочку со смесью табака и опиума, всего одну, сладко задремывал бы в кресле, вздрагивая временами от трубных звуков тревожных сирен[91] с танкеров, идущих из Черного моря.

Будущее казалось таким же лучезарным, как Босфор в погожий осенний день, и сулило такие же радости, как этот вечер в Граце, наедине с Сарой, в девяностых годах; первый ужин с ней, с глазу на глаз… эта перспектива слегка пугала меня романтическим настроем, какого требовал протокол подобной церемонии (притом что на столиках «Гестхауса» даже не стояли свечи в оловянных шандалах); зато Сара ничуть не робела — рассуждала точно так же, как прежде, бодро описывала те же ужасы, словно мы закусывали, например, в кафетерии университетского общежития, говорила ни громче, ни тише, тогда как меня чинная атмосфера, приглушенный свет и элегантные фраки официантов заставляли почти шептать, как шепчут при интимных признаниях, — правда, я не очень-то понимал, какие тайны могу поведать этой молодой женщине, которая продолжала увлеченно описывать турецкие баталии, довольная нашим посещением Граца и Landeszeughaus — Арсенала Штирии, с его подлинным оружием XVII века. В этом красивом старинном здании с богато декорированным фасадом хранилась обширная коллекция старинного оружия, размещенного так искусно и обдуманно, словно завтра на Херренгассе должны были выстроиться в очередь пятнадцать тысяч человек, чтобы взять кто саблю, кто панцирь, кто аркебузу или пищаль и идти на защиту родного края от гипотетической атаки мусульман; здесь были тысячи мушкетов, сотни пик и алебард, способных останавливать коней на всем скаку, множество касок и шлемов, сберегающих головы пехотинцев и всадников, и несчетные запасы холодного оружия и пороховниц, готовых послужить в бою; многие экспонаты этой идеально организованной выставки, которые верно послужили своим владельцам, внушали легкий страх: панцири носили следы пуль, которые они отразили, лезвия мечей были зазубрены бесчисленными ударами о металл; нетрудно вообразить, какую боль причиняли все эти ныне бездействующие предметы, какую жуткую смерть сеяли они вокруг себя в разгаре битвы, пронзая животы, кромсая тела на части.

В этом Арсенале, говорила Сара, царит мертвая тишина, красноречивое молчание этих орудий смерти, которые надолго пережили своих владельцев, запечатлев на себе их страдания, судьбы и, наконец, уход: вот о чем она толковала мне во время нашего ужина — о молчании, сгустившемся в этом Арсенале; она сопоставляла его с многочисленными письменными свидетельствами, которые ей довелось прочитать, — главным образом с турецкими, с забытыми голосами, повествующими об этих схватках; и мне пришлось провести весь вечер, созерцая и слушая ее — или мне теперь так кажется? — склоняясь перед ее обаянием, зачарованно впитывая ее слова, где смешивались история, литература и буддистская философия; теперь мне не верится, что я рассматривал, как музейный экспонат, ее тело, ее сверкающие глаза, легкую россыпь веснушек на щеках, грудь, которую она часто заслоняла руками, опираясь на них подбородком, словно хотела скрыть наготу; этот машинальный жест всегда казался мне очаровательно-стыдливым и вместе с тем обидным, словно напоминавшим о скрытом вожделении моего устремленного на нее взгляда. Память — странная вещь: вот я не способен вспомнить ее вчерашнее лицо, вчерашнее тело, они тают, уступая место сегодняшним образам, но в окружении прошлого; так, например, я уверен, что добавил к разговору одно музыкальное уточнение: в той битве при Могерсдорфе принимал участие один ныне забытый музыкант эпохи барокко — князь Пал I Эстерхази[92], великий воин-композитор или великий композитор-воин (единственное сочетание, известное в истории), который несчетное количество раз воевал с турками, сочинил множество кантат, в том числе великолепный цикл «Harmonia caelestis», и прекрасно играл на клавесине; неизвестно, был ли он первым автором, вдохновлявшимся турецкой военной музыкой, которую так часто слышал, но лично я в этом сомневаюсь: после стольких сражений и несчастий, постигших его родину, он, скорее, желал позабыть все, связанное с жестокостью, и посвятить себя (вполне успешно) Небесной гармонии.

И кстати, по поводу военной музыки: над моей головой снова раздается треск паркета — мой верхний сосед герр Грубер готовится отойти ко сну. Значит, уже двадцать три часа… нет, все-таки это невероятно: ну почему этот господин каждый вечер, каждый божий вечер, топает в сортир и в ванную ровно в одиннадцать часов, заставляя стонать свой паркет и дребезжать мои люстры?!

На обратном пути из Тегерана я остановился в Стамбуле, где провел три прекрасные недели в почти полном одиночестве, если не считать памятного визита к прусскому археологу Михаэлю Бильгеру, с которым хотел отпраздновать свое «освобождение», — еще бы, я считал, что после десятимесячного безвылазного сидения в Тегеране, отмеченного невыразимым унынием, заслужил грандиозное празднество в центре города, в прокуренных барах и тавернах, где есть музыка, девушки и алкоголь; кажется, это был единственный случай в моей жизни, когда я надрался в стельку, одурев от выпивки, от шумного гомона, от женских волос и ярких красок, от свободы и оттого, что забыл наконец о боли, причиненной отъездом Сары; Бильгер, в силу своей профессии, был прекрасным гидом: он проволок меня по всем барам квартала Бейоглу и прикончил в каком-то ночном заведении, где я и рухнул без чувств, посреди шлюх в пестрых нарядах, уткнувшись лицом в блюдо сырой моркови с лимонным соком. На следующий день он рассказал, что ему пришлось тащить меня чуть ли не на руках в мою гостиницу; по его словам, я распевал во всю глотку (вот ужас-то!) «Марш Радецкого»[93], но я ему не поверил: какого черта (даже на пути в Вену) исполнять эту военную мелодию во тьме стамбульской ночи! — нет, Бильгер, конечно, подшутил надо мной, его всегда забавлял мой венский акцент, я уверен, что никогда не пел вслух и даже не насвистывал что-нибудь из Иоганна Штрауса, разве что его «Па-де-патинер»[94]; еще в лицее уроки вальса были для меня настоящей пыткой; впрочем, вальс вообще истинное проклятие Вены, его следовало бы запретить после установления республики, так же как и дворянские титулы, это избавило бы нас от множества кошмарных ностальгических балов и мерзких концертов для туристов. Да, отменить все вальсы, кроме, конечно, одного коротенького, для флейты и виолончели, — вальса Сары, «темы Сары», одной из тех загадочных детских нестройных мелодий, которую она подхватила неизвестно где и к которой так и тянет вернуться: музыка — хорошее укрытие от несовершенства мира и телесных недугов.

На следующий день в Стамбуле я проснулся бодрым, как ни в чем не бывало, — энергетика этого города и удовольствие от беготни по его улицам начисто стерли последствия выпитого накануне алкоголя: ни мигрени, ни тошноты, все куда-то улетучилось; ветер с Босфора бесследно унес и Сару, и воспоминания.

Коротенький вальс — мощный наркотик: теплые звуки виолончели обволакивают мелодию флейты, и есть нечто бесспорно эротическое в этом дуэте инструментов, где каждый ведет свою тему, выпевает свою фразу так, словно гармония — это одновременно и строго просчитанная дистанция, и мощная связь, и непреодолимое пространство — тяга, которая соединяет нас друг с другом, препятствуя, однако, полному слиянию. Змеиный коитус — кажется, это выражение Стравинского[95], но неизвестно, что он имел в виду — уж наверняка не вальс. У Берлиоза в «Фаусте», «Троянцах» и «Ромео и Джульетте» любовь — это всегда диалог альта с флейтой или гобоем; давненько я не слушал «Ромео и Джульетту», там есть пассажи, потрясающие своей страстью — жестокостью и страстью.

Между оконными шторами слабо брезжит свет фонарей с ночной улицы; с таким же успехом я мог бы сейчас снова взяться за чтение, но мне необходимо отдохнуть, иначе завтра я встану измученным вконец.

В Граце мне, конечно, тоже плохо спалось после того ужина тет-а-тет; я чувствовал себя слегка уязвленным совершенством этой девушки, ее красотой, но главное — способностью рассуждать, комментировать и с какой-то детской непосредственностью вываливать на собеседника самые невероятные сведения. Догадывался ли я уже тогда, что наши пути сойдутся, предчувствовал ли то, что началось между нами с этого ужина, или просто слепо повиновался своему желанию, когда говорил ей «доброй ночи» в коридоре, который доселе прекрасно помню, как и свой номер — стены с панелями каштанового цвета, мебель светлого дерева, темно-зеленый абажур; помню, как растянулся на узкой кровати, подложив под затылок скрещенные руки, и стал глядеть в потолок, вздыхая и горько сожалея о том, что ее нет рядом, что мне не дано насладиться ее телом после того, как я насладился ее интеллектом; первое же письмо, которое я напишу, будет адресовано ей, поклялся я себе, думая о предстоящем путешествии в Турцию, и уже вообразил себе эту бурную корреспонденцию — смесь лирики, описаний и музыкальной эрудиции (но в основном лирики). Кажется, я подробно рассказал ей о цели моего стамбульского вояжа, о европейской музыке в Стамбуле XIX и XX веков, о Листе, Хиндемите[96] и Бартоке[97] на Босфоре, от Абдул-Азиза[98] до Ататюрка,[99] — этот проект принес мне грант одного весьма солидного фонда, чем я ужасно гордился; в основе его лежала статья о брате Гаэтано Доницетти — Джузеппе[100], приобщившем к европейской музыке турецкую правящую элиту; интересно, чего стоит этот текст сегодня, — наверняка немногого, за исключением биографии этого странного, ныне почти забытого композитора, который прожил сорок лет в тени султанского трона и был погребен в соборе на Бейоглу под звуки военных маршей, сочиненных им для Османской империи. (Сара сказала бы: решительно, военная музыка — главный предмет обмена между Востоком и Западом; трудно поверить, что эта музыка, такая моцартовская, снова нашла, в каком-то смысле, свои корни в османской столице, пятьдесят лет спустя после создания «Турецкого марша»; если вдуматься, становится вполне понятно, отчего турок так очаровало это преобразование их собственных ритмов и звучаний, ибо — пользуясь словарем Сары — в каждом явлении есть что-то от другого[101]).

Нет, нужно свести свои мысли к молчанию, вместе того чтобы предаваться воспоминаниям и печали этого коротенького вальса; не прибегнуть ли к одной из техник медитации, с которой знакома Сара и которую она мне разъясняла здесь, в Вене, слегка при этом посмеиваясь: попробуй-ка глубоко дышать, отгони все мысли в бескрайний белоснежный простор, сомкни веки, сложи руки на животе и изображай смерть, пока она не пришла.

23:10

Сара у себя в номере, в Сараваке, полуобнаженная, на ней только майка-безрукавка да хлопчатобумажные шорты; легкая испарина увлажнила спину между лопатками и подколенные ямки, скомканная простыня отброшена к ногам. Несколько насекомых, почуявших биение крови спящей, еще цепляются за москитную сетку, хотя солнечные лучи уже пробились в комнату сквозь древесную листву. The long house[102] просыпается, вот и женщины вышли за порог, на деревянную веранду, и начали готовить еду; Сара смутно слышит постукивание мисок, глухое, как звуки семантры[103], и непривычные интонации говорящих.

В Малайзии рассветает на семь часов раньше, чем у нас.

Сколько же я продержался — неужели почти десять минут, — ни о чем не думая?

Сара в джунглях Бруков[104] — белых раджей Саравака, династии британцев, что захотели стать повелителями Востока и стали ими, правя страной почти целый век, среди пиратов и головорезов.

С тех прошло время, много времени.

Позади — замок в Хайнфельде, венские прогулки, Стамбул, Дамаск, Тегеран, и вот теперь мы лежим, каждый на своем месте, на разных концах планеты. У меня слишком сильно бьется сердце, я это чувствую, да и дыхание участилось, — повышенная температура может вызывать легкую тахикардию, сказал мне врач. Нужно встать с постели. Или же взять какую-нибудь книгу. Забыть. Не думать об этих проклятых анализах, о болезни, об одиночестве.

Вообще-то, я могу написать ей письмо, вот что меня развлекло бы: «Дражайшая Сара, спасибо тебе за статью, хотя, признаюсь, ее содержание меня встревожило, — ты в порядке? И что ты делаешь в Сараваке?» Нет, слишком безразлично. «Дорогая Сара, должен тебе сообщить, что я умираю». Нет, слишком преждевременно. «Дорогая Сара, мне тебя не хватает». Слишком откровенно. «Дражайшая Сара, разве былые горести не могут когда-нибудь обернуться новыми радостями?» Красиво звучит — «былые горести». Не случалось ли мне заимствовать подобные перлы у поэтов для своих писем из Стамбула? Надеюсь, она их не сохранила — этот памятник напыщенной глупости.

Жизнь подобна симфонии Малера: она никогда не возвращается вспять, никогда не начинается сначала. От этого ощущения времени, окрашенного меланхолической покорностью, сознанием конечности жизни, нет лекарства, кроме разве опиума и забвения; диссертацию Сары можно рассматривать (мне только сейчас пришло это в голову) как каталог меланхолий, самый странный из каталогов, список людей — жертв меланхолии, разного склада ума, разных национальностей, — Садега Хедаята, Аннемари Шварценбах[105], Фернандо Пессоа[106]; называю самых ее любимых, хотя им-то она посвятила в своем исследовании меньше всего страниц, скованная ограничениями Науки и Университета, бдительно следивших за «чистотой» ее текста — «Образы иного между Востоком и Западом». Не могу понять, что́ она искала в течение всей своей научной жизни, полностью затмившей реальную, и не был ли этот поиск ее собственным способом исцелиться, победить черную меланхолию — сперва с помощью странствий, затем с помощью знания, а дальше с помощью мистики; могу поклясться, что меня тоже (если считать, что музыка — это упорядоченное, ограниченное время, преображенное в звуки, и если я сегодня ворочаюсь с боку на бок в постели) настигло великое зло, которое современная психиатрия, ненавидящая искусство и философию, называет «структурной депрессией», притом что врачей интересует, в моем случае, только ее физическая сторона, а именно мои боли, вполне реальные, — а уж как хочется, чтобы они были воображаемыми… я скоро умру, я скоро умру — вот весть, которую мне следовало бы послать Саре… нет, нужно дышать, нужно спокойно дышать, включить свет и запретить себе катиться по этой наклонной плоскости. Я буду бороться!

А где мои очки? Как тускло светит лампа у изголовья, давно пора ее сменить. Сколько раз я включал и выключал ее по вечерам, твердя себе эти слова! Ох уж эта расхлябанность! И повсюду валяются книги. Вещи, картины, музыкальные инструменты, на которых я уже никогда не научусь играть… Ну где же эти очки? Без них невозможно разыскать материалы коллоквиума в Хайнфельде, там ведь был ее текст о гулях, джиннах и других чудовищах, а заодно и мой доклад, посвященный Аль-Фараби. Я ничего не выбрасываю, зато все теряю. Время безжалостно обирает меня. Недавно я обнаружил, что у меня пропали два тома из полного собрания сочинений Карла Мая[107]. Вроде бы пустяк, но ведь я теперь никогда не смогу их перечитать, так и умру, не перечитав их; боже, как страшно думать, что однажды я буду так безнадежно мертв, что не перечитаю его «Пустыни» и «Гаремы»! И что моя любимая «Панорама Стамбула с высоты Галатской башни» закончит свои дни в лавке венского антиквара, который продаст ее первому встречному, равнодушно заметив, что она попала к нему из коллекции одного недавно умершего востоковеда. Так стоит ли менять лампу у изголовья?! «Панорама Стамбула»… или вот еще рисунок Дэвида Робертса[108], изображающий вход султана Хассана в каирскую мечеть, литографированный Луи Хагом[109] и тщательно раскрашенный вручную для королевской лотереи, — жалко будет, если антиквар спустит эту гравюру за гроши, я отдал за нее целое состояние. Вот, кстати, поразительная черта Сары: у нее нет ровно никакого имущества. Все свои книги и изображения она носит в голове — в голове и в своих бесчисленных блокнотах. А вот меня вещи утешают. Особенно книги и партитуры. Утешают — или пугают. А может, пугают в той же мере, что и утешают. Хорошо представляю себе Сарин чемоданчик, с которым она поехала в Саравак: семь пар трусиков, три лифчика, столько же маек и шортов, джинсы и чертова куча наполовину исписанных блокнотов, вот и все хозяйство. Когда я впервые отправился в Стамбул, мама заставила меня взять с собой мыло, стиральный порошок, аптечку и зонт. Мой чемодан весил тридцать шесть кило и доставил много неприятностей в венском международном аэропорту Швехат; мне пришлось вернуть часть груза маме, которая, к счастью, решила меня проводить; с болью в душе я оставил ей переписку Листа и статьи Гейне (как же мне их потом не хватало!), но так и не смог всучить пакет стирального порошка, рожок для обуви и горные ботинки, она твердила: «Но это же необходимые вещи, как ты будешь жить без рожка? Да он и весит-то всего ничего!» — слава богу, она не навязала мне крючок для снятия сапог, зато пришлось везти с собой целую коллекцию галстуков и пиджаков — «на случай, если тебя пригласят к приличным людям». Еще немного, и она заставила бы меня взять с собой дорожный утюг; я с трудом убедил ее, что если в тех далеких краях действительно не достать хороший австрийский стиральный порошок, то уж электротоваров там завались, они продаются на каждом шагу, благо от Турции рукой подать до Китая с его фабриками; это ее хоть немного утешило. Итак, чемодан стал моим крестом, тридцатикилограммовым крестом, который я с трудом таскал на себе (колесики, разумеется, не выдержали этой тяжести и отвалились при первом же толчке) от одной квартиры к другой, по ужасающе крутым улочкам Стамбула, от Еникёй до площади Таксим, грузом, который навлек на меня множество саркастических насмешек соседей по жилью, особенно из-за стирального порошка и аптечки. Тщетно я пытался изображать отважного первопроходца, авантюриста, исследователя, кондотьера, — в их глазах я был всего лишь маменькиным сынком, нагруженным лекарствами от диареи и прыщей, а также иголкой и нитками — «на всякий случай». Неприятно сознавать, что с тех пор я так и не изменился, что все мои поездки не превратили меня в бесстрашного, отважного, загорелого путешественника, оставив бледным, тщедушным очкариком, который нынче дрожит при мысли, что ему нужно проследовать через свой квартал к больнице.

Вот так сюрприз: отсветы лампы выявили на «Панораме Стамбула с высоты Галатской башни» слой пыли, из-за которой почти не видно кораблей; надо бы ее смахнуть, а главное, разыскать наконец проклятые очки. Я купил эту фотогравюру в лавке, расположенной на задах Истикляль Каддеси[110], и в этой пыли — скорее всего, первородной — виноват сам Стамбул со своей грязью; меня тогда сопровождал археолог Бильгер; согласно последним сведениям, он все еще не излечился от безумия и чередует пребывание в больнице с периодами пугающей экзальтации, в которой обнаруживает могилу Тутанхамона в городских садах Бонна, после чего снова впадает в ступор, вызванный наркотическими препаратами и депрессией, — трудно понять, в какой из этих двух стадий он более опасен. Достаточно послушать, как он кричит, бешено жестикулируя, что стал жертвой проклятия фараона, что его ученые собратья строят против него козни с целью не допустить к руководящим постам, и становится ясно, как безнадежно он болен. В последний раз мы виделись, когда меня пригласили на конференцию в Бетховенхаус; я пытался избежать встречи с ним, но, к несчастью, он в то время не лежал в клинике, а сидел в зале, да еще в первом ряду, и, конечно, задал мне длинный и бессвязный вопрос по поводу антибетховенской клики, организовавшей заговор в имперской Вене; в его словах смешалось все — озлобленность, паранойя и твердая уверенность в том, что он непонятый гений; публика, конечно, не слушала этот бред и только с горестным недоумением смотрела на беднягу, а дама-председатель бросала на меня испуганные взгляды. Одному Богу известно, как близко мы дружили прежде; ему прочили блестящее будущее; какое-то время он даже возглавлял информационный отдел престижного Немецкого археологического института в Дамаске. Он прекрасно зарабатывал, разъезжал по Сирии в шикарном белом внедорожнике, обследовал места международных раскопок, от сирийских, уже начатых, до еще не тронутых древнегреческих мест обитания; обедал с директором Сирийского национального музея древностей и водился со многими высокопоставленными дипломатами. Однажды мы его сопровождали в инспекционной поездке по Евфрату, в самом сердце пустыни, недалеко от многострадальной Ракки[111], и восхищенно смотрели на европейских археологов, которые в поте лица трудились под жгучим солнцем, руководя бригадами сирийских рабочих, виртуозно управлявшихся с лопатами, и указывая им, где и как нужно копать, чтобы высвободить из-под толщи песка руины древних строений. Местные жители в куфиях[112] начинали работу на холодном рассвете, чтобы закончить ее до полдневной жары; они копали по указаниям французских, немецких, испанских или итальянских ученых, многим из которых не было и тридцати лет; чаще всего они работали бесплатно, лишь бы приобрести опыт раскопок на том или ином телле[113] Сирийской пустыни. У каждой страны был свой участок на территории, простиравшейся вдоль берега реки до бесплодных земель плато Джезире на границе с Ираком: у немцев — Телль-Халаф и Телль-Бья, включавший в себя месопотамский город с нежным названием Тулул; у французов — Дура-Европос[114] и Ма́ри[115]; у испанцев — Халабия[116] и Телль-Халула[117], и так далее; каждая группа ревностно охраняла от других свои развалины, как дети оберегают свои шарики для игры, но едва вставал вопрос о получении денежных субсидий из Брюсселя, как все они тут же объединялись, ибо давно уже поняли, что главная выгода таится не в земле, а в сейфах Европейского сообщества. Бильгер чувствовал себя здесь вольготно, как рыба в воде; нам он казался эдаким Саргоном[118], повелителем всех этих трудяг: оценивал ход работ, найденные артефакты, планы, называл рабочих по именам — Абу Хасан, Абу Мохаммед; и хотя местные получали за свой труд жалкие гроши, все-таки это было гораздо больше, чем платили на какой-нибудь современной стройке; вдобавок им было куда интереснее работать на «этих франков», в их «сахарах»[119] и шейных платках кремового цвета. В этом и заключалось великое преимущество «восточных» раскопок: если в Европе археологам пришлось бы, в силу жалких ассигнований, копаться в земле собственноручно, то здесь, в Сирии, они могли позволить себе, по примеру своих достославных предшественников, поручить эту низменную задачу местным жителям. Как говорил Бильгер, цитируя героев фильма «Хороший, плохой, злой»[120], «люди делятся на две категории — на тех, у кого есть револьвер, и на тех, кто копается в земле». В результате европейские археологи овладели арабским языком в чисто специфической, конкретной области: копать здесь, расчистить там, лопатой, мотыгой, маленькой мотыгой, лопаточкой (расчистка кистью была прерогативой белых людей), копать осторожно, расчистить быстро; нередко можно было услышать вот такие диалоги:

— Копать на метр в глубину.

— Хорошо, шеф. Большой лопата?

— Э-э-э… большой лопатой… Нет, не большой лопатой. Скорее мотыгой.

— Большой мотыга?

— Э-э-э… большой мотыгой?.. Нет, маленькой мотыгой.

— Значит, на метр в глубина, маленький мотыга?

— Na’am na’am. Chouïa chouïa[121], тебе ясно? Только не спеши, — не дай бог, обрушишь мне эту стенку, о’кей?

— Да, шеф.

Разумеется, при таких условиях случалось много недоразумений, приводивших к неисправимым потерям для науки: не сосчитать, сколько стен и стилобатов[122] пали жертвой извращенного союза лингвистики и капитализма, но в общем и целом археологи были довольны своим персоналом, который они обучали постепенно, сезон за сезоном, бережно обращаться с древностями: многие рабочие передавали эту науку от поколения к поколению, были знакомы с самыми известными специалистами по восточной археологии и фигурировали на фотографиях раскопок начиная с тридцатых годов. Тем не менее я часто спрашивал себя: а как они сами относятся к тому далекому прошлому, которое помогают нам восстанавливать? Вот и Сара задала однажды тот же вопрос:

— Интересно бы узнать, как эти люди расценивают наши раскопки? Может, у них возникает ощущение, что их лишают собственной истории, что европейцы еще раз обобрали их?

У Бильгера была на этот счет своя теория: он утверждал, что для местных землекопов все произошедшее до зарождения ислама не принадлежит им, относится к другой жизни, к другому миру, который они датируют как qadim jiddan — очень древний; он уверял, что сирийцы делят мировую историю на три периода: jadid — недавний, qadim — древний, qadim jiddan — очень древний; правда, этот тезис вызывал у нас сомнения, мы подозревали, что такой упрощенный подход к истории объясняется попросту его неважным знанием арабского.

Европа «раскапывала» античность в Сирии, в Ираке, в Египте; наши доблестные нации присвоили себе это неотъемлемое право, установив монополию на науку вообще и археологию в частности и, по сути дела, ограбив колонизированные народы, лишив их прошлого, которое в результате стало восприниматься ими как чужеродное; и теперь безмозглые разрушители-исламисты, не задумываясь, крушат бульдозерами античные руины, ибо к их глубокому невежеству примешивается смутное чувство, что это наследие — попросту странная ретроактивная эманация чужой державы.

Сегодняшняя Ракка — лишь один из городов, напрямую управляемых Исламским государством Ирака и Сирии, что вряд ли делает ее очень уж гостеприимной: бородатые головорезы разгулялись там вовсю, отрубая кому голову, кому руки, сжигая церкви и насилуя «неверных» женщин, — словом, насаждают нравы qadim jiddam; этот регион охватило безумие, может быть такое же неизлечимое, как болезнь Бильгера.

Я часто размышлял над предвестиями безумия Бильгера и, в отличие от безумия самой Сирии, почти не находил их, если не считать его бешеной энергии, житейской сметки и мании величия, хотя, вероятно, и эти признаки о многом говорили. Но, как правило, он выглядел вполне уравновешенным и ответственным человеком; во время нашей встречи в Стамбуле, перед его отъездом в Дамаск, он усердно и эффективно помогал мне — именно он познакомил меня с Фожье, который хотел снять квартиру пополам с кем-нибудь, тогда как я тщетно обращался во все немецкоязычные организации в поисках жилья на два месяца пребывания в Стамбуле и уже до смерти надоел учтивому атташе по культуре в роскошном посольском дворце в квартале Йеникёй, а также в генеральном консульстве Австрии, на холме за Румелихисар, в двух шагах от Бюйюкдере[123], где проживал мой знаменитый соотечественник фон Хаммер-Пургшталь. Тамошний дворец был великолепен; единственным недостатком было то, что в Стамбуле, с его немыслимыми автомобильными пробками, туда почти невозможно было добраться, поэтому мы с моим чемоданом себя не помнили от счастья, обретя приют в квартире молодого французского ученого, занимавшегося социальными проблемами, в частности проституцией конца Османской империи и начала Турецкой республики, каковой факт я, разумеется, скрыл от мамы, не дай бог, она вообразит, что я живу в борделе. Итак, Фожье интересовался проституцией, однако в Стамбуле он находился во временном «изгнании», работая под эгидой французского Института анатолийских[124] исследований, а на самом деле собирался изучать эту проблему в Иране и теперь ожидал получения визы, чтобы отправиться в Тегеран, где мы и встретимся с ним много лет спустя, — поистине в восточных изысканиях не бывает случайностей, как говорила Сара. Ну а пока он использовал свои познания в приютившем его институте и писал статью на тему «Регулирование проституции в Стамбуле начального периода республики», которой прожужжал мне все уши: это был странный эротоман, парижский повеса, довольно элегантный, из почтенной семьи, но отличавшийся ужасающей свободой выражений, не имевшей ничего общего с тонкой иронией Бильгера. Каким путем и почему он надеялся получить иранскую визу, было тайной для окружающих; на этот вопрос он неизменно отвечал одно: «Ах, Тегеран такой интересный город, особенно по части подонков общества, — там есть все, что душе угодно!», не желая понимать, что наше удивление объяснялось не богатством материалов для исследования в этом городе, а благосклонностью Исламской республики к этой довольно-таки двусмысленной сфере науки. Но, как ни странно, он пользовался большим авторитетом в своей области и время от времени даже писал обзорные статьи для крупных французских газет; забавно, что он постоянно всплывает в моих снах как «специалист по арабскому коитусу», — думаю, это ему понравилось бы, хотя, насколько мне известно, он не имел никакого отношения к арабскому миру, если не считать Турции и Ирана; кто знает, откуда что берется. Наши сны, вероятно, проницательнее, чем мы сами.

Этот чокнутый Бильгер потешался над тем, что поселил меня «парочкой» с таким типом. В то время он тратил один из своих бесчисленных грантов, водил дружбу со всеми возможными и воображаемыми Prominenten[125] и даже использовал меня, чтобы внедриться к австрийским дипломатам, с которыми очень быстро сошелся гораздо теснее, чем я сам.

Я регулярно переписывался с Сарой, посылал ей открытки с видами Святой Софии и Золотого Рога[126]; как писал в своем путевом дневнике Грильпарцер[127], «в целом мире не найти ничего прекраснее». Он восторгался стамбульской панорамой — пестрой мозаикой памятников, дворцов, пригородов, мощной аурой этого места, которое и меня потрясло до глубины души, вдохнув в нее новую, свежую энергию, настолько этот город открыт всем и всему, настолько этот пролив — рана на теле моря — исполнен волшебной прелести; прогулка по Стамбулу, какова бы ни была ее цель, раскрывает вам все многообразие красоты по обе стороны границы между старым и новым — в зависимости от того, считать ли Константинополь самым восточным городом Европы или самым западным в Азии, концом или началом, мостом или барьером; вся его разноголосица — порождение самой природы; это место довлеет над историей так же, как сама история — над людьми. Для меня оно было вдобавок конечным пунктом европейской музыки, самым ориентальным направлением неутомимого Листа, очертившего ее пределы. А Сара, наоборот, воспринимала его как форпост территории, где блуждало — или заблуждалось? — столько путешественников.

Перелистывая в библиотеке страницы газеты Константинополя «Эхо Востока», я с удивлением обнаруживал, как сильно этот город в любые времена привлекал (помимо всего прочего, благодаря щедрости одного из султанов, во второй половине XIX века) всех известных европейцев — художников, музыкантов, литераторов и авантюристов; оказывается, все они, еще со времен Микеланджело и Леонардо да Винчи, мечтали увидеть этот сказочно прекрасный Босфор. Меня интересовала в Стамбуле не турецкая экзотика, а то, что Сара называла «отклонением от себя», иными словами, короткие и долгие пребывания заезжих европейцев в османской столице; правда, если не считать персонала местных учреждений и нескольких друзей Фожье и Бильгера, я ни с кем не общался; незнание языка опять стало для меня непреодолимым препятствием; на беду, мне было далеко до Хаммер-Пургшталя, который мог, как он сам утверждал, «переводить с турецкого или арабского на французский, английский или итальянский и говорить по-турецки так же свободно, как на родном немецком»; вероятно, мне не хватало красивых гречанок или армянок, с которыми я мог бы, как он, любезничать в середине дня на берегу пролива, дабы практиковаться в чужом языке. У Сары осталось кошмарное впечатление от ее первого курса арабского языка: знаменитый востоковед Жильбер Делано, подлинное светило в своей области, наповал убил аудиторию следующим заявлением: «Чтобы хорошо изучить арабский язык, вам понадобится двадцать лет. Которые можно сократить вдвое с помощью хорошего постельного словаря». «Хороший постельный словарь» (и, кажется, даже не один) был и у Хаммера — он не скрывал, что своим прекрасным владением современного греческого языка обязан юным девушкам Константинополя, с которыми флиртовал на берегу пролива. Нечто подобное я подозревал и в «методе Фожье»: он бегло говорил на вульгарном персидском трущоб и базаров и на скабрезном турецком, освоив их в борделях Стамбула и парках Тегерана, так сказать, в процессе «общения». У него была потрясающая лингвистическая память: он мог запоминать и воспроизводить слово в слово длинные разговоры, зато, как ни странно, природа обделила его слухом: все языки в его устах приобретали легкий, но такой назойливый парижский акцент, что поневоле закрадывалось подозрение — не нарочно ли он к нему прибегает, дабы утвердить превосходство французского произношения над местной фонетикой? Жители Стамбула или Тегерана, коим не посчастливилось слышать Жан-Поля Бельмондо, говорящего на их родном языке, зачарованно внимали этой странной смеси изысканной речи ученого, элегантного, как дипломат, и грубых вульгаризмов завсегдатая самых мерзких злачных мест на задворках города. Эта грубость неизменно присутствовала во всех его языках, даже в английском. По правде говоря, я ужасно завидовал его непринужденным манерам, эрудиции, откровенности, а также прекрасному знанию города, ну и еще, может быть, его успеху у женщин. Нет, особенно его успеху у женщин: он нередко устраивал вечеринки в квартире, которую мы с ним делили, она находилась на шестом этаже дома, стоявшего в районе Джихангир[128], и из нее открывался такой же потрясающий вид на город, как на моей «Панораме»; сюда к нам сбегалось множество юных и очень привлекательных особ, даже я как-то вечером станцевал (какой позор!) под шлягер не то Сезен Аксу[129], не то Ибрагима Татлысеса[130], уже и не помню точно, с хорошенькой турчанкой (полудлинные волосы, обтягивающий хлопчатобумажный пуловер ярко-красного цвета, в тон губной помаде, голубые тени вокруг глаз гурии), которая потом села рядом со мной на диван, и мы заговорили по-английски; вокруг нас отплясывали другие гости, с бокалами пива в руках; а за спиной моей партнерши, от азиатского берега Босфора до вокзала Хайдарпаша[131], тянулась сверкающая цепочка огней, чьи отсветы играли на ее лице с выпуклыми скулами. Беседа состояла из банальных вопросов — чем ты занимаешься по жизни, что делаешь в Стамбуле? — и я, как обычно, только мычал, затрудняясь с ответами:

— I’m interested in the history of music.

— Are you a musician?

Я (смущенно). No, I… study musicology. I’m a… a musicologist.

Она (с удивлением и интересом). How great! Whish instrument do you play?

Я (вконец растерянный). I… I don’t play any instrument. I just study. I listen and write, if you prefer.

Она (разочарованно и озадаченно). You don’t play? But you can read music?

Я (с облегчением). Yes, of course, that’s part of my job.

Она (с недоверчивым подозрением). You read, but you don’t play?

Я (с бесстыдной ложью). Actually I can play several instruments, but poorly[132].

Затем я пустился в долгое описание моих исследований, попутно сделал назидательный экскурс в область пластических искусств (не все историки и критики искусства — художники!). Мне пришлось сознаться, что я не слишком интересуюсь «модерновой» музыкой, предпочитая ее музыке XIX века, западной и восточной; она слышала о Ференце Листе, зато название Хаси Эмин Эфенди[133] не говорило ей ровно ничего — наверняка по вине моего кошмарного произношения. Пришлось мне набивать себе цену рассказом о своем исследовании (которое я считал очень увлекательным, даже захватывающим), оно касалось инструмента Листа, того самого, знаменитого эраровского концертного рояля в семь октав, с двойной репетицией и прочими усовершенствованиями, с корпусом из красного дерева и т. д., на котором он играл перед султаном[134] в 1847 году.

Тем временем остальные гости тоже расселись вокруг, продолжая дуть пиво, и Фожье, до этого уделявший внимание другой девушке, теперь перенес его на мою молодую собеседницу, которой я со скрипом объяснял по-английски (что всегда трудно: например, как сказать «красное дерево»? — по-немецки это «Mahagoni») суть моих великих, но специфических изысканий; в одно мгновение и в два-три турецких слова он рассмешил ее до слез — сильно подозреваю, что потешаясь надо мной, — после чего они завели, на том же языке, оживленную беседу, как мне показалось, о музыке (я уловил названия «Guns N’Roses»[135], «Pixies»[136], «Nirvana»[137]), а потом пошли танцевать; я долго созерцал в окне Босфор, сверкавший огнями, и круглый задик турецкой девушки, вилявший чуть ли не у меня под носом, тогда как все передние прелести она демонстрировала своему бравому партнеру Фожье, очень довольному собой; конечно, над этим следовало бы посмеяться, но в тот момент я был скорее разобижен.

Разумеется, тогда я не мог знать об одной его слабости — слабости Фожье, которой предстояло перерасти в страшный порок, — лишь спустя многие годы, в Тегеране, я обнаружил то, что скрывалось за этой маской беззаботного обольстителя, — неизбывную тоску и глухое безумие одинокого завсегдатая злачных мест.

Именно ему — Фожье — я обязан первой выкуренной трубкой опиума; эту страсть и способ курения он вывез из своего первого путешествия в Иран. Курить опиум в Стамбуле… это казалось мне каким-то устаревшим занятием, блажью востоковеда, но именно по этой причине я, никогда в жизни не имевший дела с запрещенными наркотиками и далекий от всяческих пороков, позволил ему соблазнить себя этим зельем, испытывая при этом волнение, даже боязнь, но боязнь наслаждения, боязнь ребенка нарушить запрет взрослых, а не страх взрослых перед угрозой смерти. Опиум в наших представлениях прочно ассоциировался с Дальним Востоком, с цветными картинками, на которых китайцы с трубками валялись на циновках в притонах, и мы почти забыли, что его курят повсюду, от Фив до Тегерана, не говоря уж о Дамаске; этот факт, как мне казалось, также помог справиться с боязнью: курение в Стамбуле или Тегеране означало хотя бы частичное приобщение к местному колориту, к восточной реальности, мало нам известной, которую колониальные клише вдобавок еще и исказили. Опиум был и остается традицией в Иране, где терьяки исчисляются тысячами; на каждом шагу встречаешь иссохших стариков, агрессивных, бешено жестикулирующих безумцев, которые приходят в себя лишь после того, как выкурят первую сегодняшнюю трубку или растворят в чае остатки смолы из вчерашней; вот тогда они вновь обретают мудрость и спокойствие и, завернувшись в свои плотные бурнусы, рассаживаются вокруг жаровни, чтобы достать из нее тлеющий уголек и раскурить свою бафур[138], а заодно согреть душу и старые кости. Фожье рассказывал мне все это целыми неделями перед тем, как посвятить в ритуал, который должен был сблизить меня с Теофилем Готье[139], Бодлером[140] и даже с бедным Генрихом Гейне, нашедшим в лаудануме, а главное, в морфии лекарство от болей, облегчение в своей нескончаемой агонии[141]. Пользуясь знакомством с содержателями борделей и швейцарами ночных кабаре, Фожье раздобыл несколько шариков этого черного вещества, оставлявшего на пальцах странный, непривычный запах, слегка напоминающий аромат ладана, но при этом сладковатый и одновременно терпкий; он был очень устойчив и временами неожиданно напоминал о себе в носовых пазухах или глубоко в горле; сейчас я вспоминаю его, этот запах, глотая слюну и закрывая глаза, — именно так, вероятно, должен делать обычный курильщик, вдыхая мерзкий, смрадный запах горелого табака, совсем непохожий на опиумный, ибо вопреки тому, что я воображал перед тем, как приступить к эксперименту, опиум не горит, а тлеет и тает, распространяя при нагревании густой пар. Не сомневаюсь, что именно сложность предварительной процедуры спасает европейские массы от превращения в терьяки по-ирански; курение опиума — это традиционное восточное искусство, как говорят некоторые, куда более медленное и сложное, чем, например, уколы, — впрочем, Йорг Фаузер[142], этот немецкий Берроуз[143], описывает в своем автобиографическом романе «Ростофф» хиппи 1970-х годов в Стамбуле, которые с утра до вечера ширяются, валяясь на вонючих тюфяках бесчисленных притонов в квартале Кючюк-Айясофия, опиумом-сырцом, кое-как растворенным в первой попавшейся жидкости, поскольку им недосуг курить его, как положено.

В нашем же случае подготовка проводилась, как разъяснил Фожье, «по-ирански», в чем я и убедился впоследствии, сравнив его манипуляции с иранскими и оценив то тщание, с каким он относился к этому ритуалу, чем поставил меня в тупик: он вовсе не выглядел опиоманом или, по крайней мере, не выказывал никаких симптомов, которые обычно приписывают наркоманам, — заторможенность, худоба, вспыльчивость, рассеянное внимание, — тем не менее он проявил большое мастерство в подготовке процесса, с учетом раздобытого им вещества (не знаю, был ли это опиум-сырец или перебродивший), и в подборе бафур — иранской курительной трубки с массивной глиняной головкой, которая постепенно разогревалась в маленькой жаровне; оконные шторы были плотно задернуты, точно как сейчас задернуты мои тяжелые шторы из алеппского шелка, красные с золотым восточным орнаментом, уже поблекшие от скудного венского света; в Стамбуле приходилось вот так же отгораживаться от Босфора, чтобы нас не увидели соседи, хотя мы не очень-то и рисковали; гораздо больше мы рисковали бы в Тегеране: иранский режим объявил борьбу наркотикам, Хранители республики вступали в настоящие сражения с контрабандистами на востоке страны, а для тех, кто сомневался в реальности этой борьбы, судьи Исламской республики устроили в 2001 году, накануне Навруза — иранского Нового года, когда я только-только приехал туда, — зрелище невиданной жестокости и распространили снимки по всему миру: это была казнь пяти наркоторговцев, в том числе молодой женщины лет тридцати, повешенных на стрелах автокранов; их тела легонько раскачивались на веревках, глаза были завязаны, ноги судорожно дергались, пока не наступила смерть; женщину звали Фариба, длинная черная чадра — чадор, — которую раздувал ветер, уподобляла ее какой-то жуткой птице, злосчастному ворону, грозившему зрителям своими крыльями, и мне хотелось надеяться, что это предсмертное проклятие обрушится на озверелую толпу, оравшую лозунги и жадно глядевшую, как эти пятеро бедолаг уходят в мир иной, и обречет их всех — мужчин, женщин и детей — на самые страшные муки. Эта жуткая картина еще долго преследовала меня: она, по крайней мере, напоминала, что, несмотря на все красоты Ирана, мы находимся в про́клятой стране, где царят несчастья и смерть, где все, вплоть до мака — цветка мучеников, окрашено в цвет крови. Мы старались забыть все это, отвлечься музыкой и поэзией — ведь жить-то надо! — подражая самим иранцам, владеющим, как известно, искусством забвения: молодежь курила опиум, смешанный с табаком, или травилась героином, — все эти зелья стоили сущие гроши, даже в местной валюте; несмотря на усилия мулл и показательные казни, незанятость молодых приняла такие размеры, что они поневоле искали утешения в наркоте, тусовках и разврате, как об этом и написала Сара в предисловии к своей диссертации.

Фожье анализировал эту безнадежную ситуацию как специалист — так энтомолог бесстрастно исследует гибнущих насекомых, — заодно приобщаясь к самым гнусным порокам, словно они были заразны; его грызла какая-то яростная тоска, нечто вроде душевной чахотки, которую он лечил — как профессор Лаэннек[144] свои легкие — лошадиными дозами наркотиков. Моя первая опиумная трубка побратала меня с Новалисом[145], Берлиозом, Ницше и Траклем[146]; я проник в избранный круг тех, кто испил волшебный эликсир, подобный тому, который Елена некогда поднесла Телемаху[147], чтобы он забыл о своей скорби: «И тогда Елене, дочери Зевса, явилась другая мысль, и в сей же час добавила она в вино, которое они пили, настой непентес[148], что исцеляет от боли и дарует забвение от печалей. Тот, кто выпил этот настой, уже не мог проливать слезы в сей день, даже если бы умерли его мать и отец, даже если бы у него на глазах пронзили мечом его брата или любимого сына. Дочь Зевса бережно хранила это зелье, полученное из рук Полидамны[149], супруги Фоона, в Египте, плодородной земле, где произрастает множество бальзамических трав, одни целительные, другие смертоносные. В той земле все лекари — искуснейшие из людей, ибо происходят из рода Пэонова…» — и это сущая правда, ибо опиум прогоняет всякую печаль, всякую тяготу, моральную или физическую, исцеляя на время самые потаенные боли, вплоть до ощущения быстротечности времени: он вызывает сбой в сознании, открывает вам иной путь, внушает уверенность в том, что вы коснулись вечности, шагнули за пределы человеческой жизни, преодолев тоскливое сознание неизбежности ее конца. Телемах ощущает оба опьянения — то, что навеяно созерцанием лица Елены, и то, что подарил ему непентес; да и сам я однажды, будучи в Иране и куря опиум в обществе Сары, тогда как она сама не питала склонности к наркотикам, ни к легким, ни к тяжелым, испытал счастье чистого наслаждения ее красотой: серый дым изгнал из моего рассудка всякое желание обладать ею, а заодно и чувство уныния, и боль одиночества: я воочию видел ее, она сияла, как луна, опиум не подавлял мои чувства, но делал их возвышенными, безразличными к объекту желаний, и это лишь одно из противоречивых свойств волшебного зелья, которое, обостряя сознание и ощущения, освобождает человека от него самого и погружает в великое спокойствие вечности.

Фожье предупредил меня, что один из многочисленных алкалоидов, входящих в состав опиума, обладает свойством вызывать тошноту, отчего первые опыты курения могут сопровождаться сильной рвотой, однако в моем случае ничего подобного не произошло, — единственным побочным эффектом, если не считать странных эротических видений в легендарных гаремах, стал благодетельный запор — второе преимущество макового зелья для путешественников, вечно страдающих более или менее хроническими кишечными расстройствами, постоянными спутниками, вкупе с амёбиазом и глистами, тех, кто странствует по вечному Востоку, хотя они редко вспоминают об этом впоследствии.

Не знаю, почему опиум ныне начисто отсутствует в европейских аптеках: я ужасно рассмешил своего врача, попросив у него рецепт, а ведь ему известно, что я серьезно отношусь к своей болезни, что я послушный пациент и не стану злоупотреблять этой панацеей, если ею вообще можно (хотя это, конечно, большая опасность) не злоупотреблять; Фожье, желая развеять мои последние страхи, уверял, что от одной-двух трубок в неделю зависимость возникнуть не может. Мне ясно помнятся все его жесты во время подготовки трубки — ее глиняная головка уже разогрелась на тлеющих углях, — он резал затвердевший черный комок опиума на маленькие кусочки, размягчал их, поднося к жаровне, затем брал теплую трубку, чей полированный чубук, окольцованный латунью, напоминал гобой или флейту, только без трости и дырочек, зато с позолоченным мундштуком, сжимал его губами, потом осторожно доставал щипцами из жаровни горячий уголек и прижимал его к верхней части трубки; вдыхаемый им воздух раскалял уголек докрасна, по его лицу скользили бронзовые отсветы, он прикрывал глаза (тем временем опиум таял, противно потрескивая), затем, через несколько секунд, выдыхал легкое облачко дыма — излишек, который не приняли его легкие; это был выдох удовольствия, это был античный флейтист, играющий в мягкой полутьме, и запах расплавленного опиума (терпкий, едкий, сладковатый) заполнял собой вечернюю полутьму.

У меня тревожно бьется сердце, мне страшно, я боязливо прикидываю, в ожидании своей очереди, как подействует на меня эта черная смола, я ведь еще никогда ничего не курил, кроме разве травки в лицее: а вдруг меня одолеет кашель, или стошнит, или я потеряю сознание? Но тут Фожье выдает одну из своих кошмарных сентенций: «Борделя чураться — ни с кем не спознаться!» — и протягивает мне трубку, не выпуская ее, однако, из правой руки, я поддерживаю ее своей левой, нагибаюсь — латунный мундштук еще теплый — и различаю вкус опиума, сперва еле различимый, затем, когда я втягиваю в себя воздух, а Фожье подносит к жерлу тлеющий уголек, жар которого я чувствую щекой — неожиданно сильный, еще более сильный, такой сильный, что я уже не ощущаю своих легких; меня поражает почти водянистая нежность этого дыма, та легкость, с которой я его глотаю, даже если при этом, к великому своему стыду, больше ровно ничего не чувствую, вот только куда подевался мой дыхательный аппарат, вместо него внутри что-то смутно чернеет, как будто мои легкие кто-то закрасил черным карандашом. Я перевожу дыхание. Фожье внимательно следит за мной, в его застывшей улыбке тревога, он заботливо спрашивает: «Ну как?» Я изображаю на лице вдохновение, я жду, я слушаю. Слушаю себя, ищу в себе новые ритмы, новые акценты, пытаюсь уследить за собственным преображением, напрягаю внимание, мне ужасно хочется закрыть глаза, хочется улыбнуться, и я улыбаюсь, я мог бы даже расхохотаться, но я счастлив уже оттого, что улыбаюсь, ибо чувствую вокруг себя Стамбул, слышу его, не видя, и это счастье — очень простое счастье, нет, очень сложное счастье, которое воцаряется здесь и сейчас, не ожидая ничего другого, кроме абсолютного совершенства застывшего мгновения, бесконечного мгновения, и тут-то я понимаю, что вот оно — подействовало!

Я наблюдаю, как Фожье выковыривает иглой опийную смолку.

Жаровня меркнет, становится серой; угли мало-помалу остывают и покрываются золой; скоро придется сдувать ее, чтобы освободить их от этой мертвой кожи и оживить, если еще не слишком поздно, огонь, который в них живет. Я слушаю воображаемую музыку на неведомом инструменте, воспоминание о прожитом дне; это фортепиано Листа, это он играет перед султаном. Если бы я посмел, то спросил бы у Фожье: как вы думаете, что мог играть Лист во дворце Чераган в 1847 году, перед всем двором и теми высокопоставленными иностранцами, какие жили тогда в османской столице? И был ли султан Абдул-Меджид таким же меломаном, каким станет позже его брат Абдул-Азиз, первый вагнерианец Востока? Разумеется, Венгерские рапсодии и уж наверняка «Большой хроматический галоп», который он так часто исполнял по всей Европе, вплоть до России. Ну, еще, может быть, как и всюду, импровизировал на местную тему, связанную с Венгерскими рапсодиями. Интересно, а Лист курил опиум? Вот Берлиоз точно курил.

Фожье уминает очередной шарик черной пасты в жерле трубки.

А я безмятежно упиваюсь все той же неземной мелодией, гляжу с высоты на этих людей, на их души, что еще витают вокруг нас: кем был Лист, кем был Берлиоз, кем был Вагнер и все, кого они знали, — Мюссе, Ламартин, Нерваль, с их гигантским наследием — нотами, образами; мне одному виден четко различимый путь, связавший старика Хаммер-Пургшталя со всем этим миром путешественников, музыкантов, поэтов, связавший Бетховена с Бальзаком, Джеймсом Мориером, Гофмансталем, Штраусом и Малером, со сладковатыми дымка́ми Стамбула и Тегерана; невозможно поверить, что опиум сопровождал меня на протяжении всех этих лет, что к его волшебному дару можно взывать, как к самому Господу Богу, — и разве не мечтал я о Саре, опьяняясь этим дурманом, испытывая долгое, как нынче вечером, долгое и глубокое желание, чистое, беспорочное, ибо оно не требует никакого удовлетворения, никакого завершения; вечное желание, нескончаемая эрекция без всякой конкретной цели — вот что рождает в нас опиум.

Он ведет нас во мраке.

Ференц Лист, красавец, прибывает в Константинополь из города Яссы — места кровавых еврейских погромов — через Галац[150] в конце мая 1847 года. Это конечный пункт его длинного турне: Ле́мберг[151] — Черновцы — Одесса — словом, все города Восточной Европы, где есть концертные залы, большие и маленькие, где есть знать, высокого полета и пониже. Он уже звезда, диковина, гений, его игра повергает мужчин в слезы, женщин в обморок; сегодня трудно даже поверить в его рассказ о триумфах; он покидает Берлин, и до последней пограничной станции его провожают пятьсот студентов на конях; он покидает Украину, и толпа юных девушек осыпает его розовыми лепестками. Никто лучше, чем он, не изучил Европу до самых ее отдаленных границ на западе или на востоке, от Бреста до Киева. Повсюду, от города к городу, его появление возбуждает самые невероятные слухи и сплетни: якобы тут он был арестован, там женился, здесь заболел; все с нетерпением ждут его приезда, и самое поразительное, что он всюду появляется только после прибытия своего эраровского рояля, такого же неутомимого, как он сам, — парижский мастер срочно высылает его пароходом или поездом, как только узнаёт место выступления своего прославленного представителя; так, 11 мая 1847 года газета «Журналь де Константинопль» публикует письмо, полученное от самого Себастьяна Эрара, возвещающее скорую доставку концертного рояля из красного дерева, самой современной модели, отправленного из Марселя 5 апреля. Значит, приедет Лист! Лист приезжает! Но тщетно я искал подробности его пребывания в Стамбуле, об этом почти ничего не было написано, если не считать упоминания о женщине, которая должна была сопровождать его в этой поездке:

Да еще эта бедняжка Мари Дюплесси[152], которая умерла… Эта первая женщина, в которую я был влюблен, теперь похоронена бог знает на каком кладбище, на потребу могильных червей! Еще пятнадцать месяцев назад она говорила мне: «Я долго не проживу на свете; такой уж чудно́й я родилась на свет, что мне не суждено задержаться в этой жизни, я не умею ее вести и не смогу выдержать. Возьми меня, увези куда хочешь, я не стану тебе мешать, я ведь сплю целыми днями, зато по вечерам ты будешь водить меня в театры, а по ночам делай со мной что угодно». Тогда я обещал, что увезу ее в Константинополь, — это было единственное путешествие, какое я действительно мог ей предложить. И вот теперь она умерла…

Сара находила эти слова — «Возьми меня, увези куда хочешь, я не стану тебе мешать, я ведь сплю целыми днями, зато по вечерам ты будешь водить меня в театры, а по ночам делай со мной что угодно» — необыкновенно трогательными, свидетельством душевной красоты, беспросветного отчаяния и предельной искренности; в отличие от Листа, я знаю, где она погребена, — на Монмартрском кладбище, которое показала мне Сара. Судьба прототипа ничем не уступает судьбе Дамы с камелиями: если судить по вышеприведенным словам, героиня Дюма-сына даже слегка бледнеет перед реальной женщиной, а оперная версия жизни Мари Дюплесси, созданная Верди, разумеется, прекрасна с точки зрения музыки, но излишне мелодраматична. «Травиата» была написана им в 1853 году в Венеции, — в те времена музыка распространялась быстро: не прошло и семи лет после смерти юной куртизанки Мари Дюплесси, а ее alter ego Маргарита Готье, она же Виолетта Валери, уже прославилась, благодаря Дюма-сыну и Верди, на всю Европу. Лист грустно признается:

Окажись я случайно в Париже во время болезни мадемуазель Дюплесси, я приложил бы все силы к ее спасению, ибо она и вправду являла собой чудесную натуру, чье сердце так и не было затронуто тем, что зовется (и зовется, может быть, не напрасно) развратом. Вы не поверите, но я питал к ней непонятную, мечтательно-грустную привязанность, которая помимо моей воли настроила меня на поэзию и музыку. То был последний и единственный толчок к творчеству, испытанный мною за последние годы. Подобные противоречия объяснить невозможно, скажу лишь одно: сердце человеческое непостижимо!

Сердце человеческое и впрямь непостижимо, а уж ветреное сердце Ференца Листа непрестанно пылало любовью, даже к Господу Богу, — в этих опиумных реминисценциях, где мне мерещатся виртуозные пассажи Листа, напоминающие барабанную дробь перед казнью, которая так сильно поразила мое воображение в Константинополе, является мне также еще одна «чудна́я девушка» — там, в своем Сараваке, хотя у Сары нет ничего общего ни с Дюплесси, ни с Гарриет Смитсон[153] («Вы только взгляните на эту толстую англичанку, восседающую на авансцене!» — восклицает Генрих Гейне в своем отчете о спектакле) — актрисой, вдохновившей Берлиоза на «Фантастическую симфонию». Бедный Берлиоз, жертва страстной любви к исполнительнице роли poor Ophelia[154], — «Бедный великий гений, борющийся с невозможным!» — так назовет его Лист в одном из своих писем.

Нужно быть Сарой, чтобы интересоваться всеми этими судьбами забытых женщин, но все же какое поразительное зрелище: Берлиоз, обезумевший от любви, ударяет в литавры при исполнении своего «Шествия на казнь» — IV части «Фантастической симфонии» — в Большом зале Консерватории. Эта часть — подлинное безумие, наркотический дурман, муки отравления, саркастическая, скрежещущая пытка слуха, шествие к Смерти — написана за одну ночь, опиумную ночь; по свидетельству Генриха Гейне, Берлиоз смотрел поверх своих литавр на Гарриет Смитсон, смотрел в упор, неотрывно, и всякий раз, как их глаза встречались, бил в литавры еще громче, еще сильнее, как одержимый. (Кстати, Гейне попутно отмечает, что литавры, как и все прочие ударные, более всего подходили Берлиозу.) Берлиоз никогда не бывал на Востоке, но с двадцатипятилетнего возраста восхищался «Ориенталиями»[155] Гюго. Следовательно, существует еще и другой Восток — Восток Гёте или Гюго, которые не знали ни восточных языков, ни стран, где на них говорят, но руководствовались трудами востоковедов и путешественников, таких как Хаммер-Пургшталь; однако есть еще и третий Восток, так сказать побочный, — Восток Берлиоза или Вагнера, который порожден этими литературными произведениями, косвенными по своей сути. Третий Восток — вот явление, которое следовало бы истолковать подробно. Таким образом, в литаврах заключено гораздо больше смысла, чем можно подумать. Но как бы то ни было, poor Ophelia в исполнении Гарриет Смитсон, в отличие от британских войск, сдалась на милость французских ударных и вышла замуж за композитора. Каковой брак — жертва искусства — окончился полной катастрофой (иногда и музыка не всесильна!), вот почему Гейне несколько лет спустя пишет, что, «когда в Консерватории снова исполняют Фантастическую симфонию и Берлиоз стоит в оркестровой яме перед своими ударными, а толстая англичанка сидит, как прежде, на авансцене, их взгляды опять встречаются, но… теперь он уже не так громко ударяет в литавры».

Нужно быть Гейне, чтобы вот так лаконично, в десяти строчках, описать историю увядшей любви, — «бравым и остроязыким» Гейне, как называет его Теофиль Готье, тем Гейне, который в Париже, на концерте Листа, зная, что «наш курильщик гашиша» готовится к поездке в Константинополь, спрашивает его со своим немецким акцентом, тоном, в котором сквозят ирония и юмор: «Как бы вы описали Восток, вернувшись оттуда?» Подобный вопрос можно задать всем, кто посетил Стамбул, ибо путешествие размывает свою цель, отодвигает ее на второй план, растворяет в отсветах, отзвуках и мелочах до такой степени, что лишает реальной сути.

Сам Лист рассказывает о своем посещении Турции весьма скупо, так же скупо, как мемориальная доска на улочке, ведущей к дворцу французского посольства на Бейоглу, повествует об этом событии прохожим. Известно, что в порту, на пристани, его ждали великий маэстро Доницетти и посол Австрии, которым султан поручил встретить новоприбывшего; что его, как гостя султана, на несколько дней поселили во дворце Чераган, где он и дал концерт на своем знаменитом эраровском рояле; что после этого он провел какое-то время в австрийском посольстве, а затем во французском, куда его пригласил посол Франсуа-Адольф де Буркене и где Лист дал свой второй концерт, все на том же инструменте, который неотступно следовал за хозяином; что он увиделся с самим послом лишь к концу своего пребывания, поскольку супруга этого последнего была больна; что третий концерт он дал в районе Пе́ра[156] и встретил там двух старых знакомых — француза и поляка, с которыми съездил в азиатскую часть города; что он поблагодарил по почте Ламартина, большого знатока Османской империи, за его рекомендательное письмо к министру иностранных дел Мустафе Решид-Паше, — вот примерно и вся информация, полученная из надежного источника.

Мне вспоминаются собственные прогулки в перерывах между работой в архивах и чтением газет того времени, а также беседы со специалистами, способными меня просветить, — брюзгливыми историками, опасавшимися, как это часто бывает в академии, что какой-то молокосос может знать больше, чем они сами, или, не дай бог, уличит их в ошибке, особенно если этот молокосос не турок, а австриец, да и то наполовину, и тема его исследования попадает в пустой научный промежуток между двумя историями — турецкой музыки и ее европейской сестры; иногда у меня возникало неприятное ощущение, что мои исследования подобны Босфору — неоспоримо прекрасному, но текущему меж двух берегов, то есть, по сути своей, всего лишь воде, чтобы не сказать ветру. И тщетно я утешал себя тем, что Колосс Родосский или Геркулесовы столбы тоже стояли, в свое время, сразу на двух берегах, — насмешливые взгляды и саркастические реплики турецких мудрецов частенько обескураживали меня.

К счастью, у меня был Стамбул, и Бильгер, и Фожье, и опиум, помогавший нам постигать мир; моя теория об озарении, постигшем Листа в Константинополе, рождалась из его «Поэтических и религиозных гармоний», особенно из «Благословения Божьего в одиночестве» — произведения, которое он создал в Барановичах, вскоре после своего стамбульского турне; музыкальная «адаптация» стихотворения Ламартина отвечала на вопрос, звучавший в первых строфах: «Откуда, Господи, ко мне пришел покой, что душу страждущую умиротворяет? / Откуда истовая вера, что мое измученное сердце исцеляет?»[157]; интуиция подсказывала мне, что это озарение объясняется встречей с восточной цивилизацией, а не любовным воспоминанием (как это часто писали комментаторы) о Мари д’Агу[158], которое затмил роман с княгиней Каролиной Сайн-Витгенштейн [159].

После поездки в Стамбул Лист отказывается от своей жизни бродячего музыканта, отказывается от успеха прежних блестящих лет и вступает, начиная с Веймара, на длинный путь, ведущий к созерцанию, к новому странствию, которое открывается — притом что некоторые из этих произведений были написаны вчерне ранее — циклом «Поэтические и религиозные гармонии». И хотя «Благословение…» уродуют все горе-пианисты в мире, его тема навсегда останется самой прекрасной мелодией Листа; ее сопровождение (на мой тогдашний слух дебютанта) было призвано выражать пылкую веру, переполняющую душу, тогда как сама мелодия исполнена божественным покоем. Сегодня такое прочтение кажется мне несколько «теологическим» и упрощенным (музыка редко сводится к одной лишь причине ее создания), но близким к моему собственному опыту постижения Стамбула: вспоминаю одно погожее утро, когда небо сияло пронзительной синевой, воздух, еще по-ночному прохладный, пощипывал лицо, Принцевы острова ясно вырисовывались в ослепительном свете за шпилем Сераля, минареты старого Стамбула пронзали небосвод своими остриями, похожими на остро заточенные карандаши, готовые в энный раз начертать имя Аллаха в чистых просветах между тучами; туристов и прохожих было еще довольно мало на странной улице (высокие слепые каменные стены — бывшие караван-сараи и закрытые библиотеки), которая вела на зады мечети Сулеймана, возведенной в XVI веке для Сулеймана Великолепного зодчим Синаном, по прозвищу Божественный. Я прохожу через перистиль, отделанный разноцветным мрамором; между порфировыми колоннами вьются чайки, плиты под ногами блестят, словно увлажненные дождем. Я уже побывал в некоторых мечетях — в Айя-Софии, в Голубой мечети — и увижу еще много других в Дамаске, в Алеппо, даже в Исфахане[160], но ни одна из них не произвела на меня такого оглушительного впечатления, как эта: когда я оставил обувь в деревянном ящике у входа и вошел в молитвенный зал, у меня стеснилось дыхание, помутилось в глазах, я тщетно силился шагнуть вперед и в конце концов рухнул там, где стоял, на красный ковер с узором из синих цветов, пытаясь прийти в себя. И вдруг обнаружил, что нахожусь в полном одиночестве — один в этом здании, один в этом зале ошеломляющих пропорций, один в окружении света; гигантский купол гостеприимно распростерся надо мной, сотни окошек, идущих по кругу вдоль стен, благосклонно взирают на меня; я сажусь по-турецки, поджав под себя ноги. Я взволнован до слез, но не плачу: мне чудится, будто я парю в воздухе, разглядывая надписи на измитских фаянсовых плитках и мерцающие цветные узоры вокруг; потом меня охватывает глубокое спокойствие, мучительное спокойствие — предвестие экстаза, но очень скоро красота отстраняет, отталкивает меня, и я мало-помалу прихожу в себя; теперь все, что созерцают мои глаза, кажется по-прежнему прекрасным, но мои чувства уже не имеют ничего общего с восторгом, испытанным миг назад. Внезапно мною завладевает тяжкая печаль, чувство потери, мрачное осознание реальности мира, всех его несовершенств и бедствий; эту печаль усугубляет еще и совершенство здания, и мне вспоминается фраза: одни лишь пропорции божественны, остальное принадлежит людям. Но вот в мечеть входит группа туристов; я пытаюсь встать на ноги, но они онемели от двухчасового сидения и не держат меня; наконец я покидаю мечеть Сулеймана, пошатываясь как пьяный, как человек, не знающий, ликовать ему или плакать, и потому бегущий прочь; да, я скорее сбежал, чем вышел из мечети; снаружи меня мгновенно привел в чувство мощный стамбульский ветер, и не только он, но и холодные мраморные плиты двора: отрешившись от действительности, я совсем забыл про свою обувь, и теперь вдруг осознаю, что провел два часа в полной неподвижности, два часа в воображаемых метаниях, о которых напоминают лишь мои часы, и только сейчас обнаружил, что стою посреди двора в носках, а мои туфли исчезли из ящика, где я их оставил; такая потеря мгновенно возвратила меня к печальной прозе жизни, и я выкрал из того же ящика пару грубых сандалий после нескольких бесплодных попыток объясниться с усатым сторожем, который истово бил себя в грудь, беспомощно твердя «no choes, no choes», но все же позволил мне присвоить эти голубые пластиковые шлепанцы — обувку тренеров по плаванию, — в которых я и пересек весь Стамбул, как дервиш, со скорбью в душе.

Да, память поистине грустная штука: сейчас мне гораздо яснее вспоминается стыд, который одолевал меня, пока я брел через весь город в носках и этих стареньких шлепанцах ярко-голубого цвета, чем трепетное двухчасовое бдение в мечети Сулеймана, первый душевный экстаз, который я не поверяю музыкой; несколько лет спустя, рассказывая Саре эту историю, которую она окрестила «le Satori de la godasse»[161], я вспомнил известное рубаи Хайяма:

Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.

Не в жажде чуда я и не с мольбой:

Отсюда коврик я стянул когда-то,

А он истерся; надо бы другой![162]

В отличие от старика Хайяма, я так и не осмелился вернуться в мечеть Сулеймана; в последний свой приезд в Стамбул я только зашел в ее сад, чтобы навестить могилу архитектора Синана, — он был истинным посредником между нами и Богом, как мало кто из людей; я почтил его память короткой молитвой, а заодно припомнил мерзкие шлепанцы, которые унаследовал от неизвестного владельца в тот памятный день, а потом не то потерял, не то выбросил, даже не подумав проверить (такой уж я маловерный человек), волшебные они или нет.

Не знаю, чем это объясняется — синдромом Стендаля[163] или реальным мистическим опытом, — но мне казалось, что Лист, этот небесный странник, тоже сумел обрести в этих пейзажах, в этих зданиях новую точку опоры, новую силу; что, может быть, толика света Востока, который он носил в душе, возродилась, в бытность композитора в Константинополе. Разумеется, это чисто интуитивная догадка — может, и представляющая интерес, однако с точки зрения науки, ввиду чрезвычайно скудных отзывов самого Листа о пребывании на берегах Босфора, ее нельзя считать обоснованной.

Но зато мне удалось восстановить другую, более правдоподобную картину — описание первого турецкого ансамбля, личного оркестра Абдул-Азиза; музыканты играли, сидя на полу, на коврах сераля; известно, что султана раздражала «восточная окраска», которую его скрипачи придавали итальянским или немецким произведениям, и что он организовал хор для концертного исполнения опер, в частности «Свадьбы Фигаро»: великий правитель приходил в ярость оттого, что его певцы, привыкшие петь только в унисон, не справлялись с виртуозными дуэтами, трио, квартетами и октетами «Свадьбы», превращая их в какофонию, исторгавшую слезы бессильного гнева у монарха-меломана, и это невзирая на все усилия евнухов, с их ангельскими голосами, и советы опытного вокалиста-итальянца. А ведь еще в 1830 году именно Стамбул возродил к жизни великого, но забытого композитора Августа фон Адельбурга[164]. Я кропотливо восстановил его биографию: Адельбург родился и провел детство на Босфоре, впоследствии прославился в Будапеште национальной оперой «Зриний», с помощью которой пытался доказать, что венгерская музыка, несмотря на утверждения Листа, не имеет цыганских корней; есть нечто загадочное в том, что именно левантинец объявил себя глашатаем венгерского национализма, создав своего героя — Миклоша Зриния, безжалостного истребителя турок; я не сомневаюсь, что именно это внутреннее раздвоение и повергло его в безумие, столь сильное, что оно привело несчастного к заключению в сумасшедший дом и к смерти в возрасте сорока трех лет. Адельбург — первый значительный европейский музыкант, родившийся в Османской империи, — умер сумасшедшим, в бездне инакости, ибо, несмотря на все мосты, на все связи, порожденные временем, эта общность культур оказалась бессильной перед оголтелым национализмом, которым мало-помалу заразился XIX век и который незаметно разрушил хрупкие, едва налаженные контакты между Западом и Востоком, утвердив вместо них превосходство одних наций над другими.

Вот они, мои очки, — под кипой книг и журналов; так я и знал; ох уж эта моя рассеянность! Но что в них толку: для созерцания руин моей спальни (руин Стамбула, руин Дамаска, руин Тегерана, руин меня самого) они мне вовсе не нужны, я и без них все тут знаю наизусть. Цветные литографии и пожелтевшие восточные гравюры. Сборник поэм Пессоа на деревянном резном аналое, где должен лежать Коран. Моя стамбульская феска, тяжелый шерстяной халат, приобретенный на базаре в Дамаске, алеппская лютня, купленная при содействии Надима. А вон те белые тома, с черным профилем и мятежной шевелюрой на корешках, — «Дневники путешествий» Грильпарцера; разумеется, в Стамбуле все потешались над австрийцем, который расхаживал по улицам со «своим Грильпарцером». Ну ладно бы еще с узелком белья для стирки, но с Грильпарцером!.. Немцы просто завистливы, вот и все. Я-то знаю, в чем причина раздора: немцам ненавистен тот факт (этот постулат придумал не я, а Гуго фон Гофмансталь, который обнародовал его в своей знаменитой статье «Мы, австрийцы, и Германия»), что Бетховен уехал в Вену и так никогда и не вернулся в Бонн. Гофмансталь, величайший либреттист всех времен, написал, однако, очень странный театральный диалог между убежденным ориенталистом фон Хаммер-Пургшталем и неутомимым Бальзаком, который Сара обильно процитировала в своей статье о Бальзаке и Востоке; должен признаться, я не очень-то ясно помнил, о чем там речь, и потому вчера разыскал эту статью, где вдруг обнаружил — надо же! — сохранившееся между страницами старое письмо на рваной бумаге с полями и синей разлиновкой — это была половинка листка из школьной тетради.

Дорогой Франц,

вот наконец та публикация, которую я готовила в эти последние месяцы. Здесь я слегка отдалилась от милых моему сердцу чудовищ и прочих ужасов — как ты их называешь, — но это лишь временно. Коллоквиум в Хайнфельде оказался очень полезным, да ты и сам можешь об этом судить… И не только в плане науки!

Не знаю, как и благодарить тебя за изображение замка и твои переводы.

Предполагаю, что ты готовишься к отъезду из Стамбула, и надеюсь, что твое пребывание было успешным. Огромное спасибо за выполненное «поручение» и фотографии, они великолепны! Моя мать от них в восторге. Тебе действительно повезло, ведь это просто чудо — увидеть Константинополь… Куда ты едешь — в Вену или в Тюбинген? Главное, не забудь известить меня, когда снова соберешься в Париж.

До скорой встречи, надеюсь.

Обнимаю,

Сара

P. S. Мне не терпится узнать, как ты отнесешься к этой «венской» статье, — надеюсь, хорошо!

До чего приятно вдруг обнаружить эти строки, написанные синими чернилами, дорогим мне почерком, слегка торопливым, не всюду разборчивым, но женственно-нежным и изящным; сегодня, когда миром завладели компьютеры, редко можно увидеть каллиграфию современников; должно быть, рукописные послания скоро уподобятся наготе, интимной, тайной сущности человека, и их будут скрывать от всех, кроме возлюбленных, нотариусов и банкиров.

Ну вот, теперь и сон ушел. Он вообще никогда особенно за меня не держался, покидал очень быстро, где-то около полуночи, промучив до этого весь вечер. Сон — чудовищный эгоист, ведущий себя, как ему заблагорассудится. А доктор Краус — скверный врач, давно пора сменить его на другого. Отказать ему. Могу же я позволить себе такую роскошь — отказать своему врачу, выставить его за дверь: лекарь, который при каждом своем визите талдычит о необходимости отдыха, но не способен помочь вам нормально спать, не заслуживает звания врача. Хотя должен сознаться, в его оправдание, что никогда не принимал те мерзкие снадобья, которые он мне прописывал. Однако врача, который не догадывается, что его пациент не будет принимать те мерзкие снадобья, которые он ему прописывает, нельзя назвать хорошим врачом, вот потому-то мне и нужно сменить его на другого. Краус, однако, выглядит человеком вполне интеллигентным; я знаю, что он любит музыку, — хотя нет, это уж я перехватил, — я знаю, что он ходит на концерты, а это ровно ничего не доказывает. Не далее как вчера он мне сказал: «Я ходил слушать Листа в Музикферайн»; я ответил, что ему сильно повезло: Лист так давно не играл в Вене. Он, конечно, рассмеялся, добавив: «Ах, доктор Риттер, ну вы меня прямо уморили», — странная фраза, особенно в устах врача. И еще: никогда ему не прощу тот смех, которым он ответил на мою просьбу выписать опиум. «Ха-ха-ха, рецепт я, конечно, выпишу, только вам придется найти аптеку девятнадцатого века!» Я знаю, что он соврал: в «Journal officiel» черным по белому написано, что австрийские врачи имеют право выписывать до двух граммов опия в день и двадцать граммов лауданума — шафранно-опийной настойки; значит, такие аптеки существуют и сейчас. Но самое нелепое заключается в том, что в любой стране любой ветеринар имеет право выписать рецепт на пятнадцать граммов опиума и сто пятьдесят миллилитров настойки, — невольно позавидуешь больной собаке! Не попробовать ли уговорить Груберова пса продать мне толику своих лекарств тайком от его хозяина — все же хоть какая-то польза от этой животины.

Непонятно, почему я сегодня зациклился на опиумной проблеме: меня ведь никогда не привлекал дурман такого рода и за всю свою жизнь я выкурил пять, от силы шесть трубок, да и то много лет назад. Не сомневаюсь, что это результат чтения текста Бальзака, который Сара цитирует в присланной статье. Пожелтевшая бумага скреплена такими ржавыми скобками, что на пальцах остается желтая пыль.

Они уповали на то, что опиум покажет им золотые купола Константинополя, позволит нежиться на мягких диванах сераля, среди жен Махмуда, хотя и опасались, что в разгаре пьянящих наслаждений их настигнет холодное лезвие кинжала или свистящая шелковая удавка; сквозь дурман любовных утех им мерещился кол… Опиум же дарил им целую вселенную!.. И всего за три франка двадцать пять сантимов они переносились в Кадис или в Севилью, взбирались на стены, подстерегали, сквозь жалюзи, взгляд пламенных очей андалуски, укрывшейся за красной шелковой шторой, чьи отблески наделяли эту красавицу жаром страсти, совершенством и поэзией черт, делая ее фантастической приманкой их юного вожделения… Как вдруг, обернувшись, они оказывались лицом к лицу с разъяренным испанцем с заряженным мушкетом в руках!..

Им случалось испробовать и скользящий нож гильотины, после чего они просыпались либо на дне могилы, либо в Кламаре, где обретали все прелести мирной семейной жизни: очаг, зимний вечер, молодую жену, очаровательных детишек, которые, встав на колени, молились Богу под присмотром старой няньки… И все это благодаря опиуму на три франка. Да что там: это трехфранковое зелье могло перенести их в великие времена Античности — греческой, азиатской или римской!.. Они встречали доисторических чудовищ — аноплотериев, чьи останки разыскивал и кое-где находил Кювье[165].

Возрождали из праха конюшни царя Соломона, Иерусалимский храм, чудеса Вавилона и Средневековье с его турнирами, замками, рыцарями и монастырями!..

И все это за трехфранковый комочек опиума! Бальзак, конечно, шутит, но все-таки… три франка — интересно, сколько это будет в австрийских шиллингах? Хотя нет, пардон, в кронах (по тем временам). Вечно я путаюсь, переводя одну валюту в другую. Но должен признать за Сарой одно достоинство — умение раскапывать самые невероятные, давно забытые истории, как вот эта: Бальзак, страстно интересовавшийся только французами и французскими нравами, вдруг пишет про опиум, более того, это один из его первых опубликованных текстов! Бальзак — первый французский романист, включивший в один из своих романов текст на арабском языке! Бальзак — уроженец Турени — завязывает дружбу с великим австрийским востоковедом Хаммер-Пургшталем, такую тесную, что даже посвящает ему один из своих опусов — «Музей древностей». Это произведение могло бы стать сенсационным, однако прошло незамеченным — по крайней мере, в университете, на факультете гуманитарных наук; журнальная публикация — столь скромный и незаметный продукт, что на него почти не находится любителей, — кому и знать это, как не мне. Тем не менее читатель, открывший переиздание «Шагреневой кожи»[166] 1837 года, нашел бы там, по утверждению Сары, следующее:

Он поднес лампу к самому талисману, который, изнанкою кверху, держал молодой человек, и обратил его внимание на знаки, оттиснутые на клеточной ткани этой чудесной кожи так, точно они своим существованием были обязаны тому животному, которое эта кожа когда-то облекала.

— Должен сознаться, — заметил незнакомец, — я не могу объяснить, каким образом ухитрились так глубоко оттиснуть эти буквы на коже онагра.

И он живо обернулся к столам, заваленным редкостями, как бы ища что-то глазами.

— Что вам нужно? — спросил старик.

— Какой-нибудь инструмент, чтобы надрезать шагрень и выяснить, оттиснуты эти буквы или же вделаны.

Старик подал незнакомцу стилет, — тот взял его и попытался надрезать кожу в том месте, где были начертаны буквы; но когда он снял тонкий слой кожи, буквы вновь появились, столь отчетливые и до того похожие на те, которые были оттиснуты на поверхности, что на мгновение ему показалось, будто кожа и не срезана.

— Левантские мастера владеют секретами, известными только им одним, — сказал он, с каким-то беспокойством взглянув на восточное изречение.

— Да, — отозвался старик, — лучше все валить на людей, чем на Бога.

Таинственные слова были расположены в таком порядке:

Это означало:

Однако в оригинальном издании 1831 года содержался только следующий текст:

— Что вам нужно? — спросил старик.

— Какой-нибудь инструмент, чтобы надрезать шагрень и выяснить, оттиснуты эти буквы или же вделаны.

Старик подал незнакомцу стилет, — тот взял его и попытался надрезать кожу в том месте, где были начертаны буквы; но когда он снял тонкий слой кожи, буквы вновь появились, столь отчетливые и до того похожие на те, которые были оттиснуты на поверхности, что на мгновение ему показалось, будто кожа и не срезана.

— Левантские мастера владеют секретами, известными только им одним, — сказал он, с каким-то беспокойством взглянув на восточное изречение.

— Да, — отозвался старик, — лучше все валить на людей, чем на Бога.

Таинственные слова были расположены в таком порядке:

— О, вы бегло читаете на санскрите! — сказал старик. — Верно, побывали в Бенгалии или в Персии?

— Нет, месье, — отвечал молодой человек, с любопытством ощупывая эту символическую и очень странную кожу, совершенно негибкую, даже несколько напоминавшую металлическую пластинку.

Старый антиквар опять поставил лампу на колонну…

Резюме

Многие истории связей европейских писателей и композиторов первой половины XIX века с Востоком давно уже исследованы. Нам довольно хорошо известны, например, подробности таких контактов, касающиеся Гёте или Гюго. Но есть и другая, совершенно поразительная история — об отношениях между научным ориентализмом и европейской литературой; она рассказывает о дружбе Оноре де Бальзака и австрийского востоковеда Йозефа фон Хаммер-Пургшталя (1774–1856) и не только знакомит нас с первым включением арабского текста в книгу, предназначенную для широкого круга французских читателей, но еще и подробно разъясняет смысл, доселе непонятный, диалога, в котором Гуго фон Гофмансталь выводит на сцену их обоих в Вене в 1842 году (sic); диалог этот называется «О персонажах романа и драмы» (1902). В нем исследуется зарождение артистического сообщества, которое, со времен ориенталиста Хаммер-Пургшталя, питает всю Западную Европу, от Гёте до Гофмансталя, включая Гюго, Рюккерта и самого Бальзака.

Это резюме безупречно; а я и забыл о самой статье — по ее словам, «типично венской», — Сара тогда попросила меня разыскать гравюру с изображением Хайнфельда, которую Хаммер отправил Бальзаку вскоре после его пребывания в замке. Она добавляет французский камень в здание теории (кстати, поддержанной Гофмансталем), согласно которой Австрия — страна встреч, пограничная земля, куда более щедрая на контакты и взаимодействие, нежели Германия, которая, напротив, пытается выдавить чужаков из своей культуры, жить лишь собственными ресурсами, замкнуться в себе (по Сариному выражению), даже если эта тенденция рискует привести ее к самой жестокой агрессии. Такая идея заслуживает глубокого исследования; кажется, я получил эту статью в Стамбуле, значит, если судить по ее записке, где она спрашивает, куда я еду — в Вену или в Тюбинген, она благодарит меня за фотографии, которые просила ей прислать, хотя это мне следовало бы поблагодарить ее за возможность открыть для себя великолепный стамбульский квартал Хаскёй, куда я сам никогда не попал бы: эта окраина, затерянная в глубине Золотого Рога, не посещается туристами и далека от типичного облика османской столицы; надо бы порыться в бумагах, — может, я найду то письмо, где она просит меня поехать и сфотографировать для нее (сегодня Интернет, конечно, уже сделал ненужными подобные экскурсии) лицей Всемирного еврейского альянса[167], в котором учился ее прадед со стороны матери в девяностых годах XIX века; было что-то волнующее в том, чтобы отправиться без нее, одному, на осмотр тех мест, откуда, так сказать, пошел ее род и она сама, хотя ни она, ни даже ее мать никогда их не видели. Мне совершенно неизвестно, каким образом еврей из Турции ухитрился попасть во французский Алжир до начала Первой мировой войны, да и Сара как будто ничего об этом не знает, — вот еще одна из многочисленных тайн XX столетия, за которыми часто скрываются жестокость и горе.

Над Хаскёй лил дождь, один из тех стамбульских дождей, которые ветер разносит во все стороны, превращая струи в мелкую морось, хотя и она может в одну секунду промочить вас до костей, налетев из-за угла; я старательно прятал под плащом свой фотоаппарат с двумя роликами цветной пленки 400 ASA, на тридцать шесть кадров каждая (сегодня ставшей настоящей древностью!), — интересно, сохранились ли еще у меня негативы, вполне возможно, что да. Также я запасся планом города, хотя знал, что он мало чем поможет, в смысле названий улиц, и солидным, типично венским зонтом с массивной деревянной ручкой. Добраться до Хаскёй было не так-то просто: нужно было обогнуть Стамбул с севера через район Шишли или идти вдоль Золотого Рога через квартал Касымпаша, расположенный в сорока пяти минутах ходьбы от Джихангира, на склонах квартала Бейоглу. Я мысленно изругал Сару, когда промчавшийся мимо автомобиль обдал мои брюки грязью почти до колен, и чуть не отказался от этой экспедиции, решив отложить ее на будущее, поскольку ничего хорошего она не сулила: я был забрызган с головы до ног, а туфли мои промокли насквозь уже через десять минут после выхода из дому, где Фожье, который лечил чаем похмелье после вчерашнего обильного приема ракии, взглянув на мрачные тучи, заволакивающие Босфор, заботливо предупредил меня, что нынешний день неблагоприятен для прогулок востоковедов. В итоге я решил взять такси, хотя вначале не собирался этого делать (не из скупости, а просто потому, что не смог бы объяснить шоферу, куда ехать), ограничился коротким «Haskoy eckelesi, lutfen» («Хаскёй, пожалуйста») и после получасового стояния в пробках оказался на берегу Золотого Рога, около маленького, совершенно очаровательного порта; за моей спиной высился один из пестрых крутобоких холмов, какие бывают только в Стамбуле; по его склону карабкалась вверх заасфальтированная улочка, покрытая тонкой пленкой влаги: прозрачный ручеек, пользуясь уклоном, сбегал по ней вниз, к морю; этот странный водный подъем напомнил мне наши давние игры в Австрии, на берегах горных потоков; я прыгал с одного берега этой городской речки на другой, следуя ее извилистому фарватеру и не очень-то понимая, куда иду; неудобство ходьбы в мокрой обуви с лихвой компенсировалось удовольствием от этой детской игры. Представляю, что думали прохожие при виде ненормального туриста-аквафила, вообразившего себя форелью в их квартале. Пропрыгав таким манером несколько сот метров, я предпринял безуспешную попытку развернуть план города, не выпуская из рук зонта, и тут ко мне подошел мужчина почтенного возраста, с короткой седой бородой, он оглядел меня сверху донизу и задал следующий вопрос:

— Are you a Jew?[168]

Я, конечно, его не понял и произнес: «What?», или «Что вы сказали?», и он с улыбкой уточнил свой вопрос:

— I can make a good Jewish Tour for you[169].

Словом, мне попался пророк, который спас меня из вод, Илия Вирано был одним из столпов еврейской общины Хаскёй; он заметил мою растерянность и догадался (как он сам сказал, туристы сюда не часто наведывались), что я, вероятно, ищу нечто имеющее отношение к еврейской истории квартала, по которому он и водил нас — меня и мой фотоаппарат — весь остаток дня. Господин Вирано превосходно изъяснялся по-французски, поскольку учился в двуязычном стамбульском лицее, но его родным языком был ладино[170], о существовании которого я и узнал от него: иудеи, изгнанные из Испании, обосновались в Османской империи и принесли сюда свой язык; таким образом, этот испанский времен Возрождения эволюционировал вместе с ними в изгнании. Среди стамбульских евреев были византийцы, сефарды, ашкеназы, караимы — называю в том порядке, в каком они прибывали в турецкую столицу (таинственные караимы появились здесь последними, большинство из них бежали сюда после Крымской войны), и какое же это было чудо — слушать рассказы Илии Вирано о судьбоносных событиях этого пестрого сообщества, да еще на фоне зданий квартала: караимская синагога была самым внушительным из них и походила на крепость, окруженную глухими стенами, за которыми лепились деревянные и каменные домишки, одни населенные, другие на грани разрушения; мой наивный вопрос — по-прежнему ли в них живут караимы? — вызвал улыбку у Илии Вирано: оказалось, их давно уже здесь нет.

Еврейские семьи, жившие в Стамбуле, по большей части перебрались в более современные кварталы — в Шишли или на другой берег Босфора, а то и вообще эмигрировали — в Израиль или в США. Илия Вирано рассказывал об этом спокойно, без печали, так же как посвящал в теологические и ритуальные различия между многочисленными ветвями иудаизма, и все это на ходу, бодро шагая по горбатым улочкам и почти уважительно относясь к моему невежеству по этой части; он спросил, как звали предка, по следам которого я решил пройти, и сказал: «Жаль, что вы его не знаете, возможно, у него еще остались здесь родственники».

Господин Вирано выглядел примерно лет на шестьдесят пять, он был высокого роста, крепкий и даже элегантный; его костюм, короткая бородка и напомаженные, зачесанные назад волосы слегка уподобляли его молодому герою-любовнику, который собрался зайти за девушкой к ее родителям, чтобы повести ее на лицейский бал, хотя седина несколько противоречила этому образу. Он говорил не умолкая: по его словам, он был счастлив найти собеседника, понимающего французский; большинство туристов, которые приезжали сюда по «еврейскому туру», были американцами или израильтянами, и с ними он почти никогда не мог объясняться на этом прекрасном языке.

Древний храм евреев, изгнанных с Майорки, — синагога Майор, где сохранились колонны с еврейскими письменами и деревянный купол, — был теперь занят маленькой автомастерской; его пристройки служили складскими помещениями.

Дождь прекратился; я уже «расстрелял» свою первую пленку, а мы еще так и не дошли до бывшего лицея Всемирного еврейского альянса; в отличие от моего вдохновенного гида, я ощущал легкую скуку, смутную, необъяснимую печаль: все эти памятные места были закрыты, казались заброшенными; единственная действующая синагога, с пилястрами византийского мрамора по фасаду, открывалась только по исключительным случаям; обширное кладбище, уже на четверть съеденное проложенной автострадой, заросло сорняками. Единственный внушительный мавзолей, принадлежавший знатной семье — такой знатной, по словам Вирано, что она владела дворцом на берегу Золотого Рога, дворцом, в котором ныне располагается какая-то военная организация, — походил на древнеримский храм, на давно забытое место молитв, где единственным декором были красные и синие письмена; этот храм мертвых высился на холме, откуда был виден конец Золотого Рога, то место, где он превращается из устья в обыкновенную речку среди потока машин, заводских труб и обширных жилых кварталов. Могильные плиты (лежавшие на земле — согласно обычаю, как пояснил мой гид) казались беспорядочно разбросанными по склону холма, одни были разбиты, надписи на других почти неразличимы, — тем не менее господин Вирано расшифровывал для меня фамилии на камне: еврейские письмена, по его словам, сопротивлялись времени более стойко, чем латинские буквы; мне трудно было согласиться с его доводами, однако факт был налицо: ему удавалось читать имена ушедших, а иногда даже и находить их потомков и устанавливать семейные связи, не проявляя внешне никакого волнения; он сказал, что часто бывает здесь: с тех пор как начали прокладывать шоссе, на кладбище больше нет коз, а чем меньше коз, тем меньше козьего помета, зато больше травы. Я бродил между могилами, сунув руки в карманы и не зная, что сказать; потом, увидев на некоторых плитах граффити, спросил: «Это что — антисемитские надписи?» — «О нет, нет-нет, — ответил он, — это любовь, любовные слова, да-да, какой-то юноша написал имя своей возлюбленной: „Юлии, навеки“, есть и другие, в том же роде!» — и я понял: здесь не осталось уже ничего, что могло бы подвергнуться надругательствам, время и город сделали свое черное дело, и скоро могилы, с их прахом и плитами, будут перенесены, засунуты куда-нибудь подальше, чтобы очистить плацдарм для экскаваторов; я подумал о Саре и не стал фотографировать кладбище, не осмелился вынуть фотоаппарат, пусть даже она не имела ничего общего со всем этим, пусть даже никто не имел ничего общего с этим бедственным местом, которое поджидает всех нас; яркое солнце над нашими головами уже играло отблесками в водах Босфора, озаряя Стамбул, и я попросил Илию Вирано проводить меня к лицею Всемирного еврейского альянса.

Темно-серый фасад лицея в неоклассическом стиле оживляли белые полуколонны; на треугольном фронтоне не было никакого названия. «Это уже давно не школа, — объяснил Илия Вирано, — сейчас здесь дом престарелых». Я старательно сфотографировал ворота и двор; несколько дряхлых обитателей пансиона дышали свежим воздухом, сидя на скамье у входа; господин Вирано подошел к ним, чтобы поздороваться, а я подумал, что ведь они наверняка начинали свою жизнь в этих стенах, учили здесь некогда иврит, турецкий, французский, играли в этом дворе, влюблялись, переписывали в тетрадки стихи, дрались по всяким вздорным поводам, а теперь, когда жизнь уже описала положенный круг, безропотно оканчивают свои дни все в том же здании со строгим интерьером, с безупречно чистыми полами и, глядя в окна, наблюдают с высоты холма, как Стамбул скорыми шагами движется к современности.

23:58

Если не считать нескольких слов в «бальзаковской» статье Сары, я не помню, чтобы она когда-нибудь говорила со мной о тех стамбульских снимках, сделанных вопреки дождю и забвению; я вернулся в Джихангир в самом что ни на есть угнетенном расположении духа; мне хотелось сказать Бильгеру (когда я пришел, он как раз пил у нас чай), что археология — самое грустное из всех занятий, что я не нахожу никакой поэзии в руинах и никакого удовольствия в перетряхивании ушедшего прошлого.

Мне до сих пор почти ничего не известно о семье Сары, разве лишь то, что ее мать провела детство в Алжире, покинула этот город в момент объявления независимости страны и перебралась в Париж — не знаю, одна или вместе со стамбульским дедом; Сара родилась несколькими годами позже, в Сен-Клу, а выросла в Пасси, в Шестнадцатом округе, — по ее словам, чудесном месте, с парками и живописными уголками, старинными кондитерскими и благородными бульварами; по странному совпадению каждый из нас провел часть детства рядом с каким-нибудь из домов Бальзака — Сара на улице Рейнуар, где великий писатель жил довольно долго, а я в нескольких лье от Саше, маленького туренского замка, куда он часто наезжал. Это была почти обязательная экскурсия: каждое лето, во время каникул, мы наносили визит бабушке и г-ну де Бальзаку; его замок имел то преимущество, что туристы посещали его гораздо реже, чем соседние Азе-лё-Ридо или Ланже; по выражению мамы, он был «очагом культуры». Представляю, как была бы довольна бабушка, узнай она, что этот Бальзак, коего она считала почти родственником (еще бы, ведь они оба учились в одной школе Тура!), так же как она, посетил Вену; пару раз она сама приезжала к нам в гости, хотя, подобно Бальзаку, не любила путешествовать и жаловалась, что не может надолго оставлять без присмотра свой сад, так же как Оноре — героев своих романов.

В мае 1835 года Бальзак приезжает в Вену, где встречается с предметом своей пылкой любви — госпожой Ганской. «24 марта 1835 года, — пишет Хаммер-Пургшталь, — вернувшись со званого вечера, проведенного в приятном обществе графини Ржевуской (девичья фамилия графини Эвелины Ганской), я нашел у себя на столе письмо от капитана Холла (отметим здесь, что капитан Холл — это не кто иной, как Бэйзил Холл (1788–1844), морской офицер, друг Вальтера Скотта и автор многочисленных сочинений о путешествиях, в частности романтического повествования „Замок Хайнфельд“ („A Winter in Lower Styria“), который вдохновил Шеридана Ле Фаню на роман „Кармилла“), в коем он сообщал о тяжелом состоянии моей подруги, баронессы Пургшталь, по его словам, находившейся при смерти».

Итак, нам известно, что великий востоковед познакомился с творчеством Бальзака через г-жу Ганскую и что он к тому времени уже часто посещал графиню и ее друзей. Но только в апреле, возвратившись в Штирию после кончины баронессы Пургшталь, Йозеф фон Хаммер узнаёт, что Бальзак собирается провести несколько недель в Вене. Там они регулярно встречаются, становятся друзьями. Благодаря свидетельству Хаммера мы можем судить о европейской известности романиста: он рассказывает, как однажды, явившись в венскую квартиру Бальзака, узнал от прислуги, что хозяина нет дома — он уехал к князю Меттерниху; Хаммер решил встретиться с ним во дворце князя, поскольку и сам хотел навестить его. Однако в передней он увидел толпу посетителей, и камергер объяснил ему, что эти господа ждут аудиенции, но князь заперся у себя с Бальзаком еще два часа назад и не велел их беспокоить.

Трудно поверить, что сам Меттерних восхищался этим погрязшим в долгах человеком, жившим в Париже под вымышленными именами и метавшимся, в промежутке между двумя своими книгами, по всей Европе вслед за той, которую так любил. О чем же эти люди могли беседовать целых два часа? О европейской политике? Об отношении Бальзака к правительству Луи-Филиппа? О «Шагреневой коже»? В своей статье Сара в первую очередь отмечает роль госпожи Ганской как посредницы между Бальзаком и Востоком; если Хаммер в конечном счете подарил Бальзаку перевод арабского текста, украсившего «Шагреневую кожу», то в этом, несомненно, есть заслуга графини Ржевуской. Наверняка и эта беседа с Меттернихом состоялась благодаря ей. Представляю Бальзака в замке Саше, уединившегося в своем кабинете со стопкой бумаги, пером и кофейником; он почти не выходит из дому, разве что на короткую прогулку в парке, чтобы размять ноги; живет отшельником, «как устрица в раковине» (по его выражению), иногда спускается к реке, подбирает упавшие каштаны и забавы ради швыряет их в воду, а затем возвращается к своему «Отцу Горио» и продолжает писать с того места, где прервался; неужели этот же человек был влюбленным безумцем и рвался в Вену, несмотря на то что его раз за разом отвергала рассудительная Эвелина Ганская, отвергала на протяжении пятнадцати лет, — не это ли убедительное свидетельство силы характера и постоянства Бальзака?! В 1848 году он наконец-то женился[171] на ней, и это утешает, но в 1850-м умер, что утешает куда меньше. Может быть, только страстное желание добиться своей цели и поддерживало этого человека в его шатком бытии, — похоже, Бальзак и уходил-то с головой в работу, в написание романов, именно оттого, что сознавал всю шаткость своего положения, ибо его жизнь (помимо творчества, где он был истинным богом) ускользала от него, в ней он метался от кредитора к кредитору, от недоступной любви к неутоленному желанию, и только книги, одни лишь книги составляли мир, который был ему по плечу, — ведь прежде, чем стать писателем, он занимался их изданием. Три тысячи страниц писем — вот монумент, который он воздвиг своей любви; в них он часто говорит с Эвелиной о Вене, о своей будущей поездке в Вену, откуда хочет направиться в Ваграм и в Эсслинг, чтобы повидать поля сражений[172]: он задумал написать роман о битве, потрясающий роман о битве, заключив его в один-единственный день ужаса и смерти; и я представляю себе, как Бальзак, подобно Саре на перевале Сен-Готард, бродит по Асперну, делая записи, восстанавливая передвижения войск на холмах, в том месте, где был смертельно ранен маршал Ланн, беря на заметку пейзаж, деревья вдалеке, очертания возвышенностей и прочие подробности, которые так и не станут романом; вероятно, этот замысел был всего лишь предлогом, чтобы задержаться в Вене; а позже он будет слишком поглощен завершением «Человеческой комедии», чтобы воплотить свой замысел на бумаге; кстати, Сара, насколько мне известно, тоже не стала описывать во всех подробностях свои впечатления от поля битвы при Моргерсдорфе — просто смешала воедино все турецкие и христианские свидетельства этого события, сопровождаемого музыкой Пала Эстерхази, да и было ли у нее такое намерение…

Интересная деталь: в своей статье Сара воспроизводит гравюру с изображением Хайнфельдского замка — такую же Хаммер прислал Бальзаку после его возвращения в Париж; мне пришлось обойти всех венских антикваров, чтобы оказать ей эту услугу; Хаммер посылал близким друзьям вид своего замка, как сегодня посылают фотографии; он был добряком, этот Хаммер, он делился с Бальзаком своими восточными познаниями, а тот, в благодарность за это, посвятил ему «Музей древностей». Думаю, что я бегал тогда по венским антикварным лавкам примерно с тем же жадным нетерпением, с каким Бальзак преследовал своей любовью Эвелину Ганскую, пока не отыскал эту гравюру, которую Сара и воспроизводит среди цитат из переписки Бальзака, имеющей отношение к его пребыванию в Вене.

28 апреля 1834: «Будь я богат, я с удовольствием послал бы вам картину кисти Делакруа „Алжирские женщины в своих комнатах“; я нахожу ее превосходной».

9 марта 1834: «В предвкушении Вены томлюсь работой и одиночеством».

11 августа 1834: «О, провести зиму в Вене… Ну разумеется, я приеду».

25 августа 1834: «Я непременно должен увидеть Вену. Мне нужно осмотреть поля сражений при Ваграме и Эсслинге еще до июня будущего года. А главное, раздобыть рисунки с изображениями мундиров австрийской армии; я приеду за ними. Окажите любезность, сообщите мне только, существуют ли таковые».

18 октября 1834: «Да, я провел часть осени в Турени: занимался посадками, жил отшельником и, любуясь лазурным небосводом, надеялся, что это доброе предзнаменование и что из Вены прилетит ко мне голубка с масличной веткой в клюве».

Бедный Бальзак, что досталось ему в Вене? — несколько поцелуев и клятв, если верить тем письмам, которые обильно цитирует Сара; а что досталось мне, ликующему всякий раз, как она приезжает в мою столицу, и я перед этим обновлял свой гардероб и бежал к парикмахеру? — всего лишь вот этот присланный ею оттиск статьи, значение которого я даже боюсь объяснять себе; жизнь завязывает узлы, такие хитрые узлы, каких не бывало и на веревочном поясе святого Франциска[173]; мы встречаемся, мы догоняем друг друга — годами, во тьме, наугад, а когда наконец кажется, что мы взялись за руки, является смерть и отбирает у нас все.

Джейн Дигби не фигурирует в статье Сары о Бальзаке и Востоке, тем не менее это одна из нитей, связующих нашего туранжо[174] и Сирию; прекрасная, блистательная Джейн Дигби, чье тело, лицо и волшебные глаза натворили столько бед в Европе и на Востоке XIX века; ее жизнь — один из самых фантастических, самых авантюрных сюжетов того времени, во всех смыслах этого слова. Скандально известная англичанка в возрасте двадцати лет развелась с мужем, была изгнана из викторианской Англии «за развратное поведение», затем стала, последовательно, любовницей одного знатного австрийца, женой некоего баварского барона, метрессой короля Людвига Первого Баварского, далее вышла замуж за аристократа с Корфу, откликавшегося на пышное имя графа Спиридона Теотоки, и, наконец, была похищена (не слишком сопротивляясь) каким-то албанским пиратом; впоследствии леди Джейн Элленборо, урожденная Дигби, обрела любовь и покой в пустыне между Дамаском и Пальмирой, в объятиях шейха Маджуэля эль-Мезраба, и стала его женой, хотя ей было уже за пятьдесят, а ему на двадцать лет меньше[175]. Последние двадцать шесть лет своей жизни она провела в Сирии, вкушая самое безоблачное счастье… или почти безоблачное: ей пришлось стать свидетельницей ужасов резни 1860 года, и ее спасло от гибели только посредничество жившего в Дамаске, в изгнании, эмира Абделькадера, который защитил многих сирийских и европейских христиан. Но самый ужасный эпизод ее жизни произошел гораздо раньше, в Италии, в Баньи-ди-Лукка, у подножия Апеннин. Как-то вечером ее шестилетний сын Леонидас, единственный из детей, которого она безумно любила, увидел с балкона своей комнаты мать, стоявшую внизу, спеша ее обнять, он перегнулся через перила, рухнул вниз и разбился насмерть прямо у ее ног.

Вероятно, эта трагедия и побудила Джейн искать счастья на другом конце света, в пустыне забвения и любви; ее жизнь, как и жизнь Сары, стала долгой дорогой к Востоку, чередой переездов, уводивших и ту и другую все дальше от Запада, в поисках чего-то доселе неведомого. Бальзак знакомится с этой необыкновенной женщиной в самом начале ее долгого жизненного пути, а именно в Париже около 1835 года, когда Леди Элл изменила своему баварскому барону фон Веннингену с Теотоки; он сообщает госпоже Ганской, что Леди Элл опять сбежала, на сей раз с греком; что муж догнал их, сразился на дуэли с этим греком, оставил его там же, на месте поединка, сочтя убитым[176], а жену увез, не позволив ей оказать помощь любовнику. «Какая необыкновенная женщина!» — восклицает Бальзак. Несколько лет спустя, возвращаясь из Вены, он останавливается в замке Вайнхайм, близ Гейдельберга, чтобы нанести визит Джейн; он описывает эти дни в послании к госпоже Ганской, и я спрашиваю себя, уж не кривит ли он душой, боясь вызвать у нее приступ яростной ревности (которую она часто выказывала), когда уверяет: «Вот еще одно из обвинений, которые вызывают у меня смех!» Я допускаю, что Бальзак все-таки прельстился скандально известной авантюристкой с небесно-голубыми очами, — это более чем возможно, ведь известно, что она отчасти послужила ему прототипом леди Арабеллы Дэдлей из «Лилии долины» — неотразимой, любвеобильной и обольстительной леди Дэдлей[177]. Этот роман я читал в нескольких лье от Саше, среди тех самых пейзажей Турени, где гарцевали на лошадях леди Арабелла и этот дурачок Феликс де Ванденес, — читал и оплакивал судьбу несчастной Анриетты, умершей от горя; признаюсь, что и сам слегка ревновал Арабеллу к Феликсу, коему она дарила свои жгучие ласки. И вот уже Бальзак противопоставляет целомудренный, бесцветный Запад знойным утехам Востока: так и кажется, что через картины Делакруа, столь высоко им ценимые, и обманчивое представление о Востоке, которое уже формируется в Европе, он угадывает дальнейшую судьбу Джейн Дигби, словно пророк или ясновидящий. «Страсть этой женщины подобна вихрю, самуму в пустыне, чьи жаркие просторы отражаются в ее глазах, — пустыне с ее вечно лазурным небосводом и прохладными звездными ночами» — так он пишет о леди Дэдлей перед тем, как перейти к длинному сравнению Запада с Востоком и уподобить леди Дэдлей этому последнему, «ибо она так же щедро, как Восток, раскрывает сокровищницу своей красоты, одаряя ею преданных обожателей»; я сидел в доме бабушки, в глубоком низком кресле с кретоновой обивкой, возле окна (белые кружевные занавеси скупо пропускали внутрь дневной свет, и без того тусклый из-за тощих дубов на лесной опушке), и воображал себя в седле, рядом с этой британской Дианой-охотницей, истово надеясь при этом (я только-только вышел из детского возраста), что Феликс все-таки женится на страдалице Анриетте, и, подобно ему, колеблясь между душевным благородством и плотскими утехами.

Бальзак и Ганская, Меджнун и Лейла, Джейн Дигби и шейх Маджуэль — не правда ли, прекрасный каталог, достойный исследования, а ведь я мог бы (почему бы и нет?) написать такую книгу, даже название уже придумал:

РАЗНООБРАЗНЫЕ ФОРМЫ БЕЗУМИЯ НА ВОСТОКЕ

Том первый

ВЛЮБЛЕННЫЕ ОРИЕНТАЛИСТЫ

Безумно влюбленные всех мастей, счастливые и несчастные, мистики и развратники, мужчины и женщины, — сколько же здесь богатого материала… ах, если бы только я был годен на что-нибудь путное, а не сидел бы в кровати, перебирая в памяти старые истории; если бы Господь наделил меня энергией Бальзака или Листа, а главное, здоровьем, — я ведь даже не знаю, что меня ждет в ближайшие дни, я должен ввериться медицине, то есть самому худшему, но даже представить себя не могу на больничной койке, — как я это перенесу, с моими-то ночными бессонницами?! Виктор Гюго — ориенталист описывает в своей книге «Что я видел» агонию Бальзака: «Господин де Бальзак полулежал в постели, откинувшись на груду подушек, к которым добавили еще и диванные, обтянутые красным дамасским шелком. Его небритое лицо посинело, было почти черным, голова бессильно клонилась к правому плечу, короткие полуседые волосы слиплись от пота, широко раскрытые глаза неподвижно смотрели куда-то вдаль. От постели исходило невыносимое зловоние». Гюго откинул край одеяла и взял Бальзака за руку. Она была влажной от пота. Он пожал ее, но Бальзак ничем не ответил. «Старуха-сиделка и слуга стояли по обе стороны кровати. Одна свеча горела на консоли, позади изголовья, другая на комоде у двери. На ночном столике стояла серебряная ваза. Слуга и сиделка хранили испуганное молчание, слушая надрывное, хриплое дыхание умирающего; госпожа Ганская ушла к себе, вероятно не в силах вынести этот предсмертный хрип, эту агонию». Гюго рассказывает сущие ужасы о нарывах на ногах Бальзака, прорвавшихся за несколько дней до этого.

Что за проклятие — немощь человеческого тела; почему Бальзаку не давали опия или морфина, как Генриху Гейне с его физическими страданиями, Гейне, убежденному в том, что он медленно умирает от сифилиса, хотя современные врачи склоняются к гипотезе рассеянного склероза — разрушительной болезни, приковавшей его к постели (Господи, страшно подумать!) на долгие годы. В одной научной статье уточняются дозы морфина, принимаемого Гейне: некий доброжелательный аптекарь приобщил его к этой новинке — морфину, квинтэссенции божественного макового зелья; в XXI веке в этом средстве хотя бы не отказывают умирающим, пытаясь только оградить от него здоровых. Не помню, какой это французский писатель попрекал нас тем, что мы живы, тогда как Бетховен мертв; меня привело в крайнее раздражение само название этого опуса[178] — «Подумать только: Бетховен умер, а столько кретинов живы…» или нечто в этом роде; автор разделял человечество на две категории — дураков и Бетховенов; нетрудно догадаться, что себя он уверенно отнес ко второй когорте, то есть к Бетховенам, чья бессмертная слава призвана вознаградить их за жизненные невзгоды, а всем остальным желал смерти, дабы искупить ею кончину гения из Бонна; Сара раскопала это, в общем-то, забавное сочинение в одном парижском книжном магазинчике и довольно бестактно, что с нею иногда бывало, в очередной раз упрекнула меня в излишней серьезности и бескомпромиссности, как будто она сама когда-нибудь шла на компромиссы. Магазинчик этот находился на площади Клиши, в самом конце нашего маршрута, целью которого было посещение дома Садега Хедаята на улице Шампьонне и Монмартрского кладбища, где покоятся Гейне и Берлиоз; затем мы поужинали в каком-то приятном ресторане — насколько я помню, с немецким названием. Я не сомневаюсь, что мой гнев, вызванный этой книжицей (по-моему, ее автор тоже носил немецкое имя — еще одно совпадение), объяснялся стремлением привлечь Сарино внимание к себе, отличиться за счет этого щелкопера и блеснуть своей эрудицией по части бетховенского творчества, — в то время Сара с головой ушла в написание своей диссертации и не могла говорить ни о ком, кроме Садега Хедаята или Аннемари Шварценбах. Она тогда работала по четырнадцать, а то и по шестнадцать часов в день, сильно похудела, почти не ела и не выходила из дому, словно пловец перед решающими соревнованиями, но, несмотря на это, выглядела счастливой. После алеппского инцидента в номере отеля я не виделся с ней много месяцев, сам не свой от стыда. До чего же эгоистично было с моей стороны досаждать ей этой глупой ревностью в самый разгар ее работы над диссертацией, — я вел себя как напыщенный идиот, важничал и хорохорился, вместо того чтобы заботиться о ней, брать на себя всякие мелкие проблемы, а не щеголять своей бетховенской эрудицией, которая — как я уразумел много позже — ничуть не способствовала моему успеху у женщин. Может быть, в глубине души я сознавал, что́ именно меня так раздражает в этом названии — «Подумать только: Бетховен умер, а столько кретинов живы…»: автор нашел способ, говоря о Бетховене, выказать себя остроумным и даже симпатичным, тогда как многие поколения музыковедов, включая и мое, оказались на это не способны.

Все тот же востоковед Йозеф фон Хаммер-Пургшталь рассказывает, что навещал Бетховена в Вене, где их познакомил доктор Глоссе. Нет, все-таки какое чудо эти наши столицы XIX века, когда востоковеды могли общаться с князьями и гениями вроде Бальзака или Бетховена! Его Мемуары содержат, в частности, одну ужасную историю, относящуюся к 1815 году: Хаммер присутствует на концерте Бетховена в одном из знаменитых венских салонов; нетрудно представить себе кабриолеты, лакеев, сотни свечей, люстры с хрустальными подвесками; на улице холод, зима (зима Венского конгресса[179]), поэтому комнаты в особняке графини Терезы Аппоньи[180], устроившей этот концерт, жарко натоплены; хозяйка — тридцатилетняя дама — еще не знает, что через несколько лет покорит весь Париж, когда Антон[181] и Тереза Аппоньи займут особняк австрийского посольства в Сен-Жерменском предместье и начнут принимать у себя самых прославленных писателей, художников и музыкантов, какими славится парижская столица. Эта знатная австрийская чета будет дружить с Шопеном, Листом, скандально известной Жорж Санд, приглашать к себе Бальзака, Гюго, Ламартина и всех смутьянов 1830 года[182]. Но вернемся в Вену 1815 года, в тот вечер, когда в доме Аппоньи согласился играть Бетховен — Бетховен, который уже много месяцев не бывал в свете; так крупных хищников выманивает из мрачного логова голод: великий композитор нуждается в деньгах — в любви и в деньгах. Словом, он дает концерт для этой графини Аппоньи и широкого круга ее друзей (среди них и сам Хаммер). Востоковед-дипломат нынче в фаворе, он считается важной персоной в момент Венского конгресса, где ему довелось беседовать с Меттернихом, он посещает Талейрана, напоминающего то кровожадного хорька, то надменного ястреба — словом, хищное создание. Европа празднует мир, вновь обретенное равновесие в политических играх великих держав и, главное, падение Наполеона, который сейчас горит нетерпением на острове Эльба: «Сто дней»[183] пройдут испуганной дрожью по хребту Англии. Наполеон Бонапарт — создатель ориенталистики, именно он привез в Египет, вслед за своей армией, науку и ученых, именно он впустил Европу на Восток через Балканы. И вот уже эта наука проникает, по следам военных и торговцев, в Египет, в Индию, в Китай; тексты, переведенные с арабского и персидского, начинают завоевывать Европу; Гёте, этот могучий дуб, стал первопроходцем: задолго до «Ориенталий» Гюго, в тот момент, когда Шатобриан еще только изобретает жанр путевых заметок, написав «Путешествие из Парижа в Иерусалим…»[184], в тот вечер, когда Бетховен играет для молодой итальянской графини, супруги венгерского дипломата, в окружении самых блистательных щеголей Вены, великий Гёте заканчивает отделку своего «West-Ostlicher Divan» — «Западно-восточного дивана»[185], на который его непосредственно вдохновил перевод из Хафиза, опубликованный Хаммер-Пургшталем (отдав лакею плащ, тот склоняется для символического поцелуя над прелестной ручкой хозяйки дома, улыбаясь при этом, ибо прекрасно знает Терезу Аппоньи, ведь ее супруг, как и он сам, — дипломат из окружения Меттерниха) в 1812 году, когда это чудовище, этот ужасный корсиканец Наполеон собирался сразиться с русскими и их суровой зимой в трех тысячах лье от Франции. Но сегодня вечером, когда Наполеон, в ожидании кораблей, не находит себе места на Эльбе, здесь, в зале, царит Бетховен, а вместе с ним и старик Хафиз, и Гёте, и, конечно, Шуберт, который напишет романсы на стихи из «Западно-восточного дивана», и Мендельсон, и Шуман, и Штраус, и Шёнберг (все они также положат на музыку стихи великого Гёте); таким образом, за графиней нам видится вдохновенный Шопен, который впоследствии посвятит ей два ноктюрна, а за Хаммером — Рюккерт и Мавлана Джалаледдин Мухаммад Руми. И вот Людвиг ван Бетховен, собравший здесь всех этих людей, садится за инструмент.

Нетрудно представить, как Талейран, быстро разморенный теплом жарких фаянсовых печек, засыпает, едва пальцы композитора касаются клавиш; Талейран, этот хромой бес[186], тоже играл всю ночь — о, конечно, не на фортепиано, а в карты (маленький банчок в фараон, с вином, немалым количеством вина), и теперь у него слипаются глаза. Это самый элегантный из всех епископов-расстриг да притом и самый оригинальный: он служил Богу, служил Людовику XVI, служил Конвенту и Директории, служил Наполеону, служил Людовику XVIII, будет служить Луи-Филиппу и прославится не просто как государственный деятель, но как эталон государственного деятеля в глазах французов, которые искренне полагают, что все чиновники должны уподобляться Талейрану, вечному, как здания и церкви, стойко выдерживающие все жизненные бури, эдакому символу незыблемости государства, иными словами, низости тех, кто подчиняет свои убеждения силе, в чем бы она ни воплощалась; Талейран будет восхвалять Египетскую кампанию Бонапарта[187] и все, что Денон[188] и его коллеги узнали о Древнем Египте и преподнесли императору в виде книги, — недаром же он завещал мумифицировать свое тело по-египетски, отдав дань моде на фараонов, завоевавшей Париж, и добавив толику Востока в свой гроб; еще и при жизни этот властитель всегда стремился превратить свой будуар в гарем.

Йозеф Хаммер, напротив, и не думает спать: он меломан, он любит светское общество, светские знакомства и светские приемы; ему чуть больше сорока лет, за его спиной долгие годы изысканий в Леванте, он прекрасно говорит на шести языках, водит дружбу с турками, англичанами, французами и высоко — хотя и по-разному — ценит три эти нации, безмерно восхищаясь их достоинствами. Сам он австриец, сын провинциального чиновника, и ему не хватает только титула и замка, дабы исполнить предназначение, уготованное судьбой, — этого придется ждать еще целых двадцать лет, когда он унаследует от баронессы, своей подруги, замок в Хайнфельде и право зваться Хаммер-Пургшталем.

Бетховен приветствует собравшихся поклоном. Последние годы стали для него тяжким испытанием: он потерял брата Карла и теперь ведет изнурительную тяжбу, чтобы добиться опеки над племянником; кроме того, прогрессирующая глухота все больше и больше изолирует его от людей. Он вынужден пользоваться одним из тех огромных медных слуховых рожков странной формы, которые придавали ему вид кентавра (сегодня их можно увидеть в витрине Beethovenhaus — боннского музея-квартиры). Он влюблен в некую молодую женщину, но ясно сознает, что эта любовь, из-за его болезни или ее знатного происхождения, не принесет ему ничего, кроме музыки, как и Гарриет — Берлиозу. Его возлюбленная здесь, в зале; Бетховен начинает играть свою Двадцать седьмую сонату[189], написанную несколько месяцев назад; он исполняет ее вдохновенно, с большим чувством.

Слушатели недоуменно перешептываются: Бетховен явно себя не слышит; Хаммер расскажет впоследствии, что фортепиано — вероятно, от жары в помещении — рассохлось и звучало ужасно, хотя пальцы господина Бетховена виртуозно бегали по клавишам; сам он слышал свою музыку внутренним слухом такой, какою создал ее, зато для публики это исполнение стало полной какофонией, и если Бетховен время от времени бросал взгляд на свою возлюбленную, то должен был заметить, что на лицах гостей написано крайнее смущение, даже стыд за прилюдный позор великого композитора. К счастью, графиня Аппоньи проявила такт: она бурно зааплодировала и незаметным знаком сократила время выступления; можно представить отчаяние Бетховена, когда он понял, что стал жертвой ужасного фарса; как пишет Хаммер, это был его последний концерт. Мне хочется думать, что несколько недель спустя, создавая песенный цикл «An die ferne Geliebte»[190], Бетховен уже принимал в расчет свою глухоту, отрезавшую его от общества, от мира куда безжалостнее, чем изгнание (кстати, несмотря на исследования музыковедов, до сих пор неизвестно, кто же была эта молодая женщина, предмет его воздыханий); в финальном «Nimm sie hin, denn, diese Lieder»[191][192] можно уловить всю скорбь артиста, который больше не способен петь или играть мелодии, созданные для той, которую обожает.

В течение многих лет я собирал все исполнения фортепианных сонат Бетховена, хорошие и плохие, предсказуемые и неожиданные, десятки виниловых пластинок, магнитофонных записей и дисков, и всякий раз, слушая вторую часть Двадцать седьмой сонаты, пусть и такую светлую, напевную, невольно думаю о стыде и смущении — стыде и смущении всех на свете влюбленных, чьи признания остались безответными, и краснею от стыда, сидя в постели при зажженном свете, вспоминая об этом; все мы играем — каждый свою сонату — в печальном одиночестве, не замечая, что инструмент не держит строй, поглощенные своим чувством, а окружающие, слыша, как фальшиво мы звучим, питают к нам в лучшем случае искреннюю жалость, а в худшем — неловкость оттого, что стали свидетелями нашего унижения, которое унижает их самих, тогда как они чаще всего ни о чем таком не просили, — как не просила тем вечером Сара в отеле «Барон» — хотя, может, и просила, кто знает, я уже и сам ничего не понимаю сейчас, после стольких лет, после Тегерана; нынче вечером, когда капитулирую перед болезнью, подобно Бетховену, сейчас, когда, несмотря на таинственную статью, полученную нынче утром, Сара — ferne Geliebte — еще дальше от меня, чем прежде; слава богу, я не сочиняю стихов и давно уже не пишу музыку.

В последний раз я приезжал в боннский Beethovenhaus несколько лет назад, на конференцию «„Афинские развалины“ и Восток», которая также была отмечена стыдом и унижением из-за сумасшествия Бильгера; вспоминаю, как он, поднявшись из первого ряда, с пеной у рта набросился на Коцебу (автора либретто «Афинских развалин»[193], который тоже ничего ни у кого не просил и прославился лишь тем, что погиб от кинжала неумолимого убийцы[194]), потом, совсем уж бессвязно, смешал в одну кучу археологию и антимусульманский расизм, ибо в «Хоре дервишей», о котором я говорил в своем докладе, фигурировали пророк и Кааба[195]; «…и вот именно по этой причине его никогда и не исполняют в наши дни! — вопил Бильгер. — Мы раболепствуем перед „Аль-Каидой“, наш мир в опасности, никто больше не интересуется греческой и римской археологией, одной только „Аль-Каидой“, а вот Бетховен очень хорошо понимал, что нужно сблизить две ипостаси музыки — восточную и западную, дабы отсрочить надвигающуюся гибель мира, и ты, Франц, — (тут дама из Beethovenhaus, сидевшая в президиуме, обратила на меня укоризненный взор, на который я ответил трусливой неопределенной гримасой, означавшей, что я понятия не имею, кто он, этот бесноватый), — ты-то все знаешь, только молчишь, тебе известно, что искусство под угрозой, что все эти людишки, сторонники ислама, индуизма и буддизма, приближают конец света; стоит лишь прочитать Германа Гессе, чтобы это понять; археология — наука земли, о чем уже все забыли, как забыли и то, что Бетховен — единственный немецкий пророк…» — и в этот момент мне безумно захотелось пи́сать, так приспичило, что я перестал слышать бредовую речь Бильгера, стоявшего посреди зала, и только вслушивался в свое тело, в свой мочевой пузырь, боясь, что он вот-вот лопнет, думая: «Я пил чай… я выпил слишком много чая… я не выдержу, мне нужно немедленно облегчиться, иначе я обмочу брюки и носки, это ужасно… перед такой аудиторией… я больше не вытерплю!» — вероятно, я побледнел и, пока Бильгер выкрикивал свои обвинения, уже беззвучные для меня, вскочил, промчался через весь зал, вцепившись в ширинку, и заперся в туалете; публика, расценившая мое бегство как отречение от свихнувшегося оратора, проводила меня громовыми аплодисментами. Вернувшись, я уже не увидел Бильгера; музейная дама доложила мне, что он удалился почти сразу после моего исчезновения, обозвав меня предварительно трусом и предателем, в чем, должен признаться, был не так уж не прав.

Этот инцидент глубоко огорчил меня; как правило, я долго и с великим удовольствием осматривал книжное собрание Бодмера, однако на сей раз провел в музее едва ли десять минут; сопровождавшая меня смотрительница заметила мое угнетенное состояние и попыталась утешить: «Знаете, сейчас вокруг полно сумасшедших», но даже если это было сказано из лучших побуждений, сама мысль о том, что «вокруг полно» таких ненормальных, как Бильгер, окончательно добила меня. Неужели частые пребывания на Востоке способствовали развитию психического недуга, до той поры находившегося в латентном состоянии? Или, может быть, он там-то и подхватил какую-то душевную болезнь? Впрочем, вероятнее всего, Турция и Сирия не имели к этому никакого отношения и Бильгер обезумел бы точно так же, просидев всю жизнь в Бонне. Кто знает… в любом случае сейчас он вполне годился в пациенты «к твоему соседу», как сказала бы Сара, имея в виду Фрейда, хотя сам я был далеко не уверен, что параноидальный бред Бильгера поддался бы психоанализу; по-моему, уж скорее здесь помогла бы трепанация черепа, несмотря на всю мою симпатию к достойному доктору Зигмунду и его приспешникам. «Ты сопротивляешься», — опять-таки сказала бы Сара; это она когда-то объяснила мне сей необыкновенный термин — «сопротивление», иными словами, тот случай, когда больной по какой-то неизвестной причине отказывается от помощи врачей; признаюсь, меня уязвила простота этого аргумента, гласящего, что все противоречащее теории психоанализа и есть «сопротивление» со стороны пациента, не желающего признавать логику аргументации доброго доктора. Сейчас, когда я размышляю над данной проблемой, мне становится ясно, что я, несомненно, «сопротивляюсь», уже много лет сопротивляюсь, потому-то, наверно, ни разу и не вошел в квартиру этого любителя кокаина, специалиста по половой жизни грудных младенцев, более того, отказался сопровождать туда Сару, сказав ей: «Ради тебя я пойду куда угодно, даже в анатомический музей, чтобы осматривать женщин, разрезанных вдоль и поперек, но только не в дом этого шарлатана; его „музей“ — сплошное жульничество: с тебя сдерут огромные деньги за осмотр абсолютно пустого помещения, ибо все экспонаты — знаменитая кушетка, ковер, хрустальный шар и картины с голыми женщинами — давным-давно находятся в Лондоне». Разумеется, это было чистой воды притворство: я, конечно же, ровно ничего не имел против Фрейда, просто решил лишний раз «пококетничать», и Сара, как всегда, прекрасно это поняла. Может, Фрейду удалось бы погрузить меня в сон с помощью своего гипнотического маятника: вот уже час, как я сижу в постели, с зажженным светом, с очками на носу, с Сариной статьей в руках, и бессмысленно озираю свои книжные полки. «Настали такие скверные времена, что я решил говорить сам с собой», — писал испанский эссеист Гомес де ла Серна[196]; ах как я его понимаю!

Мне тоже случается говорить с самим собой, находясь в одиночестве.

А иногда даже и петь.

В квартире Грубера — тишина. Наверно, хозяин спит, но к четырем часам утра непременно встанет с постели — мочевой пузырь напомнит о себе, как и мой на той Боннской конференции; боже, какой позор, — как подумаю, что публика сочла мое бегство из зала актом неприятия обвинений Бильгера; почему я тогда не догадался ему крикнуть: «Вспомни Дамаск! Вспомни пустыню в Пальмире!» Может, от этих слов он и очнулся бы, как пациент Фрейда внезапно просыпается посреди сеанса, осознав, что путал «пипиську» своего отца с лошадиным членом, и чувствуя теперь несказанное облегчение. История с Маленьким Гансом[197] все-таки звучит не слишком правдоподобно; я забыл его фамилию, знаю только, что впоследствии он стал оперным режиссером и всю жизнь боролся за то, чтобы сделать оперу подлинно народным видом искусства, вот только не помню, во что вылилась эта его лошадиная фобия и удалось ли доброму доктору Фрейду исцелить его; надеюсь все же, что, повзрослев, он уже не называет это «пиписькой». Интересно, почему он занялся именно оперой? Несомненно, потому, что на сцене встречается гораздо меньше «пиписек» и, уж конечно, гораздо меньше лошадей, чем, например, в кино. Итак, я отказался сопровождать Сару в музей-квартиру Фрейда, дуясь на нее или, вернее, «сопротивляясь» (если уж принять эту терминологию). Она же вернулась оттуда в полном восторге, брызжущая энергией, с пунцовыми от холода щеками (в тот день над Веной бушевал сильный ледяной ветер); я ждал ее в кафе «Максимилиан» на площади Вотивкирхе[198], забившись в уголок и читая газету «Standart», которой едва хватало, чтобы отгородиться от студентов и коллег, посещавших это заведение; в те времена в ней публиковался каталог DVD «Сто австрийских фильмов»: за одну только эту прекрасную инициативу — прославление австрийского кинематографа — газета заслуживала похвалы. Разумеется, одним из первых в этой серии стоял страшноватый фильм «Пианистка»[199], снятый по такому же страшному роману Эльфриды Елинек, и я как раз раздумывал над этим печальным сюжетом, когда вошла Сара, бодрая, жизнерадостная и очень довольная посещением дома г-на Фрейда, — у меня тут же смешались в голове Маленький Ганс, агорафобия Елинек и ее стремление отрезать все «пиписьки» на свете, как мужские, так и конские.

Сара была взбудоражена: она совершила открытие! Отшвырнув в сторону мою газету, она схватила меня за руку ледяными пальцами.

Сара (взволнованно и по-детски радостно). Послушай, это просто невероятно, ты никогда в жизни не угадаешь, как зовут верхнюю соседку доктора Фрейда!

Франц (растерянно). Что? Какую соседку Фрейда?

Сара (слегка раздраженно). Ну, ее фамилия написана на почтовом ящике. Квартира Фрейда на втором этаже, но в доме живут еще и другие люди.

Франц (с чисто венским юмором). Значит, им приходится терпеть вопли истериков, — наверное, это еще хуже, чем лай собаки моего верхнего соседа.

Сара (с терпеливой улыбкой). Нет, кроме шуток, знаешь, как зовут даму, проживающую над квартирой Фрейда?

Франц (рассеянно и слегка высокомерно). Понятия не имею.

Сара (торжествующе). Ну так вот: ее зовут Ханна Кафка!

Франц (скептически). Кафка?!

Сара (восторженно). Ей-богу! Ты подумай, какое прекрасное совпадение, просто кармическое! Все в мире взаимосвязано.

Франц (с наигранным пафосом). Вот уж истинная реакция француженки! Да в Вене полно людей с фамилией Кафка, это очень распространенная фамилия. Например, моего водопроводчика тоже зовут Кафка.

Сара (оскорбленная его недоверием). Нет, ну ты все-таки должен признать, что это необыкновенное совпадение!

Франц (сдаваясь). Ладно, я шучу. Конечно, это потрясающе. И кто знает, может, она какая-нибудь дальняя родственница Франца…

Сара (с сияющей улыбкой). Вот-вот, именно! Это… просто фантастическое открытие!

Кафка был одним из ее страстных увлечений, одним из любимых «персонажей», и тот факт, что она обнаружила его фамилию у жилицы над квартирой Фрейда, в Вене, безмерно обрадовал ее. Она вообще обожает рассматривать наш мир как цепь совпадений, нечаянных встреч, которые придают смысл бытию, обозначают сансару[200], подобную клубку случайностей и явлений; разумеется, она не преминула напомнить, что я тоже Франц, как Кафка; пришлось объяснять, что меня назвали так в честь деда с отцовской стороны, который носил имя Франц-Иосиф, поскольку он родился 21 ноября 1916 года, в день смерти императора с этим именем; слава богу, у моих родителей хватило ума не обременять меня еще и Иосифом, что ужасно рассмешило Сару: «С ума сойти, тебя ведь могли звать Францем-Иосифом!» (И кстати, с тех пор она много раз называла меня именно так в своих письмах и записках. К счастью, моя мама не догадалась, что это была насмешка над ее выбором, — это ее ужасно огорчило бы.) Моему брату повезло больше: его окрестили не Максимилианом[201], а просто Петером, по причинам, мне неизвестным. Мама, с тех пор как приехала в Вену в 1963 году, воображала себя французской принцессой, которую молодой габсбургский аристократ вытащил из провинциальной глуши, дабы позволить насладиться блеском своей великолепной столицы; она до конца жизни сохранила вызывающе французский акцент Прекрасной эпохи, и, помню, я в детстве ужасно стыдился этой ее интонации и манеры делать ударение на последнем слоге каждого слова и в конце каждой фразы, украшая все это протяжными носовыми звуками; разумеется, австрийцы находили этот прононс очаровательным — sehr charmant. Зато сирийцы, живущие за пределами больших городов, безмерно удивляются тому, что иностранец способен произнести несколько слов по-арабски, пялятся на такого, как на ярмарочного урода, и буквально лезут к тебе в рот, стараясь проникнуть в тайну экзотической артикуляции этих франков; должен заметить, что Сара говорит на арабском и на фарси гораздо лучше, чем по-немецки; мне всегда трудно слушать ее, когда она изъясняется на моем родном языке, — может быть, оттого (какая кощунственная мысль!), что ее произношение напоминает мне мамино. Но не будем углубляться в эту сомнительную область языкознания, предоставим ее доброму доктору — нижнему соседу фрау Кафки. Сара сообщила мне, что в Праге Кафку чтут так же, как Моцарта, Бетховена или Шуберта — в Вене; там у него есть свой музей, свои памятники, своя площадь, турбюро организуют экскурсии по кафкианским местам, и на каждом шагу можно купить магнитик с портретом писателя, чтобы, вернувшись из путешествия, приляпать его на гигантский холодильник где-нибудь в Оклахома-Сити; непонятно, отчего молодые американцы так обожают Кафку и Прагу: они бродят по ней целыми стадами, в больших количествах, проводят в чешской столице по нескольку месяцев, а то и лет, особенно если это зеленые писатели, выпускники курсов creative writting[202], которые едут в Вену за вдохновением, как некогда их предшественники — в Париж, заводят блоги, исписывают тысячи виртуальных страниц, сидят в кафе, заглатывая тысячи литров чешского пива, и я уверен, что лет через десять их можно будет найти на том же месте, где они все еще «отделывают» свой первый роман или сборник новелл в надежде обрести такую же славу, как их кумир; к счастью, в Вену приезжают также и старые американцы — супружеские пары почтенного возраста; эти селятся в роскошных отелях, стоят в очереди, чтобы попасть в Хофбург, лакомятся чешским Sachertorte[203], ходят на концерты, где музыканты в париках и камзолах играют для них Моцарта, а по вечерам возвращаются под ручку в гостиницу с приятным сознанием приобщения к XVIII или XIX веку в целом и с легкой щекочущей боязнью попасться какому-нибудь злодею, который выскочит из-за угла на безлюдной старинной улочке, чтобы ограбить их дочиста; они проводят в Вене от двух до четырех дней, затем едут в Париж, Венецию, Рим или Лондон, а оттуда уже в свой домик в Далласе, где будут демонстрировать восхищенным соотечественникам фотографии и сувениры. Люди еще со времен Шатобриана путешествуют именно для того, чтобы рассказывать о путешествиях; они делают снимки — на память и для показа, они объясняют, что в Европе «гостиничные номера ужасно тесные», что в Париже их комната была «меньше, чем наша здешняя ванная», повергая слушателей в дрожь, но при этом вызывая искру зависти в их глазах; что «Венеция находится в царственном упадке, французы ужасно неучтивы, в Европе торгуют вином на каждом углу, во всех бакалеях и супермаркетах»; словом, рассказчики очень довольны: теперь, повидав мир, можно спокойно умереть. Бедный Стендаль — он не ведал, что творил, опубликовав свои «Записки туриста» — произведение более чем литературное («Слава богу, — говорил он, — данное путешествие никоим образом не претендует на статистическую или научную ценность»), — ему и в голову не приходило, что он толкает многие поколения своих читателей на это никчемное занятие, да еще во славу Божию, что совсем уж скверно. Забавно, что этот Стендаль ассоциируется не просто со словом «турист», но также и с синдромом путешественника, носящего это имя; кажется, во Флоренции есть особая психиатрическая служба помощи для иностранцев, которые лишаются чувств перед музеем Уффици или на Понте Веккьо, — таких набирается до сотни в год; а еще кто-то рассказал мне, что в Иерусалиме был специальный приют для людей, одержимых мистическим бредом, у которых один только вид Иерусалима мог вызвать судороги, обмороки, видения Девы Марии, Христа и всевозможных пророков, и все это среди интифады и евреев-ортодоксов, которые воюют с мини-юбками и декольте так же ожесточенно, как их арабские собратья с израильскими солдатами, забрасывая их камнями по старинке, на фоне окружающего мира, где ученые, приверженцы всевозможных научных школ, светского и религиозного толка, изучают священные тексты — Тору, Евангелие и даже Коран — на всех древних наречиях и всех современных европейских языках; среди них есть немецкие, голландские, британские и американские протестанты, французские, итальянские и испанские католики, австрийцы, хорваты, чехи, греки, армяне, русские, эфиопы, египтяне, сирийцы и прочие мусульмане; для последних Иерусалим, разумеется, менее важен, чем Мекка, но все же считается священным местом, хотя бы потому, что они не желают уступать его другим конфессиям: все эти бесчисленные ученые и сообщества группируются вокруг такого же бесчисленного множества школ, научных журналов и направлений, а Иерусалим по-прежнему высится над переводчиками, пилигримами, герменевтиками и визионерами, посреди рыночного бедлама с его торговцами шалями, иконами, маслами (священными и кулинарными), кипарисовыми крестиками и украшениями (освященными и нет), изображениями (благочестивыми и светскими); звуки, улетающие в извечно ясное небо, сливаются в кошмарную какофонию многоголосых и сольных песнопений, монотонных молитв и отрывистых солдатских команд. В Иерусалиме стоит посмотреть на ноги этой толпы, чтобы оценить все многообразие ее обуви: сандалии начала нашей эры, с носками или без оных, caligae[204], кожаные сапоги, шлепанцы, тонги и мокасины на плоской подошве; богомольцы, военные и бродячие торговцы легко определяют друг друга по обуви, не отрывая взгляда от грязной иерусалимской мостовой в Старом городе; здесь во множестве встречаются и босые ноги, черные от пыли, прошагавшие как минимум от аэропорта Бен-Гурион, а иногда и из более отдаленных мест, распухшие, перевязанные, кровоточащие, волосатые или гладкокожие, мужские и женские, — в Иерусалиме можно с утра до ночи разглядывать эти нижние конечности людского скопища, склонив голову и потупившись в знак благоговейного смирения.

Стендаль, с его флорентийскими обмороками, выглядел бы бледно на фоне мистических экстазов нынешних иерусалимских туристов. Интересно, что подумал бы об этих психических расстройствах доктор Фрейд; надо будет спросить у Сары, специалистки по бурным эмоциям и потере себя во всевозможных формах: как, например, объяснить мои собственные чувства, ту таинственную силу, которая вызывает у меня слезы, когда я сижу на концерте, тот короткий, но бурный экстаз, когда я чувствую, что моя душа коснулась вечности через искусство и скорбит, утратив это предчувствие рая, который открылся ей — пусть и на миг. И как расценить минуты забытья в некоторых местах, отмеченных духом святости, — например, в стамбульской мечети Сулеймана или в маленьком монастыре дервишей в Дамаске? Столько же тайн, сколько в будущей жизни, сказала бы Сара… нужно все-таки найти и перечитать ту страшную статью о Сараваке и проверить, содержит ли она, помимо описанного ужаса, хоть какие-то намеки на нашу историю, на Бога, на трансцендентность мира. Или на Любовь. Или на связь Любящего и Любимого. Я считаю самым загадочным текстом, написанным Сарой, «Ориентализм — это гуманизм» — простую, но крайне содержательную статью об Ицхаке Гольдциере[205] и Гершоме Шолеме[206], напечатанную в иерусалимском университетском журнале; он должен быть где-то тут, среди книг, но, чтобы его найти, придется встать с постели, а это чревато бессонницей до самого утра, уж я-то себя знаю.

Может, все-таки попытаться заснуть? Я кладу на столик очки и бальзаковскую статью… смотри-ка, мои пальцы оставили следы на пожелтевшей обложке; совсем забыл, что пот, эта едкая субстанция, разъедает бумагу; наверно, у меня температура, оттого и руки взмокли; да, они действительно влажные, хотя отопление выключено и мне совсем не жарко, вот только на лбу выступило несколько капелек пота, словно кровь; кстати, охотники называют кровь подстреленной дичи по́том, — в Австрии на охоте крови не бывает, только пот; в тот единственный раз, когда я сопровождал дядю на охоту, мне довелось увидеть лань, раненную в грудь; собаки лаяли, прыгая вокруг нее, но не приближаясь, а та, дрожа, рыла землю копытами; один из охотников — грузный, мрачный верзила в охотничьей фуражке — вонзил ей нож в горло, как в сказке братьев Гримм, но это была не сказка братьев Гримм, и я шепнул дяде: «Наверно, ее можно было вылечить, бедную», и этот наивный порыв стоил мне крепкого подзатыльника. Псы лизали сухие листья. «Им нравится кровь», — сказал я с отвращением; дядя хмуро глянул на меня и буркнул: «Это не кровь. Здесь нет крови. Это пот». Собаки помнили выучку и не приближались к раненой лани, тайком довольствуясь упавшими наземь каплями и по ним преследуя добычу, каплями пота, которые загнанный зверь ронял на своем пути к смерти. Я побоялся, что меня вырвет, но нет, обошлось; голова убитой лани моталась из стороны в сторону, пока ее несли к машине, а я внимательно смотрел под ноги, на жухлую траву, упавшие каштаны и желуди, чтобы случайно не наступить на этот пот, сочившийся из пронзенной груди бедного животного. Однажды я сдавал кровь на анализ и, когда медсестра наложила эластичный жгут на мою руку, отвернулся и громко сказал: «Это не кровь. Здесь нет крови. Это пот!» — молодая женщина наверняка сочла меня ненормальным; но в тот самый момент, когда она уже собралась вонзить иглу мне в вену, проснулся мой мобильник в кармане пиджака, висевшего рядом на стуле; легко себе представить, какой эффект произвел в медицинском кабинете этот громогласный хор: «После смены караула бодро мы идем сюда; у солдат порядок строгий, знают все свои места!»[207]; подлый телефон, который практически никогда не звонит, выбрал именно этот миг — когда сестра приготовилась выпустить из меня пот, чтобы грянуть «хор мальчиков» из «Кармен». Мобильник находился в пяти метрах от нас, я был стянут жгутом и прикован к месту уже нацеленной на меня иглой; никогда еще я не попадал в такое дурацкое положение: сестра колебалась, не зная, что ей делать, «смена караула» и не думала утихать, Бизе содействовал моему унижению, сестра — добытчица моей крови — спросила, не хочу ли я ответить на вызов, я покачал головой, она вонзила иглу мне в вену до того, как я успел отвернуться, и увидел, как металлическое острие погрузилось в голубой вспухший сосуд, затем почувствовал, как ослаб жгут, и мне почудилось, что я слышу бульканье своей крови в пробирке. «Вместе с новым караулом бодро мы идем сюда…» — господи, сколько же времени может звонить этот проклятый телефон; моя кровь выглядела черной, как паста в стержнях тех прозрачных ручек, которыми я исправлял работы студентов; «У солдат порядок строгий, знают все свои места!» — неужели это никогда не кончится; как говорил Т. С. Элиот[208], «жизнь тянется долго», и был прав: жизнь иногда тянется невыносимо долго; «Вместе с новым караулом» медсестра убрала свою пластиковую пробирку, и как раз в этот момент мобильник замолчал, а она безжалостно подставила вторую пробирку на место первой, что заняло у нее несколько секунд, в течение которых красная струйка крови сбегала по моей руке.

Это не кровь, здесь нет крови, это пот.

К счастью, сейчас здесь тоже нет крови, но мне все-таки тревожно: что означает эта ночная испарина, этот жар?

Кафка — тот кашлял кровью, это было неприятно, но по другой причине: видеть на своем платке красные пятна — какой ужас; в начале XX века каждый четвертый житель Вены умирал от туберкулеза; неужели именно эта проклятая болезнь принесла Кафке такую славу и легла в основу «превращения», связанного с его личностью? Возможно. В одном из своих последних писем, поистине душераздирающем, Кафка пишет Максу Броду из санатория Кёрлинг, близ Клостернойбурга: «Этой ночью я несколько раз беспричинно плакал, нынче умер мой сосед по палате»; два дня спустя настала очередь Франца Кафки.

Шопен, Кафка… проклятая болезнь, которой мы тем не менее обязаны (не будем забывать об этом) «Волшебной горой», — в жизни нет ничего случайного, великий Томас Манн, живя в Мюнхене, был соседом Бруно Вальтера, их дети играли вместе, как рассказывает в своих «Мемуарах» его сын Клаус Манн, — поистине, великие люди образуют великую семью. Сара наверняка зафиксировала в своей диссертации все эти почти неизвестные связи, объединяющие ее «персонажей»: Кафка фигурирует там с двумя новеллами — «В исправительной колонии» и «Шакалы и арабы»; по мнению Сары, кафкианское «смещение» тесно связано с его пограничной идентичностью, с критикой Австрийской империи на грани заката и, кроме всего прочего, с необходимостью принятия инакости как неотъемлемой части себя, как плодотворного противоречия. С другой стороны, несправедливость колониализма (и в этом главная оригинальность ее диссертации) связана с ориенталистской наукой точно теми же отношениями, что и шакалы с арабами в новелле Кафки: они, быть может, и неразделимы, но жестокость первых никоим образом нельзя приписывать вторым. По мнению Сары, отношение к Кафке как к страдающему, хилому романтику, жертве администрации сталинского толка есть грубая ошибка: считать его таковым — значит пренебречь его смехом, сатирой, оптимизмом, рождающимися в недрах его прозорливости. Бедняга Франц, превращенный в туристический объект, стал обыкновенным паяцем, кривляющимся во славу капитализма, и эта истина огорчила Сару до такой степени, что она отказалась — когда Кафка, благодаря соседке доктора Фрейда, возник в кафе «Максимилиан» на площади Вотивкирхе — поехать в Клостернойбург и посмотреть, что осталось от санатория, в котором великий пражанин скончался в 1924 году. Поскольку меня не очень-то соблазняла перспектива трястись в поезде, я не настаивал, хотя ради ее удовольствия был готов отморозить себе все, что можно, на ледяном ветру этого благородного предместья, в котором, как я подозревал, стояла совсем уж северная стужа.

Это не кровь, здесь нет крови, это пот.

Может, напрасно я не настоял на своем, ибо альтернатива оказалась совсем уж непривлекательной; я знал страсть Сары ко всяким ужасам, даром что в те времена интерес к смерти и человеческому телу еще не проявлялся так открыто, как нынче. Мне уже довелось перетерпеть ту жуткую выставку анатомических моделей, куда я ее сопровождал, и вот теперь она потащила меня в музей на другом берегу канала, в Леопольдштадте, о котором Магрис упоминал в своем «Дунае», — Музей криминалистики, ни больше ни меньше, он всегда интересовал ее, а я о нем знал, но ни разу там не был, — официальный музей венской полиции, естественно полный всяких ужасов и чудовищ, пробитых черепов и фотографий обезображенных трупов, — в общем, всего, что душе угодно; не могу понять, почему Сару так тянуло к этой клоаке моего города, тогда как я мог бы показать ей столько прекрасных мест: музей-квартиру Моцарта, Бельведер, картины Леопольда Карла Мюллера, прозванного Египтянином или Мюллером Восточным, которого, наряду с Рудольфом Эрнстом и Иоганном Виктором Крамером, считают одним из лучших австрийских художников-ориенталистов; я уж не говорю о том, что связано со мной лично, — о квартале моего детства, о моем лицее, о часовой мастерской деда и так далее. Интересно, что́ Бальзак мог посетить в Вене, если не считать полей битв и книжных магазинов, которые он обходил в поисках изображений австрийских мундиров; известно, что он одалживал у Хаммера лакея, чтобы тот сопровождал его на прогулках по городу; однако он ничего или почти ничего об этом не пишет; нужно бы как-нибудь прочитать целиком его «Письма к незнакомке», эту любовную историю с благополучным концом, историю более чем пятнадцатилетнего терпения, пятнадцати лет терпения!

И мне, лежащему на спине, в темноте, тоже понадобится терпение; давай-ка будем дышать спокойно, лежа на спине, в глубокой полуночной тиши. Не думать о пороге гостиничного номера в алеппском «Бароне», не думать о Сирии, о неизбежном сближении людей в путешествиях, о теле Сары, лежащей за стеной, в соседнем номере отеля «Барон» — просторной комнате на втором этаже, с балконом, выходящим на улицу Барон, бывшую улицу Генерала Гуро, шумный проспект в двух шагах от Баб-аль-Фарадж[209] и Старого города с его улочками, насквозь пропахшими прогорклым маслом и кровью ягнят, населенными механиками, рестораторами, бродячими торговцами и продавцами фруктовых соков; гомон Алеппо с самого рассвета проникал сквозь закрытые ставни, принося с собой запахи древесного угля, дизельного топлива и животных. Приезжим из Дамаска Алеппо, вероятно, казался экзотическим городом, более космополитическим, более похожим на Стамбул; он был и арабским, и турецким, и армянским, и курдским, этот город в нескольких километрах от Антиохии, родины святых и крестоносцев, в междуречье Оронта и Евфрата. Его старая часть, с замысловатыми лабиринтами крытых базаров, подобно леднику, сползала вниз, из непобедимой цитадели, зато современные кварталы славились своими парками, садами и вокзалом в центре — южной веткой Багдадской железной дороги, по которой еще с января 1913 года можно было за неделю доехать до Вены через Стамбул и Конью[210]; все пассажиры, прибывавшие в Алеппо на поезде, размещались в отеле «Барон» — алеппском близнеце стамбульского «Пера-паласа»[211]; в 1996 году, когда мы впервые там остановились, армянин, хозяин отеля и внук основателя, к сожалению, не знал знаменитых постояльцев, прославивших его гостиницу, — Лоуренса Аравийского[212], Агату Кристи или короля Фейсала,[213] — всем им довелось ночевать в этом здании со стрельчатыми «турецкими» окнами и монументальной лестницей, покрытой старыми истертыми коврами, в обветшалых номерах, где все еще стояли бездействующие бакелитовые телефонные аппараты и металлические ванны на львиных ножках; где водопроводные трубы грохотали, как тяжелый пулемет, стоило повернуть кран; обои выцвели, а ржавые железные кровати оставляли рыжие пятна на покрывалах. «Очаровательный декаданс», — говорила Сара; она была счастлива, что обнаружила здесь след Аннемари Шварценбах, этой «бродячей швейцарки», которая проветривала на Востоке свой сплин зимой 1933/34 года; в то время рухнули последние бастионы Веймарской республики, над всей Германией зазвучали лозунги «Один народ, одна империя, один фюрер!»[214], и юная Аннемари ударилась в паническое бегство, дабы спастись от европейского уныния, достигшего даже Цюриха. Шестого декабря 1933 года Аннемари приехала в Алеппо, в отель «Барон»; Сара пришла в дикий восторг, когда обнаружила на пожелтевшей пыльной странице регистрационной книги тонкий изящный почерк путешественницы, заполнившей «гостевую анкету», — она торжествующе размахивала книгой в холле отеля, под смеющимися взглядами хозяина и персонала, давно привыкших к тому, что архивы их заведения выдыхают знаменитые имена, как паровоз — дым; однако владелец (еще ни один человек не смог устоять перед обаянием Сары) искренне радовался тому, что его постоялица способна на такой энтузиазм, и даже присоединился к нам, чтобы отпраздновать это открытие в баре отеля — тесной комнатушке, заставленной старыми клубными креслами и темными деревянными столиками, с медной стойкой и высокими табуретами в необританском стиле, сравнимом своим уродством только с псевдовосточными салонами Второй империи; за стойкой, в большой стрельчатой нише, на темных полках теснились бутылки с напитками знаменитых марок 1950–1960-х годов — «Джонни Уокер» в керамической бутыли, сосуды-кошки из того же материала и старинные фляги с охотничьей настойкой «Егермейстер»; по обе стороны этого поблекшего, пыльного музея свисали с гвоздей вялые, пустые патронташи, словно их пули послужили для охоты на воображаемых фазанов или фарфоровых карликов. По вечерам, с наступлением темноты, этот бар заполнялся не только постояльцами отеля, но и туристами, живущими по соседству; они приходили сюда утолить свою ностальгию, потягивая пиво или арак[215], чей анисовый запах, смешанный с запахами фисташек и табачного дыма, был единственной восточной ноткой в этом помещении. На круглых столах валялись путеводители и фотоаппараты; в воздухе, в разговорах клиентов, звучали имена Т. Э. Лоуренса, Агаты Кристи и Шарля де Голля; я вспоминаю, как Сара сидела у стойки, нога на ногу, в черных полупрозрачных чулках, глядя куда-то в пространство; в такие минуты она, наверно, думала об Аннемари, швейцарской журналистке и археологе, представляя, как та сидит на этом же самом месте, шестьдесят лет назад, потягивая арак после того, как приняла горячую ванну, чтобы смыть с себя пыль раскопок, которые тогда велись между Антиохией и Александреттой. Поздно ночью Аннемари пишет Клаусу Манну письмо (я помог Саре его перевести) — письмо на листке с виньеткой «Отель „Барон“», где тогда еще царили ностальгия и обветшание, как сегодня — снаряды и смерть; я представляю себе закрытые, иссеченные осколками ставни, солдат, торопливо перебегающих улицу, гражданских, которые пытаются спрятаться, насколько это возможно, от снайперов и палачей, Баб-аль-Фарадж в развалинах, площадь, усеянную обломками и мусором, спаленные базары с черными, местами обвалившимися караван-сараями, мечеть Омейядов без минарета, чьи камни валяются на разбитых мраморных плитах двора, и всюду едкий запах — запах человеческого безумия и горя. Можно ли было вообразить тогда, в баре отеля «Барон», что Сирию охватит гражданская война, хотя в стране безраздельно царила жестокая диктатура со всеми ее проявлениями — настолько безраздельно, что о ней предпочитали не думать, ибо полицейский режим пока еще предоставлял иностранцам некоторый комфорт, подобие мирного, тихого бытия, даже здесь, от Дераа до Камышлы, от Касабы до Эль-Кунейтры, но это был мир затаенной ненависти, судеб, покорившихся игу, к которому иностранные ученые — археологи, лингвисты, историки, географы, политологи — охотно приспосабливались: все они пользовались свинцовым покоем Дамаска или Алеппо, да и мы с Сарой — тоже, читая письма Аннемари Шварценбах, этого безутешного ангела, в баре отеля «Барон», щелкая белые тыквенные семечки и длинные узкие фисташки с бледно-бежевой скорлупой; мы наслаждались спокойствием Сирии Хафиза аль-Асада, Отца Нации… Не помню, сколько же мы пробыли тогда в Дамаске? Я, кажется, приехал в начале осени, а Сара к тому времени уже несколько недель жила там; она очень приветливо встретила меня и даже приютила на первые двое суток в своей маленькой квартирке в районе Аль-Шаалан. Аэропорт Дамаска был крайне негостеприимным местом, забитым усатыми молодцами бандитского вида, в штанах с подтяжками, поддернутых под грудь; нам сразу сообщили, что это сбиры, полицейские агенты, знаменитая мухабарат[216]; эти зловещие субъекты разъезжали в открытых «Пежо-504» или «рейнджроверах», украшенных портретами президента Асада и всей его родни; сия традиция соблюдалась так неуклонно, что из нее даже родился следующий анекдот: самый опытный на то время сирийский шпион, много лет проработавший в Тель-Авиве, попался израильской контрразведке на том, что прилепил к заднему стеклу своей машины фото Нетаньяху и его детей; эта история ужасно развеселила всех ученых, живших в Дамаске, — историков, лингвистов, этнологов, политологов и даже музыковедов. В Сирии можно было найти научного работника любого направления и любой национальности, от шведских исследовательниц женской арабской литературы до каталонских толкователей Авиценны, почти все они были так или иначе связаны с одним из западных научных центров, расположенных в Дамаске. Сара, например, получила грант на несколько месяцев исследований во французском Институте арабского мира, огромном учреждении, объединившем десятки европейцев, в первую очередь, конечно, французов, но также испанцев, итальянцев, англичан и немцев; члены этого сообщества, когда они не занимались своими диссертациями или постдокторантскими исследованиями, посвящали себя изучению языка. Все они, согласно классической восточной традиции, учились вместе: дипломаты, шпионы и будущие ученые сидели рядышком, усердно осваивая арабскую риторику и грамматику. Здесь был даже молодой католический священник из Рима (современный вариант миссионера былых времен), оставивший свою паству ради этих занятий; в общем, всего набралось около пятидесяти студентов и пара десятков ученых, которые пользовались оборудованием этого института, а главное, его гигантской библиотекой, созданной в период французского мандата в Сирии[217], где еще витали колониальные тени Робера Монтаня[218] или Анри Лау[219]. Сара себя не помнила от счастья, оказавшись среди всех этих ориенталистов и получив возможность наблюдать за ними; иногда складывалось впечатление, что она описывает зоопарк, зверей в клетках, где многие буквально становились параноиками, теряя способность здраво мыслить, питая к своим собратьям жгучую ненависть и страдая от всевозможных патологий, нервной экземы, мистического бреда, наваждения и научного бесплодия; они исступленно трудились круглые сутки, протирая локти за письменными столами, но ничего не достигая, ровно ничего, кроме разве воспаления мозгов, пар от которого выходил наружу через окна почтенного института и растворялся в дамасском воздухе. Некоторые из них проводили в библиотеке целые ночи, бродя между полками в надежде, что эта печатная продукция в конце концов внушит им какие-нибудь научные идеи, но к утру в полном отчаянии сваливались на стулья где-нибудь в углу и сидели там, пока библиотекари не выталкивали их за дверь. Другие оказались более находчивыми: Сара рассказала мне про одного молодого румынского исследователя, который додумался прятать за особо недоступными или забытыми книгами какие-нибудь скоропортящиеся продукты (чаще всего лимон, а иногда даже целый арбуз), чтобы проверить, сможет ли персонал обнаружить их по запаху гнили; кончилось это энергичным вмешательством начальства, которое вывесило в библиотеке плакат: «Запрещается приносить в библиотеку любое органическое вещество под угрозой исключения».

Библиотекарь, приятный, приветливый человек со смуглым лицом флибустьера, был специалистом по стихам, которые некогда служили арабским мореходам навигационным справочником; он часто мечтал о плавании между Йеменом и Занзибаром, на борту бутра — небольшого парусника, с грузом ката[220] и ладана, под звездами Индийского океана; этими мечтами он делился со всеми посетителями библиотеки, даже с теми, кто ничего не смыслил в мореплавании: рассказывал о штормах, в которые попадал, о кораблекрушениях, при которых спасся, и все эти сюжеты для Дамаска (где по традиции больше интересуются караванными верблюдами и в высшей степени земным пиратством бедуинов-пустынников) являлись совершенной экзотикой.

Руководители институтов были университетскими профессорами, как правило малоопытными в деле управления такой значительной структурой; чаще всего они закрывались в своих кабинетах и в ожидании конца рабочего дня погружались в чтение полных собраний сочинений Аль-Джахиза[221] или Ибн Таймии[222], предоставляя младшим сотрудникам следить за ходом работы вверенного им заведения.

Сирийцы с легкой насмешкой относились к этим «бездельникам», что-то изучающим в их столице: в отличие от Ирана, где Исламская республика относилась с придирчивым вниманием к любым иностранным изысканиям, режим Хафеза Асада с поистине царственной благосклонностью позволял работать всем ученым, включая археологов. У немцев был в Дамаске свой археологический институт, где священнодействовал Бильгер, мой квартирный хозяин (Сарино жилье, к великому моему огорчению, оказалось слишком тесным, чтобы я мог там поселиться), а в Бейруте располагался их знаменитый Восточный институт под эгидой достопочтенного Deutsche Morgenländische Gesellschaft[223], которое возглавляла не менее достопочтенная фрау Ангелика Нойвирт, специалистка по Корану. Бильгер повстречал в Дамаске Стефана Вебера, своего боннского приятеля, специалиста по османскому искусству и урбанизму; я давно его не видел и не знаю, по-прежнему ли он заведует отделом исламского искусства в Пергамском музее Берлина. Вебер снимал красивый арабский дом в центре Старого города, на одной из улочек христианского квартала Баб-Тума, — традиционное дамасское строение с просторным двором, фонтаном из черно-белого мрамора, айваном[224] и галереей на втором этаже; этот дом вызывал зависть у всего востоковедческого сообщества. Сара, как, впрочем, и все остальные, обожала Стефана Вебера: он бегло говорил по-арабски и блестяще знал все, что относилось к османской архитектуре; и то и другое вызывало недобрые чувства у Бильгера, который не выносил тех, кто затмевал его по части эрудиции и обаяния, — он признавал лишь свои собственные. Его квартира была под стать хозяину — несоразмерно большая и забитая всякой мишурой. Она находилась в богатом квартале Джиср-аль-Абьяд (Белый мост), совсем рядом с президентским дворцом и домами высокопоставленных чиновников режима; квартал был обязан своим названием мосту, переброшенному через один из рукавов реки Барада, которая чаще служила свалкой для бытового мусора, нежели местом лодочных прогулок; правда, вдоль ее узких берегов росли деревья, под которыми было бы приятно отдыхать, если бы там имелись аллеи, достойные этого имени. «Резиденция Бильгера» щеголяла обстановкой в саудовском или кувейтском вкусе: все, вплоть до дверных ручек и кранов, было позолочено, потолки едва держались под грузом лепнины в стиле неорококо, черные с золотом ткани устилали диваны. Во всех спальнях имелись «благочестивые» будильники — уменьшенная модель мечети Пророка в Медине; если вы забывали их выключить, на рассвете они завывали гнусавыми голосами, созывая на утреннюю молитву. В квартире имелись две гостиные, столовая со столом на двадцать персон (опять-таки черным с золотом, на блестящих ножках в виде пальмовых листьев) и пять спален. Ночью, если вы по ошибке нажимали не на тот выключатель, в квартире вспыхивали десятки настенных неоновых ламп, озарявших комнаты бледно-зеленым светом, и на стенах появлялись девяносто девять имен Аллаха — чудо, которое всегда пугало меня, но восхищало Бильгера: «Нет ничего прекраснее, чем новейшие технологии на службе у китча!» С обоих балконов открывался изумительный вид на город и Дамасский оазис; там очень приятно было завтракать или обедать. Кроме квартиры и машины, Бильгер имел в своем распоряжении повара и слугу «на все руки»; повар являлся как минимум трижды в неделю и готовил роскошные трапезы, которыми его величество Бильгер потчевал своих гостей; слуга «на все руки» (двадцатилетний парень, лукавый, сметливый и симпатичный курд родом из Камышлы, где Бильгер и нанял его, увидев на раскопках) звался Хасаном, спал в каморке за кухней и вел хозяйство — убирал, стирал, покупал продукты; все эти обязанности, с учетом частых отлучек его хозяина (не хочется думать о нем как об эксплуататоре), оставлявших много свободного времени, позволяли ему изучать немецкий язык в Институте Гёте и археологию в Дамасском университете; мне он объяснял, что Бильгер, которого он буквально боготворил, предложил ему работу именно для того, чтобы он мог продолжать учебу в столице. Летом, с началом работ на больших археологических раскопках, этот симпатичный студент-фактотум возвращался к прежнему занятию, сопровождая своего ментора на площадки Джезире[225], где ему, конечно, давали в руки лопату, но также поручали сортировать и зарисовывать керамику; эту работу он обожал и выполнял ее мастерски, с первого взгляда находя следы клейм и точно определяя по самым крошечным черепкам, чем они были в древности — грубыми горшками или изысканной исламской обливной керамикой. Бильгер всегда брал его с собой для подготовительных работ на еще не тронутых теллях, и, конечно, их близкие отношения вызывали много сплетен; я помню многозначительные непристойные ухмылки окружающих при виде этой пары и замечания типа «Бильгер и его студент» или еще хуже: «Великий Фриц и его любимчик», и все это, несомненно, потому, что Хасан был молод и очень красив, а восточный образ жизни подразумевает не только конкретную гомосексуальность, но и, в более широком смысле, сексуальное превосходство сильных над слабыми, богатых над бедными. Теперь мне кажется, что Бильгер, в отличие от остальных, стремился наслаждаться не столько телом Хасана, сколько репутацией набоба, всемогущего покровителя, которую подтверждала и его щедрость; во всяком случае, за те три месяца, которые я провел в Дамаске, мне ни разу не пришлось быть свидетелем хотя бы намека на физическую близость между ними, ничего похожего, — поэтому я при любой возможности опровергал сплетни на эту тему. Бильгеру ужасно хотелось походить на знаменитых археологов прошлого — на Шлимана, на Оппенгейма[226], на Дьёлафуа[227], и никто не замечал, не мог заметить, до какой степени эти мечты походили на форму безумия, пока еще легкую, разумеется, если сравнить ее с теперешним его состоянием: в то время Бильгер, король археологов, выглядел безобидным чудаком, а сегодня он буйный сумасшедший, хотя, если вдуматься, началось это уже в Дамаске, где безрассудный, легкомысленный образ жизни привел его к полному разорению; насколько мне известно, он вернулся в Бонн весь в долгах, чем ужасно гордился, рассказывая всем и каждому, что растратил деньги на роскошные приемы, на вознаграждения своим подчиненным, на восточные туфли и ковры и даже на контрабандный вывоз предметов старины, особенно греческих и византийских монет, которые он перекупал главным образом у алеппских антикваров. Более того — Бильгер, как и Шлиман, демонстрировал гостям свои сокровища, которые, по его словам, не похищал в местах раскопок, а вызволял у продавцов на базарах, чтобы спасти от исчезновения. Он на все лады расхваливал свои numismata, рассказывал о жизни императоров, при которых их чеканили, — какого-нибудь Фоки[228] или Комнинов[229], — называл предполагаемое происхождение этих монет — чаще всего мертвые города Севера; юному Хасану поручалось хранение этих блестящих сокровищ — он полировал их и искусно раскладывал на черном сукне, не подозревая, какую страшную опасность они в себе таят: Бильгеру это грозило всего лишь скандалом или высылкой из страны, не говоря уж о конфискации его драгоценных игрушек, а вот Хасан, попадись он властям, рисковал навсегда распрощаться со своей учебой, да еще, может быть, с одним глазом, несколькими пальцами и невинностью.

В напыщенных рассуждениях Бильгера было что-то непристойное: он походил на воинствующего эколога в мантии из лисы или горностая, который объясняет, почему и как нужно охранять редких животных, сопровождая это величественной жестикуляцией римских авгуров. Особенно тягостным был один такой вечер с обильными возлияниями, где все присутствующие (молодые изыскатели, дипломаты низшего ранга) прямо-таки сгорали от стыда, сидя на черных с золотом диванах под мертвенно-зелеными неоновыми лампами и слушая, как полупьяный Бильгер, стоя в центре кружка гостей, заплетающимся языком провозглашает десять заповедей археологии и приводит «абсолютно объективные» доказательства того, что он, Бильгер, самый компетентный из всех иностранных ученых, работающих в Сирии, и что именно благодаря ему наука «сделает рывок в будущее»; юный Хасан, сидевший рядом, на полу, взирал на него с восхищением; последние капли воды от растаявших льдинок в пустом бокале из-под виски в трясущейся руке Бильгера временами капали на черные волосы сирийца, создавая подобие некоего ужасного крещения, которое молодой человек, поглощенный созерцанием лица своего учителя и усилиями понять его изысканный, на грани педантичности, английский, как будто не замечал. Я описал эту сцену Саре, которой там не было, но она мне не поверила, решив, как всегда, что я преувеличиваю; мне пришлось долго убеждать ее, что все было именно так, а не иначе.

Несмотря на вышесказанное, мы обязаны Бильгеру интереснейшими экспедициями в пустыню, особенно одной из них, когда мы провели ночь в шатре бедуинов между Пальмирой и Рузафе; в ту ночь небосклон был так чист, так густо усеян звездами, что они спускались до земли, ниже, чем их ловил взгляд; в такую летнюю ночь, мне кажется, одни только моряки могут видеть это обилие звезд, когда морская гладь темна и спокойна, подобно Сирийской пустыне. Сара была счастлива: наконец-то ей довелось повторить, почти доподлинно, приключения Аннемари Шварценбах или Марги д’Андюрен[230], шестидесятилетней давности, во времена французского мандата на Востоке; для этого она и оказалась здесь, поэтому и ощущала — как призналась мне в алеппском баре отеля «Барон» — то, что писала в этом же самом месте 6 декабря 1933 года Аннемари:

Во время этого странного путешествия со мной часто случается, если я устала или слишком много выпила, вот что: все вокруг становится зыбким, призрачным, никаких следов вчерашнего, ни единого знакомого лица. И меня охватывает жуткий страх, а еще — невыносимая скорбь.

Далее Аннемари вспоминает Эрику Манн, которая была причиной этих скорбных мыслей: она боится, что Клаусу Манну известно, какую роль его сестра играет в ее печальной жизни; у нее нет иного выбора, как продолжать свои странствия, ибо куда ей деваться в Европе?! Семье Манн также предстоит изгнание, которое в 1941 году приведет их в Соединенные Штаты; что касается Аннемари Шварценбах, то она решилась окончательно расстаться со швейцарскими иллюзиями и властью своей матери, — не будь этого, не произошло бы и нелепого несчастного случая — падения с велосипеда, которое стоило ей жизни в 1942 году; она навсегда осталась молодой (ей было всего тридцать четыре года), а свою первую поездку на Ближний Восток она совершила в двадцать пять лет — примерно в том же возрасте, что и Сара. В тот первый вечер в Алеппо, после того как мы устроились в отеле «Барон» и отпраздновали открытие Сары — запись Аннемари в регистрационной книге, — мы с ней отправились ужинать в Ждайде — христианское предместье Старого города, где традиционные турецкие дома мало-помалу подвергались реставрации, превращаясь в роскошные отели и рестораны; самый старинный и самый знаменитый из них, стоявший в начале улочки, рядом с маленькой площадью, назывался «Сисси-хаус», что ужасно развеселило Сару[231]; она все твердила мне: «Бедняжка Франц, тебя и здесь настигли Вена и Франц-Иосиф, делать нечего!» — и уговорила меня поужинать именно там; я не считаю себя сибаритом или гурманом, но должен признаться, что тамошний декорум, кухня и великолепное ливанское вино (особенно в обществе Сары, чья красота подчеркивала очарование турецкого cortile, древних камней, тканей и деревянных ставней) оставили в моей памяти незабываемый след; в тот вечер мы были королями — королями Запада, коих Восток принимал у себя и обслуживал по-царски, со сладкоречивой, томной, изысканной угодливостью; все это вместе соответствовало образам Востока, которые наша молодость почерпнула из мифов, и создавало ощущение, что мы наконец-то очутились в заповедной стране «Тысячи и одной ночи», воссозданной специально для нас двоих: весна еще только началась, и ни один иностранец не нарушил своим присутствием наше уединение: за соседним столом сидели члены богатого алеппского семейства, отмечавшего день рождения главы рода; женщины, увешанные драгоценностями, облаченные в белые кружевные хламиды и тесные черные шерстяные жилеты, без конца улыбались Саре.

Все блюда — хумус[232], мутабаль[233] и мясо, жаренное на гриле, — были куда вкуснее и изысканнее, чем в Дамаске, суджук[234] — более острый, бастурма — более пряная, а нектар из долины Бекаа[235] опьянял сильнее, чем обычно.

Мы вернулись в отель кружным путем, в полутьме улочек и закрытых базаров; сегодня все эти места охвачены войной, горят или уже сгорели; металлические шторы на окнах магазинов покоробились от огня пожаров, маленькая площадь епископства маронитов завалена обломками рухнувших домов, а ее удивительная церковь в римском стиле, с двойной колокольней под черепичной кровлей, изуродована взрывами; вернет ли когда-нибудь Алеппо свою прежнюю красоту? — может быть, не знаю, — но сегодня наше пребывание там кажется призрачным вдвойне — затерянным во времени и загубленным разрушительной рукой войны. Призрачный город — с Аннемари Шварценбах, с Т. Э. Лоуренсом, со всеми клиентами гостиницы «Барон», с мертвецами, знаменитыми и безвестными, — мерещился нам в баре, где мы сидели на круглых табуретах, обитых кожей, перед пепельницами с логотипом отеля, под двумя странными охотничьими патронташами и где звучал призрак алеппской музыки, песен, лютни, ситара[236]… нет, нужно подумать о чем-нибудь другом, сменить позу, отвернуться и забыть — забыть «Барон», Алеппо, снаряды, войну и Сару; давай-ка попробуем передвинуть подушку и снова представить ее в этом таинственном Сараваке, между джунглями Борнео и пиратами Китайского моря.

Одному Богу известно, по какой странной ассоциации эта мелодия вертится у меня в голове; даже если я лежу с закрытыми глазами, стараясь глубоко, размеренно дышать, мой мозг требует работы, и моя внутренняя музыкальная шкатулка начинает играть в самые неподходящие моменты, — может, это признак подступающего безумия? — не знаю, я не различаю голосов, только оркестры, лютни, песнопения; они властно захлестывают мой слух и мою память, начинают звучать самостийно в тот миг, когда мое возбуждение спадает, и из-под его спуда рождается другое, переполняющее мое сознание, — я знаю, что это музыкальная фраза из «Пустыни» Фелисьена Давида[237], — может, я и ошибаюсь, но мне кажется, я узнал старика Фелисьена, первого великого «восточного» музыканта, ныне забытого, — как и все те, кто посвятил себя, душой и телом, единению Востока и Запада, пренебрегая баталиями министров войны и колоний, — мало исполняемого в наше время, не говоря уж об очень редких записях его сочинений, и тем не менее превозносимого композиторами, его современниками, как «разрушитель застывшей традиции, создатель нового голоса, родоначальник новой гармонии». Давид Фелисьен родился на юге Франции, в Воклюзе или Руссильоне, и умер (это я знаю точно: слишком уж дурацкое место для смерти) в Сен-Жермен-ан-Ле, безобразнейшей деревне близ Парижа, окружающей замок, сложенный из тесаного камня в чисто галльском стиле; он умер в 1876 году, тоже от туберкулеза, этот святой человек, — ибо все сенсимонисты[238] были святыми, безумцами и святыми, как, например, Исмаэль Урбен[239], первый алжирский француз (или первый французский алжирец), о котором французам пора бы и вспомнить, первый человек и ориенталист, еще с 1860 года боровшийся за Алжир для алжирцев против мальтийцев, сицилийцев, испанцев и марсельцев, которые проникали в эту страну за спиной военных и образовывали первые иностранные колонии; Наполеон III прислушивался к Исмаэлю Урбену, и судьба арабского мира, вполне вероятно, могла бы сложиться совсем иначе, но французские и английские политики, которые так любят разглядывать в зеркале свои «пиписьки», — это изворотливые трусы, и когда Исмаэль Урбен, друг Абделькадера[240], умер, его дело погибло вместе с ним, после чего в политике Франции и Великобритании по отношению к Востоку возобладали глупость, несправедливость, коварство и жестокость.

А ведь были Фелисьен Давид, Делакруа, Нерваль, все те, кто увидел либо фасад Востока, от Альхезираса до Стамбула, либо его «задник», от Индии до Кохинхина[241]; и вот именно этот Восток осуществил революцию в изобразительном искусстве, литературе и особенно в музыке: после Фелисьена Давида все уже будет не так, как прежде. Сара назвала бы эту мысль всего лишь «благим пожеланием» и сказала бы, что я, как всегда, преувеличиваю, но, черт подери, я же это доказал, я написал это, продемонстрировал, что революция в музыке XIX и XX веков всем обязана Востоку, что дело не в «экзотических приемах», как считалось ранее, что этот экзотизм имел смысл, что он привнес в нашу музыку новые внешние элементы, оригинальность, что речь идет о широком движении, объединившем Моцарта, Бетховена, Шуберта, Листа, Берлиоза, Бизе, Римского-Корсакова, Дебюсси, Бартока, Хиндемита, Шёнберга, Шимановского и многих других, сотни композиторов по всей Европе, и вот уже над всей Европой дует ветер перемен: все эти великие люди используют то, что исходит от Другого, чтобы изменить свое «я», свою природу, влить свежую кровь, ибо их гений стремится к слиянию с неведомым, сторонним, к использованию чуждых внешних приемов, дабы разрушить диктат грегорианского хорала, диктат западной гармонии; а почему, собственно, я так нервничаю тут, в одиночестве, уткнувшись в подушку? — несомненно, потому, что я ничтожный университетский преподаватель, неудачник, накропавший «революционную» диссертацию, из которой никто не извлек ни малейшей пользы. Сегодня люди уже не интересуются Фелисьеном Давидом, который прославился 8 декабря 1844 года, после премьеры в Парижской консерватории его «Пустыни» — оды-симфонии в трех частях, написанной по воспоминаниям о путешествии композитора по Востоку, от Каира до Бейрута; в зале сидели Берлиоз, Теофиль Готье и все сенсимонисты, в том числе Анфантен, великий магистр новой религии, который специально ездил в Египет, чтобы найти там жену, которая стала бы матерью его детей, женщину-мессию, способную примирить Восток и Запад, объединить их таким плотским способом; именно Бартелеми Анфантен спроектирует впоследствии Суэцкий канал и Лионскую железную дорогу и попытается заинтересовать своими проектами Австрию в лице стареющего Меттерниха, но потерпит фиаско — этот государственный деятель даже не примет его, по наущению католических священников и несмотря на советы Хаммер-Пургшталя, увидевшего в этой инициативе гениальный способ продвинуть империю на Восток.

Бартелеми Анфантен, великий мистический блудодей, первый современный гуру и гениальный предприниматель, сидит в концертном зале рядом с Берлиозом, который не скрывает своих симпатий к социальному аспекту сенсимонистской доктрины.

«Пустыня» завоевывает Париж; «По всеобщему мнению, это самая прекрасная гроза, воплощенная в музыке, ни один мастер еще не заходил так далеко, — пишет Теофиль Готье в „Прессе“, рассказывая о буре, застигшей караван в пустыне. — А как прекрасен впервые прозвучавший „Танец а́льмей“[242] — эротический мотив, чью последующую участь мы знаем, и, наконец, главный сюрприз — „Первый азан муэдзина“ — мусульманский призыв к утренней молитве, прозвучавший в Париже!» «В этот ранний час мы слышим голос муэдзина, — пишет Берлиоз в „Журналь де Деба“ от 15 декабря. — Давид выступил здесь не как имитатор, но как простой аранжировщик; он полностью стушевался, чтобы позволить нам услышать, во всей своей странной обнаженности и даже на арабском языке, причудливую песнь муэдзина. Последний стих этого подобия мелодического вопля завершается гаммой, состоящей из интервалов более тесных, нежели полутона, которую господин Бефор исполнил весьма искусно, хотя она сильно удивила публику. Это контральто, настоящее женское контральто, хотя г-н Бефор мужчина и отец троих детей, и странное звучание его голоса слегка дезориентировало слушателей или, вернее, настроило их на мысль о восточном гареме и т. д. После молитвы муэдзина караван снова пускается в путь, уходит вдаль, исчезает. Остается безлюдная пустыня». Да, пустыня всегда безлюдна, а симфоническая ода снискала такой громкий успех, что Давид исполнял ее по всей Европе, особенно в Германии и Австрии — странах, на которые сенсимонисты пытались, по-прежнему безуспешно, распространить свое влияние; в следующем году Фелисьен Давид встретился с Мендельсоном, дирижировал во Франкфурте, в Потсдаме, перед прусским двором, в Мюнхене и Вене, где дал в декабре четыре концерта, все с тем же огромным успехом; на них, естественно, присутствовал и Хаммер-Пургшталь, который, по его словам, ощутил легкую ностальгию по Востоку, ныне такому далекому от него.

Разумеется, можно упрекнуть Давида в недостаточно адекватном отображении арабских ритмов в его партитуре, но не следует забывать, что сами османские композиторы с таким же трудом переносили собственные ритмы в западную музыкальную нотацию; они старались упростить их, по примеру Давида, и нужно было дожить до Белы Бартока и его путешествия в Турцию, чтобы эта форма окончательно определилась, даром что в это время великий Франсиско Сальвадор Даниэль, ученик Фелисьена Давида, преподаватель скрипки в Алжире и первый в мире этномузыковед, оставил нам превосходный «Альбом арабских, мавританских и кабильских песен», хотя еще работал вслепую; Римский-Корсаков включит мелодии из сборника, подаренного Бородиным, во многие свои симфонические произведения. Франсиско Сальвадор Даниэль, друг Гюстава Курбе и Жюля Валлеса, социалист и участник Парижской коммуны, получивший пост директора Консерватории; во времена Коммуны он сменит скрипку на ружье, будет арестован с оружием в руках и расстрелян версальцами; в этом мире для Франсиско Сальвадора Даниэля не нашлось памятника, он погиб в сорок лет и всеми забыт как во Франции, так в Испании и в Алжире; единственный памятник — это прорастание его мелодий в сочинениях Массне, Делиба и Римского-Корсакова, несомненно более завершенных, но никогда не зазвучавших бы так прекрасно, не будь у них основы, созданной Франсиско Сальвадором. И я спрашиваю себя: когда же эти люди, которые трудились во славу музыки, во славу восточных инструментов, мелодики и ритмов, арабских, турецких или персидских репертуаров, выйдут на свет из бездны забвения, когда мы воздадим должное этим гениям? Моя диссертация и статьи — вот место упокоения Фелисьена Давида, место упокоения Франсиско Сальвадора Даниэля, незримая, скрытая во мраке могила, где их вечный сон никто и никогда не потревожит.

0:55

Я предпочитаю лежать в постели, на спине, вдавливаясь затылком в мягкую подушку и глядя в темноту, а не в пустыне, пусть даже в компании с Фелисьеном Давидом или в обществе Сары; пустыня — в высшей степени негостеприимное место, притом я имею в виду не только песчаную пустыню, где песок круглые сутки, днем и ночью, лезет вам в рот, глаза, ноздри, уши, даже в пупок, но и каменистую Сирийскую, где на каждом шагу встречаются булыжники, щебень, валуны, груды камней, керны и холмы с кернами, отдельные скалы и скалистые горы и лишь изредка — оазисы, где на поверхность каким-то чудом выбивается красноватая земля, и тогда badiyé[243] покрывается растительностью — зимой это кукурузные поля, летом — финиковые рощи. Надо сказать, что в Сирии слово «пустыня» далеко не всегда отвечает своему значению: в самых отдаленных ее уголках полно народу, кочевников или солдат, и стоит какой-нибудь женщине присесть за холмиком, чтобы пописать, как тут же откуда ни возьмись высунется бедуин и будет с наслаждением обозревать молочно-белый зад испуганной западной путешественницы — например, Сары; помню, мы увидели, как она мчится к нашей машине, придерживая расстегнутые полуспущенные брюки, с таким видом, будто увидела вампира; мы с Бильгером решили было, что на ее ягодицы покусился шакал, скорпион или аспид, но, оправившись от испуга, она с хохотом объяснила, что едва успела присесть, как перед ней возникла красно-белая куфия, а под куфией смуглый кочевник со скрещенными руками и невозмутимым взглядом, молча озирающий то, что для него, вероятно, также было непривычным видением: странная женщина, присевшая на корточки в его пустыне. «Ну настоящий герой мультика, — весело говорила Сара, плюхнувшись на заднее сиденье и застегивая брюки, — уф, как же я сдрейфила!» — на что Бильгер высокомерно заметил: «Этот регион обитаем с третьего тысячелетия до нашей эры, и ты только что получила тому подтверждение».

Однако сейчас вокруг простирались километры желтой пыли под молочно-голубым небом: мы находились между Пальмирой и Дейр-эз-Зором[244], на нескончаемо длинной дороге, соединявшей самый знаменитый античный город Сирии и Евфрат, с его непроходимыми тростниковыми зарослями, в разгаре экспедиции по следам Аннемари Шварценбах и Марги д’Андюрен, загадочной царицы Пальмиры, которая управляла во времена французского мандата в Сирии отелем «Зенобия», расположенным близ руин на караванном пути — целого леса разбитых колонн и храмов, чьи каменные останки заходящее солнце окрашивало в нежный охряный цвет. Над Пальмирой высилась скалистая гора, увенчанная старинной арабской крепостью XVI века — Калат Факр эд-Дин Ибн Маан[245]; с нее открывался такой изумительный вид на пальмовую рощу и погребальные башни, что мы решили остановиться там вместе с парой молодых востоковедов из Дамаска. Подобно солдатам, первопоселенцам или археологам былых времен, мы намеревались (презрев все правила и комфорт, по наущению Сары и Бильгера, которые были вдохновителями этой экспедиции, правда в силу разных причин) провести ночь в этой древней цитадели или во дворе, что бы там ни думали ее сторожа. Этот замок строгих очертаний, компактный, как блок темных лего, сложенный из плотно пригнанных камней, без всяких отверстий, кроме невидимых издалека бойниц, казалось, застыл в неустойчивом равновесии на верхушке скалистого холма; при взгляде снизу, с археологической стоянки, чудилось, будто он угрожающе накренился и что первая же более сильная, чем обычно, буря снесет его по скользкой щебенке вниз по склону, до самого города, точно ребенка на санках; однако чем ближе мы подходили, тем прихотливее вилась дорога по задней части горы и тем скорее крепость принимала, в глазах путешественников, свои истинные размеры, свой реальный облик высокого мощного донжона, надежно защищенного с восточной стороны глубоким рвом, несокрушимого сооружения со смертельно отвесными выступами, которое всем своим видом должно было наводить страх на осаждавших, коим предстояло взять его приступом. Фахреддин, друзский правитель Ливана, приказавший возвести эту крепость, кое-что понимал в военной архитектуре: захватить крепость было возможно только измором, когда ее защитники ослабеют от голода и жажды; нетрудно представить, как осажденные, сидя в этих каменных стенах, теряют веру в Аллаха, глядя вниз, на прохладный оазис, чья пальмовая роща кажется издали глубоким зеленым озером за руинами древнего города.

Вид сверху и впрямь был волшебным — как на восходе солнца, так и на закате; резкий свет поочередно озарял храм Ваала, лагерь Диоклетиана, агору, тетрапилы[246] и амфитеатр; нетрудно представить себе восхищение англичан XVIII века, которые обнаружили этот оазис и привезли домой первые изображения Пальмиры — Невесты Пустыни: с их рисунков в Лондоне тут же были сделаны гравюры, которые обошли всю Европу. Бильгер даже утверждал, что эти репродукции легли в основу многих европейских неоклассических фасадов и колоннад в европейской архитектуре и что наши столицы многое заимствовали от пальмирских капителей, — так частица Сирийской пустыни подпольно утвердилась в Лондоне, Париже и Вене. Воображаю, с каким ликованием сегодняшние грабители вывозят оттуда могильные барельефы, плиты с надписями, статуи, чтобы перепродать их бессовестным покупателям, да и сам Бильгер, не будь он таким одержимым, не отказался бы приобрести эти крохи, вырванные у пустыни, — в сирийской катастрофе снаряды и автопогрузчики сменили кисточки археологов; рассказывают, что разорители сбивают древние мозаики отбойными молотками, что по мертвым городам и селениям Евфрата разъезжают бульдозеры, и все более или менее интересные древности продаются в Турции и Ливане; они стали такими же скрытыми природными ископаемыми, как нефть, и, подобно ей, сделались источником наживы. Когда мы были в Иране, в горах близ Шираза, один странноватый молодой человек предложил нам купить мумию — прекрасно сохранившуюся мумию из Луристана, со всеми ее бронзовыми украшениями, пекторалями и оружием; мы не сразу даже поняли, что́ он нам предлагает, настолько несовместимо было это слово — мумия — с горной деревушкой; «А на что нам эта мумия?» — спросил я его и услышал в ответ: «Это красиво, это полезно — ее можно перепродать, если понадобятся деньги»; парень (на вид ему было не больше двадцати лет) даже брался доставить нам ее в Турцию, и, поскольку разговор затягивался, Сара нашла весьма интеллигентный способ избавиться от этого назойливого продавца, сказав: «Мы считаем, что иранские древности должны оставаться в Иране, Иран — великая страна, которой нужны эти древности, мы не хотим делать ничего, что повредило бы Ирану»; этот патриотический душ слегка охладил пыл доморощенного археолога, вынужденного признать нашу правоту, даже если он не совсем поверил в столь неожиданную честность двух иностранцев. Глядя вслед парню, уходившему из маленького сквера, где он к нам пристал, я на какой-то миг вообразил, как эта мумия, этот древний почтенный труп, пересекает Загрос[247] и горы Курдистана на спине осла, добирается до Турции, а затем до Европы или до США — эдакий незаконный иммигрант двухтысячелетнего возраста, проделавший тот же опасный путь, что армия Александра Македонского или нынешние иранцы, спасающиеся от режима.

Сирийские грабители могил, насколько мне известно, предлагают на продажу не мумии, а бронзовые фигурки животных, цилиндрические печати, византийские масляные лампы, кресты, монеты, статуэтки, барельефы и даже антаблементы или резные капители, — в Пальмире было такое множество древних камней, что из них состояло все убранство сада вокруг отеля «Зенобия»: капители служили столами, фрагменты колонн — сиденьями, мелкие камни — обрамлением цветников, а терраса бесцеремонно занимала довольно большую часть близлежащих руин. Этот отель, стоявший на уровне старинного города, построил великий, ныне забытый архитектор Фернандо де Аранда, сын придворного музыканта Фернандо де Аранды при Абдул-Хамиде[248] в Стамбуле, преемника Доницетти в качестве дирижера имперских оркестров, гражданского и военного; в результате я чувствовал себя в Пальмире почти как дома: пустыня звенела смутными отголосками музыки османской столицы. Фернандо де Аранда-младший всю жизнь работал в Сирии, где и умер в 1960 году, построив до этого в Дамаске множество монументальных зданий в стиле, который можно определить как ар-нуво в восточном духе; среди них вокзал Хиджаз, университет, большие жилые дома и отель «Зенобия» в Пальмире, который вначале назывался не «Зенобией», а «Каттане» — по названию инвестиционного общества, которое и заказало проект этому восходящему светилу современной сирийской архитектуры в предвидении наплыва иностранных туристов; здание было заброшено еще до окончания строительства и отдано в распоряжение французского гарнизона Пальмиры (мехаристов[249], авиаторов, младших офицеров без будущего), который надзирал за действиями бедуинов и бескрайней пустынной территорией, простиравшейся до границ Ирака и Иордании, где распоряжались англичане. Это детище Фернандо де Аранды, и без того отличавшееся скромными размерами, лишилось одного крыла, что придало фасаду крайне несуразный вид: фронтон над входной дверью, с двумя пилястрами и пальметтами, утратил свой статус центра благородной симметрии, а начатая пристройка, на которой расположилась терраса отеля, и его нарушенное равновесие придавали всему ансамблю вид одноногой фигуры, способной вызвать у наблюдателя, в зависимости от его отношения к калекам, либо сочувствие, либо брезгливость. Впрочем, и то и другое усугублялось еще и внутренним убранством здания — обшарпанными стульями с соломенными сиденьями в холле, крошечными душными номерами, ныне обновленными, а в ту пору украшенными блеклыми рекламными плакатами сирийского министерства по туризму и бедуинской кавалерии. Мы с Сарой склонялись к сочувствию: она в память об Аннемари Шварценбах и Марге д’Андюрен, я — от счастья этой неожиданной находки, которую маэстро османской музыки подарил, через посредство своего сына, Сирийской пустыне.

Местоположение отеля «Зенобия» было потрясающим: сбоку от античного города, всего в нескольких десятках метров, можно было увидеть храм Ваала, и если постояльцу выпадала удача жить в номере с окнами на Пальмиру, он ночевал, можно сказать, прямо среди древних руин, под древними звездами и с древними снами, под убаюкивающие голоса жрецов Ваала, бога солнца и утренней росы, и его супруги Иштар со львом. Здесь царил Таммуз — сирийский Адонис, — коего воспел в своих стихах иракский поэт Бадр Шакир ас-Сайяб[250]; так и чудилось, что оазис вот-вот украсится пунцовыми анемонами, родившимися из крови этого смертного, виновного лишь в том, что он пробуждал к себе страстную любовь богинь.

Но в тот день вопрос об отеле не вставал: нам пришла в голову нелепая мысль заночевать в крепости Факр эд-Дин, чтобы полюбоваться на закате и восходе красотой города. Разумеется, у нас не было при себе ничего нужного для такого ночлега; мы с Бильгером напихали в его внедорожник пять или шесть одеял, которые должны были заменить матрасы и спальные мешки, несколько подушек, тарелки, стаканы и приборы, бутылки ливанского вина и араки и даже маленький металлический мангал с его террасы. Кроме Сары, в этой экспедиции участвовал еще кое-кто — улыбчивая французская женщина-историк, брюнетка с длинными волосами, и ее друг, такой же улыбчивый брюнет; полагаю, что сегодня он в качестве журналиста разъезжает по Среднему Востоку, работая на несколько французских газет, а в то время мечтал о престижной должности в каком-нибудь американском университете; мне кажется, Сара поддерживает отношения с этой приятной парой, соединявшей в себе красоту и интеллект. Странно все-таки, что, кроме Сары и Бильгера, я не завел себе друзей в Дамаске ни среди сирийцев, ни среди востоковедов; впрочем, я прекрасно понимаю, до какой степени был тогда невыносим со своими претензиями и требованиями; к счастью, со временем я сильно изменился к лучшему, хотя, должен признать, это не помогло мне завязать новые знакомства и активно участвовать в общественной жизни. Если бы Бильгера не обуяло безумие, если бы Сара не была так недостижима, они оба, несомненно, стали бы связующим звеном с тем прошлым, что стучится ко мне по ночам; как же звали тех молодых французских историков? — девушку, кажется, Жанна… нет, Жюли, а парня — Франсуа-Мари, я помню его худощавое лицо, обрамленное темной бородкой, и — вот тайна обаяния личности! — его юмор и хитроватый взгляд, которые компенсировали общую жесткость характера; да, память — единственное, что меня не покинуло, что не ослабло, в отличие от тела: помню, что в середине дня мы купили мясо у торговца в современной части Пальмиры, кровь только что зарезанного ягненка капала на тротуар перед витриной лавки, в которой висели на железных крючьях легкие, трахея и сердце животного, — в Сирии не до́лжно забывать, что нежное мясо для шашлыка принадлежит зарезанному млекопитающему, покрытому шерстью и блеющему, вот почему его внутренности украшают прилавки мясников.

Бог — главный враг баранов; непонятно, по какой ужасной причине Он выбрал одного из них, чтобы в момент жертвоприношения подменить сына Авраама ягненком, а не муравьем или розой, чем обрек этих несчастных животных на смерть от ножа человека на веки вечные. И разумеется, именно Саре (забавное библейское совпадение) были поручены закупки провизии, не только потому, что ее не пугал вид крови и еще теплых туш, но, главное, потому, что ее знание местного диалекта и яркая внешность неизменно обеспечивали нам лучшее качество товара и более чем скромную цену, когда платила она: нередко хозяева лавок, зачарованные красотой этого рыжеволосого ангела с сияющей улыбкой на алых губах, пытались подольше удержать ее около себя, для чего отказывались назначать цену за свои продукты. Современная Пальмира, расположенная к северу от оазиса, представляла собой правильный четырехугольник, застроенный низкими домами из скверного бетона, ограниченный с севера и северо-востока аэропортом и мрачным зданием тюрьмы, самой знаменитой во всей Сирии; это строение было окрашено в черный и кроваво-красный цвета, напоминавшие о цветах сирийского знамени, которые асадовская династия распространила на всей территории страны; в ее камерах ежедневно применялись самые жестокие пытки и казни, напоминавшие средневековые, и эта жуткая рутина преследовала лишь одну цель — всеобщий страх, повсеместное распространение мертвящего, нечеловеческого ужаса.

Больше всего Сару интересовали в Пальмире — помимо величественной красоты руин и кошмаров режима Асада — следы здешнего пребывания Аннемари Шварценбах и ее странной подруги Марги д’Андюрен, хозяйки отеля «Зенобия» в начале тридцатых годов, где и проживала Аннемари; сидя вокруг костра перед цитаделью Факр эд-Дин, мы провели бо́льшую часть ночи за поочередными рассказами историй, устроив подлинное заседание — Maqâma, изысканный арабский литературный жанр повествования на заданный сюжет, где персонажи передают друг другу слово; в ту ночь мы создали там Maqâma tadmoriyya — заседание в Пальмире.

Охранником крепости был старик в куфии, вооруженный охотничьей винтовкой; его обязанности заключались в том, чтобы закрывать на замок и цепь внушительных размеров решетку ворот внутреннего двора; наше появление очень удивило его. Мы предоставили переговоры с ним арабоговорящим членам нашей делегации, а сами — Бильгер, Франсуа-Мари и я — отошли в сторонку, следя за развитием беседы; сторож твердо стоял на своем: решетка должна быть заперта после захода солнца и открыта на рассвете — таков его долг, и он обязан его исполнять, даже если это и не нравится туристам; итак, нашему плану грозил провал, и теперь мы спрашивали себя, на что надеялись, затевая эту безнадежную эскападу, — несомненно, нами руководила колонизаторская спесь. Но Сара не собиралась сдаваться, она продолжала уламывать пальмирца, который машинально поигрывал ремнем своего ружья, время от времени тревожно оглядываясь на нас и явно не понимая, почему мы натравили на него эту молодую женщину, а сами, трое мужчин, стоим в паре метров от них, благодушно наблюдая за дискуссией. Жюли подошла к нам и ввела в курс переговоров: сторож был твердо намерен выполнить свой долг — закрыть и открыть доступ в крепость. Зато он нам разрешил провести ночь во дворе, то есть сидеть взаперти до самого рассвета, — его обязанностям это ничуть не противоречило. Сара приняла это условие как основное, но теперь пыталась, кроме того, заполучить ключ от замка, что позволило бы нам покинуть сию благородную крепость в случае необходимости, не дожидаясь освобождения на заре, как в детских сказках. Должен признаться, что перспектива заключения в этой неприступной крепости, всего в нескольких километрах от самой мрачной сирийской тюрьмы, внушала мне легкую боязнь: здание представляло собой каменную громаду без всяких удобств, всего лишь череду пустых помещений вокруг небольшого cortile, заваленного каменными обломками, да лестниц без перил, ведущих на верхушки башен с выщербленными зубцами, где метались летучие мыши. К великому нашему утешению, сторож наконец выдохся: он в последний раз предложил нам войти и, поскольку мы все еще не решались подвергнуться этому добровольному заключению (имелось ли при нас все необходимое — спички, газетная бумага, вода?), решительно запер за нами решетку, торопясь вернуться домой; напоследок Сара задала ему еще какой-то вопрос, на который он как будто ответил утвердительно, вслед за чем отвернулся от нас и начал спускаться в долину могил прямо по склону.

— Он официально позволил нам расположиться здесь, — сказала Сара.

«Здесь» означало нечто вроде узкой паперти между старым подъемным мостом и входной аркой. Солнце уже скрылось за нашим холмом; его последние лучи еще обрызгивали золотом колоннады, расцвечивали радужными красками пальмовые кроны; легкий ветерок доносил до нас запах нагретых камней, к которому временами примешивалась вонь от горелых покрышек и отбросов; далеко внизу крошечный человечек вываживал дромадера по пыльной дорожке большого овального стадиона, где устраивались верблюжьи бега, привлекавшие кочевников со всей страны — тех самых бедуинов, которых так любила Марга д’Андюрен.

Наш лагерь был куда более спартанским, нежели стоянки изыскателей былых времен: рассказывают, что леди Эстер Стэнхоуп[251], первая королева Тадмора[252], гордая английская авантюристка со стальным характером, чье состояние и здоровье поглотил Восток, доведя ее до смерти в 1839 году в горной ливанской деревушке, нуждалась в семи верблюдах для перевозки своего багажа и что шатер, в котором она принимала местных эмиров, превосходил роскошью все имевшиеся в Сирии; легенда гласит, что, кроме ночного горшка — по ее словам, единственного аксессуара, необходимого в пустыне, — племянница Уильяма Питта[253] приказала доставить в Пальмиру великолепный, поистине королевский ужин: и посуда, и самая изысканная еда извлекались из чемоданов, к великому изумлению гостей; говорят, все шейхи и эмиры были буквально ослеплены красотой и величием леди Стэнхоуп. Наша же трапеза состояла исключительно из жареной баранины, без всяких там английских соусов и овсянок[254]; это были просто кусочки мяса, сначала — полусырые, потом — пережженные, в общем, такие, какими их позволял сделать капризный мангал Бильгера. Мясо мы заворачивали в очень вкусные пшеничные лепешки, которые служат на Востоке одновременно и хлебом, и тарелкой, и вилкой. Огонь нашего очага, наверно, был виден на многие километры в округе, как маяк, и мы все время ожидали, что явится сирийская полиция и арестует нас; однако Эшмун[255], видимо, благоволил востоковедам, и никто нас не потревожил до самой зари, если не считать ледяного ветра: на рассвете в пустыне царит собачий холод.

Сидя вокруг нашего мангала, чье тепло было таким же иллюзорным, как тепло миллионов звезд над нашими головами, мы кутались в небесно-голубые одеяла Бильгера, попивали вино и слушали Сару, которая рассказывала нам всякие истории; небольшой скалистый выступ, как рупор, усиливал звучание ее голоса, подчеркивая глубокий тембр: даже Бильгер, очень скверно знавший французский, забыл о собственных достоинствах и жадно впивал подробности приключений леди Стэнхоуп, нашей предшественницы на этом холме, женщины с фантастической судьбой — так говорила Сара, и я легко могу понять ее страстное увлечение этой дамой, чьи побуждения были так же таинственны, как и сама пустыня: что́ заставило леди Эстер Стэнхоуп, богатую, влиятельную женщину, племянницу одного из самых блестящих политических деятелей нашей эпохи, все бросить и сменить родину на османский Восток, где она стала подлинной владычицей маленького королевства, созданного ее волей в Шуфе[256], между друзами и христианами, словно это была какая-нибудь ферма в Суррее?! Сара поведала нам забавную историю о том, как леди Эстер управляла своими подданными: «Эти люди глубоко почитали ее, даже несмотря на то, что она иногда попадала впросак, верша свое „восточное“ правосудие. Ей было известно, какое значение арабы придают уважению к женщине, и она безжалостно наказывала всякое нарушение этикета, соблюдения которого требовала от прислуги. Переводчик и секретарь, сын англичанина и сирийки, ее любимец, однажды доложил ей, что некто из челяди, по имени Мишель Тутунджи, соблазнил молодую сирийскую девушку из соседней деревни и что он видел их обоих сидящими под ливанским кедром. Сам Тутунджи утверждал, что это клевета. Тогда леди Стэнхоуп созвала всю деревню на лужайку перед замком, уселась на подушки, поставила справа от себя своего секретаря, а слева — Тутунджи; оба они были закутаны в плащи, как мы сейчас — в одеяла, и стояли, смиренно склонив головы. Крестьяне сидели вокруг них. „Тутунджи, — сказала леди, вынув изо рта янтарный мундштук трубки, с которой ее изображают на всех портретах, — вас обвиняют в преступной связи с сирийской девушкой по имени Фатум Айша, которая находится здесь, передо мной. Вы это отрицаете. А вы, — обратилась она к крестьянам, — если знаете об этом что-нибудь, должны сейчас же сообщить мне. Я хочу свершить правосудие. Говорите же!“ Все крестьяне заверили ее, что им ничего об этом не известно. Тогда она повернулась к своему секретарю, который стоял, скрестив руки на груди, в ожидании приговора. „Вы обвиняете этого молодого человека, который еще только начинает жить и чье доброе имя — единственное его достояние, в гнусном преступлении. Приведите же ваших свидетелей, где они?“ — „Не знаю, — уныло ответил он. — Я просто сам это видел“. — „Но ваше слово ничего не стоит по сравнению со свидетельством всех жителей этой деревни и добрым именем этого юноши, — отрезала она непререкаемым тоном судьи и обратилась к обвиняемому Мишелю Тутунджи: — Если ваши глаза и уста виновны в преступлении, если вы посмели взглянуть на эту женщину, если вы обнимали и соблазнили ее, ваши губы и один глаз понесут наказание. Хватайте его и держите крепче! А ты, цирюльник, сбрей ему левую бровь и правый ус!“ Что тут же и было исполнено — sam’an wa tâ’atan (слушаю и повинуюсь), как в сказках. Четыре года спустя леди Стэнхоуп, которая хвалила себя за столь милостивый приговор, вынесенный ею осужденному, получила письмо, в котором Тутунджи с удовольствием сообщал ей, что факт совращения действительно имел место и что его левая бровь и правый ус давным-давно отросли».

Эта восточная пародия на правосудие в духе Гарун-аль-Рашида восхищала Сару, и не так уж важно, была ли она подлинной (а с учетом нравов английской леди, скорее всего, именно так): важнее было показать, как глубоко она прониклась нравами этих ливанских друзов и христиан из горного селения, где обосновалась, и как эти эпизоды обогащали ее легендарную биографию; Сара восторженно описывала нам леди Стэнхоуп уже в преклонном возрасте, сидящую в величественной позе пророка или судьи, со своей длинной трубкой в руке, и ничуть не похожую на томных гаремных красавиц; упомянула также о ее отказе носить паранджу, она, разумеется, облачалась в турецкую одежду, но только в мужскую. Рассказывала также, какую страстную любовь она внушила Ламартину[257] — поэту-оратору, другу Листа и Хаммер-Пургшталя, с которым он разделил историю Османской империи: для французов Ламартин в первую очередь несравненный поэт, но также и гениальный прозаик — как Нерваль, но в меньшей степени; Ламартин полностью раскрывался в своем путешествии на Восток: поэт выходил из своего парижского образа, изменял стиль; политик, оказавшись перед красотой неведомого, освобождался от эффектных приемов и чахоточного лиризма. Возможно (как это ни печально), понадобилась смерть его дочери Джулии, скончавшейся в Бейруте от туберкулеза, чтобы Левант помог ему в полной мере ощутить ужас потери и смерти; другим людям требуется Откровение, ему нужна была самая страшная рана, самая невыносимая боль, чтобы его затуманенный слезами взор, незнакомый с «непентес» Елены Троянской, помог сотворить великолепный образ подлинного Леванта с его мрачной красотой, — вот он, магический источник, который, едва открывшись взгляду, начинает дышать смертью. Ламартин поехал на Восток, чтобы увидеть клирос церкви, оказавшийся замурованным, осмотреть целлу храма, который навсегда скрыли от глаз людских; он стоял лицом к алтарю, не замечая, что лучи заходящего солнца озарили трансепт за его спиной. Леди Стэнхоуп зачаровывает его тем, что она выше его сомнений: она живет среди звезд, как говорила Сара, читает людские судьбы по светилам; не успел Ламартин приехать, как она предлагает предсказать его будущее; та, кого он зовет Цирцеей пустынь, разъясняет ему, между двумя душистыми трубками, его мессианский синкретизм. Леди Стэнхоуп открывает ему, что Восток — его истинная родина, родина его предков, и что он сюда вернется — она ясно видит это по его ногам. «Взгляните, — говорит она, — какой у вас высокий подъем; когда вы стоите на земле, изгиб стопы между пяткой и пальцами столь велик, что вода может протечь под ней, даже не замочив, — это нога араба, это нога Востока, вы сын этих краев, и недалек тот день, когда каждый из нас вернется в страну своих предков. Мы с вами непременно встретимся».

Этот «стопотворительный» анекдот ужасно рассмешил нас; Франсуа-Мари тут же разулся, желая проверить, суждено ли ему вернуться на Восток; к великому своему отчаянию, он выяснил, что у него «бордолезская» стопа и, стало быть, в конце времен он вернется не в пустыню, а в провансальскую глушь, в Междуречье[258], близ замка Монтеня, что, в общем-то, не так уж и плохо.

Сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, что Сарина стопа так изящно выгнута, что под ней тоже может беспрепятственно протечь ручеек; она говорила и говорила в ночной темноте — наша пустынная волшебница, и ее речи словно вдыхали жизнь в мерцающие камни и звезды; не все искательницы приключений на Востоке познали мистическую эволюцию леди Стэнхоуп, этой английской отшельницы на горах Ливанских, ее путь к отречению от богатств, ее отказ от мишуры западных ценностей, постепенное возведение своего собственного монастыря — монастыря гордости и смирения; не все путешественницы удостоились трагического озарения леди Эстер или Изабель Эберхард[259] в пустыне, далеко не все, — это сказал Франсуа-Мари, однако тут его прервал Бильгер, желавший не только подлить всем вина, но и попытаться рассказать свою историю о некоторых из приключений Алоиса Музиля[260], так называемого Лоуренса Моравского (по аналогии с Лоуренсом Аравийским) — ориенталиста и шпиона Габсбургов, о котором французы не знали; главное, он стремился вновь привлечь к себе общее внимание — жалкая попытка, которая скорее усыпила бы наших сотрапезников, настолько жалок был его французский: то ли из самодовольства, то ли из предубеждения он не желал говорить по-английски. Мне уже стало стыдно за Бильгера и за Алоиса Музиля, но, к счастью, Франсуа-Мари ловко и тактично прервал его сообщение. Этот специалист по истории французского мандата на Востоке воспользовался рассказами о леди Эстер и Лоуренсе Моравском, чтобы незаметно вернуть нашу беседу к Пальмире. Судьба Маргерит д’Андюрен — или просто Марги — казалась ему антитезой судеб Стэнхоуп, Эберхард или Шварценбах, их черным подобием, их тенью. Мы согревались голосом Франсуа-Мари, а главное, ливанским вином, которое откупорил Бильгер; длинные рыжие кудри моей соседки рдели в мерцании последних тлеющих углей, их неверный, колеблющийся свет делал ее черты особенно рельефными. Жизнь Марги д’Андюрен была для Франсуа-Мари примером трагического фиаско: прекрасная авантюристка родилась в самом конце XIX века в почтенной семье Байонны (эта деталь была, естественно, подчеркнута историком гасконского происхождения; к этому времени он уже обулся, чтобы защитить свои нижние конечности от холода), очень рано вышла замуж за своего кузена, молодого дворянчика, которому светило большое будущее, но который оказался вялым и ленивым и питал любовь к одним только лошадям. Зато сама Марга была от природы наделена огромной жизненной силой и необыкновенной сметливостью. После неудачной попытки разводить лошадей в предвоенной Аргентине супруги уехали в 1925 году в Александрию и поселились в Каире, напротив чайного салона «Гроппи» на площади Сулейман-паши, в самом центре «европейского» города. Марга собиралась открыть там салон красоты и магазин по продаже искусственного жемчуга. Очень скоро она проникает в каирское светское общество и сводит знакомство с британскими аристократами, членами «Dezira Sporting Club» на острове Джамалек. Именно в это время она прибавляет к своей фамилии графский титул — того требует ее новое окружение. Спустя два года она решает сопровождать одну свою английскую подругу в путешествии по Палестине и Сирии; поездку возглавляет майор Синклер, офицер армейской разведслужбы в Хайфе. Именно вместе с ним Марге удается впервые посетить Пальмиру после утомительной дороги из Дамаска, где предпочла остаться британская подруга, уставшая и вдобавок ревнивая. Натянутые отношения между Францией и Великобританией на Востоке, недавний сирийский мятеж и его кровавое подавление приводят к тому, что французские военные крайне подозрительно относятся к деятельности иностранцев на их подмандатной территории, поэтому гарнизон Пальмиры пристально следит за этой парой, которая поселилась в отеле, построенном Фернандо де Арандой. Вполне вероятно, что именно там Синклер и Марга стали любовниками; донесения об их связи, включенные в рапорты скучающих французских офицеров, попадают в руки полковника Катру, в ту пору состоявшего на службе разведки в Бейруте.

Пальмирская авантюра элегантной графини д’Андюрен спровоцировала обвинение в шпионаже, серьезно испортившее ее отношения с французскими властями Леванта, — эта репутация шпионки сопровождала ее всю последующую жизнь, выплывая на свет божий всякий раз, как пресса или администрация интересовались ею.

Через несколько месяцев Синклер умер — по слухам, покончил жизнь самоубийством из-за любви. Тем временем Марга д’Андюрен осела в Пальмире, на сей раз вместе с мужем. Она снова влюбилась, но теперь уже не в английского майора, а в эти места, в бедуинов и в пустыню; здесь она приобрела несколько участков, где решила заняться (как в Аргентине) разведением лошадей. В своих «Мемуарах» она повествует об охоте на газелей вместе с кочевниками, о ночах в походном шатре и, наконец, о дочерней любви к шейху — предводителю этого племени. Довольно скоро чета д’Андюрен отказывается от сельского хозяйства и берется, с разрешения французских властей, за управление пришедшим в упадок отелем в Пальмире (в ту пору единственным в округе), который довольно скоро ей разрешат купить (по недостоверным сведениям, добавил Франсуа-Мари; утверждения Марги довольно часто противоречат другим источникам информации); она решает дать отелю название «Зенобия», в память о царице, жившей в III веке н. э. и побежденной императором Аврелием. Таким образом, все туристы того периода проходят через супругов д’Андюрен; Марга занимается отелем, а ее муж тем временем живет в свое удовольствие, развлекаясь верховой ездой или общением с офицерами пальмирского гарнизона, которые дежурят на летном поле или командуют небольшим отрядом мехаристов, оставшимся от Второй восточной армии, разбитой в мировой войне и в сирийском мятеже.

Проходит пять лет, и Марга д’Андюрен начинает скучать. Ее дети уже выросли, и королева Пальмиры понимает, что ее царство — всего лишь груда старых пыльных камней, это, конечно, романтично, но не приносит ни развлечений, ни славы. Вот тогда-то у нее и зарождается безумный план, навеянный женскими персонажами, поразившими ее воображение, — это леди Стэнхоуп, жрица любви Джейн Дигби, леди Энн Блант[261], внучка Байрона, и Гертруда Белл[262], умершая несколько лет назад, чью невероятную историю она услышала от Синклера и его английских друзей. Она мечтает превзойти их всех и стать первой европейской женщиной, совершившей хадж в Мекку, затем пересечь Неджд и Хиджаз[263], добраться до Персидского залива и заняться добычей (или просто закупками) жемчуга. В начале 1933 года Марга находит способ осуществить свой план, а именно: заключить фиктивный брак с Сулейманом Дикмари, пальмирским мехаристом родом из Онейзы, что в Неджде, из тамошнего племени мутаиров, который желает вернуться на родину, но не имеет на это средств. Это простой, неграмотный кочевник, никогда в жизни не покидавший пустыню. Соблазнившись большой суммой, которая будет выплачена ему по возвращении, он берется сопровождать так называемую графиню в Аравию, в Мекку и Медину, затем на побережье Бахрейна и доставить ее обратно в Сирию. Перед отъездом она, конечно, заставляет его дать клятву в присутствии свидетелей, что он не воспользуется своими супружескими правами и обещает во всем ей подчиняться. К тому времени (тут мне показалось, что Франсуа-Мари, воодушевленный собственным рассказом, входит во все подробности лишь ради удовольствия продемонстрировать свои исторические познания) Неджд и Хиджаз объединились под эгидой принца Ибн Сауда, который разбил и изгнал хашимитов[264] с завоеванной территории[265], оставив потомкам шерифов Мекки[266] только Ирак и Иорданию, где они пользовались поддержкой англичан. Итак, Саудовская Аравия родилась как раз в тот момент, когда Марга д’Андюрен решила совершить свой хадж. Это страна бедуинов, где религия отличается пуританской строгостью и нетерпимостью к «неверным», здесь верховодят ваххабиты[267]. Немусульманам доступ в королевство категорически запрещен: Ибн Сауд, естественно, опасается возможных вторжений британских или французских войск в свою только что объединенную страну. Все дипломатические миссии расположены в портовом городке Джидда на Красном море — настоящей дыре между двумя скалами, где нет пресной воды, море кишит акулами, а суша — тараканами и люди могут выбирать между смертью от жажды, солнечного удара или скуки, — правда, последнее им не грозит в период хаджа, когда город служит местом прибытия с полуострова мусульман из стран Индийского океана и Африки; в гавани скапливаются десятки судов, доставивших тысячи паломников, что чревато любыми опасностями, вот почему за этим следят полицейские, врачи и муллы. Именно в такой обстановке сюда прибывают Марга д’Андюрен и ее «муж-пропуск», как она его величает; это происходит в начале паломничества, после официального обращения в ислам и свадебной церемонии (с очень сложным обрядом) в Палестине. Теперь Марга получила имя Зейнаб (опять-таки в память Зенобии, царицы Пальмиры). К несчастью, все складывается для нее крайне скверно: врач иммиграционной службы объявляет ей, что по закону Хиджаза между обращением в ислам и допуском к хаджу должно пройти не менее двух лет. Вследствие этого бедуин Сулейман посылается в Мекку, чтобы испросить в виде исключения допуск у короля Абдул-Азиза. Марга — Зейнаб не может его сопровождать, но также не может, из соображений приличия, поселиться одна в отеле; в результате ее помещают в гарем губернатора Джедды, где она проводит под охраной несколько дней, подвергаясь всяческим унижениям, но где ей все же удается завести дружбу с женами и дочерьми губернатора. В результате, сообщил нам Франсуа-Мари, она оставила интереснейшее описание жизни провинциального гарема, одно из немногих, посвященных тому региону и тому периоду. Наконец Сулейман возвращается из Мекки, так и не добившись исключительного дозволения для своей жены; теперь ему придется везти ее в дом своей семьи, живущей в окрестностях Онейзы. В его отсутствие Зейнаб снова стала Маргой: она встречается с консулом Франции Жаком-Роже Мегре, который представлял Францию в Джидде целых семнадцать лет, семнадцать долгих лет, вплоть до 1945 года, не слишком жалуясь на свое положение («Надеюсь, — сказал Франсуа-Мари, — что его хотя бы наградили титулом кавалера или командора какого-нибудь республиканского ордена за эту верную многолетнюю службу»), а главное, с его сыном, коего посвящает в первые эротические забавы: для этого зеленого юнца появление блистательной Марги в королевстве пуритан-ваххабитов — просто дар небес; несмотря на разницу в возрасте, он тайком увозит ее купаться подальше от города и прогуливает Зейнаб, в длинной черной чадре, по улочкам Джидды. Марга простирает свою дерзость до того, что тайком проводит юного любовника в гостиничный номер, который французский консул своей властью (хотя официально она уже не французская подданная) предоставляет в ее распоряжение, чтобы избавить от тягостной жизни в гареме. Сулейман настаивает на продолжении путешествия, но графиня вовсе не собирается следовать за ним: она боится стать его пленницей вдали от цивилизации, посреди пустыни, откуда ее не вызволит даже французский консул Мегре при всем своем влиянии.

Но вот однажды ночью раздается стук в дверь: это королевская полиция. Марга прячет любовника под кровать, как в дешевой бульварной комедии, думая, что к ней пожаловала полиция нравов, но выясняется, что все гораздо хуже: скончался ее «муж-пропуск». Сулейман умер от яда, обвинив свою жену Зейнаб, что это она отравила его, желая вернуть себе свободу. Маргу д’Андюрен бросают в тюрьму и держат в жуткой камере со всеми «прелестями» Джидды — жарой, духотой, летучими тараканами, блохами, грязью и экскрементами.

Она проведет в ней два месяца.

Ей грозит смертная казнь за супружескую измену и убийство.

Ее судьба в руках кади Мекки[268].

Консул Мегре опасается за ее жизнь.

Тридцатого мая бейрутская ежедневная газета «L’Orient-le Jour» объявляет о ее казни через повешение.

Франсуа-Мари делает драматическую паузу (я невольно бросаю взгляд на отель «Зенобия», чей темный силуэт вырисовывается вдали, на равнине, потом на лицо Сары, которая улыбается, довольная эффектом, который произвел рассказчик). На самом деле Маргу д’Андюрен вовсе не повесили в Хиджазе; она погибла двадцать лет спустя, став жертвой гнусного убийства на своем паруснике в Танжере, в то время, когда собиралась заняться контрабандой золота из международной зоны. Сулейман Дикмари — всего лишь второй труп на ее пути, отмеченном безжалостной смертью. Последним станет ее собственный, сброшенный с палубы в море в Малабатской бухте Танжера.

Франсуа-Мари продолжает свой рассказ: кто-то заметил, что Марга во время последней встречи с мужем давала ему утром, в день его смерти, какой-то белый порошок. Она утверждает, что это был кальмин — безобидное лекарство, содержащее хинин и кодеин, которым она постоянно пользовалась. Образец этого снадобья посылают в лабораторию Каира для анализа. А восточная пресса тем временем изощряется в рассказах о ее приключениях, но она этого не знает. Ее изображают французско-британской шпионкой, Матой Хари пустыни, узницей режима Абдул-Азиза; сегодня ее казнят, назавтра воскрешают; выдвигается версия заговора спецслужб Ибн Сауда, которые ликвидировали несчастного бедуина, чтобы заставить Маргу д’Андюрен вернуться на родину.

Поскольку вскрытия тела Сулеймана не производили из-за строгих религиозных законов королевства, а лабораторный анализ кальмина, сделанный в Каире, подтвердил полную безобидность этого порошка, Маргу освобождают «за отсутствием доказательств преступления» после двух месяцев тюремного заключения.

Франсуа-Мари оглядывает нас с легкой иронической усмешкой: похоже, ему есть что добавить ко всему этому. А я думал о кальмине — меня поразило само название, я хорошо помнил эти голубые жестяные коробочки, украшавшие ванную комнату моей бабушки в Сен-Бенуа-ла-Форе; на них было написано «от недомогания, усталости, жара, бессонницы, болей», а еще я вспомнил, что этот препарат производили в лабораториях Метадье и что Поль Метадье, первый «бальзаковец» Турени, превратил замок Саше в музей Бальзака[269]. Все в жизни связано. Бальзак — кроме дела Джейн Дигби, «леди Элл», — был связан с Пальмирой еще одним обстоятельством. После публикации в «L’Intransigent» своей версии событий Марга д’Андюрен получила по почте сто порошков кальмина, присланных ей прямо из лабораторий Метадье в знак благодарности за эту бесплатную рекламу их лекарства; ей и в голову не пришло, что, невольно поспособствовав славе кальмина, она тем самым косвенно воздала почести великому писателю, часто бывавшему в этом замке, который он так любил. Поль Метадье наверняка не решился бы на такой рекламный трюк, если бы заподозрил, что порошок со штампом «Лаборатории Метадье-Тур» действительно отравил Сулеймана Дикмари, воина племени мутаиров; Франсуа-Мари почерпнул эту информацию из неизданных воспоминаний Жака д’Андюрена, младшего сына графини. В них Жак д’Андюрен рассказывал, как его мать перед отъездом из Бейрута в Мекку делилась с ним своими сомнениями по поводу Сулеймана, по ее словам единственного «слабого звена» в ее плане: Сулейман, воля Сулеймана, вожделение Сулеймана могли стать самыми опасными помехами на ее пути. В Мекке и в Неджде она рисковала оказаться полностью в его власти; ее «муж-пропуск» мог распоряжаться (во всяком случае, она так думала) ее жизнью и смертью, — стало быть, по логике вещей она тоже должна была иметь возможность покончить с ним. Поэтому она попросила сына купить в Бейруте на ее деньги яд, объяснив, что ей нужно отравить собаку, большого пса, очень большого, чтобы он умер быстро и без мучений. Этот порошок она хранила в коробочке из-под кальмина, высыпав оттуда безобидное лекарство.

Больше об этом ничего не известно.

Франсуа-Мари смотрел на нас, очень довольный своим эффектным рассказом. И тут заговорила Сара; она встала на минутку, чтобы согреть руки над гаснущими углями.

— Есть еще одно забавное совпадение: Аннемари Шварценбах приезжает в Пальмиру во время своего второго путешествия на Восток по дороге из Бейрута в Тегеран; ее сопровождает муж Клод Кларак, секретарь посольства в Иране. Она описывает свое пребывание в «Зенобии» и встречу с Маргой д’Андюрен в новелле под названием «Бени-Зейнаб», где высказывает предположение, что та действительно отравила мужа… Или, по крайней мере, способна была сделать это, учитывая ее характер — характер не отравительницы, а в высшей степени решительной женщины, готовой смести все препятствия на своем пути, мешающие ей достичь поставленной цели.

Жюли и Франсуа-Мари, видимо, были согласны с ней.

— Жизнь Марги — прямая метафора жестокости, колониальной жестокости, подлинная парабола жестокости. Вскоре после того, как все ее административные проблемы более или менее уладились и она вернулась в Пальмиру, ее муж Пьер д’Андюрен трагически погиб под ударами чьего-то ножа. Все решили, что это месть родни Сулеймана, хотя сама Марга и ее сын подозревали в этом (они так и заявили) заговор французских офицеров, организовавших это преступление. Она возвращается во Францию как раз перед войной, переживает оккупацию, курсируя между Парижем и Ниццей и занимаясь незаконной перевозкой и продажей драгоценностей, опиума и многого другого; в 1945 году ее старший сын кончает жизнь самоубийством. В декабре 1946 года Маргу арестовывают, обвинив в отравлении ее крестного сына Раймона Клерисса, работавшего связным в Сопротивлении, — вот когда пресса набрасывается на нее, обвиняя как минимум в пятнадцати убийствах, шпионаже, сотрудничестве с бандой Бонни и Лафона[270], в связях с парижскими преступниками — агентами гестапо и еще бог знает в каких злодействах. Все эти нападки многое говорят о французских фантазмах периода Освобождения; чего в них только не намешано — тут и колониальные мифы, и военная шпиономания, и воспоминания о Мате Хари и о преступлениях доктора Петьо[271] — врача, сгубившего шестьдесят три человека, за что он и был гильотинирован. Однако через несколько дней Маргу освобождают за отсутствием улик. Правда, незадолго до своей смерти она полунамеками дала понять сыну, что замешана в этом деле; вот и все, что нам известно о темной судьбе «королевы Пальмиры».

Сара обращает наше внимание на жадный интерес, с которым общественность всегда относилась к этому коктейлю — сексуальность-Восток-жестокость; оказывается, есть такой роман — «Марга, королева Пальмирская», — который, не будучи сенсационным, тем не менее до сих пор потакает низменным инстинктам публики: в нем красочно описаны приключения графини д’Андюрен. По ее словам, эта книга, не претендующая на правдоподобие и на точность фактов, старательно выпячивает самые «восточные» аспекты этой темы — роскошь, наркотики, шпионаж и жестокость. Для Сары же личность Марги представляла интерес в первую очередь ее страстной тягой к свободе — такой безграничной, что она даже не принимала в расчет жизнь окружающих. Марга д’Андюрен любила бедуинов, пустыню и Левант именно за эту свободу, на самом деле, конечно, воображаемую и уж наверняка преувеличенную; в ней она надеялась достичь полного самовыражения. Увы, она оказалась не на высоте своих упований — или, вернее, так истово добивалась этого, что вожделенная свобода выродилась в криминальную гордыню, в конце концов сгубившую ее. Марге каким-то чудом повезло лишь в том, что топор палача или кинжал мстителя не настиг ее в молодости: она долгие годы насмехалась над судьбой и законами, избегая смерти.

Бильгер тоже встал, чтобы согреться у огня: воздух становился все холоднее и резче; огни в городе у подножия нашего холма гасли один за другим; время близилось к полуночи. Но в отеле «Зенобия» свет все еще горел, и я подумал: интересно, вспоминает ли нынешний персонал об этой мнимой графине и подлинной убийце и о ее муже, умершем в самом сердце этой пепельно-серой пустыни, которая никак не выглядела в этой ледяной тьме приятным местом, да и вообще (этой мыслью я не решился поделиться с моими спутниками) не отличалась той волшебной красотой, какую ей приписывали.

Терпимость Сары по отношению к преступницам, предательницам и отравительницам остается для меня тайной, а ее интерес к темным сторонам человеческой души слегка напоминает страсть Фожье к злачным местам городов; насколько я знаю, Сара никогда не была шпионкой и, слава богу, никого не убивала, но ее почему-то всегда тянуло ко всяким ужасам, монстрам, преступлениям и человеческим внутренностям — вспомнить хотя бы тот день, когда я расстался здесь, в Вене, с моим «Standart», чья обложка цвета павианьего зада вполне соответствовала багровым лицам посетителей кафе «Максимилиан», близ Вотивкирхе; после того как я отказался от посещения санатория, где скончался Кафка, она потащила меня (а я еще протестовал, идиот этакий, — странный способ понравиться девушке; иногда я поступаю — как, впрочем, и все мы — прямо вопреки голосу сердца!) в Музей криминалистики, расположенный на первом этаже и в подвале красивого здания XVIII века в Леопольдштадте[272]; также мы посетили Музей полиции Вены, можно сказать, официальный, типично венский музей, выставку убийц, их жертв с проломленной головой или пулей в груди, орудий убийства, вещественных доказательств и фотографий (жутких изображений изувеченных трупов и расчлененных тел, которые частями запихивали в корзину и выбрасывали на помойку). Сара разглядывала эти кошмарные экспонаты со спокойным интересом, — наверно, так же смотрели бы на них Шерлок Холмс или Эркюль Пуаро, герой романов Агаты Кристи, — кстати, последнюю можно было бы встретить на Востоке повсюду, от Стамбула до Пальмиры, включая Алеппо: ее супруг был археологом, а эти господа, начиная с Вивана Денона и египетской экспедиции, стали первыми паразитами, которые набросились на лакомую восточную добычу: сочетание романтического интереса к руинам и нового взгляда на историческую науку побудило десятки археологов ринуться на Восток, в места зарождения цивилизации и религии, а заодно в сокровищницу драгоценных артефактов, за которые любители платили бешеные деньги; мода на египетскую, а затем набатейскую, ассирийскую, вавилонскую и персидскую старину заполняла музеи и антикварные магазины всевозможными «последками», как римские древности — в эпоху Ренессанса; предшественники Бильгера прочесывали Османскую империю от Вифинии[273] до Элама[274] и часто брали с собой жен, которые становились, как Жанна Дьёлафуа или Агата Кристи, писательницами, а нередко и сами начинали предаваться, как Аннемари Шварценбах, радостям археологических изысканий. Археология, наряду с мистикой, стала одной из самых плодотворных форм исследования Ближнего или Среднего Востока, и Бильгер признал этот факт той ночью в Пальмире, когда, согревшись ливанским вином, благосклонно принял участие, на сей раз по-английски, в нашем заседании — Maqâma tadmoriyya, — призвав на помощь все свое британское красноречие, приобретенное во время учебы в Оксфорде, откуда вышло столько знаменитых востоковедов; он по-прежнему стоял, его округлое лицо полностью скрывалось в тени, так что можно было различить только светлый ореол его коротких волос. Не выпуская, как всегда, бутылку из руки, Бильгер внес, по его выражению, свой вклад в нашу «пустынную» беседу, рассказав об археологах и ботаниках, способствовавших изучению таинственной Аравии; когда-то он, даром что типично городской житель, тоже мечтал о приключениях в пустыне, и не только в духе экранных подвигов Кара Бен Немси[275]: перед тем как стать специалистом по эллинскому периоду, он пытался (правда, безуспешно) подыскать себе «нишу» в области археологии доисламской Аравии, поэтому деятельность исследователей этого полуострова не была для него тайной. Для начала он с ходу отмел все, что имело отношение к «изыскателям» типа Марги д’Андюрен, о которой только что услышал. «Путешественники, побывавшие в Неджде, Хиджазе или Джебель-Шаммаре, рассказывали обо всем, что касалось жестокости, безумия и эксцентричности, куда более фантастические истории и даже, — добавил он высокопарно, — создавали на эти темы подлинные литературные шедевры!» Потом он завел длинный, путаный рассказ об освоении Аравии, из которого я мало что запомнил, если не считать имен швейцарца Буркхарда, англичан Даути и Пелгрейва, француза Юбера и немца Ойтинга, ну и, разумеется (как же без них?!), незабываемых героев пустыни Ричарда Бартона — «человека с тысячью жизней» — и супругов Блант, страстных любителей конного спорта, разъезжавших по пустыне в поисках самых красивых чистокровных лошадей благородной арабской породы — stud[276], которых затем разводили в своих конюшнях в Сассексе. Из всей этой кучи изыскателей я с наибольшей симпатией относился именно к Энн Блант — она была виолончелисткой и играла ни больше ни меньше на подлинном инструменте Страдивари. Ничего себе картинка — Страдивари в пустыне!

Теперь к моему рассказу осталось добавить лишь пояснение, или истолкование (называйте как хотите), следующего заглавия:

РАЗНООБРАЗНЫЕ ФОРМЫ БЕЗУМИЯ НА ВОСТОКЕ

Том первый

ВЛЮБЛЕННЫЕ ОРИЕНТАЛИСТЫ,

которое объяснило бы страсть моих собратьев-предшественников к маскараду, к переодеваниям в местную одежду: многие из этих исследователей, политиков или ученых считали своим долгом наряжаться в нее как для удобства, так и для маскировки, — например, Бартон вырядился паломником в караване, идущем в Мекку; симпатичный венгерский востоковед Арминий Вамбери, друг графа Гобино, преобразился в дервиша (бритая голова, бухарский халат) с целью исследования Трансоксианы[277] от Тегерана и далее; Артур Конолли[278], первый участник «Большой игры», изображал персидского купца (был разоблачен и обезглавлен в Бухаре); Джулиус Ойтинг — бедуина; Т. Э. Лоуренс (начитавшийся «своего» Киплинга) — воина с севера Аравии; все это слегка отдает детскими забавами, которые (если человек любит играть с огнем) состоят в том, чтобы сойти за кого-то, кем не являешься, и здесь пальма первенства принадлежит исследователю юга Сахары и Сахеля[279] Рене Кайе, покорителю Томбукту[280], который преобразился в египтянина, и особенно Мишелю Вьеша́нжу, юному обожателю пустыни, о которой он не знал практически ничего, — этот перерядился женщиной, а потом и вовсе скинул одежду, чтобы хоть четверть часика полюбоваться городом Смарой — конечно, знаменитым, но давным-давно разрушенным и покинутым жителями; после чего снова накинул свою джутовую дерюгу и поехал дальше — больной, измученный тряской верблюжьей поступью, без света, в адской жаре, а в результате скончался от истощения и дизентерии в Агадире; ему было всего двадцать шесть лет. Сара предпочитала людей попроще — более чистосердечных или менее безумных; увы, некоторым из них был сужден такой же роковой конец, как, например, Изабель Эберхард, влюбленной в Алжир и мусульманскую мистику: Изабель, конечно, тоже переодевалась арабским всадником, именуя себя Си Махмудом, однако ее страстный интерес к исламу и вере был глубоко искренним; увы, она трагически погибла во время внезапного наводнения в Айн-Сефре, на том самом Оранском юге, который так любила. Сара часто вспоминала о ней, о том, как она очаровала даже генерала Лиоте[281], обычно не одобрявшего эксцентрические поступки, но в данном случае настолько потрясенного ее гибелью, что он долго разыскивал ее тело, а потом ее дневники и в конце концов нашел их среди развалин хижины Изабель; военные извлекали полную рукопись ее Оранского юга из-под слоя жидкого ила с терпением филателистов, отпаривающих марки с конвертов.

Главный вопрос Бильгера к Пальмире — поскольку его не интересовали ни переодевания, ни мистика, разве только отдельные забавные истории о прожектерах всех мастей, понаехавших в эти края (к самым смешным можно, разумеется, отнести приключения француза Шарля Юбера и немца Юлиуса Ойтинга, ни дать ни взять Лорел и Харди Аравийские[282]), — касался отношений между археологией и шпионажем, иными словами, между военной наукой и просто наукой. «Ну как убедить сегодняшних сирийцев в бескорыстии нашей деятельности, — кричал Бильгер, — если наши самые знаменитые предшественники были тайно или явно замешаны в политику, которую мы вели на Среднем Востоке?!» Его приводил в отчаяние тот факт, что все известные археологи в тот или иной момент были причастны к государственному шпионажу. Пришлось его утешать тем, что, к счастью или к несчастью, археологи были не единственными, кто сотрудничал с военными, совсем напротив: во времена войн представители всех областей науки (лингвисты, специалисты по религиозным культам, историки, географы, литераторы, этнологи) сотрудничали со своими правительствами. Конечно, не все они обязательно пользовались оружием, как, например, Т. Э. Лоуренс или мой соотечественник Алоис Музиль (Лоуренс Моравский), но многие из них (включая женщин, как Гертруда Белл, вставила Сара) в нужный момент использовали свои знания во благо европейской нации, к коей принадлежали. Кто-то действовал из патриотических убеждений, другие — ради наживы или научных почестей, которые можно было из этого извлечь, и, наконец, третьи оказывались информаторами помимо своей воли: их работами, их книгами и рассказами об исследованиях пользовались военные. «Общеизвестно, что карты необходимы только во время боевых действий, — сказал Франсуа-Мари, — но и рассказы о путешествиях нужны не меньше. С тех пор как Бонапарт использовал ученых в Египетской кампании 1798 года, дабы составить обращение к египтянам и попытаться прослыть их освободителем, ученые, художники и их работы поневоле вынуждены были участвовать в политических и экономических играх эпохи». И однако, утверждала Сара, нельзя было осуждать их всех скопом; с тем же успехом можно упрекать химию в разрушительном действии пороха, а физику в появлении баллистики: следует рассматривать каждый случай в отдельности, а не обрушивать гневные обвинения на всех и вся, ибо в этом случае они также становятся идеологическим оружием, вещью в себе, не имеющей никакой цели, кроме самооправдания.

Дискуссия стала принимать все более бурный характер: Сара произнесла великое имя, которое произвело такой эффект, словно в овечье стадо, пасущееся в холодной пустыне, ворвался волк, — Эдвард Саид[283]. Это было все равно что помянуть дьявола в монастыре кармелиток; Бильгер, испугавшийся, что его могут причислить к какому-нибудь сомнительному ориентализму, тут же начал оправдываться, отрекаясь от всего на свете; Франсуа-Мари и Жюли вели себя тактичнее, признавая, однако, что Саид поставил перед общественностью назревший, но неудобный вопрос об отношениях науки и власти на Востоке; лично я не имел своего мнения на сей счет, как не имею его, кажется, и сейчас: Эдвард Саид был замечательным пианистом, музыкальным критиком и создал вместе с Даниэлем Баренбоймом оркестр «Западно-восточный диван»[284] под эгидой фонда, базирующегося в Андалусии, где люди приобщаются к красоте через свободную дискуссию и разнообразие взглядов.

Мало-помалу голоса слабели — сказывалось воздействие вина, холода и усталости; мы расстелили наши походные постели прямо на каменных плитах двора. Жюли и Франсуа-Мари устроились по одну его сторону, мы с Сарой по другую, а Бильгер и его бутылка поступили хитрее: они укрылись в машине, припаркованной несколькими метрами ниже, где мы и нашли их рано поутру: Бильгер сидел на водительском месте, уткнувшись лицом в запотевшее ветровое стекло, а пустая бутылка выглядывала из-за руля, мстительно целясь горлышком в висок спящего археолога.

Пара одеял снизу, другая пара сверху — вот из чего состояло наше пальмирское ложе; Сара свернулась клубочком, прижалась спиной к моему животу и вежливо спросила, не мешает ли она мне; я ответил: «Конечно нет!», стараясь не выдавать своего ликования и благословляя кочевую жизнь; ее волосы благоухали амброй и дымком костра, я не смел шевельнуться, боясь нарушить мерный ритм ее дыхания, который постепенно передавался и мне, и начал дышать в унисон с ней — сперва adagio, потом largo; к моей груди приникла ее мягко выгнутая спина, перечеркнутая по горизонтали лямкой бюстгальтера, его твердая пряжка слегка давила на сгиб моей руки; у Сары, видно, мерзли ноги, и она поджала их, упершись ступнями в мои щиколотки, я чувствовал кожей мягкий, хотя и чуть покалывающий нейлон ее чулок. Мои колени покоились в ее подколенках, и я старался не думать об этой близости, что было, конечно, нелегко: во мне поднималось острое желание, которое я молча старался подавить. Интимность этой позы была одновременно и целомудренной, и эротической, в духе самого Востока, и перед тем, как зарыться лицом на несколько часов в ее кудри я бросил из-под голубого одеяла последний взгляд на небосвод Пальмиры, вознося хвалу за то, что он так негостеприимен.

Пробуждение стало для нас шоком: еще до зари нас разбудили голоса первых туристов — это были швабы, их тягучий говор казался совершенно неуместным здесь, в Пальмире. Перед тем как откинуть одеяло, под которым мы дрожали всю ночь, судорожно прижимаясь друг к другу, я увидел во сне, что просыпаюсь в придорожной гостинице близ Штутгарта, и растерянно вытаращил глаза, обнаружив рядом со своей головой множество туристских башмаков, шерстяных носков, крепких икр — волосатых и гладких, а еще выше — песочного цвета шорты. Полагаю, что эти добрые люди были смущены не меньше нашего; они хотели насладиться восходом солнца над древними руинами, а угодили в самое сердце востоковедческой стоянки. Меня обуял жуткий стыд, и я торопливо натянул одеяло на наши с Сарой головы, не осознав, что этот идиотский рефлективный жест еще более смешон. Сара, тоже проснувшаяся в этот миг, давилась от смеха; «Прекрати, — шепнула она, — а то они вообразят, что мы тут лежим голые!»; немцы вполне могли вообразить такое и расслышать наше перешептывание; я пробормотал, что и не подумаю вылезти наружу. Хотя это понятие было чисто условным, поскольку мы и так находились снаружи, но, подобно детям, которые прячутся в воображаемой пещере под простынями, я тоже категорически не желал высовывать нос вовне, пока немецкие захватчики не уберутся отсюда. Сара охотно приняла участие в этой игре и только чуть-чуть отогнула уголок одеяла, чтобы впустить немного воздуха, иначе мы бы задохнулись; в эту щелку она и следила за окружавшими нас «вражескими воинами», которые что-то не проявляли желания ретироваться. Я ловил звуки ее дыхания, запах ее тела, разморенного сном. Она лежала на животе, вплотную ко мне, и я осмелился приобнять ее за плечи движением, которое, как я надеялся, она сочтет братским. Сара с улыбкой обернула ко мне лицо, и я взмолился к Афродите или к Иштар, чтобы наше хлипкое укрытие превратилось в каменную цитадель, сделало нас невидимыми и оставило на веки вечные в этом уголке счастья, который я создал, сам того не желая, благодаря этим швабским крестоносцам, посланным к нам неким догадливым божеством: она смотрела на меня, не шевелясь, улыбаясь, и ее губы находились всего в нескольких сантиметрах от моих. У меня пересохло во рту, я отвел глаза, пробормотал какую-то нелепицу, и почти в тот же миг мы услышали голос Франсуа-Мари, возгласившего: «Good morning ladies and gentlemen, welcome to Fakhr ed-Din’s Castle!»[285]; мы опасливо выглянули из нашей импровизированной палатки и дружно расхохотались при виде вылезшего из спального мешка француза с разлохмаченной гривой, в одних трусах, таких же черных, как шерсть на его торсе, — в таком «приглядном» виде этот джинн и поприветствовал утренних посетителей, немедленно обратив их в бегство; однако ни я, ни Сара и пальцем не шевельнули, чтобы откинуть одеяло, под которым мы укрылись: она по-прежнему лежала почти вплотную ко мне. Разливавшаяся заря усеивала светлыми бликами внутренность нашего убежища. Я отвернулся, сам не знаю почему, — мне было холодно, я скорчился, она прижала меня к себе, я чувствовал затылком ее дыхание, спиной — ее груди, мое сердце билось в такт с ее сердцем, и я притворился, будто снова заснул, не выпуская ее руку из своей, а солнце Ваала тем временем мягко согревало то, что уже не нуждалось в тепле.

Наша первая ночь в общей постели (позже Сара скажет, что вряд ли можно назвать это постелью) оставила мне незабываемое воспоминание, ломоту в спине и противнейший катар: я завершил экспедицию с забитым носом, краснея от стыда за эти выделения (даром что почти незаметные), как будто моя хворь символизировала, выдавая меня окружающему миру, то, что мое подсознание исподволь ткало на протяжении всей ночи.

Туристы в конце концов оставили нас в покое, но битва была уже проиграна: они вынудили нас встать и заняться делами; мы долго, терпеливо разводили огонь, подкладывая в него всякие былинки, и наконец нам удалось вскипятить воду, чтобы сварить кофе по-турецки; помню, как я сидел на камне с чашкой в руке, созерцая пальмовую рощу вдали, за храмами. Теперь мне стали понятны доселе загадочные строки Бадр Шакира Сайяба: «Глаза твои подобны пальмам на рассвете / или балкону, озаренному луной», которыми открывается его поэма «Песнь дождя»; Сара была счастлива, что я вспомнил бедного поэта из Басры, измученного меланхолией и болезнью. Эта ночь, это утро, этот шатер из одеял породили между нами удивительную близость; наши тела, свыкшиеся одно с другим, больше не желали расставаться и все еще тянулись друг к другу в поисках близости, которую больше не оправдывал ночной холод.

Не в тот ли миг у меня возникла мысль положить на музыку поэму Сайяба? Да, несомненно; а еще, может быть, этому способствовала холодная нежность ночи, проведенной в пустыне, глаза Сары, рассвет над Пальмирой, мифы, витающие над ее руинами (по крайней мере, мне хотелось бы так думать), да еще, вероятно, прихоть судьбы; теперь настал и мой черед узнать одиночество, болезнь и меланхолию здесь, в мирно спящей Вене, как узнал их иракский поэт Сайяб — Сайяб, чья участь так тронула меня в Дамаске. Нет, я не должен думать об ужасном будущем, которое медицинские книги пророчат мне, как грозные пифии; кому я мог бы поведать свои страхи, кому признаться, что я боюсь угаснуть, сгнить заживо, как Сайяб; боюсь представить, что мои мускулы, мой мозг будут постепенно размягчаться, истаивать, что я потеряю все, лишусь всего — и тела и разума, постепенно, частями, клетка за клеткой, пока вообще не утрачу способность помнить, говорить, двигаться; а может, этот процесс уже начался — вот что самое страшное; может, уже в данный момент от меня осталось чуть меньше, чем вчера, а я даже не способен заметить эту потерю; нет, я, конечно, чувствую ее — в мускулах, в стиснутых руках, в судорогах, болях, приступах изнеможения, приковывающих меня к постели, или, наоборот, в бессоннице, перевозбуждении, невозможности перестать думать или говорить самому с собой. Не хочу даже слышать эти названия: врачи и астрономы обожают присваивать собственные имена своим открытиям, а ботаники — называть цветы именами своих жен; можно еще понять страсть астрономов называть астероиды, но зачем наши великие врачи — все эти Шарко[286], Кройцфельдты[287], Пики, Хантингтоны и прочие — нарекают своими именами самые страшные, а главное, неизлечимые болезни, и они — эти имена — становятся синонимами фиаско, невозможности избавить от таких хворей род людской; в результате сего странного увлечения метонимией такие, с позволения сказать, исцелители неисцеляемого сами превращаются в болезнь; боюсь, что название моей подтвердится (мой врач просто одержим диагностикой: разрозненные симптомы должны быть сгруппированы и лишь в таком виде обретут смысл, а добрый доктор Краус, поняв, что я неизлечимо болен, наконец утешится: слава богу, вот он — знакомый синдром, получивший свое имя не иначе как от самого Адама!) лишь после долгих месяцев обследований и анализов, беготни из одного отделения в другое, из одной больницы в другую; два года назад Краус послал меня на консультацию к Главному Эскулапу — специалисту по инфекционным и тропическим болезням, в полной уверенности, что я подцепил какого-то паразита в одном из своих путешествий; тщетно я ему объяснял, что в Иране не так уж много агрессивных вибрионов и экзотических инфузорий (тем более что я уже много лет как не покидал Европу), — Краус, как истинный житель Вены, для которого чужой мир начинается с другого берега Дуная, многозначительно хмыкал, хитро щурился — типичное поведение ученого, желающего скрыть свое невежество! — и твердил одно: «Кто знает… кто знает…» — слова, на которые доктора подвигла его гордыня Диафуаруса[288], — давая понять, что он, и только он знает, в чем дело: мол, мое слово — решающее! В результате меня, с моими жалкими симптомами (офтальмологические мигрени, бессонница, судороги, очень сильные боли в левом предплечье), отправили к Великому Эскулапу — знатоку аллогенных инфекций, и долгое ожидание в больничном коридоре было тем более досадно, что в тот момент в Вену приехала Сара, с которой нам предстояли обязательные — и, конечно, срочные! — посещения главных туристских объектов, в том числе самых ужасных городских музеев. Пришлось объяснять ей, что меня записали на прием в медицинском центре; правда, я не назвал истинной причины, побоявшись, что она сочтет меня заразным и будет держаться подальше из страха за собственное здоровье; кстати, наверно, давно пора рассказать ей о своих проблемах, а я все никак не решусь, но, если завтра болезнь превратит меня в слюнявое похотливое животное или в высохшую хризалиду в инвалидном кресле с дыркой в сиденье, я уже никогда и ничего не смогу ей сказать, будет слишком поздно. (Хотя я и так уже опоздал, поскольку она в данный момент сидит в этой азиатской дыре — Сараваке, а значит, о чем тут говорить или писать, особенно писать: кто она мне? Или, вернее — что еще более непонятно, — кто я ей?) У меня не хватит духа поговорить об этом даже с мамой — ну как объявить матери, что она в свои семьдесят пять лет скоро должна будет менять подгузники родному сыну и кормить его с ложечки, пока он окончательно не высохнет и не свернется в крошечный клубочек размером с зародыш в материнском чреве; нет, сохрани нас, Господи, такого я уж точно не желаю, лучше сдохнуть в одиночестве или в компании Крауса. Вообще-то, он неплохой малый, этот Краус, я его, правда, терпеть не могу, но все же это мой единственный союзник, в отличие от больничных докторов, настоящих обезьян, хитрых и непредсказуемых. Тот специалист по тропическим болезням, жирноватый, с топорной круглой физиономией, носил белый халат, не застегнутый снизу, так что виднелись голубые полотняные брюки, и говорил с берлинским акцентом. «Ну и потеха, — подумал я тогда, — это надо же: специалист по тропическим болезням — немец! Мы все-таки в Европе живем, а не на каких-нибудь островах Самоа или Того[289] — вот где следует изучать злокачественные лихорадки». Сара потом спросила меня: «Ну как твой поход к врачу, все в порядке?» Я ответил: «Да, все хорошо, врач похож на Готфрида Бенна»; это ее ужасно рассмешило: «Как это — на Готфрида Бенна[290], да ведь Бенн был похож на первого встречного!» — «Вот именно, Бенн ни на кого не был особенно похож, так вот, этот врач — вылитый Готфрид Бенн!» В продолжение осмотра я воображал себя в лазарете на бельгийском фронте в 1914 году или в жуткой венерологической клинике Веймара; Готфрид Бенн изучал мою кожу в поисках следов паразитоза или «бог знает чего еще», пребывая в глубоком убеждении, что все человечество заражено Злом. Впрочем, я решительно пресек абсурдные попытки других исследований доктора Бенна: испражняться в пластиковый контейнер было уж точно выше моих сил, в чем я, конечно, не признался Саре; должен сказать в свое оправдание, что осмотр и пальпация вашего тела автором «Морга» или «Плоти»[291] не вызывает у вас особого доверия. Стараясь отвлечь Сару от этой темы, я пустился в путаное сравнение Бенна с Георгом Траклем, перечисляя их сходные и различные черты; Тракль — нервный, скрытный человек, чья поэзия искажает реальность, чтобы наделить ее волшебством; Тракль — уязвимый, чувствительный уроженец Зальцбурга, чей лиризм скрывает, прячет его «я» в сложных дебрях символизма; Тракль — про́клятый поэт, наркоман, безумно влюбленный в родную сестру и в маковый настой; его творчество пронизано лунным светом и напоено кровью — жертвенной кровью, менструальной кровью, кровью дефлорации, подземной рекой крови в могильниках битвы под Гродеком в 1914-м и в грудах умирающих после первых сражений в Галиции; Тракль, может быть избавленный своей слишком ранней смертью от страшного политического выбора; именно Сара ошарашила меня этой жестокой сентенцией: умереть молодым иногда лучше, ибо это спасает от ужасающих ошибок зрелого возраста; «Представь себе, — сказала она, — что Готфрид Бенн умер в 1931 году; разве ты судил бы о нем точно так же, если бы он не успел написать „Новое государство и интеллектуалы“ и не высказывался бы таким гнусным образом о писателях-антифашистах?»

Я счел ее аргумент весьма сомнительным: мало ли кто не умер в 1931 году, но при этом не восхвалял «торжество новых авторитарных государств», как Бенн; у Бенна тело не считается вместилищем души, оно всего лишь жалкий инструмент, который следует улучшать с помощью генетики, дабы создать новую, более совершенную расу. И тот факт, что позже врачи ужаснулись при виде последствий своих собственных теорий, никак их не оправдывает. И то, что Бенн в конечном счете отмежевался от нацистов вскоре после их прихода к власти, также не оправдывает его. Все эти Бенны участвовали в создании нацистского мо́рока, и запоздалый испуг при виде созданного ими Голема ни в коей мере никого из них не извиняет.

Ну вот опять проснулись тахикардия и ощущение удушья. Образы смерти, груды костей в меланхолических эпитафиях Тракля, луна, тень ясеня и шорохи осенней листвы словно стенания душ убитых; солнце и смерть, зловещие орлы — «Сестра мятежных уныний, / Гляди, как тонет пугливый челн / Под звездами, / Пред лицом безглагольной ночи»[292], — скорбное стенание истлевших уст. Я хотел бы вернуться в пустыню — или в поэмы Сайяба, иракца с испитым лицом и огромными торчащими ушами, умершего в нищете, одиночестве и отчаянии в Кувейте, где он взывал к Персидскому заливу: «О Залив, что дарит жемчуг, раковины и смерть!», слыша в ответ лишь эхо, принесенное ветерком с Востока: «Ты, который даришь жемчуг, раковины и смерть…» — и вот наступает агония, и в шелестящем безмолвии звучат лишь мои собственные слова, и я тону в собственном дыхании, в паническом страхе, задыхаясь, как рыба, которую вытащили из воды. Скорей, скорей поднять голову с подушки, выбраться из бездонной трясины страха, зажечь лампу, перевести дух при свете…

И я дышу, снова дышу при свете.

Мои книги стоят передо мной, смотрят на меня, как безмятежный горизонт, как тюремная стена. Алеппская лютня похожа на животное с выпуклой клешней и тонкой короткой ножкой или на хромую газель, как те, на которых охотились принцы Омейяды[293] или Марга д’Андюрен в Сирийской пустыне. Она напоминает мне гравюру Фердинанда Макса Бредта[294] «Две газели», на которой молодая девушка с черными очами, в пышных шальварах, кормит с руки прекрасное животное.

Меня мучит жажда. Сколько времени мне осталось жить? Что же я упустил, если теперь лежу один в ночной темноте, не в силах заснуть, с сердцебиением, с дрожащими руками и воспаленными глазами; я мог бы встать, надеть наушники, послушать записи и найти утешение в музыке, например в звуках уда[295] Надима или в квартете Бетховена, одном из последних… интересно, сколько сейчас времени в Сараваке?.. Ах, если бы я осмелился обнять Сару тем утром в Пальмире, вместо того чтобы трусливо отвернуться, моя жизнь сложилась бы совсем иначе; иногда всего один поцелуй может изменить судьбу, и она, встрепенувшись, сходит с предначертанного пути, делает крутой поворот. Вернувшись в Тюбинген после хайнфельдского коллоквиума, я снова встретился с моей тогдашней подругой Сигрид (не знаю, стала ли она впоследствии блестящей переводчицей, как мечтала) и сразу понял, до какой степени мое чувство к ней — в общем-то, довольно глубокое и привычное — пресно в сравнении с тем, что я испытывал в присутствии Сары: на протяжении долгих месяцев я неотрывно думал о ней, писал ей — более или менее регулярно, но всегда тайком, словно был уверен, что в этих письмах — вполне невинных — таилась какая-то загадочная сила, которая ставила под сомнение мои отношения с Сигрид. Что ж, если моя личная жизнь (будем смотреть правде в глаза) не удалась, то лишь потому, что я неизменно, сознательно или подсознательно, отводил главное место Саре, и ожидание ее взаимности до нынешнего дня мешало мне полностью отдаться другой любви. Это все ее вина: давно известно, что ветер от взметнувшейся женской юбки сбивает мужчину с ног почище тайфуна; если бы Сара не держала меня в этой двусмысленной неизвестности, если бы высказалась прямо и откровенно, мы бы не оказались в таком положении, а я не сидел бы сейчас на кровати, пялясь на книжные полки и сжимая в руке гладкий бакелитовый желудь (вообще-то, приятный на ощупь) выключателя настольной лампы. Скоро наступит день, когда я не буду способен даже на этот простой жест — нажать на кнопку; мои пальцы станут такими жесткими и непослушными, что мне придется сидеть в темноте.

Нужно бы встать и выпить воды, но если я покину постель, то уже не лягу в нее до самого рассвета; хорошо бы всегда иметь под рукой бутылку воды или кожаный бурдюк, как в пустыне, бурдюк, который придает содержимому характерный запах козьей шкуры и смолы; нефть и животное — вот вкус Аравии, и с этим полностью согласился бы Леопольд Вайс, который в 1930-е годы провел много месяцев на спине верблюда, разъезжая между Мединой и Риядом или между Таэфом и Халилем[296]; Леопольд Вайс, носивший мусульманское имя Мухаммад Асад[297], самый блестящий корреспондент своего времени на Среднем Востоке, сотрудник «Frankfurter Zeitung» и большинства других известных газет Веймарской республики, Леопольд Вайс, галицийский еврей, выросший в Вене и учившийся совсем недалеко отсюда, — вот человек или, вернее, книга этого человека, побудившая меня уехать в Дамаск после пребывания в Стамбуле. Вспоминаю последние недели жизни в Тюбингене, когда Сигрид постепенно, день за днем, отдалялась от меня, чему способствовал еще и мой отъезд в Турцию; вспоминаю, как между двумя письмами к далекой звезде по имени Сара я с восхищением открывал для себя интереснейшие воспоминания Мухаммада Асада, его потрясающий «Путь в Мекку», который я читал благоговейно, как Коран, сидя на скамье под плакучей ивой на берегу Неккара и думая: «Если Бог нуждается в посредниках, то Леопольд Вайс — святой», настолько точно его свидетельство облекало в слова тревогу, владевшую мной со времени стамбульского эксперимента; я доподлинно помню фразы, которые стеснили мне грудь и вызвали слезы на глазах: «Этот звучный, торжественный хор не сравним ни с какими другими человеческими песнопениями. Сердце мое трепещет от горячей любви к этому городу и его голосам, и я начинаю верить, что все мои странствия имели одну лишь цель: попытку вникнуть в смысл этого призыва…» Смысл призыва к молитве, этого протяжного «Аллах акбар», с его неповторимой мелодией, льющейся со всех городских минаретов от рождения пророка[298], век за веком, потряс и меня самого, когда я впервые услышал его в Стамбуле, где азан, заглушаемый шумами современного города, звучит не так громогласно, как в других местах. Сидя на той скамейке в Тюбингене, среди пейзажа, никак не похожего на арабский, я не мог оторвать глаза от слов «попытка вникнуть в смысл этого призыва»; мне чудилось, будто я стал свидетелем Озарения, а в ушах звучал голос муэдзина, ясный, как никогда; этот голос, этот напев задолго до меня очаровал Фелисьена Давида и моего соотечественника Леопольда Вайса, круто изменив их судьбу, и мне тоже безумно хотелось постичь смысл этого крика, следовать этому призыву — так свежо еще было мое воспоминание о мечети Сулеймана; я должен был уехать туда, должен был узнать то, что скрывала эта завеса, — происхождение этого напева. Увы, я вынужден признать, что моя духовная жизнь стала таким же фиаско, как и сердечная. Я и сегодня пребываю в том же неведении, что и прежде, не находя утешения в вере, — мне не дано быть в числе избранных; вероятно, я обделен твердой волей аскета или творческим воображением мистика; в конечном счете моей единственной, истинной страстью стала музыка. Пустыня, честно говоря, показалась мне всего лишь каменистым пространством; в мечетях — как и в церквях — не ощущалось присутствия Бога; жизни святых и поэтов, со всеми их текстами, чью красоту я, конечно, признавал, сверкали, как призмы, но их свет не был авиценновским[299], их сущность никогда не затрагивала моей души: видимо, я приговорен к утопическому материализму Эрнста Блоха[300], который, в моем случае, сводится к смиренному «тюбингскому парадоксу». В Тюбингене я открыл для себя три возможных пути — религию, как это произошло с Леопольдом Вайсом, он же Мухаммад Асад; утопию, как в «Духе утопии» и в «Принципе надежды» Блоха; и наконец, безумие и затворничество Гёльдерлина[301], чья башня отбрасывала мрачную тень на весь город, между плакучими ивами и деревянными барками на Неккаре. Уже и не припомню, какого черта я соблазнился щедростью Европейского сообщества (весьма относительной!), чтобы учиться в Тюбингене, а не в Париже, Риме или Барселоне, как все мои товарищи; несомненно, это была перспектива приобщения к поэзии Гёльдерлина, ориентализм Энно Литтмана[302] и философия музыки Эрнста Блоха: я счел все это прекрасной образовательной программой. И начал жадно поглощать несчетные страницы «Тысячи и одной ночи» в переводе Литтмана, а параллельно — заниматься арабским языком с его последователями. Трудно было поверить, что еще сто лет назад Тюбинген и даже Страсбург (где несли службу, наряду с другими, Теодор Нёльдеке[303] и Эйтинг) были — до того, как Первая мировая война перетряхнула науку, — самыми «восточными» городами Германской империи. В этом большом востоковедческом сообществе Энно Литтман был одной из самых значительных фигур: например, именно он издал путевые дневники знаменитого Ойтинга, чьи приключения в Аравии, о коих поведал Бильгер, так рассмешили нас в Пальмире; Литтман, специалист по эпиграфике и семитским языкам, обследовал южную часть Сирии с 1900 года в поисках набатейских надписей; в письме к Эдуарду Мейеру, специалисту по Древнему Востоку, он рассказывает о раскопках в Хауране[304] в зимнее время, где им пришлось терпеть холод, ветер и снежные бури; там он встретился с бедуином, назвавшимся Kelb Allah — Пес Аллаха; это смиренное прозвище стало для него подлинным откровением. Как и в описаниях Леопольда Вайса, скудная кочевая жизнь и решительный отказ от всех земных благ в бесплодной пустыне являют собой один из самых сильных образов ислама, — именно это очищение, это одиночество привлекали и меня тоже. Я хотел встретить этого Бога, такого реального, такого всесильного, что Его смиренные создания, отринувшие все мирское, называют себя псами Аллаха. В голове у меня сталкивались два образа: с одной стороны, мир «Тысячи и одной ночи» — сказочный, роскошный, эротический, полный чудес и бурных событий, с другой — мир «Пути в Мекку», отмеченный пустотой и отрешенностью; Стамбул явился мне современной версией первого; я надеялся, что Сирия позволит мне отыскать на улочках Дамаска и Алеппо, с их волшебными названиями, воплощение самых смелых фантазий, чувственную истому «Тысячи и одной ночи», а заодно обнаружить на сей раз в пустыне авиценновский Свет всего сущего. Ибо наряду с текстами Мухаммада Асада я читал «Следы» Эрнста Блоха и его небольшую статью об Авиценне (к великому отчаянию бедняжки Сигрид, которой пришлось выслушивать, с моего голоса, нескончаемые отрывки из этих произведений); они поселили в моем мозгу благотворную, но темную сумятицу, в которой утопический материализм шел об руку с мусульманской мистикой, примиряли Гегеля с Ибн Араби, и все это было приправлено музыкой: долгими часами я просиживал по-турецки в глубоком продавленном кресле, заменявшем мне келью, лицом к кровати, в наушниках, не обращая внимания на сновавшую передо мной Сигрид (белые икры, мускулистый, подтянутый живот, маленькие упругие грудки), и слушал мыслителей, в частности Рене Генона[305], который стал в Каире шейхом Абд эль-Вахидом Яхья и прожил тридцать лет в неустанном следовании Традиции, от Китая до ислама, попутно охватив буддизм, индуизм и христианство, — все это не покидая Египет; его сочинения об инициации и мысленной передаче Истины буквально заворожили меня. И тут я был не одинок: многие мои товарищи, особенно французы, читали книги Генона, и это чтение разбудило в них жажду поиска мистического озарения, для одних — у мусульман, шиитов или суннитов, для других — у православных христиан и в церквях Востока, для третьих, как, например, для Сары, — у буддистов. Сам же я должен признаться, что труды Генона только усугубили путаницу у меня в голове.

К счастью, реальность быстро приводит мысли в порядок; мне показалось, что во всех сирийских конфессиях царит выхолощенный формализм, и мой духовный порыв быстро угас, столкнувшись с кривляньем сокурсников, которые катались по земле, с пеной на губах, во время сеансов зикра дважды в неделю — так же регулярно, как другие ходят в спортзал, только в этом «спортзале» люди впадали в транс слишком быстро, чтобы можно было поверить в их искренность: бесконечное повторение заклинания «la alaha illa Allah» — «нет бога, кроме Аллаха», при котором они трясли головой в подражание дервишам, конечно, могло повергнуть человека в состояние транса, однако это походило скорее на психологическую иллюзию, нежели на чудо веры, по крайней мере такой веры, какую описал своим прекрасным слогом мой соотечественник Леопольд Вайс. Мне никак не удавалось поделиться мучившими меня вопросами с Сигрид: мысли мои были так спутаны, что она ровно ничего не понимала, и неудивительно, — ее мир, мир славянских языков, был бесконечно далек от моего. Мы объединялись только в музыке, русской или польской, слушая Римского-Корсакова, Бородина, Шимановского, однако в их сочинениях меня привлекали главным образом «Шехерезада» или «Песни влюбленного муэдзина» — иными словами, восточные мотивы, а не берега Волги или Вислы; открытие «Влюбленного муэдзина» Кароля Шимановского, его «Аллах акбар» среди польских стихов, эта безумная, безнадежная любовь («Если бы я тебя не любил, стал бы я этим безумным певцом? Мои горячие молитвы, что возносятся к Аллаху, не говорят ли они тебе, как я люблю?»), эти мелизмы и колоратура казались мне прекрасной европейской вариацией на восточную тему: на Шимановского произвели сильное — больше того, потрясающее — впечатление его путешествия в Алжир и Тунис в 1914 году и праздничные ночи Рамадана; именно это потрясение чувствовалось в «Песнях влюбленного муэдзина», мелодии, честно говоря, не очень-то арабской: композитор ограничился введением увеличенных секунд и ладов, типичных для имитаций арабской музыки, забыв о четвертитоновых интервалах у Фелисьена Давида, — правда, Шимановский и не стремился использовать такие приемы, отказываться от гармонии и разрушать тональность пьесы. Однако эти четверти тона он все-таки не забыл и впоследствии использовал их в «Мифах»; я глубоко убежден, что в основе этих сочинений, которые радикально изменили скрипичный репертуар XX века, лежит арабская музыка. Причем в данном случае переработанная арабская музыка, а не инородный элемент, вставленный «для экзотики»; это был именно способ обновления, вид эволюции, но не революции, как справедливо утверждал сам композитор. Не помню, знал ли я уже в Тюбингене поэмы Хафиза и «Песнь ночи» на стихи Руми, подлинный шедевр Шимановского, — скорее всего, не знал.

Мне было трудно приобщать к своим новым увлечениям Сигрид; она считала Кароля Шимановского частью души польского народа и не находила в нем ничего восточного; его «Мазурки» она предпочитала «Муэдзину», танцы в Татрах — танцам в Атласских горах. И ее мнение тоже было вполне обоснованным.

Вероятно, наши тела, не отягощенные родством душ, именно поэтому радостно предавались любви: я покидал свое догматическое кресло лишь для того, чтобы броситься на кровать и обрести там губы, ноги и груди своей подруги. Воспоминания о наготе Сигрид до сих пор возбуждают меня, ничуть не утратив своей притягательности: ясно помню белизну ее тонкого тела, лежащего на животе, слегка раздвинутые ноги и розовую ложбинку между ними, маленькие упругие ягодицы, неприметно переходящие в бедра, череду выпуклых позвонков, которая тянулась до того укромного местечка, где смыкались страницы приоткрытой книги ляжек, чья кожа, никогда не знавшая солнечных лучей, напоминала нежный молочный шербет, тающий на языке; все это внушает мне желание снова включить свет, перебрать свои воспоминания под одеялом, мысленно перенестись в Тюбинген с его облаками, столь благосклонными к изучению женских прелестей (более чем двадцатилетней давности); увы, нынче одна только мысль о том, что нужно будет привыкать к близости другого тела, привыкающего к моему собственному, заранее изнуряет меня, повергая в безграничную лень и равнодушие, близкое к отчаянию; пришлось бы снова соблазнять кого-то, забыв о постыдной, отталкивающей худобе своего слабого тела, изнуренного тоской и болезнью, забыв об унизительной процедуре раздевания, забыв о смущении и возрасте, который делает человека медлительным и неуклюжим, — нет, все это нужно отринуть, все это невозможно ни с кем — кроме Сары, конечно, чье имя неизменно завлекает меня в дебри самых потаенных моих мыслей; ее имя, ее уста, ее грудь, ее руки… попробуйте-ка теперь заснуть в этом нахлынувшем потоке любострастия, под этими женственными образами, витающими над головой, под этими ангелами — ангелами наслаждения и красоты… когда же это было? — кажется, пару недель назад, на ужине с Катариной Фукс; после этого я ей, конечно, не звонил, не встречал в университете; она может подумать, что я ее избегаю, и это верно, я ее избегаю, несмотря на неоспоримый шарм ее беседы, несмотря на общий ее неоспоримый шарм; нет, я не собираюсь ей звонить, скажу откровенно: чем ближе был конец ужина, тем сильнее пугала меня перспектива продолжения; одному Богу известно, почему я в тот вечер принарядился, завязал пунцовый шелковый платок на шее, придававший мне вид элегантного человека искусства, тщательно причесался, спрыснул себя парфюмом, — значит, на что-то я надеялся, отправляясь на этот ужин тет-а-тет, то есть надеялся переспать с Катариной Фукс, но при этом с невольной робостью поглядывал на тающую свечу в оловянном канделябре, словно ее угасание предвещало катастрофу; Катарина Фукс — моя коллега, замечательная, ценная сотрудница, и, уж конечно, лучше было ужинать в ее обществе, чем соблазнять студенток, как некоторые преподаватели. Катарина Фукс — дама моего возраста и моего круга, уроженка Вены, остроумная и образованная, умеющая вести себя за столом и не устраивать скандалов на публике. Катарина Фукс — специалист по связи музыки и кино, она способна часами рассуждать о «Симфонии грабителей»[306] и фильмах Роберта Вине[307]; у Катарины Фукс приятное лицо, румяные щеки, светлые глаза, почти незаметные очки, каштановые волосы и длинные холеные пальцы с хорошим маникюром; Катарина Фукс носит два бриллиантовых кольца, — но что же, что меня подвигло на этот ужин и даже на мое намерение переспать с ней? — не сомневаюсь, что только одиночество и тоска, — вот в чем горе! Мы сидели в модном итальянском ресторане, и Катарина Фукс расспрашивала меня о Сирии, об Иране, интересовалась моими работами, а свеча тем временем таяла, отбрасывая оранжевые блики на белую скатерть; с чашечки серого канделябра свисали тонкие восковые сосульки. «Я не видел „Симфонию грабителей“». — «Посмотри обязательно, — сказала она, — я уверена, что этот фильм тебе ужасно понравится»; я слушал Катарину Фукс и представлял себе, как раздеваюсь у нее на глазах — «Да, я уверен, что это настоящий шедевр» — и как она раздевается при мне, снимая красное кружевное белье (я успел заметить в вырезе платья краешек бретельки бюстгальтера), — «Если хочешь, могу дать его тебе, у меня он есть на DVD» — у нее были многообещающие груди и вполне приличная талия — «Здесь подают чудесное тирамису!» — а какие на мне были трусы? Кажется, розовые в клеточку, спадавшие из-за ослабевшей резинки. Бедные мы, бедные, какое же это убожество — тело! — нет, даже речи быть не может, чтобы я перед кем-нибудь сегодня разделся, выставив напоказ свои иссохшие чресла. «Ах да, тирамису… это немного, как бы сказать, рыхловато для меня, вот именно, рыхловато, нет, спасибо».

Не помню, заказала ли она в конечном счете десерт для себя? Мне нужно было бежать, зная свою неспособность решиться на близость, бежать и забыть все, забыть о том, на какое унижение я обрек Катарину Фукс; теперь она наверняка ненавидит меня, а вдобавок я, видимо, невольно лишил ее удовольствия отведать ее любимое (и все-таки рыхлое) тирамису, — поистине, нужно быть итальянцем, чтобы выдумать такое: вымачивать в кофе кусочки бисквита; всем известно, что их нельзя вымачивать в чем бы то ни было, они только кажутся твердыми, но стоит опустить их в жидкость, как они начинают таять и падать с ложечки в чашку — жалкое зрелище! Что за дурацкая идея — изготавливать такую рыхлость! Катарина Фукс наверняка злится на меня, она и не собиралась спать со мной, а злится потому, что я бросил ее прямо на выходе из ресторана, как будто мне не терпелось с ней расстаться, как будто ее общество мне ужасно надоело: «до свиданья, до свиданья, а вот и такси, я его возьму, всего хорошего», какое оскорбление, представляю, как надо мной потешалась бы Сара, расскажи я ей эту историю, но я никогда не осмелюсь рассказать ей эту историю, — не дай бог, она узнает, что я «по-английски» сбежал от женщины только потому, что боялся показать ей надетые утром бело-розовые трусы с растянутой резинкой.

Сара всегда считала меня чудаком. И смеялась, когда я поверял ей свои сокровенные мысли, а я на нее обижался. Если бы я осмелился поцеловать ее в той импровизированной палатке, вместо того чтобы испуганно отвернуться, все было бы иначе, все сложилось бы совсем по-другому, хотя… нет, в любом случае мы не избежали бы катастрофы в отеле «Барон» или той, что случилась в Тегеране; Восток с его страстями играет со мной странные шутки, очень странные шутки, и сегодня мы с Сарой уподобляемся старой супружеской паре. Недавняя мечта все еще витает в воздухе, а Сара расслабляется в своем таинственном убежище, в Сараваке, увы, в Сараваке. И это о ней мне, старому эгоисту, старому трусу, следовало бы тревожиться — она ведь тоже страдает. Ее статья, полученная нынче утром, напоминает записку из бутылки, брошенной в море, с просьбой о помощи, панический вопль одиночества. Я вдруг осознаю, что имя Сара — это часть названия Саравак. Еще одно совпадение. Знак судьбы, карма, сказала бы она. И это, без сомнения, я сам одержим бредом. А ее нездоровый интерес к смерти, преступлениям, пыткам, самоубийствам, антропофагии, табу — все это имеет под собой лишь научную основу. Так же, как интерес Фожье к проституции и злачным местам. И как мой интерес к иранской музыке и операм с ориентальной окраской. Что же это за болезнь отчаяния, которой мы заражены, и я, и Сара, несмотря на долгие годы ее приверженности к буддизму, медитации, мудрости и путешествиям? Боюсь, что Краус был прав, заставив меня обратиться к специалисту по восточным болезням. Одному Богу известно, какую душевную язву я мог подхватить в тех далеких краях. Ведь возвращались же оттуда крестоносцы — первые востоковеды, обремененные золотом, бациллами и тоской, тоскливым сознанием, что разрушили во имя Христа самые великие чудеса, какие им довелось узреть, разграбив церкви Константинополя, предав огню Антиохию и Иерусалим. Так какая же истина предала огню нас самих, какую красоту мы успели увидеть перед тем, как она погубила нас, что за боль — как у Ламартина в Ливане — исподволь разъела наши души, боль от созерцания Начала или Конца? — не знаю, не могу ответить, ибо ответ кроется не в пустыне, во всяком случае не для меня, мой «Путь в Мекку» имеет совсем иную природу, в отличие от Мухаммада Асада, он же Леопольд Вайс; Сирийская пустыня стала для меня скорее символом эротики, нежели духовности: после нашей пальмирской ночи, выбравшись из-под одеял, мы расстались с Жюли и Франсуа-Мари и продолжили нашу экспедицию втроем, с Бильгером — Безумцем, направившись к северо-востоку и Евфрату, миновав старинный замок эпохи Омейядов, затерянный во времени и в утесах, и Разафе — византийский город-призрак с высоченными крепостными стенами, где, может быть, сегодня обитает новый предводитель правоверных, Тень Бога на земле, халиф головорезов и грабителей, вождь Исламского государства в Ираке и Сирии, да хранит его Аллах, ибо в наши дни нелегко быть халифом, особенно командующим войском бандитов, достойных последователей наемников-ландскнехтов императора Карла, разграбивших Рим. Возможно, эти — современные — в скором времени точно так же разорят Мекку и Медину; кто знает, на что они способны, с их черными знаменами, очень похожими на стяги революции Аббасидов[308] в VIII веке, — может быть, произведут полный переворот в геополитическом равновесии региона, и королевство Ибн Сауда, друга Леопольда Вайса, развалится под ударами сабель бородатых истребителей неверных. Будь у меня силы, я бы написал длинную статью о Жюльене Джалаледдине Вайсе[309] — однофамильце Леопольда, тоже обратившемся в ислам и умершем от рака, такого же разрушительного, как разрушение Алеппо и Сирии в целом; поневоле задумаешься о том, не связаны ли между собой два этих события: Вайс жил между двумя мирами и считался лучшим исполнителем музыки на кануне[310], что на Востоке, что на Западе, и при этом был еще и великим ученым. Созданный им ансамбль аккомпанировал самым блестящим певцам арабского мира — Сабри Мудаллалю, Хамзе Шаккуру или Лофти Бушнаку. С ансамблем «Аль-Кинди» Сара познакомила меня в Алеппо; она знала о нем от Надима, который иногда принимал участие в его концертах; Вайс жил в мамлюкском дворце, затерянном в путаных улочках Старого города, вблизи от суков с их штабелями мыла и бараньими головами; за строгим каменным фасадом скрывался очаровательный дворик; зимние комнаты были забиты музыкальными инструментами — лютнями, ситарами, тростниковыми флейтами, ударными. Этот красивый молодой блондин с первого взгляда вызвал у меня неприязнь своими претенциозными манерами, образованностью, величественными замашками восточного владыки, а главное, тем детским восхищением, с которым к нему относились Надим и Сара; эта ложная ревность долго мешала мне признать красоту творчества, все виды которого тесно связаны друг с другом, объединены общим понятием «магам» — восстановлением исторических связей между современными культурами и передачей музыкальной традиции от поколения к поколению; особенно это касается духовной музыки. Может быть, именно пребывание в Иране и моя работа с Дюрингом[311] помогли мне полностью осознать смысл этого явления. Хорошо бы написать что-нибудь о дифирамбах Вайса и участников его ансамбля в адрес Усамы ибн Мункыза[312], принца Шайзара, сирийского города-крепости на берегу Оронта, — воина, охотника, писателя, историка и актера, прожившего очень долгую жизнь, почти такую же долгую, как его век — XII век новой эры, отмеченный Крестовыми походами и образованием франкских королевств на Востоке. Представляю себе этого властителя, обожающего копья и соколов, луки и лошадей, поэмы и певцов, перед франкскими рыцарями в тяжелых доспехах, этими безжалостными врагами, пришедшими из таких далей, что понадобилось немало времени и много битв, дабы «приручить» их и стереть хотя бы тонкий налет варварства с их панцирей; в конце концов франки начали изучать арабский язык, научились ценить вкус абрикосов и жасминового чая и питать некоторое уважение к этим краям, которые прежде намеревались освободить от неверных; а принц Шайзара, после жизни, полной сражений и охоты на львов, был обречен на изгнание; именно в этом изгнании, живя в крепости Хасанкейф на берегу Тигра, вдали от боев, в возрасте почти восьмидесяти лет, он начал писать великолепные трактаты на различные темы, такие как «Хвала женщинам» или «Книга о посохе» — рассказ обо всех волшебных посохах на свете, начиная с жезла Моисея и кончая тростью, которой принц Усама пользовался в преклонном возрасте и которая, как он писал, изгибалась под его нажимом, точно древко боевого лука, из которого он стрелял в юные годы; за ними последовали «Трактат о сне и снах» и замечательная автобиографическая «Книга назиданий» — сочетание учебника истории, руководства по охоте и литературного путеводителя. Усама ибн Мункыз успел еще составить сборник своих поэм, отрывки из которого Аль-Кинди положил на музыку.

Сегодня караван-сарай Джалаледдина Вайса в Алеппо сожжен дотла, а сам он умер — вероятно, оттого, что увидел, как труд всей его жизни гибнет в пламени войны; теперь он встретился на берегах иной реки с великим воином Усамой, который так писал о войне:

Поверь, что людское достоинство выше любого оружия,

Но ему так же мало дано уберечь свирепого льва от стрелы,

Как спасти побежденных от горя, стыда и отчаянья.

Я спрашиваю себя, что подумал бы Усама ибн Мункыз Отважный при виде сегодняшних безумных джихадистов, которые сжигают музыкальные инструменты за то, что они якобы не исламские, тогда как эти инструменты происходят, вне всякого сомнения, от древних ливийских барабанов — барабанов и труб; что он подумал бы при виде этих инструментов, облитых бензином и пылающих на глазах у банды правоверных бородачей, ликующих, словно они сжигают самого Сатану. А ведь эти инструменты — потомки тех барабанов и труб, которые франки много веков назад копировали с османских, тех самых барабанов и труб, которые с ужасом описывали европейцы, ибо их звуки возвещали приближение непобедимых турецких янычар, осаждавших города Запада под звуки мехтерос; ни одно изображение не может передать весь ужас войны, которую, если вдуматься, джихадисты — эти несчастные безумцы в полевой форме — ведут в своем уголке пустыни против истории ислама, изничтожая ни в чем не повинные военные инструменты, ибо не желают знать их историю.

На прекрасной асфальтовой дороге между Пальмирой и Разафе мы не увидели ни одного средневекового воина или оборванного головореза — всего лишь какую-то будку на обочине, где под скатом дырявой рубероидной крыши дремала пара часовых в зимних — несмотря на жару — темно-коричневых мундирах; судя по всему, им было поручено убирать цепь, перегородившую шоссе, которую Бильгер заметил в самый последний миг, затормозив так резко, что колеса нашего внедорожника взвизгнули на перегретом асфальте: кто мог предвидеть такую преграду в самом сердце пустыни?! Оба часовых, истекавшие по́том, с плохо обритыми головами, в обвислых, запыленных френчах цвета верблюжьего помета, вытаращили глаза, схватились за ружья и подбежали к нашему белому «лендроверу»; они что-то нерешительно промямлили, но, видимо, побоялись нас расспрашивать; один из них опустил цепь, другой широким взмахом руки пригласил проезжать, и Бильгер нажал на газ.

Сара облегченно вздохнула, Бильгер прикусил язык. Но ненадолго.

Водитель (бодро). Чуть не врезался в эту проклятую цепь на скорости сто двадцать!

Пассажир (на переднем сиденье, испуганно, но деликатно). Вообще-то, можно было бы ехать чуть помедленней и быть чуть повнимательней.

Пассажирка (на заднем сиденье, по-французски, с легкой тревогой). Как вы думаете, их ружья были заряжены?

Водитель (слегка удивленно). Какой-то гнусный барьер посреди пустыни… такое не часто встретишь.

Пассажирка (опять по-французски, с беспокойством и примесью научной любознательности). Франц, там был какой-то плакат, но я не успела прочесть, что на нем написано.

Пассажир (на том же языке). Очень жаль, но я ничего не заметил.

Водитель (самоуверенно, по-немецки). Кажется, тут где-то недалеко военная база.

Пассажир (беззаботно). Верно. Кстати, вот там, справа, я вижу боевой танк.

Пассажирка (по-английски, с беспокойством обращаясь к водителю). Смотри: там, во рву, какие-то два типа с пулеметами! Тормози, тормози!

Водитель (грубо, заметно испуганный). Да что они, эти зас… эти свол… делают у меня на пути?!

Пассажир (невозмутимо). Я полагаю, что они из пехотного батальона и что у них маневры.

Пассажирка (очень обеспокоенная, снова по-французски). Ты только посмотри, господи боже, посмотри: там, на холме, пушки! А слева еще пулеметы! Разворачивайся, разворачивайся скорей!

Водитель (уверенный в себе, как истинный германец, обращаясь к пассажиру). Если они нас пропустили, значит мы имеем право здесь проехать. Но я, так и быть, немного сброшу скорость.

Пассажир (не слишком уверенно, по-французски). Д-да, лучше проявить осторожность.

Пассажирка (возмущенно). Нет, это просто идиотство какое-то, посмотрите на всех этих солдат: по-моему, они бегут к нам. А что означают эти тучи пыли — ветер, что ли, поднялся?

Пассажир (внезапно впадая в панику). Мне кажется, это, скорее, какие-то машины мчатся по пустыне. Похоже на танки. (Водителю.) Ты уверен, что мы выбрали верное направление? Смотри, судя по твоему компасу, мы едем на северо-запад, а не на север.

Водитель (обиженно). Да я сто раз ездил по этой дороге. Это правильная дорога… ну разве что они недавно заасфальтировали еще одну.

Пассажир (сдержанно). Ты прав, она выглядит совсем новенькой, эта дорога.

Пассажирка (добавляя сарказма). И асфальт слишком гладок для обычного шоссе.

Водитель (разъяренно). Ладно, вы, трусы, если вам угодно, я могу и развернуться. Скажите пожалуйста, какие мы пугливые!

В конце концов Бильгер дал задний ход, разгневанный вдвойне — тем, что ошибся дорогой, и тем, что его посмели остановить какие-то военные маневры; мы вернулись к пропускному пункту, где та же пара запыленных часовых опустила перед нами цепь так же флегматично, как в первый раз; теперь мы успели, с помощью Сары, расшифровать небрежно намалеванную на деревянном щите надпись, гласившую: «Военная территория — Опасно — Доступ закрыт». Кажется дикостью, что эти танки и пулеметы, увиденные нами на маневрах, служат сегодня оружием борьбы с мятежниками, изничтожают целые города, убивают их жителей. Мы частенько посмеивались над оборванными сирийскими солдатами, сидевшими на обочине, в тени стареньких заглохших советских джипов с задранными капотами, в тщетном ожидании машины техпомощи. Как будто эта армия была бессильна перед нами, как будто она и не способна была воевать; режим Асада и его танки казались нам детскими игрушками, картонными макетами, дурацкими граффити на стенах городских и деревенских домов; за этим внешним развалом армии, никчемностью правителей и хвастливыми плакатами мы не замечали реальности, в которой царили страх, смерть и пытки, а за произволом солдат, как бы скверно они ни были одеты, не разглядели опасности полного разрушения и безграничной жестокости.

В тот день Бильгер все же взял реванш: уязвленный до глубины души своим промахом, он дулся бо́льшую часть дня, зато позже, когда мы разыскали, в нескольких километрах от Пальмиры, то место, где действительно находилась развилка, которую мы проворонили, и свернули на другую дорогу (в гораздо худшем состоянии, что и объясняет нашу ошибку), идущую прямо на север, через каменистые холмы, он предложил показать нам волшебное место — знаменитый Каср аль-Хейр[313], старинный дворец времен Омейядов, датированный концом VII века, место отдыха и увеселений, куда съезжались дамасские халифы, чтобы охотиться на газелей, услаждать себя музыкой и пить вино со своими друзьями и приближенными, такое густое, такое терпкое и хмельное, что приходилось разбавлять его водой; по рассказам Сары, поэты той эпохи описывали эту смесь нектара и воды как взрывчатую, из которой даже искры выбивались; вино в кубке было кроваво-красным, точно петушиный гребень. Бильгер объяснил, что Каср аль-Хейр славился изумительными фресками — сценами охоты и пиров, но не только ими, а еще и музыкальными сюжетами: на одной из них, самой знаменитой, был изображен музыкант с лютней, аккомпанирующий певице, и хотя эти фрески, конечно, давно вывезли из дворца, мысль о посещении столь достославного места необыкновенно взволновала нас. Тогда я, конечно, не знал, что первым этот замок обнаружил и описал Алоис Музиль во время своей второй экспедиции. Чтобы попасть туда, нужно было проехать километров двадцать прямо на север, по узкому асфальтовому шоссе, затем свернуть на восток, где дороги, ведущие в пустыню, спутывались в настоящий лабиринт; наша карта была весьма приблизительной, но Бильгер уверял, что найдет этот дворец с закрытыми глазами: он, мол, уже бывал в нем, а само здание — по его словам, высокое, как крепость, — видно издалека.

Послеполуденное солнце раскалило добела каменистые холмы; там и сям посреди монотонного пейзажа торчали неизвестно как выросшие шипастые кустики; вдали виднелось несколько черных шатров. Эта часть пустыни была не совсем плоской, но ее плохо различимые возвышенности, лишенные растительности и тени, походили на миражи: шатер, возникший в поле зрения, через секунду вдруг исчезал, как по волшебству, за очередным холмом, что сильно усложняло ориентацию на местности; иногда машина спускалась в широкий котлован, род цирка, где нетрудно было спрятать целый полк мехаристов. Пока Бильгер делал тридцать километров в час, внедорожник грохотал и подпрыгивал так сильно, что тряска становилась невыносимой; на этих камнях требовалась скорость не менее шестидесяти, чтобы машина не так содрогалась, одолевая препятствия, а пассажиры не чувствовали себя как в кресле какого-то инфернального массажа, однако такая скорость требовала предельного внимания: любая кочка, ухаб или большой камень грозили опрокинуть наш экипаж, мы стукались головами о крышу, а рессоры издавали жуткий замогильный скрежет. Бильгер судорожно вцепился обеими руками в баранку, стиснув зубы и вперившись в дорогу; мускулы на его руках напряглись так, что на запястьях вздулись жилы, — все это напомнило мне один военный фильм моего детства, в котором солдат из Африканского корпуса тоже вел джип, рискуя жизнью, где-то в Сирии, не по пескам, как положено, а именно по таким вот острым опасным камням; солдат обливался по́том, и суставы на его руках, сжимавших руль, побелели от напряжения, как сейчас у Бильгера. Зато Сара как будто не замечала сложности этой езды; она громко читала нам по-французски новеллу Аннемари Шварценбах «Бени-Зейнаб» про встречу в Пальмире с Маргой д’Андюрен, о которой у нас шла речь накануне; мы то и дело спрашивали, не тошнит ли ее от чтения в таких условиях, но нет, к сожалению, кроме толчков, от которых сотрясалась книга, ничто не могло ей помешать. Бильгер не отказывал себе в удовольствии иронически подначивать ее — разумеется, по-немецки: «Ты хорошо сделала, что захватила с собой аудиокнигу, в долгих поездках ее всегда приятно послушать. Это позволит мне усовершенствовать мой французский». А мне ужасно хотелось оказаться рядом с Сарой на заднем сиденье; я надеялся, хотя шансов было мало, что следующей ночью мы с ней опять разделим то же одеяло, и на сей раз я уж не упущу момент, вернее, ее губы: Бильгер сказал, что нам наверняка придется заночевать в Каср аль-Хейре, так как ехать ночью по пустыне невозможно, и меня это вполне устраивало.

Значит, моя мечта исполнится — ну, может, не буквально, но все же исполнится: мы заночуем в пустыне. Однако прошло уже три часа, а мы все еще ехали, приблизительно в восточном направлении, со скоростью от пяти до шестидесяти километров в час. Поскольку никто из нас не догадался посмотреть на счетчик пробега в момент отъезда, мы даже не знали, какое расстояние покрыла машина; карта ничем не могла нам помочь, она указывала прямой путь с востока на запад, тогда как на реальной местности непрерывно скрещивались и расходились десятки дорог, и только маленький компас на приборной панели да солнце еще кое-как указывали нам направление на север.

Бильгер уже начал нервничать, он ругался вовсю, злобно колотил по баранке, уверял, что это невозможно, что мы давно уже должны были выехать на дорогу Пальмира — Дейр-эз-Зор[314]. «Посмотри на карту! — кричал он. — Это же невозможно, просто невозможно, АБСОЛЮТНО НЕВОЗМОЖНО!» Увы, приходилось признать очевидное: мы заблудились. То есть, конечно, не совсем уж заблудились, но слегка сбились с пути. Помню, это Сара внесла такое уточнение, чтобы пощадить самолюбие Бильгера; я с великим трудом кое-как выразил этот нюанс на немецком, что отнюдь не утешило Бильгера, он продолжал вполголоса сыпать проклятиями и был похож на ребенка, который не может справиться с новой игрушкой. Мы сделали долгий перерыв в езде и поднялись пешком на каменистый холм в надежде, что сверху, может быть, увидим нужный ориентир — дорогу на Дейр-эз-Зор или сам этот знаменитый дворец Омейядов. Однако то, что мы приняли за холм, оказалось почти такой же низменностью, как и все окружающее, — просто наша машина стояла чуть-чуть ниже основного уровня пустыни. Зеленое пятнышко вдали, к северу (да и север ли это?), было, вероятно, пшеничным полем с весенними всходами; черные точки рядом, скорее всего, шатры. В общем, мы ничем особенно не рисковали, если не считать того, что не попадем сегодня в Каср аль-Хейр. День уже клонился к вечеру, солнце за нашими спинами, к великому отчаянию Бильгера, начало спускаться к горизонту; я думал об Алоисе Музиле, великом первооткрывателе омейядских древностей, о его изыскательских миссиях: в 1898 году, изучив все западные документы, касавшиеся региона Маана[315], и отчеты путешественников, собранные в библиотеке иезуитского Университета Святого Иосифа в Бейруте, он сел на верблюда и в сопровождении нескольких турецких жандармов, «одолженных» ему губернатором Акабы, отправился в пустыню, где и разыскал великолепный дворец Каср Туба[316], о котором никто слыхом не слыхал, кроме местных бедуинов. Какое мужество, или вера, или безумие заставили скромного католического священника из Богемии устремиться в неизвестность, с ружьем за плечами, в окружении кочевников, как правило питавших вражду к османским властям и регулярно занимавшихся грабежом или битвами? Довелось ли и ему испытать страх перед пустыней, тоскливый страх одиночества, сжимающий сердце при виде этой необъятности, безжалостной и неумолимой, таящей в себе множество опасностей и несчастий как для души, так и для тела, познать не только жажду и голод, но и беззащитность, растерянность, отчаяние; забавно было думать, стоя на этом низеньком каменном пригорке, как по-разному кузены Алоис и Роберт Музили перенесли этот опыт одиночества, беспомощности: Роберт — в темных закоулках имперской Вены, Алоис — в тысячах километров от нее, среди кочевников, но оба они — в руинах. Мне вспоминается начало «Человека без свойств»[317] (кажется, это было именно в начале), где на Ульриха нападают бродяги; они избивают его дубинками со свинчаткой и бросают на венском тротуаре, сочтя мертвым; на помощь ему приходит молодая, очень красивая женщина, которая перетаскивает его в свою машину, где он всю дорогу иронически рассуждает о сходстве между опытом жестокости и опытом мистики: для Алоиса пустыня стала (подумал я, глядя, как Сара с трудом преодолевает каменистый склон — точь-в-точь Ульрих, встретивший свою Бонадею под ударами дубинок), — итак, пустыня, несомненно, стала местом озарения и одновременно покинутости Богом, где Он все-таки незримо присутствовал; и это противоречие Ульрих, герой романа Роберта Музиля, определил так: «Оба крыла большой пестрой безгласной птицы». Он подчеркнул эти слова — «крыла» и «пестрая безгласная птица»; как будто лишенные смысла, они тем не менее дышали той неудержимой чувственностью, благодаря которой жизнь мгновенно смягчает все борющиеся в ее необъятном теле противоречия; потом он заметил, что его спутница ничего не поняла, однако нежный снегопад, который она распространяла в машине, «стал заметно гуще». Вот Сара и есть этот нежный снегопад, подумал я в тот миг, когда она почти добралась до меня, до верха этого холмика, с которого не на что было смотреть.

Кажется, я потихоньку задремываю, уплываю в сон под легким ветерком пустыни, что овеивает мое лицо в Девятом округе той Новой Вены, которую не увидели оба Музиля, засыпаю на своей подушке, под мягким одеялом, подобием шатра кочевников, такого же темного и просторного, как тот, что приютил нас той ночью в Пальмире: неожиданно — словно вернулись проводники, оберегавшие Алоиса Музиля, — возле нас остановился грузовик-самосвал, сочтя, что мы попали в аварию; люди, сидевшие в нем (смуглые морщинистые лица под куфиями, жесткие усы чуть ли не до ушей), объяснили, что дворец, который мы ищем, находится еще очень далеко, на северо-востоке, в трех часах езды отсюда, и что никак мы не доберемся туда до темноты; они пригласили нас на ночлег в свой черный шатер, оказав гостеприимство в лучших традициях бедуинов. Мы были не единственными гостями: в крытом кузове уже сидел странный тип, бродячий торговец пустыни, с огромными серыми нейлоновыми мешками, набитыми самым разнообразным скарбом — пластмассовыми мисками, ситами, ведрами, трещотками и детскими игрушками, жестяными чайниками, кофейниками, блюдами и столовыми приборами; эти мешки, сваленные возле шатра, напоминали двух гигантских слизняков или уродливые плоды какого-то адского растения. Торговец оказался уроженцем Северной Сирии, своей машины у него не было; он разъезжал по пустыне на попутных грузовиках или тракторах кочевников от шатра к шатру до тех пор, пока не сбывал весь товар, а затем возвращался в Алеппо, чтобы пополнить свои запасы на тамошних рынках. И снова пускался в дорогу — в автобусе вниз по Евфрату, в Пальмиру и вдоль иракской границы, пользуясь (западные люди сказали бы — злоупотребляя) гостеприимным нравом кочевников, которые покупали у него все нужное, а заодно пускали пожить. Этот Т. Э. Лоуренс-коробейник наверняка занимался попутно и шпионажем, оповещая власти обо всех действиях этих племен, которые поддерживали тесные отношения с населением Ирака, Иордании, Саудовской Аравии и даже Кувейта; я с удивлением узнал, что нахожусь в доме (так по-арабски именуется шатер) клана мутаиров, знаменитого воинственного племени, которое в 1920-е годы объединилось с Ибн Саудом и помогло ему захватить власть, а потом восстало против него же[318]. Это было племя того самого «мужа-пропуска» Марги. Аравийский еврей Мухаммад Асад рассказывал о своем собственном участии в разведывательной операции в Кувейте, в защиту Ибн Сауда, против мутаиров Фейсала аль-Давиша. Сейчас эти грозные воины выглядели (по крайней мере, в их сирийской версии) вполне миролюбивыми: занимались разведением баранов и коз, разъезжали на грузовике, держали у себя кур. Из соображений приличия Сара кое-как прибрала свои кудри, пока мы ехали следом за грузовиком бедуинов к их шатру; когда она вышла из машины, заходящее солнце вспыхнуло огнем в ее рыжих волосах за миг до того, как она скрылась за откинутой полой черного шатра; итак, прощай, моя вторая ночь под открытым небом, в объятиях Сары; какое невезение, подумал я, какая чертова неудача помешала нам добраться до этого затерянного дворца! Внутри дома из шкур стоял уютный полумрак; тростниковая перегородка, украшенная ткаными красно-зелеными полотнищами, делила его на мужскую и женскую половины. Хозяин жилища, патриарх, глубокий старик, был болтлив как сорока и непрестанно улыбался, щеголяя золотыми зубными протезами; он знал ровно три французских слова, которым научился в армии Леванта, где служил во времена французского мандата в Сирии: «Встать! Лечь! Вперед!», и выпаливал их парами — «встатьлечь! лечьвперед!» — радуясь не только своим воспоминаниям, но также и присутствию франкоговорящей аудитории, способной оценить по достоинству эти воинственные приказы; наш арабский был таким же скудным (особенно у Бильгера, владевшего набором из трех слов: «копайте, лопата, кирка» — иными словами, западной версией «встатьлечьвперед»), и мы, конечно, не поняли бы нескончаемые речи этого восьмидесятилетнего главы клана, если бы не Сара, с ее способностью сопереживания и лингвистическим чутьем, которые помогли ей кое-как перевести то, что было нам недоступно. Разумеется, первый же вопрос, который Сара задала местному Мафусаилу, касался Марги д’Андюрен, графини Пальмирской, — знал ли он такую? Шейх почесал бороду и покачал головой: нет, он только слышал об этой пальмирской comta[319], но не более того; Сара была ужасно разочарована: ей не удалось прикоснуться к легенде. Мы пили коричный настой, сладкий и душистый, сидя по-турецки на шерстяных коврах, расстеленных на земляном полу; при нашем появлении черный пес, охранявший скот от шакалов и гиен, залился лаем; рассказы патриарха, его сыновей и бродячего торговца о гиенах звучали так устрашающе, что у нас буквально волосы вставали дыбом. Сара была на верху блаженства, она сразу забыла о своем разочаровании, о том, что не нашла очевидца царствования Марги д’Андюрен, отравительницы пустыни; слушая старика, она то и дело оборачивалась ко мне с многозначительной улыбкой, и я понимал, что она находит в этих сказаниях отзвуки легенд о вампирах и прочих монстрах, о которых узнала во время учебы: гиена, почти исчезнувшая в этих краях, стала живым воплощением самых фантастических чудовищ. Старый шейх был первоклассным повествователем и великим актером; одним движением руки он приказывал молчать сыновьям или торговцу, ради удовольствия самому рассказать очередную известную ему историю: гиена, говорил он, гипнотизирует человека, если он, на свою беду, встретился с ней взглядом; он покорно идет за ней по пустыне до ее логова, где она терзает и пожирает его. А тех, кому удалось от нее ускользнуть, она преследует в снах; от прикосновения к гиене люди покрываются страшными язвами; неудивительно, подумал я, что этих злосчастных животных почти полностью истребили. Шакал же, напротив, считается презренным, но безобидным зверем; его голос звучит в ночной тьме протяжным, заунывным плачем, и эти стонущие звуки кажутся зловещими, однако, по уверениям бедуинов, они не имеют ничего общего с жутким воем гиены, который принуждает человека застыть на месте и наводит на него леденящий страх: те, кто хоть раз его услышал, будут вспоминать об этом всю жизнь.

Прослушав эти сверхъестественные зоологические легенды, мы с Сарой попытались (как и Музиль, в свое время встретившийся с кочевниками, подумал я) разузнать у наших хозяев об археологических стоянках в этой местности, о храмах, дворцах и заброшенных городах, которые известны только местным жителям; наши расспросы крайне раздражали Бильгера, уверявшего, что многие поколения востоковедов давно уже «исчерпали пустыню»; все эти Грабари[320], Эттингхаузены[321] и Хильдебрандты[322] потратили годы на описания исламских руин, пока их ученые собратья, специалисты по Античности, раскапывали римские или византийские крепости и селения, — тут нечего больше искать, утверждал Бильгер, и в самом деле: наши хозяева рассказали только о Каср аль-Хейре и о Рузафе, не преминув добавить к этому историю о спрятанных сокровищах, которая хоть как-то развеселила Бильгера, все еще не остывшего после своего неудачного автопробега через пустыню. Он объяснил мне по-немецки, что аборигены внимательно следят за работой археологов на раскопках и, стоит тем отвернуться, начинают в свой черед рыться в песке; эти шакалы археологии стали подлинным бедствием для специалистов, после них раскопы представляют собой сплошные ямы и кучи песка, словно разоренные какими-то огромными кротами, говорил Бильгер, слегка преувеличивая.

Женщины, одетые в длинные темные платья, расшитые узорами, принесли нам ужин — круглые пресные лепешки, мед, сушеный дикий тимьян, смешанный с сумахом и коноплей, сыр, молоко, простоквашу; если бы не ужасный привкус гари, сыр — сухой и соленый — напоминал бы мыло. Впрочем, и все остальные молочные продукты отличались этим привкусом горелого, который так и остался в моей памяти как вкус пустыни, страны меда, молока и пожаров. Старик ел мало, зато настойчиво угощал всех нас, подкладывая то одно, то другое; Сара завела разговор с одной из женщин — кажется, молодой; я постеснялся — быть может, напрасно — разглядывать их. Мы все еще беседовали о тайнах и открытиях. Торговец встал и вышел из шатра — наверняка желая облегчиться (я вспомнил, что, в отличие от кемпингов в Зальцкаммергуте, в шатре не было туалета, что очень не понравилось бы моей маме; вдобавок она предостерегала меня от местной пищи, хотя сильный запах гари свидетельствовал о том, что молоко кипятили), и шейх воспользовался его отсутствием (видимо, торговца и впрямь подозревали в шпионаже), чтобы поведать нам, почти шепотом, о таинственных, всеми забытых руинах далеко отсюда, к северо-западу, на границе пустыни и базальтового массива, отделяющего пустыню от Хауранской равнины; там целый город, уверял старик, и кучи скелетов; я с большим трудом понял это слово — кости или скелеты, — и мне пришлось спрашивать у Сары, что означает «adhm»? По словам шейха, это были развалины одного из городов, истребленных гневом Господним, как записано в Коране; он говорил об этом боязливо, уверяя, что то место проклято, что бедуины никогда, ни за что не раскидывали шатры поблизости; стоило им увидеть эти горы костей и развалины, как они снимались с места и уходили подальше. Бильгер только раздраженно закатывал глаза, что было крайне неучтиво по отношению к хозяину; «ну конечно, найти этот город — пара пустяков, — насмехался он, — возьмите Библию, там все написано: как дойдете до перекрестка, где стоит окаменевшая женщина, поверните направо, вот и все». Я же пытался выведать у старика, о каких костях идет речь — об останках животных? Может, это просто кладбище верблюдов? Или город разрушен извержением вулкана? Мои вопросы рассмешили его: нет, верблюды не прячутся, чтобы умереть в потайном месте, они подыхают там, где стоят, просто ложатся наземь и умирают, как все живое. Сирийские вулканы, как заверил меня Бильгер, потухли десятки тысяч лет назад, что делало гипотезу извержения маловероятной; оставалось только смотреть на это как на пустые россказни, порожденные суеверной фантазией бедуинов. Слушая его, я пытался представить себе посреди этого лунного пейзажа, на склонах базальтового кратера, развалины древней крепости и исчезнувшего города, погребенные под костями их обитателей, погибших бог знает в каком катаклизме, — кошмарное видение, мрачное, неземное. В шатер вернулся торговец, и теперь вышел я; вокруг было темно, холод, казалось мне, поднимается от камней прямо в небо, осыпанное ледяными звездами. Я отошел подальше от палатки, чтобы справить нужду; ко мне подбежал пес, но тут же умчался дальше, что-то вынюхивая в темноте. А над моей головой, высоко в небе, не замеченная нами вчера, летела, как нежданное озарение, указывающее на запад, на Палестину и Средиземное море, комета с пышным хвостом мерцающей пыли.

2:20

Я лежу рядом с обнаженной Сарой; ее длинные косы струятся ручейком, замедляющим свой бег на перекатах позвонков. Меня мучит совесть: я гляжу на нее и терзаюсь сознанием своей вины. Пароход везет нас в Бейрут, это последний рейс австрийского Ллойда[323]: Триест — Александрия — Яффа — Бейрут. Я смутно чувствую, что Сара так и будет спать до завтрашнего прибытия в Бейрут, где Надим ждет нас для свадебной церемонии. Тем лучше. Я разглядываю ее стройное тело, мускулистое, почти худое; она даже не вздрагивает, когда я щекочу ее лоно, она крепко спит. Знаю, что мне не следовало быть здесь. Меня душит чувство вины. В иллюминаторе видно море, расстилающее свою зеленоватую зимнюю равнину, испещренную пенными гребнями волн; я выхожу из каюты — длинные коридоры устланы красными бархатными дорожками, освещены бронзовыми лампами — и брожу во влажной жаре парохода, нервничая оттого, что опаздываю, блуждая в этом душном лабиринте; овальные таблички на дверях кают сообщают имена пассажиров, даты их рождений и смертей, и я не решаюсь постучать в дверь Кэтлин Ферриер[324], а потом к Лу Андреас-Саломе[325], я боюсь их потревожить, мне стыдно оттого, что я заблудился, оттого, что вынужден мочиться прямо в коридоре, в великолепную подставку для зонтов, пока стюардесса (в прозрачном вечернем платье, так что я могу подробно рассмотреть ее нижнее белье) не возьмет меня за руку со словами: «Франц, вас ждут наверху, идемте, я проведу вас за кулисами. Стефан Цвейг в ярости, он намерен опозорить вас, вызвав на дуэль; он знает, что вы не осмелитесь сразиться с ним, и за это вас исключат из Burschenschaft[326]».

Пытаюсь поцеловать ее в губы, она подчиняется, у нее мягкий, теплый язык, я запускаю руку ей под платье, но она ласково отводит ее, шепча: «Nein, nein, nein, Liebhen!»[327]; я обижен, но все понимаю. Вокруг нас, в просторном фойе, толпятся люди, доктор Краус произвел фурор, мы бурно аплодируем в конце «Geistervariationen»[328] Шумана. Я пользуюсь тем, что на нас не смотрят, и снова пробую приподнять платье стюардессы, но она все так же нежно отстраняет меня. Полковник горячо убеждает в чем-то доктора Крауса, а потом объясняет мне, что Краус пришел в ярость оттого, что его жена играет на пианино лучше его самого, и я с ним согласен: Лили Краус — великолепная пианистка, никакого сравнения с вами, дорогой доктор. Тут я нечаянно выплескиваю молоко из своего стакана на парадный мундир полковника, забрызгав всех его орлов; к счастью, молоко не оставляет пятен на мундирах, другое дело вечернее платье: стюардессе приходится его снять; она комкает его и прячет в шкафу.

— Что с нами будет, полковник? Эта страна так мала и стара, что защищать ее нет смысла, — лучше уж поменять на другую.

— Да, это действительно хорошее решение сирийской проблемы, — отвечает он.

А снаружи все так же бушует война; выйти невозможно, придется нам остаться взаперти, под этой лестницей.

— Не под ней ли ты спрятала свое подвенечное платье — то, которое я нечаянно забрызгал?

Но будем сохранять спокойствие, будем сохранять спокойствие. Мы тесно сплелись в темноте, однако стюардессе нужен не я — мне-то известно, что ее интересует только Сара. Нужно что-то предпринять, но что именно? Ирландское море разбушевалось не на шутку: вы наверняка прибудете в порт назначения через два-три дня, не раньше. Два-три дня — ничего себе! Господин Риттер, — мягко говорит Краус, — я полагаю, что теперь мы можем сменить вашу болезнь на другую. — Вы правы, давно пора! Давно пора! — Франц, вы только посмотрите, как эта женщина ласкает себя. Ну-ка, суньте голову между ее ногами, это вас отвлечет.

Краус продолжает сыпать глупостями, а мне становится холодно; я должен любой ценой вернуться в свою каюту, к спящей Саре, поэтому с тяжелым сердцем оставляю стюардессу с ее мастурбацией. — Скоро ваша очередь, господин Риттер, скоро ваша очередь. Море сегодня что-то слишком уж разбушевалось. Сыграйте же нам пока, надо ведь как-то убить время. — Это не моя лютня, но я могу попытаться что-нибудь сымпровизировать. Вы какой лад предпочитаете — нахаванд[329] или хеджази? — Хеджази. Да, вот что уместно в любых обстоятельствах. — А ну-ка, милый Франц, сыграйте нам свой вальс, помните его? — О, конечно, «Вальс смерти», я его прекрасно помню: фа, фа-ля, фа-ля-диез, си, си, си. Мои пальцы пробегают по грифу уда, звучащего, как скрипка. Бар этого парохода, просторный, как фойе оперы, выходит на море, и соленые выплески забрызгивают музыкантов с их инструментами. — Уважаемая публика, в таких условиях играть невозможно. — Какая жалость! А нам так хотелось послушать «Вальс смерти», «Den Todeswalzer»! — Можете радоваться, нам грозит неминуемое кораблекрушение. — Я уже радуюсь, дорогие слушатели, дорогие мои друзья. Кстати, дорогие друзья, доктор Цвейг намерен произнести речь (опять этот старик Цвейг со своей длинной унылой физиономией, как это все неприятно!). Мы с моей лютней покидаем сцену, уступая ему место; под стулом расплылась большая лужа. Цвейг строго выговаривает мне, потом гладит по волосам и велит сесть. «Дамы и господа! — кричит он. — Это война! Монжуа[330]! Сен-Дени[331]! Это война! Радуйтесь же!»

И все аплодируют — военные, моряки, женщины, чета Краус и даже Сара; я очень удивлен, видя ее здесь, и бросаюсь к ней со словами: «Ты проснулась? Ты, значит, проснулась?» Лютню я прячу за спину: не дай бог, она ее увидит и поймет, что я украл ее у Надима. Неужели украл? Я знаю, что полиция разыскивает меня за это давнее преступление. — Скоро ли мы прибудем на место? — Да ведь у нас война, — отвечаю я. И все они ликуют: как прекрасно погибнуть в бою! Вена станет новой столицей Сирии. И на Грабене будут говорить по-арабски.

Но, главное, нельзя, чтобы Сара узнала про убийство и тело. Доктор Краус, ваши ирисы снова расцвели над нашими трупами! Какая ужасная весна… и еще этот нескончаемый дождь; с трудом верится, что мы на Востоке. Все гниет. Все плесневеет. Даже кости разлагаются, обращаясь в прах. В нынешнем году нас ждет богатый урожай, вина мертвецов будет предостаточно. — Тихо ты! — шепчет Сара, — не поминай вино мертвецов, это тайна! — Неужели это волшебный напиток? — Может быть. — Напиток любви или смерти?[332] — Сам увидишь.

Один из матросов поет вдали: «К востоку, к востоку уходит корабль, и ветер несет его в наши края; дитя мое, милой Ирландии дочь, куда он несет твою жизнь?»

Эти слова вызывают у Сары смех. Она похожа на Молли Блум[333], подумал я, ту, что возила по узким проулкам тележку, торгуя дарами моря. Господи, до чего ж оно необъятно, это море!

— Сколько у нас будет детей, доктор Краус?

— Сколько?

— Даже не надейтесь, что я опущусь до таких предсказаний, господин Риттер, — я серьезный врач. И не колитесь одним шприцем, вы рискуете заразить друг друга.

— Знаешь, Франц, у тебя очень красивые вены.

— Господин Риттер, я вас предупредил!

— Франц, у тебя такие красивые вены, — повторяет Сара.

Испарина… испарина… испарина…

Ужас… Боже мой, какой ужас! Свет все еще горит, я так и не выпустил из руки выключатель. Этот образ Сары со шприцем в руке… какое счастье, что я проснулся, пока не случилось непоправимое — Сара, впрыскивающая мне в вену зловонную жидкость, свое вино мертвых, под циничным взглядом доктора Крауса… бррр, вот кошмар-то, а ведь некоторые люди находят удовольствие в сновидениях. Ну-ка, подышим глубже, подышим глубже. До чего же тягостное ощущение эта нехватка воздуха, как будто я тонул во сне. К счастью, я запоминаю всего лишь несколько последних мгновений из своих снов, да и те, слава богу, почти сразу стираются у меня из памяти. Таким образом, я избавлен от чувства вины за свое бессознательное, за первобытное звериное вожделение. Это странное чувство нередко настигает меня во сне. Как будто я и впрямь совершил какое-то жуткое преступление, которое вот-вот будет раскрыто. Вино мертвых. У меня не выходит из головы Сарина статья: что побудило ее прислать мне этот текст из Саравака, мне, такому больному, такому слабому сейчас? Я осознаю, как мне ее не хватает. И как мне не удалось ее завоевать. Может, она сейчас тоже больна и слаба, в этих своих зеленых джунглях, среди бывших головорезов, сборщиков урожая трупов. Какое долгое путешествие. Вот была бы работка для шарлатана с Берггассе, соседа фрау Кафки. В конечном счете мы возвращаемся к тому же, откуда начали. Помнится, Юнг[334], первый «бессознательный» востоковед, обнаружил, что одна из его пациенток видит во сне тибетскую «Книгу мертвых», о которой никогда и слыхом не слыхала, что крайне заинтересовало последователя Фрейда и навело его на идею коллективного бессознательного и архетипов. Лично я вижу во сне не «Книгу мертвых», будь она тибетская или египетская, а уголки сознания Сары. Тристан и Изольда. Эликсиры любви и смерти. Дик аль-Джинн Безумный — старый поэт из Хомса, обезумевший от ревности до такой степени, что убил свою возлюбленную. «Это бы еще ладно, — говорила Сара, — но Дик аль-Джинн обладал таким страстным нравом и так скорбел, уничтожив предмет своей страсти, что смешал пепел сожженного тела любимой с глиной и вылепил чашу — чашу смерти, волшебства и смерти, из которой пил вино, первое вино смерти, вдохновлявшее его на дивные любовные поэмы. Он пил его из тела своей возлюбленной, и это вакхическое безумие преображалось в аполлоническое вдохновение, в строфы идеальной формы, выражавшие всю силу его губительной страсти к той, кого он убил из ревности, обманутый сплетнями и ненавистью злопыхателей. „Я вернул тебя к предельной наготе, — пел он, — я смешал твое лицо с глиной, и, если бы смог перенести вид твоей гниющей плоти, я оставил бы твое мертвое лицо под лучами жаркого солнца“».

Вполне допускаю, что он много пил — этот поэт из Хомса, проживший около семидесяти лет; допускаю даже, что он и на склоне лет часто прикладывался к своей чаше смерти, все возможно. А вот почему Сару так интересуют все эти ужасы, некрофилия, черная магия, всепожирающие страсти? Вспоминаю наш с ней поход в венский Музей криминалистики в Леопольдштадте, где она ходила по подземелью с улыбкой на губах, среди черепов, пробитых пулями, проломленных дубинками убийц всех калибров — политиков, бандитов, влюбленных; ее не устрашил даже самый жуткий экспонат этой выставки — старая, запыленная ивовая корзина, в которой обнаружили, в начале XX века, женское тело с отрубленными руками и ногами, словом, одно туловище, голое, изуродованное, с таким же черным лобком, как плечи и ляжки, почерневшие от вытекшей крови, — нас «осчастливили» еще и фотографиями всего этого кошмара, сделанными в то же время. Рядом можно было увидеть еще одну женщину — с выпущенными кишками, изнасилованную до или после этой операции. «Странные вы люди, австрийцы, — говорила Сара, — показываете женщин, замученных до смерти, зато скрываете единственное свидетельство наслаждения во всем этом музее!» Она имела в виду картину, висевшую в зале, посвященном венским борделям, и изображавшую одалиску в восточном интерьере, которая ласкает себя, широко расставив ноги; современный цензор закрыл большим черным квадратом ее руку и интимные части тела. Стыдливая надпись на табличке гласила: «Декоративное панно из дома терпимости». Разумеется, мне было стыдно стоять вместе с Сарой перед такой картиной и комментировать ее; я краснел и отворачивался, что само по себе уже было признанием вины, признанием извращенности австрийского менталитета: в подвале — женщины, замученные пытками, здесь — цензурированная эротика, а на улице — самая что ни на есть благопристойная невинность.

Интересно, почему я думаю об этом именно сейчас, — может, это остаточные сновидения, хвост кометы, инерция чувственности, заражающая память силой вожделения? Нет, нужно внушить себе, что ночь мертва, встать и заняться чем-нибудь дельным, например отредактировать тот доклад о Глюке или перечесть свою статью «О Маруфе, башмачнике из Каира», посвященную опере на сюжет «Тысячи и одной ночи» в переводе Шарля Мардрюса[335]; вот бы послать ее Саре, это был бы достойный ответ на ее опус о вине мертвых в таинственном Сараваке. Можно было бы написать ей по электронной почте, но я заранее знаю, что в этом случае потом буду торчать перед компьютером целыми днями как последний дурак в ожидании ответа. В конце концов, нам не так уж и плохо было в Музее криминалистики, по крайней мере ей; да будь на то ее желание, я бы отправился с ней в Музей похоронных церемоний или в Narrenturm — еще раз полюбоваться в бывшей башне Умалишенных на жертв кошмарных генетических аномалий и ужасающих патологий.

Вообще-то, статья о «Маруфе, башмачнике из Каира» в целом закончена; ей не хватает какого-то последнего штришка; а кстати, почему бы не попросить совета у Сары, перед тем как отправлять текст; вот это был бы очень мудрый способ возобновить с ней отношения, вместо того чтобы напрямую объявлять: «Мне тебя не хватает» — или тонко намекать на голую женщину в Музее криминалистики (помнишь ли, дорогая Сара, какое волнение меня охватило, когда мы вместе рассматривали порнографическую картину в том кровавом музее?); она тоже изучала творчество доктора Мардрюса, а особенно его супруги Люси, первого персонажа ее коллекции жен востоковедов, вкупе с Лу Саломе и Джейн Дьёлафуа. Мардрюс-кавказец, писатель и переводчик, чей дед сражался с русскими в рядах имама Шамиля, — вот человек, с которым мне хотелось бы встретиться в блестящем светском Париже 1890-х годов, где он свел знакомство с Малларме, а затем с Аполлинером; едва сойдя с морского пакетбота, где он служил судовым врачом, Мардрюс тут же стал, благодаря своему обаянию и эрудиции, баловнем парижских салонов; кстати, вот что мне нужно, дабы завершить сей великий труд, — несколько лет жизни в корабельной каюте судна, курсирующего между Марселем и Сайгоном. В плавании Мардрюс перевел от первой до последней страницы сказки «Тысячи и одной ночи»; он вырос в Каире, изучал медицину в Бейруте; арабский, можно сказать, его родной язык, а это великое преимущество над всеми нами — невосточными востоковедами, которые осваивали его годами. Второе рождение «Ночей» в переводе Мардрюса породило целую волну экранизаций, имитаций и продолжений этого шедевра, так же как полвека назад это случилось с «Ориенталиями» Гюго, поэмами Рюккерта или «Диваном» Гёте. Читая его, прямо-таки ощущаешь, как сам Восток вдыхает свою энергию, свою эротику, свою экзотическую силу в искусство рубежа веков; людей пленяют чувственность, жестокость, приключения, чудовища и духи: их копируют, их комментируют и множат; так и чудится, что мы наконец-то видим, без помощи посредника, подлинное лицо вечного и таинственного Востока, — но нет, это Восток Мардрюса, всего лишь отражение подлинного Востока, еще один, Третий Восток; если вдуматься, это Восток Малларме и «Ревю бланш», эротика Пьера Луиса[336], воспроизведение, интерпретация. Как, например, в «Сказках тысяча второй ночи» Йозефа Рота[337] или в «Шехерезаде» Гофмансталя, где мотивы «Ночей» используются для внушения, для создания энергии в европейском контексте: желание шаха переспать с графиней В. в романе Рота кладет начало интриге в чисто венском духе, а балет «Шехерезада» на музыку Римского-Корсакова или танцы Маты Хари всего лишь щекочут нервы парижских буржуа; в конечном счете никого не волнует их соответствие так называемому реальному Востоку. Даже мы сами — здесь, в пустыне, в шатре бедуинов, вплотную прикоснувшись к самой что ни на есть реальной действительности кочевой жизни, — не могли отделаться от собственных представлений, умалявших возможность приобщиться к опыту этой жизни, столь чуждой для нас; бедность этих женщин и этих мужчин казалась нам исполненной поэзии их древних предков, их скудный быт напоминал житие отшельников и ясновидцев, их суеверия отправляли нас в путешествия во времени, а экзотический образ существования, конечно, мешал нам понять их взгляд на мир, взгляд на нас, с нашей женщиной и ее непокрытой головой, с нашим внедорожником и убогим арабским; они считали нас блаженными недоумками, хотя, вероятно, завидовали нашему богатству (то есть машине), но не знаниям, не интеллекту и не технике: старый шейх рассказал нам, что их предыдущими гостями были «люди с Запада» (несомненно, европейцы), которые явились сюда в «додже-караване», и громкий гул их генератора — видимо, работавшего для холодильника — всю ночь мешал им спать. Один только бродячий торговец — подумал я, орошая мочой пустыню под кометой Галлея и опасливо озираясь из страха, что пес покусится на мои «причиндалы», — разделяет жизнь этого племени, поскольку участвует в ней, отказываясь от городских благ и восемь месяцев в году объезжая пустыню, чтобы сбыть свои грошовые товары. А мы, все остальные, были и остаемся путешественниками, вещью в себе, способными, конечно, слегка преобразиться при контакте с иной цивилизацией, но отнюдь не растворяясь в ней. Мы действуем торопливо, как шпионы, и все наши контакты коротки и беглы, как у шпионов. Шатобриан, который изобрел жанр «путевых заметок», написав «Путешествие из Парижа в Иерусалим» в 1811 году, задолго до Стендаля с его «Записками туриста» и примерно в одно время с выходом «Путешествия в Италию» Гёте, шпионил в пользу искусства, и, уж разумеется, не в интересах науки или армии; то был шпионаж главным образом в пользу литературы. Искусство имеет своих лазутчиков, так же как история или естественные науки имеют своих. Археология — тоже вид шпионажа, как ботаника и поэзия; музыкальные этнографы — шпионы музыки. Шпионы — это путешественники, а путешественники — это шпионы. «Опасайся россказней странников, — писал Саади в „Голестане“[338]. Они ничего не видят. Им кажется, будто они видят нечто, но им видны лишь отражения». Мы — пленники образов, представлений, сказала бы Сара, и только те, кто, подобно ей самой и бродячему торговцу, делают выбор и отказываются от уготованной им судьбы (если такое реально), могут достичь иного. Мне вспоминается журчание струйки мочи, падавшей на камни в тревожном безмолвии пустыни; вспоминаются мои тогдашние мысли, такие мелкие и суетные в сравнении с бесконечностью жизни; я даже не осознавал, что топлю в своей моче пауков и муравьев. «Мы осуждены, — писал Монтень в своем последнем эссе, — мыслить так, как мочимся, — на ходу, торопливо и небрежно, точно соглядатаи». «Только любовь, — подумал я, возвращаясь в шатер и вздрагивая от холода и вожделения при воспоминании о предыдущей ночи, — только она раскрывает нас навстречу другому, любовь как отрешение, как соитие, и нет ничего удивительного в том, что два этих абсолюта — пустыня и любовь — встретились, чтобы подарить нам один из самых грандиозных памятников мировой литературы — безумие Меджнуна, который криком поверял камням и рогатым гадюкам свою страсть к Лейле, к той самой Лейле, которую любил около 750 года в шатре, похожем на этот». Пола из козьих шкур была опущена, свет газовой лампы едва сочился из-под нее, — чтобы войти, нужно было согнуться в три погибели. Бильгер спал, наполовину свесившись с тюфяка, набитого шерстью, со стаканом коричного отвара в руке; Сара куда-то исчезла. Видимо, ей предложили пройти во второе помещение шатра, на женскую половину, тогда как нам с Бильгером предстояло ночевать вместе с мужчинами. Мне приготовили ложе, покрытое одеялом, оно приятно пахло дымком от сгоревших дров и овечьей шерстью. Старик уже спал; торговец, закутанный в просторный черный плащ, лежал в позе пророка. Итак, я ночую в пустыне, как Кайс Безумец[339], влюбленный в Лейлу столь пылко, что он отринул свою душу и ушел жить в степь, среди газелей. У меня, как и у него, тоже отняли Сару, лишив второй ночи рядом с нею, целомудренной ночи чистой любви, и я тоже мог бы выкрикивать, обращаясь к луне или комете, безнадежные вирши, воспевающие красоту моей возлюбленной, с которой меня разлучили племенные обычаи. Я размышлял о долгих метаниях Кайса Меджнуна по пустыне, о его горьких, отчаянных рыданиях при виде покинутой стоянки семьи Лейлы и одновременно яростно расчесывал тело, убеждаясь, что мой шерстяной или полотняный тюфяк кишит не то блохами, не то другими злобными насекомыми, готовыми сожрать меня с потрохами.

Я слышал приглушенный храп Бильгера; снаружи что-то скрипело на ветру, как мачта или фал, и чудилось, будто мы плывем в открытом море на паруснике; в конце концов я все-таки заснул. Меня разбудила, незадолго до зари, круглая луна, скатившаяся почти к самому горизонту в тот час, как полы шатра разошлись, открыв моему взору бескрайний, только-только начинающий светлеть небосвод; женская тень отогнула краешек завесы, и меня овеяли запахи пустыни (иссушенной земли, золы, животных); рядом со мной куры, похожие в полумраке на каких-то ужасных чудищ, с негромким кудахтаньем клевали оставшиеся с ужина хлебные крошки и ночных насекомых, привлеченных теплом очага; вскоре заря простерла сквозь утреннюю дымку свои розовые персты, вытеснив луну с небосклона, и сразу все вокруг ожило: закукарекал петух, старый шейх турнул со своего одеяла обнаглевших кур; торговец встал, надев плащ, в который кутался ночью, и вышел из шатра; один только Бильгер все еще спал; я взглянул на часы — было пять утра. Я тоже поднялся; перед палаткой суетились женщины, приветливо помахавшие мне. Торговец совершал утреннее омовение, бережно расходуя воду из голубого пластмассового кувшина — вероятно, одного из тех, что он продает, подумал я. Если не считать слабо заалевшего неба на востоке, вокруг царила глубокая, холодная тьма; пес еще спал, свернувшись клубком у внешней стенки шатра. Я медлил в ожидании, не зная, выйдет ли Сара; скорее всего, она тоже спала, как спали Бильгер и собака. Стоя у шатра, я глядел в постепенно светлеющее небо, а в голове у меня звучала оратория Фелисьена Давида, первого, кто положил на музыку ужасающую простоту пустыни.

Эх, было бы сейчас пять утра: я мог бы встать, измученный, как каждое утро, бессонной ночью; все равно мне никак не отделаться от воспоминаний о Саре, вот только не знаю, что лучше — отогнать их или уж полностью отдаться желанию и с головой уйти в прошлое. Сколько же времени я просидел на кровати недвижно, как парализованный, бессмысленно созерцая книжные полки, блуждая мыслями неведомо где и все еще сжимая в руке выключатель, точно младенец — погремушку? Так который же все-таки час? Будильник — поводырь жертв бессонницы; хорошо бы мне купить один такой, в виде мечети, как у Бильгера в Дамаске, уменьшенную копию той, что в Медине или Иерусалиме, из позолоченной пластмассы, с маленьким компасом, вделанным в корпус и указывающим направление молитвы, — вот оно, преимущество мусульманина над христианином: в Германии вам всего лишь кладут Евангелие на ночной столик у кровати, а в мусульманских отелях вделывают маленький компас в деревянное изголовье или рисуют на письменном столе розу ветров, чтобы точно знать, в какой стороне находится Мекка; и компас, и роза ветров, разумеется, просветят вас относительно топографии арабского полуострова, а также помогут, если вам будет угодно, определить местоположение Рима, Вены или Москвы; в этих краях вы никогда не заблудитесь. Мне даже случалось видеть молитвенные коврики с маленьким компасом в узоре плетения, на которых так и тянуло полетать, уж очень они были приспособлены для воздушных путешествий — эдакий садик в облаках, точь-в-точь ковер Соломона[340] из еврейской легенды, с голу́бками, укрывающими вас от солнца своими крыльями; вообще, можно много чего написать о ковре-самолете, о чудесных картинках, способных навеять волшебные мечты, о принцах и принцессах, сидящих на ковре по-турецки, в роскошных одеяниях, посреди сказочного неба, пламенеющего на западе, на ковре, который, без сомнения, обязан своей известностью больше Вильгельму Гауфу[341], чем подлинным сказкам «Тысячи и одной ночи», больше костюмам и декорациям «Шехерезады» в русских балетах Дягилева, чем текстам арабских или персидских авторов, — вот еще одно свидетельство переплетения старого с новым, сложной работы времени, где одно воображаемое перекрывает другое, одно творение затмевает другое, где все смешано в пространстве между Европой и исламским миром. Нынешние турки и персы знают «Тысячу и одну ночь» по текстам Антуана Галлана[342] или ролям Ричарда Бёртона и крайне редко читают их по-арабски; они представляют их по тем источникам, что были созданы до них: «Шехерезада», вернувшаяся в Иран XX века, до этого много странствовала по Европе — во Франции при Людовике XIV, в викторианской Англии, в царской России; даже ее облик и тот претерпел изменения, объединив в себе иранские миниатюры, костюмы модельера Поля Пуаре, книжные иллюстрации Жоржа Лепапа и наряды современных иранских женщин. «О волшебных предметах с космополитической судьбой» — такое название понравилось бы Саре: здесь она смогла бы описать вперемешку всякие лампы Аладдина, ковры-самолеты и семимильные башмаки; доказать, что все эти предметы появились на свет вследствие общих последовательных усилий всех народов, что все называемое типично «восточным» на самом деле часто является повторением чего-то «западного», родившегося, в свой черед, от более древнего «восточного», и так далее; из этого она вывела бы, что Восток и Запад никогда не существовали раздельно, что они всегда смешивались, взаимно проникая друг в друга, и что сами эти названия — Восток и Запад — имеют не бо́льшую эвристическую ценность, чем те недоступные направления, которые ими обозначены. Мне кажется, она увенчала бы все это политической проекцией на космополитизм, как на единственно возможную точку зрения в данном вопросе. Да и мне самому, будь я более… более — что? — ну, более одаренным, менее хворым и слабовольным, мог бы развернуться вовсю в своей дурацкой статье о «Маруфе, башмачнике из Каира» Анри Рабо[343] и Шарля Мардрюса и создать настоящий синтез этого знаменитого Третьего Востока во французской музыке, упомянув, может быть, учеников Массне — самого Рабо, но также Флорана Шмитта, Рейнальдо Ана[344], Эрнеста Шоссона, а главное, Джордже Энеску; вот он — интересный случай «восточного», возвратившегося к «Востоку» через Францию. Все ученики Массне создали произведения, посвященные пустыне или караванам в пустыне, на слова поэтов-ориенталистов, от «Каравана» Готье[345] до «Маленьких ориенталий» Жюля Леметра (до сих пор не знаю, кто такой этот Жюль Леметр[346]), — разумеется, не имеющих ничего общего с арией «Через пустыню» из второго акта «Маруфа», где герой, желая обмануть султана и купцов, выдает себя за владельца богатого каравана из тысяч верблюдов и мулов, который должен прибыть в ближайшие дни с драгоценными товарами; он подробно описывает их в лучших традициях ориентализма, что само по себе знаменательно: ведь и в подлинных арабских сказаниях звучит эта «восточная мечта» о драгоценных камнях, роскошных шелках, любви и красоте, мечта, которую мы считаем типично восточной, но которая на самом деле содержится и в Библии, и в Коране, где нам сулят преподнести золотые блюда и чаши, наполненные всем, что душе угодно и что будет ласкать наш взор, щедро угостить изысканными фруктами в тенистых садах, у прохладных источников, облечь в шелковые и парчовые одежды, дать в жены гурий с дивными очами и попотчевать нектаром с ароматом мускуса. В «Караване» Маруфа — караване «Тысячи и одной ночи» — все эти блага перечисляются иронически: разумеется, это чистейшая фантазия, и каждое слово в ней — ложь, красивая ложь, призванная зачаровать аудиторию, сказочный каталог несуществующего, каталог мечты. В «Тысяче и одной ночи» легко найти множество примеров этого второго порядка, этого ложно-восточного представления о Востоке. Ироническая музыка «Маруфа» специально утрирована для достижения должного эффекта: нам явственно слышатся удары палками, которыми погонщики мерно, в каждом такте, награждают мулов, — прием, на мой взгляд, довольно наивный, если бы он не служил сюжету, то есть обману купцов и султана: публика должна услышать их, дабы поверить в реальность каравана. И — вот оно, могущество музыки и сло́ва, — она в это верит!

Полагаю, что Рейнальдо Ан читал, как и его друг Марсель Пруст, «Тысячу и одну ночь» в переводе Мардрюса; во всяком случае, они оба были на премьере «Маруфа» в 1914 году. Ан расхвалил оперу своего бывшего товарища по Консерватории в престижном музыкальном журнале, признав высокие достоинства оперы и ее смелость, никоим образом не нарушающую чистоту стиля; отметил он также ее изящество, фантазию, оригинальность, а главное, отсутствие вульгарности в «отношении восточного колорита». Он искренне приветствовал появление «французского» ориентализма, куда более близкого к Дебюсси, нежели к буйству и жестокой чувственности русской «восточной» музыки, — что ж, сколько музыкальных культур, столько же и Востоков, столько же и видов экзотики.

Я колеблюсь: а нужно ли раздувать статью, втискивая в нее все эти Востоки и добавляя к ним еще один — Восток Роберто Аланьи в Марокко. Нет, вряд ли, — это придаст гламурный оттенок моей, в общем-то, вполне серьезной работе, не говоря уж о том, что появление бойкого европейского тенора на Востоке XXI века наверняка вызовет насмешки Сары: видео с его участием и впрямь уморительно. Достаточно вспомнить фестиваль в Фесе, «арабскую» версию арии Рабо «Через пустыню», в сопровождении уда и кануна: понятно, что устроителями руководили самые добрые намерения, что они стремились представить публике настоящий караван в настоящей пустыне, в настоящих декорациях и при настоящем музыкальном сопровождении, однако всем известно, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад, и в результате спектакль потерпел фиаско. Уд был почти не слышен; канун, мало приспособленный к гармоническому ряду Рабо, робко звучал только в паузах тенора; Аланья, в белой джеллабе, пел как на сцене Опера́-комик, только с микрофоном в руке; ударные тщетно силились заполнить огромную, просто гигантскую пустоту этого маскарада; музыкант, игравший на кануне, терпел адские муки, слыша эту какофонию; один только Аланья Великолепный как будто ничего не замечал, упиваясь своими величественными жестами и своими погонщиками верблюдов; господи, какая насмешка над искусством, — услышь это Рабо, он бы умер во второй раз. Хотя, кто знает, может, так его покарала судьба за поведение во время Второй мировой войны, за симпатии к нацистам и усердные доносы на евреев — профессоров Консерватории в бытность его директором. К счастью, его преемник с 1943 года окажется более человечным, более храбрым и попытается спасать своих учеников, а не выдавать их оккупантам. Анри Рабо пополняет длинный список ориенталистов (художников и ученых), которые открыто или тайно сотрудничали с нацистскими властями, — стоит ли мне останавливаться на этом эпизоде из его жизни, гораздо более позднем, чем создание «Маруфа» в 1914 году? Не знаю. Как бы то ни было, 4 апреля 1943 года композитор сам дирижировал в Гранд-опера сотым представлением «Маруфа, башмачника из Каира» (в день кошмарной бомбардировки, разрушившей заводы Рено и унесшей сотни жизней на востоке Парижа), перед сборищем сидевших в партере немецких и вишистских бонз. Той весной 1943 года, когда в Тунисе еще шли бои, но уже стало известно, что Африканский корпус и армия Роммеля разбиты и надежды нацистов завоевать Египет рухнули, можно было допустить, что представление «Маруфа, башмачника из Каира» устроено специально — эдакий плевок в сторону немецких оккупантов, — но нет, не думаю. Это была просто передышка, возможность отвлечься от мрачных мыслей с помощью хорошей музыки и ненадолго забыть о войне, хотя мне-то кажется, что при подобных обстоятельствах в этом желании было нечто преступное: на сцене пели «Через пустыню идет караван, тысячи верблюдов, нагруженных тканями, шествуют под ударами моих погонщиков», тогда как шестью днями раньше, в нескольких километрах от Парижа, из лагеря Дранси отошел уже пятьдесят третий состав с тысячами французских евреев, везущий их в Польшу, на смерть. Но это интересовало парижан и их немецких гостей куда меньше, чем поражение Роммеля в Африке, и гораздо меньше, чем приключения Маруфа-башмачника, его жены — Фатимы Злосчастной и воображаемого каравана. И уж конечно, самому старику Анри Рабо, вставшему за дирижерский пульт тридцать лет спустя после премьеры «Маруфа», было глубоко плевать на эти жуткие поезда смерти. Не знаю, сидел ли в зале Шарль Мардрюс, — теоретически это возможно, хотя с учетом его возраста — семьдесят пять лет — маловероятно; с начала войны он жил в Сен-Жермен-де Пре в уединении; выходил из дому крайне редко и вообще пережидал войну в четырех стенах, как другие пережидают дождь. Рассказывают, что он покидал квартиру лишь для того, чтобы посидеть в «Дё Маго»[347] или в каком-нибудь иранском ресторанчике, где ему подавали рис с шафраном и нежную баранину, неизвестно как раздобытую в разгар оккупации. Зато мне доподлинно известно, что на сотом представлении «Маруфа» не было Люси Деларю-Мардрюс; она жила в Нормандии, тешась воспоминаниями о Востоке и работая над рукописью, которая станет ее последней книгой, — «El Arab. Восток, который я знала»; в ней она описывала свои путешествия на Восток между 1904 и 1914 годом, вместе с Мардрюсом, ее мужем. Люси умерла в 1945-м, вскоре после выхода этих ее последних мемуаров; Сара восхищалась книгой и ее автором, вот почему я и хотел просить у нее совета для своей статьи — наши интересы и на сей раз совпали: я занимался творчеством Мардрюса и музыкальными адаптациями Рабо или Онеггера на его перевод; она — жизнью Люси Деларю, плодовитой поэтессы и романистки, загадочной женщины, у которой в 1920-х годах был страстный любовный роман с Натали Барни[348], которой она посвятила свои самые известные стихи — «Наша тайная любовь», — доказав, что она так же талантлива в эротической лесбийской поэзии, как в нормандских одах и стихах для детей. Ее воспоминания о путешествиях с Ж.-Ш. Мардрюсом потрясающе интересны, Сара цитирует их в своей книге о женщинах и Востоке. Именно Люси Деларю-Мардрюс мы обязаны этой необыкновенной фразой: «Восточные люди не имеют никакого понятия о Востоке. Восток понимают лишь люди Запада, мы, которых они называют „руми“ — христиане, чужаки» (лично я разумею под этим словом тех довольно многочисленных людей, которых все-таки не назовешь невежами). Для Сары одно только это изречение воплощает в себе ориентализм — ориентализм как мечтательность, ориентализм как оплакивание, как извечно безнадежный поиск. И в самом деле, «руми» завоевали и присвоили себе территорию грез, и теперь именно они, после древних арабских сказителей, используют ее в своих целях, обследуя и эксплуатируя, хотя все их путешествия по ней — прямая конфронтация этой грезе. Более того, возникло даже вполне плодотворное направление, основанное именно на этой грезе, но не нуждающееся в путешествии куда бы то ни было, и самым знаменитым его представителем стал, без сомнения, Марсель Пруст с его «Поисками утраченного времени», самым символическим романом европейской литературы; Пруст взял за один из образцов сказки «Тысячи и одной ночи» — книгу ночи, книгу борьбы со смертью. Как Шехерезада еженощно борется, после любовных объятий, с нависшей над ней угрозой казни, рассказывая султану Шахрияру историю за историей, так и Марсель Пруст берется за перо каждую ночь, много ночей подряд (по его словам, «может, сотни ночей, может, тысячи»), в надежде победить безжалостное время. В «Поисках» Пруст более двухсот раз намекает на Восток и на сказки «Тысячи и одной ночи», которые он знает по переводам Галлана (дышащим детской чистотой — чистотой Комбре[349]) и Мардрюса (более нескромной, более эротической — версии для взрослых), — на всем протяжении своего огромного романа он словно прядет золотую нить великолепного арабского повествования; Сван уподобляет звуки скрипки духу, вылетевшему из волшебной лампы, симфония у него блистает «всеми алмазами „Тысячи и одной ночи“». Без Востока (этой грезы, звучащей на арабском, персидском и турецком языках, без этого апатрида, называемого Востоком) не было бы ни Пруста, ни «В поисках утраченного времени».

Так куда же мне держать путь на своем ковре-самолете с вделанным в него компасом? Венская заря в декабре не имеет ничего общего с зарей в пустыне — здесь у этой богини персты в саже, пачкающей первый снег, если эпитет Гомера[350] применим к Дунаю. Словом, в такую погоду на улицу даже востоковеда не выгонишь. Решительно, я кабинетный ученый, ничего общего с Бильгером, Фожье или Сарой, которые были счастливы только за рулем внедорожника или в сомнительных местах — как бы это выразиться поделикатнее, — возбуждающих или, по определению этнологов, попросту злачных; нет, я был и остаюсь всего лишь соглядатаем, притом скверным соглядатаем, и, без сомнения, писал бы точно такие же статьи, не покидая Вены ради далеких, негостеприимных краев, где вас на каждом шагу встречают повешенные и скорпионы; да что там, я сделал бы ровно ту же убогую карьеру, даже если бы вообще не путешествовал: моя самая цитируемая статья называется «„Меджнун и Лейла“ Гаджибекова[351], первая ориенталистская ориентальная опера», хотя, разумеется, ноги моей никогда не было в Азербайджане, где царят, как мне кажется, только нефть и национализм; правда, будучи в Тегеране, мы находились недалеко от Баку и во время экскурсий на побережье Каспия окунали ноги в те же воды, что омывают, через несколько десятков километров к северу, азербайджанскую землю; короче говоря, мне грустно думать, что научный мир будет вспоминать меня только по сравнительному анализу отношений между Россини, Верди и Гаджибековым. Этот скрупулезный информативный перечень цитат и уточнений ведет науку к гибели: никто сегодня не будет утруждать себя долгой, кропотливой и невыгодной исследовательской работой; легче публиковать краткие избранные заметки, чем длинные увражи — свидетельства эрудиции автора; я не строю иллюзий относительно реальной ценности моей статьи о Гаджибекове: что толку, если ее цитируют во всех публикациях об этом композиторе, цитируют машинально, как один из редких европейских вкладов в исследования об азербайджанском композиторе, а самое интересное, что я вложил в эту работу — возникновение ориентального ориентализма, — разумеется, оставляют без внимания. Так что ради этого не стоит ехать в Баку. Однако будем справедливы: если бы я не отправился в Сирию, если бы не приобрел в этой поездке хоть крошечный, хоть случайный, но все-таки опыт (а заодно, вынужден признать, и опыт любовного фиаско), я никогда не увлекся бы Меджнуном-Безумцем и его Лейлой так страстно, что даже заказал по почте (довольно сложная вещь в те времена) партитуру «Меджнуна и Лейлы» Гаджибекова; никогда не узнал бы, что влюбленный юноша, поверявший безумным криком свою страсть газелям и утесам, вдохновил множество персидских и турецких авторов на создание романов в стихах, в том числе на поэму Физули[352], которую и положил на музыку Гаджибеков; сам я кричал о своей страсти Саре, но страсти не к ней, а к Меджнуну, ко всем Меджнунам на свете; увы, она находила мои восторги нелепыми: вспоминаю, как мы сидели в кожаных креслах Французского исследовательского института в Иране и она вроде бы с искренним интересом (точно ли с искренним?) осведомлялась, что новенького появилось в моей «коллекции», как она ее величала; всякий раз, когда я приходил из книжного магазина с очередным пакетом под мышкой, она спрашивала: «Ну как, все еще сходишь с ума по Лейле?» И мне приходилось кивать, я ведь и впрямь сходил с ума по Лейле, или по «Хосрову и Ширин»[353], или по «Вис и Рамину»[354] — короче, по любому классическому любовному роману о запретной страсти, приводящей к смерти. На что Сара с ехидной усмешкой бросала: «А при чем же тут музыка?», притворяясь, будто упрекает меня; в конце концов мне удалось найти достойный ответ: «Я готовлю универсальный, всеобъемлющий текст о любви в музыке, начиная с трубадуров, продолжая Шубертом и Вагнером и заканчивая Гаджибековым»; я говорил это, многозначительно глядя ей в глаза, но она прямо заходилась от смеха, жутковатого смеха демоницы, или феи, или пери — в общем, какого-то потустороннего… ну вот, опять я вернулся к Саре, что же это такое! Из какого волшебного кубка мы с ней пили — штирийское вино в Хайнфельде, ливанское в Пальмире, арак в алеппском отеле «Барон» или вино мертвых, таинственный настой, который действует a priori только в одном направлении? Но что бы это ни было, в алеппском отеле «Барон» зло свершилось; какой позор, господи боже, какой позор: подумать только — ведь мне тогда удалось отделаться от Бильгера, оставшегося на Евфрате, в мрачной Ракке с ее ужасными часами, и увезти еще не остывшую от пальмирской ночи Сару в чудесный Алеппо, где она снова обрела, трепеща от волнения, Аннемари Шварценбах, письма Клауса Манна и всю меланхолию андрогинной швейцарки. Странное дело: читая описание Аннемари в «Жестоком пути» Эллы Майяр[355], сложно понять, как она могла вызывать у людей такие страстные чувства — унылая наркоманка, вечно всем недовольная, болезненно худая, в юбке-брюках или шароварах, прикипевшая к рулю своего «форда» и ищущая в путешествии, в мучительно долгих странствиях между Цюрихом и Кабулом, оправдания своего несчастья, — в общем, грустная картина. И уж совсем трудно разглядеть в портрете этого жалкого, опустившегося создания с лицом падшего ангела убежденную антифашистку, стойкую воительницу, образованную и необыкновенно обаятельную писательницу, в которую влюблялись Эрика Манн и Карсон Маккалерс[356]; вероятно, сдержанная, по-монашески немногословная Элла Майяр не сумела верно описать ее; а может, в 1939 году Аннемари была подобна самой Европе — растерянной, запуганной, спасавшейся бегством. Мы говорили о ней, сидя в ресторане «Сисси-хаус», затерянном в дебрях каменной улочки; нас обслуживали официанты в черных фраках и белых рубашках; Сара рассказывала мне о короткой драматической жизни швейцарки, о недавнем обнаружении ее текстов — разрозненных, невнятных — и о ее личности, такой же разрушенной, мечущейся между тремя страстями — морфием, писательством и, весьма вероятно, лесбийской любовью, с которой очень трудно существовать в столь консервативном окружении, на берегах Цюрихского озера.

Время свернулось в кокон вокруг нас; этот ресторанчик, его стулья с соломенными сиденьями, вкусная извечная еда, полутурецкая-полуармянская, в маленьких плошках из глазурованной глины, недавнее воспоминание о бедуинах и печальных берегах Евфрата с развалинами крепостей — все это мягко окутывало нас, порождая какую-то странную близость, такую же уютную, умиротворяющую и уединенную, как эти узенькие темные проулки между высокими стенами дворцов. Я любовался Сарой, ее медно-рыжими кудрями, сверкающим взглядом, вдохновенным лицом, ее кораллово-перламутровой улыбкой, и это безмятежное счастье, самую чуточку омраченное тенью меланхолии, запечатлевшейся в чертах Аннемари, принадлежало равно и 1930-м, и 1990-м годам, равно османскому XVI веку и пестрому, вне времени и пространства, миру «Тысячи и одной ночи». Все, что нас окружало, способствовало этой иллюзии, от вызывающе новомодных кружевных салфеток под тарелками до старинных предметов (канделябров в стиле бидермейер, медных арабских кувшинов) на подоконниках стрельчатых окон, выходивших в крытый дворик; крутые ступени лестницы в углу, с изящными коваными перилами, вели наверх, к бойницам в каменных черно-белых переплетах; я слушал, как Сара говорит по-сирийски с метрдотелем и алеппскими дамами за соседним столиком, и думал: как мне повезло, что я вошел, проник в волшебный круг ее жизни, который непременно станет моим повседневным существованием, — я был твердо уверен, что после ночи в Тадморе[357] и битвы со швабскими рыцарями мы стали — кем же? Супружеской парой? Любовниками?

«Бедняжка Франц, ты вечно тешишь себя иллюзиями, — сказала бы мама на своем ласковом французском, — ты всегда был таким мечтательным, мой бедный малыш. А ведь ты читал „Тристана и Изольду“, „Вис и Рамина“, „Меджнуна и Лейлу“ и должен знать, что влюбленному приходится бороться с судьбой, а жизнь иногда так длинна, она так же длинна, как тьма над Алеппо, тьма разрушения». Время вступило в свои права над «Сисси-хаусом»; отель «Барон» все еще стоит, сомкнув ставни в глубоком сне, ожидая, когда головорезы Исламского государства расположат в нем свой генеральный штаб, или превратят его в тюрьму или в свою сокровищницу, или просто-напросто взорвут динамитом, а вместе с ним взорвутся, развеявшись в прах, мой позор и жгучее, незабываемое воспоминание о нем, а заодно и память стольких других постояльцев; обломки погребут под собой и Аннемари, и Т. Э. Лоуренса, и Агату Кристи, и комнату Сары, и широкий коридор (плиточный пол с геометрическим рисунком, кремовые стены); высоченные потолки обрушатся на лестничную площадку, где стояла пара огромных сундуков из кедрового дерева — эдакие ностальгические гробы с траурными надписями на табличках: «London — Baghdad in 8 days by Simplon Orient Express and Taurus Express»[358]; обломки скроют под собой парадную лестницу, по которой я очертя голову взбежал где-то около полуночи, через четверть часа после того, как Сара решила лечь спать; помню, как колотил в ее дверь, двустворчатую дверь с пожелтевшей краской, едва не разбивая костяшки пальцев о металлический трехзначный номер, сгорая от страха, решимости, надежды, ослепления и жгучей боли в сердце, боли человека, который хочет ворваться внутрь, найти в постели женщину, угаданную под одеялом в Пальмире, и продолжить начатое, и обнять, и погрузиться в счастливое забытье, в апофеоз страсти, чтобы нежность прогнала печаль, чтобы жадное обладание другим существом обрушило глухие стены своего «я».

Не могу вспомнить ни одного звука, ни одного слова; к счастью, все начисто стерто, память сохранила лишь ее слегка омраченное лицо, прилив боли и горькое сознание, что ты внезапно снова стал никем, жалкой игрушкой времени, расплющенной кулаком стыда и обреченной на уничтожение.

2:50

Я ругаю себя за малодушие, малодушие и нерешительность, ладно, я хочу пить и сейчас встану. В сентябре 1854 года, как раз тогда, когда зародился замысел «Тристана и Изольды», Вагнер прочитал «Мир как воля и представление» Шопенгауэра. В этом трактате есть глава о любви. Шопенгауэр никого не любил, кроме своей собаки по имени Атма — собаки, чье имя на санскрите означает «душа». Говорят, Шопенгауэр назвал собаку своей единственной наследницей, но я в этом сомневаюсь. Возможно, Грубер сделает то же самое. Было бы забавно. Судя по тому, что сверху не доносится никаких звуков, Грубер и его псина еще спят. Бессонница — истинное проклятие. Который час? Я уже подзабыл теории Шопенгауэра о любви. Кажется, он отделяет любовь как иллюзию, связанную с сексуальным желанием, от любви универсальной, сострадательной. Хотелось бы знать, что думал об этом Вагнер. И о Шопенгауэре, и о Вагнере написаны сотни страниц, но я не прочел ни одной. Иногда жизнь приносит разочарование.

Любовный напиток, Смертельный эликсир, Смерть любви.

Сейчас встану и заварю себе травяной чай.

Прощай, сон.

Когда-нибудь я напишу оперу под названием «Пес Шопенгауэра», где речь пойдет о любви и сострадании, о ведической Индии, о буддизме и о вегетарианской пище. А пес будет лабрадором-меломаном, поклонником Вагнера, которого хозяин водит в оперу. Как будут звать этого пса? Атма? Нет, Гюнтер. Гюнтер — прекрасное имя. Пес станет свидетелем заката Европы, разрушения культуры и возврата к варварству; в последнем акте из пламени вырвется призрак Шопенгауэра и спасет пса (только пса) из-под обломков. Вторая часть будет называться «Гюнтер, немецкая овчарка» и расскажет о путешествии пса на Ибицу и о том, что он чувствовал, открывая для себя Средиземноморье. Пес станет рассуждать о Шопене, о Жорж Санд и Вальтере Беньямине[359], о всех тех изгнанниках, что нашли любовь и мирное пристанище на Балеарах; Гюнтер скончается в благости, под оливой, в обществе поэта, которого он вдохновит на создание божественных сонетов о природе и дружбе.

Ну вот, я сошел с ума. Сбрендил окончательно. Иди лучше завари себе травяной чай в кисейном пакетике, который напомнит тебе засохшие цветы Дамаска и Алеппо и иранские розы. Ясно, что сегодняшнее воспоминание об отеле «Барон» будет жечь тебя еще много лет, несмотря на все ее усилия смягчить его, вопреки всему, что произошло потом, несмотря на Тегеран, невзирая на путешествия; разумеется, на следующее утро пришлось выдержать ее взгляд, ее смущение, мое смущение, так что, когда она произнесла имя Надим, завеса прорвалась, и ты упал с небес, свалился с облаков. Будучи эгоистом, я месяцами и даже годами холодно с ним здоровался — от ревности, как это ни грустно, от дурацкой ревности и уязвленной гордости. Я преклонялся перед Надимом, вечера напролет слушал его игру, его импровизации, со скрипом, шаг за шагом, постигал характерные лады, ритмы и попевки народной музыки, однако, несмотря на возникшую между нами, как казалось, дружбу, несмотря на великодушие Надима, я окуклился, лелея свою оскорбленную гордость, захлопнулся в раковине, как Бальзак. В Дамаске я одиноко шел своей дорогой, а теперь стою и ищу тапочки, нащупываю тапочки, насвистывая «Weinen, Klagen, Sorgen, Zagen»[360][361], спустив ноги с кровати на молитвенный коврик (без компаса) из Хорасана, купленный на базаре в Тегеране, — он когда-то принадлежал Саре, но она так и не забрала его. Хватаешь халат, путаясь в слишком широких рукавах сей расшитой золотом накидки бедуинского эмира, всегда вызывающей саркастические или скептические комментарии почтальона и служащих газовой компании, нашариваешь под кроватью тапочки, убеждаешь себя, что глупо волноваться из-за таких пустяков, подходишь к книжному шкафу, привлеченный корешками книг, словно бабочка огоньком свечи, ласкаешь (за неимением тела, кожи, которую можно ласкать) стоящие на полочке томики поэзии Фернандо Пессоа[362], открываешь наугад, ради удовольствия почувствовать, как скользит под пальцами тончайшая словарная бумага, попадаешь (разумеется, по причине наличия ляссе) на «Курильщика опиума» Алвару де Кампуша[363]: «Еще я не курил — душа была больна. / Но жить хочу, летать: и вверх, и вниз / Что ж, утешенье опиум мне даст / Восточнее Востока мой Восток». Это главная ода Кампуша, творения Пессоа, — Суэцкий канал, на борту пакетбота, март 1914-го, — похоже, подпись сделана задним числом, Пессоа смошенничал; создавая Алвару де Кампуша, путешественника, он хотел создать поэта «на французский манер», своеобразного Аполлинера, любящего Восток и пассажирские пароходы, настоящего авангардиста. «Курильщик опиума» является великолепной копией, кажущейся подлинником больше, чем оригинал: Кампушу требовалось «детство», юношеские стихи, поэмы о сплине, опиуме и путешествиях. В памяти всплывает имя Анри Жана-Мари Леве[364], поэта, воспевшего сплин, опиум и пакетботы; поищем в книжном шкафу (не очень глубоко, полка «забытые французские поэты», возле томика Луи Брокье[365], служащего французской Компании морских перевозок и поэта, посвятившего свою лиру морю, еще одной «звезды» Сары) и найдем его крошечную книжечку под названием «Почтовые открытки»: полное собрание сочинений Леве умещается на ладони, стихи можно пересчитать по пальцам. Поэт умер от туберкулеза в тридцать два года, в 1906-м; начинающий дипломат, он получил назначение сначала в Индию, потом в Индокитай, затем стал консулом в Лас-Пальмас, а мы его стихи пели в Тегеране: помнится, я сочинил на его стихи несколько песен, кошмарных джазовых мелодий, чтобы позабавить приятелей, жаль, что его тексты не зацепили ни одного настоящего композитора, даже друга поэтов Габриэля Фабра[366], музыканта, еще более прочно забытого, чем сам Анри Леве, — а ведь они были соседями, оба жили на улице Лепик в Париже, и Леве посвятил Фабру свою «Почтовую открытку» из Порт-Саида:

Так зовет, блестит огнями Порт-Саид,

Как звала Обетованная земля:

По Конвенции на берег путь закрыт,

Не сойти на дебаркадер с корабля,

У кого на мачте реет желтый флаг

Карантинным запрещающим значком,

Ни развлечься, ни разжиться тем никак

Фото-порно, латакийским табачком…

И поэт, что на стоянках здесь бывал,

Лучше бы часок-другой бродил в порту,

А не слушал песню мисс Флоренс Маршалл

«Красотка из Нью-Йорка» на борту[367].

Хотелось бы однажды найти в забытом чемодане романс Фабра на стихи Леве — бедный Габриэль Фабр, погрузившийся во мрак безумия; последние десять лет жизни он, всеми покинутый, провел в психиатрической лечебнице. Он положил на музыку стихи Малларме, Метерлинка, Лафорга[368] и даже китайскую поэзию, стихи поэтов Древнего Китая, переводы которых, как нам хочется верить, передал ему его сосед Анри Леве. К несчастью, неудачные музыкальные решения, бесцветные мелодии — именно они должны были нравиться поэтам: в этих переложениях слова значили больше, чем напев. (Впрочем, нетрудно сообразить, что подобная скромность стоила Габриэлю Фабру, поглощенному обеспечением успеха других, изрядной доли его собственной посмертной славы.)

Сара считает «Почтовые открытки» таким же бесценным сокровищем, как сочинения Пессоа; впрочем, она утверждает, что молодой Алвару де Кампуш вдохновлялся стихами Анри Леве, изданными в сопровождении предисловия Фарга[369] и Ларбо[370]. Образ Анри, денди и путешественника, умершего в столь молодом возрасте на руках у матери, не дает ей покоя — понятно почему. В Тегеране, сидя в глубоких, обтянутых светло-коричневой кожей креслах Французского исследовательского института, она рассказывала, что, когда она еще подростком жила в Париже, ей уже нравились корабли, нравилось мечтать о пакетботах, морских переходах и разных колониальных линиях. Фожье поддразнивал ее, утверждая, что подобное увлечение больше подходит мальчишке, корабли и поезда всегда считались игрушками для мальчиков, и он не знает ни одной девчонки, достойной этого звания, которую привлекали бы такие вещи, как морской флот, медные рупоры для передачи приказов, вентиляционные трубы, спасательные круги, толстые золотые шайбы морских компасов, шитые золотом фуражки и гордые очертания форштевней. Сара признавала, что технический аспект интересовал ее постольку-поскольку (хотя, по ее утверждению, она помнила такие характеристики кораблей, как габариты, водоизмещение, а также осадка и скорость), ей в основном нравились названия пакетботов, а главное, их линий: Марсель — Порт — Саид — Суэц — Аден — Коломбо — Сингапур — Сайгон — Гонконг — Шанхай — Кобе — Иокогама за тридцать пять дней, отплытие два раза в месяц, по воскресеньям, на борту «Тонкина», «Турана» или «Каобанга», судна водоизмещением в 6700 тонн, потерпевшего крушение из-за тумана, окутавшего его в районе острова Пуло-Кондор[371], расположенного на широте Сайгона; на острове находится ужасная, как свидетельствуют сами надзиратели, каторжная тюрьма. Сара мечтала о неспешных морских плаваниях, о знакомствах с новыми портами и о заходах на промежуточные стоянки; о роскошных столовых с резной мебелью красного дерева; курительных комнатах, будуарах, просторных каютах, праздничных меню, все более и более экзотических в зависимости от последней стоянки, и о море, море, той изначальной жидкости, которую, подобно бармену, встряхивающему серебряный шейкер, равнодушно взбалтывают звезды.

«Арман-Беик»[372] быстроходный, покинув Марсель,

В океане Индийском стал мили морские считать…

Солнце заходит, садится в кровавый кисель,

В это плоское море, в эту преступную гладь.

Ибо за пределами Востока есть особый Восток, мечта путешественников былых времен, сон о жизни в колониях, грезы космополитов и обывателей, сходящих с парохода на причал. Приятно представлять себе, как юная девушка Сара, живущая в Шестнадцатом округе Парижа, у себя дома, вдали от морских берегов, мечтательно потягивается, выпустив из рук книгу и устремив взор в потолок, представляет, как она садится на корабль, идущий в Сайгон; что видела она в эти загадочные часы в комнате, куда, подобно вампиру, хочется пробраться, чтобы, приняв облик речной или морской чайки, сесть на деревянный бортик кровати, на квартердек пакетбота, убаюканного вечером где-то между Аденом и Цейлоном? Лоти[373] писал о Турции, Рембо об Абиссинии, Сегален[374] о Китае, их книги французы читают на пороге взрослой жизни, они формируют востоковедов по призванию и мечтателей, таких же как в «Сиддхартхе» Гессе или «Александрийском квартете» Даррелла[375], — ни у кого из нас нет веских причин, чтобы доводить дело до конца, в юности мы с такой же легкостью принимаем любой поворот судьбы, с какой иголка самодельного компаса из пробки находит нужное направление; Сара любила читать, учиться, мечтать и путешествовать — но что можно знать о путешествиях в семнадцать лет, тебя манит сам звук слова, манят географические названия, карты, а потом всю жизнь ты пытаешься отыскать в реальности свои детские иллюзии. Сегален из Бретани, Леве из Монбризона и Гессе из Вюртемберга мечтают и сами создают частицу мечты, как создавал до них Рембо, демон путешествий Рембо, похоже всю жизнь пытавшийся опутать себя цепями, чтобы не дать себе уехать, даже позволил ампутировать себе ногу,[376] чтобы быть уверенным, что больше не сдвинется с места, — но и с одной ногой он проделает тяжелейший маршрут Марсель — Арденны, туда и обратно, несмотря на страдания, которые его ужасная культя причиняла ему на ухабистых дорогах Франции, где во множестве несравненных рытвин он прятал стихи, взрывающиеся воспоминаниями при каждом обороте колеса, при каждом скрежете металла о металл, при каждом хриплом гудке, рвущемся паром в промозглый воздух. Боли, от которых умрет провидец с физиономией каторжника, оказались нестерпимы, и ему не помогут ни морфин, ни утешение религией; первый поэт Франции, человек дерзких выходок, от холмов Севера до таинственной Явы, угас 10 ноября 1891 года в больнице Непорочного зачатия в Марселе, около двух часов пополудни, без одной ноги и с огромной опухолью в паху. Сара жалела этого тридцатишестилетнего ребенка (прожившего на четыре года больше, чем Леве, оставившего сотни стихов, прошедшего еще больше километров и проведшего десять лет на Востоке), писавшего сестре с больничной койки: «Где вылазки в горы, конные походы, бульвары, пустыни, реки и моря? Начинается жизнь безногого калеки!»

Придется прибавить еще один том к нашему Великому Замыслу

О РРАЗЛИЧНЫХ ФОРРМАХ УМОПОМРРАЧЕНИЯ НА ВОСТОКЕ.

Том второй

ГАНГРЕНА & ТУБЕРКУЛЕЗ

и составить каталог больных, чахоточных, сифилитиков, тех, у кого в конце концов развивалась тяжелейшая патология, шанкр, купероз, чумной грибок, гнойные бубоны, язва желудка, вплоть до ампутации и асфиксии, как у Рембо или Леве, этих страстотерпцев Востока, и у меня самого; несмотря на свое нежелание признать это, я мог бы посвятить себе целую главу, даже две: «Загадочные болезни» и «Болезни мнимые», и упомянуть себя в разделе «Диареи и поносы» — заболеваний, чаще всего являющихся постоянными спутниками востоковеда; сегодня по предписанию доктора Крауса я приговорен пить йогурт и есть травы, чертову уйму трав, от шпината до иранских сабзи,[377] что удовольствия не доставляет, но хотя бы не столь зрелищно, как понос у туриста: ночью, в пургу, в автобусе, совершавшем рейс между Тегераном и побережьем Каспийского моря, Фожье пришлось изрядно поскандалить с шофером, отказавшимся притормозить на обочине горной дороги в окружении сугробов и предложившим дождаться остановки, предусмотренной немного дальше; тогда Марк, бледный как простыня, зажав ягодицы, схватил водителя за шиворот и пригрозил немедленно наделать на пол, тем самым убедив его остановиться. Я снова отчетливо вижу, как Фожье бежит по снегу, затем исчезает (пропадает) за откосом; через несколько секунд в иссеченном хлопьями снега свете фар мы с удивлением увидели устремившееся вверх мощное облако пара, напоминавшее дымовой сигнал в мультиках, отчего шофер расхохотался. Через минуту показался бедняга Фожье, он шел с трудом, дрожа от холода, побелевший, промокший, с жалкой улыбкой облегчения на лице. Действительно, через несколько километров автобус остановился среди гор, чтобы на перекрестке высадить пассажиров; за нами простирался длинный хребет горного массива Демавенд, чей каменный пик высотой шесть тысяч метров зимой выглядел немного мрачно; простершиеся перед нами отвесные лесистые склоны, заросшие дубами и грабами, спускались на прибрежную равнину. Водитель уговаривал Фожье выпить чашку чая из его термоса; чай все излечивает, говорил он; две симпатичные путешественницы предложили больному вишни в сахаре, но он в священном ужасе отверг их; почтенный господин захотел непременно угостить его половинкой банана, который обязательно (по крайней мере, мы именно так поняли его персидское выражение) успокоит желудок, — прежде чем автобус начал спуск в Амоль[378], Фожье побежал в туалет станции обслуживания и на несколько минут закрылся в кабинке; спуск он выдержал героически: непреклонный, как само правосудие, он сидел, сжав зубы и обливаясь по́том.

Вместо чая, засахаренных фруктов и бананов он лечил свой понос опиумом, что в конце концов дало поразительный результат: спустя несколько недель у него, как и у меня, начались проблемы с дефекацией, переходящей в хронический запор.

Наши востоковедческие несчастья выглядели всего лишь мелкими неудобствами по сравнению с неприятностями наших знаменитых предшественников, с их шистосоматозом, трахомой и воспалением глаз, которыми страдала египетская армия, а в очень давние времена и с малярией, чумой и холерой; a priori остеосаркома Рембо не является заболеванием экзотическим, он вполне мог обзавестись ею в Шарлевиле, хотя сам поэт-авантюрист приписывает ее возникновение тяготам климата и долгим пешим и конным переходам. Путь больного Рембо в Зейлу[379], что на берегу Аденского залива, оказался еще более мучительным, чем путь Фожье к каспийскому побережью; двенадцать дней, целых двенадцать кошмарных дней «шестнадцать негров-носильщиков» несли его, изнемогающего, на носилках по пустыне, триста километров, от горы Харар к побережью; в Аден он прибыл настолько изнуренным, что врач европейского госпиталя решил немедленно ампутировать ему ногу, но потом одумался и предпочел, чтобы Артюр Рембо отправился на ампутацию куда-нибудь в другое место: моряк Рембо, как называл Артюра его друг Жермен Нуво[380], успел на пароход «Амазонка», отправлявшийся в Марсель 9 мая 1891 года. Сара цитировала целые строфы из стихов этого исследователя Харара и Шоа[381], «человека в башмаках, подбитых ветром».

О, были неспроста шторма со мной любезны!

Как пробка легкая, плясал я десять дней

Над гекатомбою беснующейся бездны,

Забыв о глупости береговых огней.[382]

Сидя в глубоких иранских креслах, где когда-то сидел сам Анри Корбен[383], беседуя со светилами восточной мудрости о Сухраварди[384], все слушали и наблюдали, как Сара превращалась в Корабль, в пифию, вещавшую устами Рембо:

И стал купаться я в светящемся настое,

В поэзии волны, — я жрал, упрям и груб,

Зеленую лазурь, где, как бревно сплавное,

Задумчиво плывет скитающийся труп[385].[386]

Глаза ее блестели, улыбка становилась еще более ослепительной; она светилась, сверкала поэзией, и это немного пугало присутствовавших ученых. Фожье со смехом говорил, что пора бы «обуздать в ней музу», и галантно предостерегал ее от подобных «приступов романтизма», что, в свою очередь, вызывало у нее громкий смех. Однако некоторые европейские востоковеды почувствовали свое призвание во многом под влиянием штампов из колониальной жизни: вентилятор с лопастями из экзотического дерева, крепкие напитки, туземные страсти и любовные интрижки с горничными. Таких сладких иллюзий больше всего у французов и англичан, нежели у других народов, зараженных ориентализмом; немцев в основном одолевали библейские и археологические грезы; испанцев — иберийские бредни о мусульманской Андалусии и небесных цыганках; голландцам мерещились пряности, перец, камфарные деревья и корабли, плывущие сквозь шторм на широте мыса Доброй Надежды. Сара и ее научный руководитель и директор института Жильбер де Морган в этом смысле были совершеннейшими французами: они восхищались поэтами не только персидскими, но и теми, для которых Восток стал источником вдохновения, — Байроном, Нервалем, Рембо, и теми, кто, подобно Пессоа, через Алвару Кампуша искал неведомый «Восток к востоку от Востока».

Азия Юго-Восточная за огнями Востока Ближнего; сразу вспоминается, что некогда Османская империя считалась «больным пациентом Европы», — сегодня Европа является своим собственным состарившимся, больным, заброшенным телом, болтающимся на виселице, наблюдающим за собственным гниением и продолжающим верить, что «Paris sera toujours Paris!»[387][388] и дальше будет звучать на трех десятках различных языков, включая португальский. «Европа — это лежачая надгробная фигура, опирающаяся на собственные локти», — пишет в сборнике «Послание» Фернандо Пессоа, напоминающий оракула, мрачного и меланхоличного. В Иране на улицах часто встречаются нищие с птицами на руке, они поджидают прохожих, чтобы предсказать им будущее: за мелкую денежку птица (желтый или зеленый волнистый попугайчик, самая хитрая из всех птиц) указывает на свернутую или скрученную бумажку с какой-нибудь строкой из стихотворения Хафиза Ширази и дает ее вам; такое предсказание именуется фал-е Хафез, гадание по «Дивану» Хафиза, — я же испытаю оракул Пессоа, посмотрю, что уготовил мне сей португальский адепт мятущегося мира.

Пролистнем несколько страниц назад от «Курильщика опиума», закроем глаза и скользнем пальцем наугад, затем откроем глаза. «Велики пустыни, и все пустынно» — ну вот, снова пустыня, наугад, на странице 428, все тот же Алвару де Кампуш; на какое-то время начинаешь верить, что все на самом деле связано, что каждое слово, каждое движение сцеплено со всеми словами и всеми движениями. Все пустыни опустошены, «Я закуриваю сигарету, чтобы отложить на потом путешествие, / Чтобы отложить на потом все путешествия, / Чтобы отложить на потом всю вселенную».

В любой библиотеке заключен целый мир: зачем покидать Башню, говорил Гёльдерлин, конец света уже был, и нет никаких оснований, чтобы самому это испытать; мы останавливаемся, просунув ноготь между страницами (такими мягкими, такими сливочными), где Алвару де Кампуш, этот инженер-денди, становится более правдив, чем Пессоа, его двойник во плоти. Велики пустыни, и все пустынно. Есть португальский Восток, у каждого европейского языка свой Восток, Восток, отраженный в этих языках, и Восток помимо них, — хотелось бы в последнюю среду года прыгнуть через костер, как в Иране, на счастье, перепрыгнуть костры Палестины, Сирии, Ирака, костры Леванта и приземлиться на обе ноги в Персидском заливе или в Иране. Португальский Восток начинается на Сокотре и Ормузе, островах, расположенных на пути в Индию, которые в начале XVI века захватил Афонсу де Албукерке Великий[389]. Мы все еще стоим перед книжным шкафом, с томиком Пессоа в руке; стоим на носу корабля, где кончилась вода, — корабля скорбящих, готовых пойти ко дну, но, когда мыс Доброй Надежды пройден, его больше ничто не остановит: корабли Европы плывут на север, и Португалия во главе. Аравия! Залив! Персидский залив, этот пенный след слюны месопотамской жабы, прозрачный горячий пот, слегка замутненный вдоль берегов черными липкими сгустками нефти, дерьмом, исторгнутым танкерами, жующими море. Попав в килевую качку, я вцепился в толстую книгу, в деревянную стойку, ноги запутались в оснастке — нет, в халате, старом корсарском плаще, обмотавшемся вокруг мачты. Рассмотрим сокровища Сары, разложенные на полках, забытые сокровища, погребенные под слоем пыли: деревянный верблюд, старинный сирийский серебряный амулет с вырезанными буквами (кажется, вспомнил, этот амулет с неразборчивой надписью предназначался для усмирения, а может, даже и для исцеления опасных сумасшедших), миниатюра на дереве, маленький диптих, скрепленный позеленевшими медными петлями, приобретенный в какой-нибудь антикварной лавке на улице Манучехри в Тегеране: на нем изображены дерево, олененок и двое любовников, буколическая сценка, взятая из любовного романа. Представим себе, что мы вернулись в Дараке или в Дарбанд, к северу от Тегерана, где начинается путь высоко в гору; пятничная экскурсия собирается на берегу ручья, в стороне от толп туристов, среди нетронутой природы, под деревом ее ожидает молодая женщина в сером платке и синем пальто; вокруг растут маки, мак — цветок мучеников, любящий эти камни и овражки, где каждую весну он рассеивает свои крошечные семена; слышен шум воды, ветер доносит ароматы пряностей и горящих углей; группа молодых людей где-то рядом, но мы их не видим, они внизу, в небольшом ущелье, откуда долетают смех и запахи пищи; мы остаемся здесь, в колючей тени гигантского гранатового дерева, бросаем камешки в воду и едим засахаренные вишни и сливы в ожидании — ожидании чего? Косуля, ибекс[390], рысь — никого нет; только мимо идет старый дервиш в бесформенной шляпе, словно только что сошедший со страниц «Маснави» Руми; с палкой в руке он держит путь к бог весть каким вершинам, каким пристанищам, а на ремне у него висит камышовая флейта. Мы приветствуем его словами «Йа, Али!»,[391] немного испуганные этой приметой, вторжением духовного в любовную сцену, которую, напротив, хотелось бы представить более мирской. «Вы слышите свирели скорбный звук? / Она, как мы, страдает от разлук. / О чем грустит, о чем поет она? / „Я со своим стволом разлучена“»[392]. Есть ли полный перевод «Маснави» на немецкий? Или на французский?[393] Двадцать шесть тысяч рифм, тринадцать тысяч стихов. Памятник мировой литературы. Сумма мистической поэзии и мудрости, сотни коротких историй, рассказов, персонажей. К сожалению, Рюккерт перевел всего несколько газелей, не дерзнув приступить к «Маснави». Во всяком случае, Рюккерта по-прежнему издают плохо. Можно найти либо современные антологии, тоненькие и дешевые, либо издания конца XIX или начала XX века, без примечаний, без комментариев, пестрящие ошибками; научное издание Рюккерта в десяти или двенадцати томах, кажется, потихоньку готовится в Швайнфурте[394] («чудесный город с ужасным названием», как сказал поэт), безумно дорогое — шикарное издание для университетских библиотек. Почему в Германии и Австрии нет «Библиотеки Плеяды»? Можно только позавидовать, что у Франции есть такая книжная серия; ее приятные на ощупь тома в мягкой коже издаются с беспримерной тщательностью, с предисловиями, приложениями и комментариями лучших специалистов; в этой серии выходят произведения как французской, так и иностранной литературы. Ничего общего с роскошными томами, изданными в гораздо менее популярной серии «Немецкие классики», которую не рекомендуется слишком часто дарить на Рождество. Если бы Фридрих Рюккерт родился французом, его бы издали в «Плеяде» — есть же в «Библиотеке Плеяды»[395] три тома Гобино[396], востоковеда, автора расовой теории, специалиста по Ирану. «Библиотека Плеяды» не просто издание, это государственное предприятие. Появление того или иного автора под обложкой из ацетилцеллюлозы и цветной кожи порождает страсти. Кульминация для писателя, разумеется изданного в серии «Плеяды» при жизни, — возможность пустить в дело свою гробницу и вкусить посмертной славы (предполагаемо приятной), еще не начав питать одуванчики со стороны корней. Хуже всего (но не думаю, что такой случай зафиксирован) было бы, войдя в число авторов «Плеяды», оказаться исключенным из нее при жизни. Изгнание ad vitam[397]. Ибо иногда из этой божественной коллекции исключают, и в Тегеране нам пришлось пережить сцену, достойную «Послания о чудесах учителей» аль-Джахиза: директор Французского научно-исследовательского института в Иране, заслуженный востоковед, сначала метал громы и молнии в своем офисе, а потом выскочил в коридор и, меря его большими шагами, выкрикивал «Это же скандал!», «Позор!», немедленно вызвав панику среди своих подчиненных: кроткая секретарша (которую перепады настроений патрона пугают несказанно) спряталась за папками, программист с отверткой в руках сполз под стол, а добродушный главный секретарь тотчас вспомнил не то кузину, не то старенькую тетушку, которой надо срочно позвонить, и теперь громко рассыпается в бесконечных формулах вежливости.

Сара (тревожно выглядывая из своего рабочего кабинета). Что тут происходит? Жильбер, все в порядке?

Морган (громовержец с молнией в руке). Это скандал, Сара! Как, вы еще ничего не знаете? Нет, это невозможно! Какой позор для научного сообщества! Какой урон для литературы!

Сара (едва держась на ногах, испуганная, беззвучным голосом). Боже, я уже готова к самому худшему.

Морган (довольный, что она разделяет его тревогу). Вы не поверите: они только что выкинули из серии «Плеяды» Жермена Нуво!

Сара (в изумлении, недоверчиво). Выкинули? Но как же так? Из «Плеяды» не могут выкинуть просто так! Тем более Жермена Нуво!

Морган (сраженный). Могут. Именно это они и сделали. Exit Нуво. Прощай. Для переиздания берут только Лотреамона[398], одного, без Жермена Нуво. Это разгром.

Сара (машинально вытаскивает из волос карандаш, поддерживавший ее прическу; волосы падают и рассыпаются по плечам; она становится похожа на античную плакальщицу). Надо что-то делать, писать петицию, мобилизовать научное сообщество…

Морган (торжественно, смирившись). Слишком поздно… Вчера вышел Лотреамон. А издатель объявил, что на ближайшие годы издание Жермена Нуво не запланировано.

Сара (возмущенно). Какой ужас! Бедный Нуво! Бедный Humilis[399]!

Франц (наблюдает за сценой, приоткрыв дверь кабинета иностранных ученых). Случилось что-то серьезное? Я могу вам чем-нибудь помочь?

Сара (срывая свое дурное настроение на несчастном иностранце). Не вижу, чем австриец или даже немец в такую минуту может быть нам полезен; нет, спасибо.

Морган (Idem, без малейшего признака иронии). Вам придется пережить наш национальный траур, Франц.

Франц (немного обиженный, прикрывая дверь в кабинет). Тогда примите мои соболезнования.

Я понятия не имел, кто такой этот Жермен Нуво, чья потеря места в «Плеяде» повергла науку в отчаяние и уныние; довольно скоро я это узнал — разумеется, от Сары, обрушившей на меня целый семинар на эту тему, семинар и упреки, ибо я, совершенно очевидно, не прочитал ее статью «Жермен Нуво в Ливане и Алжире», напечатанную в «Lettres françaises»[400], газете, название которой я, к великому стыду, с трудом вспомнил. Спустя полчаса после объявления национального траура она пригласила меня на погребальный чай «наверху», в салон для гостей, чтобы пожурить: Жермен Нуво был спутником Рембо (вместе с которым он поехал в Лондон) и Верлена (вслед за которым он стал пить и обратился в католичество), спутником, не обладающим, разумеется, известностью ни того ни другого, но, будучи прекрасным поэтом, прожившим на удивление причудливую жизнь, он не имел оснований завидовать двум вышеназванным литераторам. Уроженец юга Франции, он приехал в столицу совсем юным, однако вполне взрослым для того, чтобы посещать кабачки Латинского квартала и Монмартра. Он хотел стать поэтом.

Сегодня сама идея, что в 1872 году можно было уехать из Марселя и приехать в Париж, чтобы стать поэтом, имея в кармане два-три сонета, несколько полновесных франков и зная названия кафе, где собирается богема, — «Табуре»[401], «Полидор»[402], кажется неожиданной… Представляю себе молодого человека из Инсбрука или Клагенфурта, едущего в наши дни в Вену, имея с собой лишь письмо своего учителя немецкого языка и собственные стихи в своем айпаде; ему придется изрядно потрудиться, чтобы найти собратьев, — чешский абсент и всевозможные наркотики, чтобы подстегнуть чувства, — это пожалуйста, но вот поэзию — ни за что. Возможно (к великому счастью для поэзии), я очень плохо знаю свой город, тем более что я не хожу по вечерам в кафе, а поэтов толком вообще не знаю, они всегда мне казались опасными искусителями, особенно в начале XXI века. Жермен Нуво был настоящим поэтом, он искал Бога в аскезе и молитве и сошел с ума, сраженный «меланхолическим бредом, сопровождаемым мистическим психозом», как записали врачи клиники Бисетра, где его в первый раз продержали шесть месяцев. Как отмечала в своей статье Сара, первый приступ белой горячки у Нуво полностью совпал с возвращением Рембо из Харара и продолжался до самой смерти поэта; Рембо скончался в ноябре 1891 года, тогда же Нуво покинул лечебницу. Разумеется, Жермен Нуво не знал о кончине своего бывшего спутника; не сумев устроиться в Ливане и после долгих странствий по Франции, Жермен вновь решил предпринять путешествие на Восток, в Алжир: он написал Артюру Рембо в Аден о своем желании поработать художником-декоратором в Александрии или Адене и просил его, во имя их прежней дружбы, организовать ему канал. «Скоро будет два года, как я не видел Верломпа», — писал он. Сара нашла это письмо к покойнику очень трогательным; Верломп — Верлен вполне мог сообщить ему о смерти Рембо, случившейся два года назад. Шепот в ночи. Приятно сознавать, что еще сегодня исследователи азартно — по причине отсутствия доказательств — пытаются доказать, что именно Жермен Нуво является автором «Озарений», а не моряк Рембо; собственно, мы никогда не узнаем правды.

Сара терпеливо прослеживала приключения (скорее, злоключения) Жермена Нуво в Бейруте и Алжире. Он тоже грезил о Востоке, так сильно, что даже пытался там обосноваться, поступив преподавателем в греческий католический коллеж Бейрута. Сара обошла все греческие католические учреждения Ливана, пытаясь отыскать в разрозненных временем и войнами архивах его заявление о приеме на работу, а главное, причину его увольнения с должности преподавателя уже через несколько недель после начала работы; безуспешно. Остается лишь полагаться на предание, согласно которому у Жермена началась связь с матерью одного из учеников. Но, принимая во внимание его места работы во Франции и множество впечатляющих рапортов от его французских начальников («Этот человек может быть кем угодно, только не преподавателем», — писал директор одного из лицеев), Сара считает, что, скорее всего, Жермена Нуво уволили по причине его некомпетентности. Он пробыл в Бейруте до осени, без денег, без работы, пытаясь оплатить свои долги. Рассказывают, что он влюбился в слепую девушку и посылал ее в Баб-Идрис[403] просить милостыню для них обоих; возможно, это та самая женщина (слепая или нет), которую он описывает в одном из своих ливанских сонетов, наполненных восточным колоритом:

О! вкруг твоих волос пишу лазурный фон,

Тон кожи — золотой, неяркий и нерезкий,

Как роза чайная! — и белый твой хитон…

Ты ангел во плоти, сошедший с древней фрески[404].

В конце концов он, возможно, чего-нибудь и добился бы и даже получил бы некоторое возмещение убытков, и консульство Франции отправило бы его обратно в Марсель на «Тигре», пакетботе Компании морских перевозок, делающем остановку в Яффе, но наихристианнейший Жермен Нуво не мог устоять и, оказавшись рядом со святыми местами, пешком отправился в Иерусалим, а затем в Александрию, прося по дороге милостыню на пропитание; спустя несколько недель он сел на «Ла Сейн», идущий в Марсель, а в начале 1885 года вместе с Верленом снова пил абсент в парижских кафе.

Я открываю томик «Плеяды», соединивший Нуво и Лотреамона, Восток Жермена с Уругваем Изидора, тот самый томик, где сегодня Дюкасс де Лотреамон царит в одиночестве, избавившись от своего случайного соперника, — такова участь Humilis, вполне в духе избранного им для себя имени; нищенствующий поэт, Христов безумец, он никогда не хотел переиздавать те немногие из своих стихов, которые были опубликованы, но сегодня (по крайней мере, так считает Сара) Stella maris[405] блестит, словно звезда, спрятанная за тучами забвения:

Безумье, что умру, — и всё ж,

Увы, Мадам, сомнений нет.

Но прежде… бред: вот ты идешь…

Безумье… над землей плывешь

И оставляешь звездный след;

Летящих бедер каждый шаг —

Да, я безумен, от любви, —

В такой вгоняет ужас… страх,

Что сердце ухает в ушах

Под барабанный бой в крови[406].

Бедняга действительно умер безумцем, безумным от любви и безумным от Христа, и Сара — возможно, не без основания — считает, что месяцы, проведенные в Бейруте, и его паломничество в Иерусалим положили начало (совсем как «встреча» святого Бенедикта Лабра[407], его патрона и патрона Верлена) печальным изменениям, приведшим к кризису 1891 года: он языком рисовал знаки креста на земле, постоянно бормотал молитвы и сдирал с себя одежды. Охваченный слуховыми галлюцинациями, он перестал отвечать на увещевания окружающих. Его изолировали. Но то ли ему удалось скрыть признаки своей святости, то ли прошло действие абсента, однако через несколько месяцев его отпустили; тогда он схватил заплечный мешок и посох и пешком отправился в Рим, как святой Бенедикт Лабр в XVIII веке:

Посох странника в руку вложил.

Тот святой был бедным, худым,

Словно вольная птица жил:

Он покинул земли уголок,

Свою келью, где был одинок,

Монастырского корма шматок

И, к оракулам века глухой

И понятный лишь для Небес,

Наделенный даром чудес,

Через дол он пошел и лес, —

Алый нимб над его головой[408].

Практика нищеты — вот так Сара назвала устав святого Жермена Нуво. Свидетели рассказывают, что в последние годы, прежде чем уехать на юг, он жил в Париже, в мансарде, где спал на картонных коробках, и несколько раз видели, как он, вооружившись крюком, искал пропитание в мусорных баках. Он велел своим друзьям сжечь его произведения и начал дело против тех, кто опубликовал их вопреки его воле; последние десять лет жизни он провел в молитве и безрассудных постах, довольствуясь только хлебом, который ему давали в богадельне, и в конце концов умер от истощения, от слишком долгого поста, как раз накануне Пасхи, на убогом ложе, в окружении блох и пауков, оставшихся единственными его приятелями. Сара совершенно не могла понять, почему из его большого сборника под названием «Теория любви» известны только те стихи, которые его друг и почитатель граф де Ларманди[409] выучил наизусть. Ни одной рукописи. Ларманди говорил: «Подобно исследователям мертвых городов, я похитил их и спрятал у себя в сердце, чтобы вернуть солнцу сокровища угаснувшего короля». Такое возвращение, бросавшее тень сомнения на автора сборника (разве Нуво, обнаружив, что «его» сборник похищен, не писал Ларманди: «Вы заставляете меня нести чушь!»?), сближало Нуво с великими авторами древности, ранними мистиками и восточными поэтами, стихи которых сначала заучивали наизусть, а уж потом записывали, зачастую много лет спустя. Сидя в знаменитых иранских креслах, Сара за чашкой чая объясняла мне, что любовь, которую она питала к Нуво, без сомнения, объяснялась предчувствием, что немного позднее она сама также придет к аскезе и созерцанию, даже если трагедия, которая станет причиной такого выбора, еще не свершилась. Она уже интересовалась буддизмом, следовала наставлениям, практиковала медитацию, но я не мог воспринимать это всерьез. Где у меня может лежать статья Сары «Жермен Нуво в Ливане и в Алжире», вчера вечером я вытащил бо́льшую часть оттисков ее статей и положил в сердце шкафа — на полку Сары. Положить Пессоа на подставку для книг, поставить Нуво рядом с Леве — но почему тексты Сары оказались среди работ музыкальных критиков, я не помню. Быть может, чтобы ее труды стояли за компасом из Бонна, да нет, это глупо, чтобы Сара находилась в центре книжного шкафа, как она находится в центре моей жизни, это тоже глупо, а вот из-за формата и веселеньких расцветок книжных обрезов уже больше похоже на правду. Заодно бросим взгляд на португальский Восток, фотографию острова Ормуз[410] в рамочке, где Франц Риттер, гораздо моложе, чем теперь, сидит на стволе старинной, утопающей в песке пушки, под стенами форта; футляр с компасом лежит прямо перед «Женщинами в странах Востока», первой книгой Сары, дальше стоят «Восток: потеря ориентиров», краткая версия ее диссертации, и «Съедено», ее сочинение о съеденном сердце, сердце-разоблачителе и всякого рода праведных ужасах символического каннибализма. Книга почти венская и, по-моему, заслуживающая перевода на немецкий. Действительно, по-французски можно говорить о ненасытной страсти, которой посвящена книга, и это будет и страсть, и обжорство. Впрочем, продолжением этой книжечки, чуть-чуть более жестоким, является загадочная статья о Сараваке. Вино трупов. Трупный сок.

Снимок, сделанный на острове Ормуз, действительно прекрасен. Сара одаренный фотограф. В наши дни фотография — загубленное искусство, все фотографируют всех на телефоны, компьютеры, планшеты, и получают миллионы жалких изображений, испорченных неуместными бликами на лицах, выражение которых хотели подчеркнуть, смазанных кадров, далеких от совершенства, бессмысленных снимков, сделанных против света. Мне кажется, в эпоху пленочных аппаратов мы снимали аккуратнее. Но, скорее всего, я лью слезы над тем, что ушло навсегда. Похоже, моя ностальгия не лечится. Надо сказать, на этой старой фотографии я кажусь себе вполне привлекательным. Настолько привлекательным, что матушка отдала увеличить ее и вставила в рамку. Синяя рубашка в клеточку, коротко подстриженные волосы, солнечные очки, правый кулачок подпирает подбородок, настоящий мыслитель на фоне ослепительно-голубого неба, а впереди плещутся синие воды Персидского залива. Вдали виден иранский берег и порт, наверняка Бендер-Аббас; справа от меня остатки красно-коричневых стен разрушенной португальской крепости. И пушка. Насколько я помню, там была еще одна пушка, но на фотографии ее нет. Это было зимой, и мы очень радовались, что уехали из Тегерана, где несколько дней подряд шел густой снег, а затем волна холода сковала город ледяной броней. Джуб, канавки по краю тротуаров, заполнились снегом и стали невидимы, превратившись в отличные ловушки для пешеходов и даже для автомобилей: то тут, то там виднелись завалившиеся «пайканы»[411], въехавшие на вираже передними колесами в эти маленькие речушки. На севере Ванака[412] при порывах ветра на улице Вали-Аср высокие платаны теряли тяжелые, покрытые ледяной коркой плоды, больно ударявшие прохожих. В Шемиране[413] царила расслабленная тишина, пропитанная запахами горящих дров и угля. На маленьком базаре на площади Таджриш все искали укрытия от ледяного ветра, что, стекая с гор, струился по долине Дарбанд. Даже Фожье отказался от прогулок по паркам; вся северная часть Тегерана, начиная от проспекта Энгелаб, замерзла и покрылась снегом. На этом проспекте, ближе к площади Фирдоуси, находилось туристическое агентство; Сара взяла билеты на прямой рейс до Бендер-Аббаса на самолет новой авиакомпании с поющим названием «Ария-Эйр», эксплуатирующей потрясающий Ил тридцатилетней давности, переоборудованный «Аэрофлотом», где надписи все еще оставались на русском; я укорил Сару за идею экономить на спичках, рискуя собственной жизнью, чтобы выиграть несколько сот риалов на разнице цен; вспоминаю, как в самолете талдычил ей, что на спичках не сэкономишь, что ты мне это напишешь, напишешь не меньше сотни раз: «Я больше никогда не буду путешествовать левыми авиакомпаниями, использующими советскую технику», она смеялась, холодный пот, которым я обливался, вызывал у нее смех, а меня при взлете охватил мандраж, потому что самолет дрожал так, словно готов был развалиться на части уже на взлетной полосе. Но все обошлось. На протяжении двух часов полета я внимательно прислушивался к окружающим шумам. Когда же этот утюг с легкостью индюшки, свалившейся с насеста, наконец приземлился, меня снова прошиб пот. Бортпроводник объявил, что за бортом двадцать шесть градусов по Цельсию. Солнце нещадно палило, и Сара очень скоро начала проклинать свое исламское пальто и черный платок; Персидский залив являл собой белесое скопище тумана, чуть синеватое книзу; Бендер-Аббас, плоский город, вытянувшийся вдоль берега, широким, высящимся над водой бетонным молом уходил далеко в море. Мы пошли в гостиницу, оставить багаж; здание выглядело абсолютно новым (лифт, высветивший десять этажей, яркая роспись), но комнаты оказались совершенно запущенные: старые шкафы со сломанными дверцами, потертые ковры, покрывала, испещренные прожогами от сигарет, шаткие ночные столики и помятые ночники у изголовья. Позже мы выяснили историю этого отеля: он действительно занимал новое здание, но его оборудование (стройка, вероятно, съела все деньги его владельца) просто перекочевало как есть из прежнего заведения, и, как мы узнали у портье, мебель еще и пострадала при переезде. Сара тотчас усмотрела в этом великолепную метафору современного Ирана: постройки новые, рухлядь прежняя. Я бы не возражал против бо́льшей благоустроенности, даже красоты, которая в центральной части города Бендер-Аббаса отсутствовала полностью: требовалось недюжинное воображение, чтобы признать в нем античный порт, где останавливался Александр Македонский по дороге в страну ихтиофагов, бывший португальский Порто-Коморао, пристань для индийских товаров, портовый город, отбитый при поддержке англичан и названный Порт-Аббас в честь шаха Аббаса[414], государя, отвоевавшего для Персии порт на берегу Ормузского пролива вместе с одноименным островом, положив, таким образом, конец лузофонии[415] в Персидском заливе. Португальцы называли Бендер-Аббас портом креветки, и, когда наши чемоданы доставили в эти ужасные номера и Сара надела более легкое, хлопковое мусульманское пальто кремового цвета и спрятала волосы под цветастым платком, мы отправились на поиски ресторана, где можно попробовать огромные белые креветки из Индийского океана, которые мы видели, когда их, блестящих от сковавшего их льда, выгружали на прилавок торговца рыбой на базаре Теджриш в Тегеране. Tchelow meygou — рагу из этих десятиногих водоплавающих — оказалось действительно пальчики оближешь. Пройдясь по берегу, мы убедились, что в Бендер-Аббасе нечего смотреть, кроме череды более-менее современных жилых домов; на берегу повсюду встречались женщины в традиционной одежде и масках из расписной кожи, придававших им грозный вид коварных участников зловещего бала-маскарада или злодеев из романов Александра Дюма. Базар ломился от множества сортов фиников из провинций Бам и Керман, горы фиников, сушеных и свежих, темно-коричневых и светлых, чередовались с красными, желтыми и черными пирамидами острого перца, куркумы и кумина. Посреди мола тянулся пассажирский причал, понтон, выдававшийся на сотню метров в море, где песчаное дно с легким уклоном препятствовало судам с глубокой осадкой подходить к берегу. Самое интересное, что тяжелогруженые суда туда и не приставали, только маленькие катера и оснащенные огромными навесными моторами узкие лодки, похожие на те челноки, которые, как мне кажется, Стражи революции[416] использовали во время войны для нападения на танкеры и грузовые суда. Чтобы сесть в лодку, приходилось спускаться в нее с понтона по металлической лесенке. Набережная служила лишь местом сбора потенциальных пассажиров. По крайней мере, тех, кто хотел (а таких было немного) отправиться на остров Ормуз: желающие ехать на Киш или Кешм, два больших, расположенных по соседству острова, занимали места на комфортабельных паромах, что побудило меня осторожно спросить Сару: «Послушай, а почему бы нам не поехать на Кешм?», но она не удостоила меня ответом и с помощью матроса начала спускаться по трехметровой лестнице в подпрыгивавший на волнах баркас. Чтобы придать себе мужества, я вспомнил об австро-венгерской судоходной компании Ллойда, гордые корабли которой уходили из Триеста бороздить моря земного шара, а также об одномачтовых спортивных швертботах, которые я когда-то пару раз швартовал на озере Траунзее. Единственное преимущество запредельной скорости нашего баркаса, у которого вал двигателя и винт касались воды, а нос высоко задирался к небу, заключалось в сокращении времени в пути, которое я провел, вцепившись в кромку борта и изо всех сил стараясь не упасть то назад, то вперед, и так каждый раз, когда крохотная волна угрожала превратить нашу лодку в своенравный гидроплан. Совершенно очевидно, что капитан-камикадзе — он же единственный член экипажа — раньше пилотировал реактивный самолет и провал задания (самоубийство) не давал ему покоя даже спустя двадцать лет после окончания конфликта. Я совершенно не помню, как мы пристали к острову Ормуз, что подтверждает мое волнение, но зато прекрасно помню португальский форт, куда ужасно хотела попасть Сара, его широкую, квадратную, с провалившейся крышей башню из красных кирпичей, светлых и темных, две невысокие стены со стрельчатыми арками и старинные ржавые пушки, развернутые к проливу. Остров напоминал большой засушливый холм, скалу, с виду пустынную; и все же там отыскалась деревушка, несколько коз и Стражи революции; вопреки нашим опасениям пасдарановцы в песочного цвета форме не стали обвинять нас в шпионаже, а, напротив, оказавшись словоохотливыми, объяснили нам, по какой дороге можно обогнуть форт. Представь себе, говорила Сара, каково было португальским морякам в XVI веке жить здесь, на этих камнях, и охранять пролив. Или напротив, в Порто-Коморао, откуда доставляли продукты, необходимые солдатам и ремесленникам, все, включая воду. Не сомневаюсь, именно здесь впервые прозвучало слово ностальгия. Провести несколько недель в море, чтобы потом оказаться на этом островке, во влажном жарком климате Залива. Очень одиноко…

Она представляла себе — надо признать, гораздо красочней, чем я, — сражения португальских авантюристов, бросивших вызов мысу Бурь и гиганту Адамастору[417], «грозному царю океана», как поется в опере Мейербера, чтобы захватить эту круглую скалу, жемчуг, добываемый в Заливе, пряности и шелковые ткани из Индии. Как поведала мне Сара, Афонсу д’Албукерке претворял в жизнь замыслы португальского короля дона Мануэла I[418], монарха гораздо более честолюбивого, чем можно себе представить, глядя на скромные руины форта: обустраиваясь в Заливе, отбивая атаки египетских мамлюков, чей флот они уже разбили в Красном море, португальцы хотели не только основать несколько торговых портов на пространстве от Малакки[419] до Египта, но и совершить последний Крестовый поход, освободив от неверных Иерусалим. Португальская мечта совпадала со средиземноморской, ибо, перестав быть единственной ставкой в политическом и экономическом соперничестве морских держав, Средиземное море постепенно утрачивало прежнюю значимость. В конце XV века португальцы мечтали сразу об Индии и о Леванте, желая властвовать (по крайней мере, дон Мануэл I и преданный ему авантюрист Албукерке) между двумя океанами, двумя мечтами и двумя эпохами. В начале XVI века Ормузский пролив было невозможно удержать, не имея поддержки на континенте, будь то с персидского берега, как сегодня, или с оманского берега, как в эпоху Ормузского султаната, существованию которого положили конец пушки двадцати четырех кораблей правителя Индии Афонсу д’Албукерке.

Мне казалось, что саудади[420], как свидетельствует название, является чувством, свойственным также арабам и иранцам, и молодые пасдарановцы, выходцы из Шираза или Тегерана, проводящие на острове много дней подряд, наверняка собираются вокруг костра и читают стихи, чтобы заглушить тоску, но, разумеется, не стихи Камоэнса, которые читает Сара, примостившись возле ржавой пушки. Мы сидели на песке, в тени старой стены, лицом к морю, погруженные каждый в свое саудади: я в саудади о Саре, сидевшей так близко, что у меня не могло не возникнуть желания заключить ее в объятия, а она в саудади о печальной тени Бадр Шакира Ас-Сайяба, витавшей над северной оконечностью залива, где-то между Кувейтом и Басрой. Спасаясь от репрессий в Ираке, сухопарый поэт прибыл в Иран в 1952 году, скорее всего в Абадан[421] или Ахваз[422], чтобы никто не знал о его побеге в Иран. «Я обращаю голос свой к Заливу. /О Залив, ты даришь жемчуг, ракушки и смерть / И эхо возвращается, словно рыдание. / Ты даришь жемчуг, ракушки и смерть»; я повторяю эти стихи, и они эхом возвращаются ко мне, «Песнь дождя», написанная иракским поэтом, который после смерти матери расстался с детством и родным селом Джайкур[423] и отправился в мир, полный горя, в бесконечное изгнание, подобно острову в Персидском заливе, усыпанному ракушками мертвых моллюсков. В его стихах слышно эхо Т. С. Элиота, которого он перевел на арабский: он поехал в Англию, где, судя по письмам и стихам, очень страдал от одиночества; он познал жизнь в «Призрачном городе», стал одной из теней Лондонского моста. «Вот ваша карта, утопленник, финикийский моряк. (Стали перлами глаза. Видите?[424])»[425] Рождение, смерть, возрождение, поле под паром, бесплодное, словно нефтяная равнина Залива. Сара мурлыкала «Песнь дождя» на мою мелодию, протяжно и торжественно, и простые слова Сайяба звучали печально и возвышенно. К счастью, я прекратил сочинять мелодии, мне не хватало смирения Габриэля Фабра, его сострадания. И без сомнения, его страсти.

Устроившись перед бывшим португальским фортом, мы читали стихи Сайяба и Элиота до тех пор, пока две козы не вывели нас из состояния созерцательности; коз с красновато-коричневой шерстью сопровождала девочка с блестящими любопытными глазами: козы были смирные, от них сильно воняло, они принялись толкать нас своими мордами, потихоньку, но вполне настойчиво; столь неожиданное нападение положило конец нашему уединению: ребенок и его живность совершенно явно решили провести вторую половину дня вместе с нами. Они так далеко зашли в своем заискивании, что решили сопроводить нас (ничего не говоря, не отвечая ни на один наш вопрос) до пристани, откуда отплывали лодки в Бендар-Аббас; девчушка показалась Саре смешной, она не подпускала нас к себе и, в отличие от представителей козьей породы, убегала, как только к ней протягивали руку, но через несколько секунд снова приближалась к нам на метр или два, что меня, скорее, пугало, особенно ее непонятное молчание.

Вид девчонки с козочками, следовавшими за нами по пятам, нисколько не обеспокоил пасдарановцев, дежуривших на пристани. Обернувшись, Сара помахала девочке рукой, но та никак не отреагировала, даже не пошевельнулась. Мы долго обсуждали, чем вызвано поведение девочки; я полагал, что она (лет десять-двенадцать или чуть больше), должно быть, немного не в себе или, возможно, глухая; Сара считала, что она просто робкая и наверняка впервые услышала иностранную речь, но мне это казалось маловероятным. Как бы там ни было, эта странная компания да еще военные оказались единственными живыми существами, которых мы увидели на острове Ормуз. На обратном пути нас вез другой лодочник, не тот, что доставил нас сюда, но его моторка ничуть не отличалась от предыдущей, равно как и ее мореходные качества, с той разницей, что, подняв мотор и посадив лодку на песчаное дно мелководья, он высадил нас в нескольких метрах от берега. Так мы получили шанс омочить ноги в водах Персидского залива и убедиться в двух вещах: во-первых, иранцы не столь неукоснительно соблюдают правила, нежели можно подумать, так как из-за камней не выскочил ни один полицейский и не бросился к Саре с требованием спрятать лодыжки (по мнению цензоров, исключительно эротическая часть женского тела,) и опустить подвернутые брюки; во-вторых, стоило мне на миг усомниться в наличии нефти в регионе, как, к прискорбию, мои сомнения оказались немедленно опровергнуты: вся моя подошва покрылась жирными липкими пятнами, которые, несмотря на яростные попытки оттереть их, предпринятые в гостиничном душе, надолго оставили противные коричневые следы на коже и пальцах ног, — я очень сожалел об отсутствии специальных чистящих средств, какие держала у себя матушка, а именно маленьких бутылочек доктора-не-помню-какого, эффективность которых, как мне кажется, — впрочем, совершенно безосновательно — проверена годами преступных испытаний по выведению пятен с нацистской формы, которую, как говорила матушка о белых скатертях, трудно привести в божеский вид.

Кстати, о козах и прикидах: мне совершенно необходимо отдать укоротить этот халат, в конце концов я психану и разобью башку об угол стола, прощай, Франц, прощай, наконец-то с тобой покончит Ближний Восток, а не мерзкий паразит, не черви, которые пожирают глаза изнутри, а всего лишь слишком длинный бедуинский бурнус, возмездие пустыни; уже так и видится заголовок в прессе: «Убит из-за полного неумения одеваться: сумасшедший университетский профессор нарядился, как Омар Шариф в „Лоуренсе Аравийском“». Как Омар Шариф или, скорее, Энтони Куин, сыгравший в фильме Ауду Абу Тайи[426] — Ауду, гордого бедуина из воинственного племени отважных ховейтатов, которые вместе с Лоуренсом в 1917 году отвоевали Акабу у османов, Ауда неистовый, находивший удовольствие в войне, бессменный проводник по пустыне всех востоковедов, — он сопровождал и Алоиса Музиля из Моравии, и Лоуренса из Англии, и отца Антонена Жоссана[427] из Ардеша. Этот доминиканский монах, получивший образование в Иерусалиме, встретил двух своих предшественников, и они стали тремя мушкетерами востоковедения вместе с Аудой Абу Тайи в качестве д’Артаньяна. Два священника, один искатель приключений и один бедуинский воин, великий истребитель турок… к несчастью, непредсказуемой международной политике было угодно, чтобы Музиль сражался в стане врагов Жоссана и Лоуренса; Ауда начинал Первую мировую с одним, а закончил союзником двух других, когда принц Фейсал[428], сын шерифа Мекки Хусейна, сумел убедить его поставить свою воинскую доблесть на службу арабского восстания[429].

Однако, если бы страна Жоссана спросила его мнение, он бы наверняка предпочел встать на сторону австрийского священника-исследователя, с которым во время долгих странствий на верблюдах по каменистым равнинам Леванта он имел удовольствие беседовать о теологии и арабских древностях, а не на сторону поджарого британца, чей заморский мистицизм опасно попахивал язычеством и чье правительство источало тлетворные запахи скрытой измены. Антонена Жоссана и Алоиса Музиля обстоятельства вынудили (вынудили относительно: рясы защищали их от военной службы, оба отправились служить добровольно) выступить друг против друга в борьбе за господство на Арабском Востоке, точнее, на территории между сирийской бадией и Хиджазом, где воинственные племена враждовали друг с другом и шла война кланов. Ауда (alias Энтони Куин) прекрасно относился и к одному и к другому; это был прагматик, увлекавшийся баталиями, оружием и воинственной поэзией древних. Говорят, его тело, покрытое шрамами от полученных ран, возбуждало любопытство местных женщин; согласно легенде, у него было, наверное, не меньше двадцати жен и множество детей.

Стоп, я забыл выключить радио. Я так и не купил себе инфракрасные наушники, позволяющие слушать музыку, не подключаясь к розетке. Я мог бы дойти до кухни, слушая Резу Шаджариана[430] или Франца Шуберта. Когда я включаю электрический чайник, лампочка на потолке начинает мигать. Это связанные между собой вещи. Чайник сообщается с потолочным светильником, даже если теоретически у этих двух предметов нет ничего общего. На столе незакрытый ноутбук разевает рот, словно серебряная лягушка. Куда же я положил пакетики с травяным чаем? Я не прочь послушать иранскую музыку, когда играют на таре — на таре[431] и на зарбе. Радио — друг страдающих бессонницей. Только те, кто страдает бессонницей, идут на кухню слушать «Klassiknacht»[432] на «Ö-1». Я уже протянул руку к приемнику, чтобы выключить его, но узнал Шумана, трио для струнных инструментов. Невозможно ошибиться.

Ага, нашел. Samsara Chai и Red Love[433] — нет, пусть себе лежат. Зачем только я их купил. Samsara Chai — это, скорее всего, настоящий чай. Ладно, ладно, тогда немного Red Love. Судя по надписи на упаковке, в нем только розовые лепестки, сушеная малина и цветы гибискуса. Почему я не держу у себя в ящиках заварочных пакетиков с ромашкой? Или с вербеной, или с мелиссой? Магазинчик лекарственных трав на углу пять или шесть лет тому назад закрыла довольно симпатичная дама, прекрасно ко мне относившаяся: похоже, я был у нее единственным покупателем; надо сказать, далекий от почтенного возраст ее лавочки не внушал доверия: обычный невзрачный магазин 1970-х, никакого очарования в оформлении, ничего особенного на пластиковых полках. С тех пор мне приходится покупать Samsara Love или еще бог весть что в супермаркете.

Да, точно, Шуман, я так и знал. Боже, уже три часа, ночь на дворе. Новости, как всегда, угнетающие, несмотря на вполне бодрый (благодаря его мягкости) голос диктора. В Сирийской пустыне палач с лондонским акцентом обезглавил заложника. Представим себе всю мизансцену, рассчитанную на запугивание западного зрителя: жрец в черной маске, совершающий жертвоприношение, коленопреклоненный заложник с опущенной головой — жестокие видеозаписи, где перерезают горло, вошли в моду лет десять назад, после гибели Дэниела Перла[434] в Карачи в 2002 году, а может, и еще раньше, когда начали воевать в Боснии и в Чечне; сколько еще было убито таким же образом — десятки, сотни людей, в Ираке и в других странах; спрашивается, почему выбран такой способ казни, почему надо резать шею кухонным ножом до тех пор, пока не отвалится голова; возможно, они не знают, какая сила у сабли или у топора. По крайней мере, саудиты, ежегодно обезглавливающие мириады несчастных, делают это в согласии с традицией, передающейся из поколения в поколение, а именно саблей, которой, как можно себе представить, орудует настоящий великан: палач наносит единственный удар по затылку приговоренного, раздробляя шейные позвонки и (но это в конечном счете как дополнение) отделяя голову от плеч, как во времена султанов. В сказках «Тысячи и одной ночи» множество голов отсечены таким же modus operandi[435], саблей по затылку; в рыцарских романах обезглавливают, как говорят французы, «одним махом» мечом или топором, положив голову приговоренного на плаху, как Миледи, жену Атоса в «Трех мушкетерах»; насколько я помню, обезглавливание, а не четвертование, сожжение или удушение являлось привилегией дворян, но Французская революция наведет в этом соответствующий порядок, изобретя гильотину; у нас в Австрии использовали виселицу, родственную испанской гарроте, ручному способу удушения. Разумеется, в Музее криминалистики выставлен образчик этой виселицы, Сара могла ознакомиться с ее устройством, а также — благодаря уникальной фотографии, сделанной в 1910 году, — с личностью самого знаменитого в истории Австрии палача Йозефа Ланга[436], где он, в котелке, с усами, в галстуке-бабочке и с улыбкой до ушей, позирует на скамеечке позади трупа только что собственноручно казненного человека, повешенного, лишенного жизни, задушенного, а вокруг стоят помощники и тоже улыбаются. Поглядев на фотографию, Сара вздохнула: «Улыбка труженика, отлично выполнившего свою работу», дав понять, что прекрасно поняла психологию Йозефа Ланга, чудовищно нормального ничтожества, образцового отца семейства, хваставшегося, что может так ловко отправить вас на тот свет, что «у вас останутся только приятные ощущения». «Однако твои сограждане одержимы поистине неуемной тягой к смерти», — говорила Сара. К кладбищенским впечатлениям. И даже к головам мертвецов: несколько лет назад во всех венских газетах и в самом деле писали о похоронах черепа Кара-Мустафы. Великий визирь, руководивший второй осадой Вены в 1683 году и проигравший сражение, бежал в Белград, где его удавили по приказу султана; помню, как я рассказывал недоверчивой Саре, что после удушения шелковым шнурком Кара-Мустафу[437] обезглавили post mortem[438] и сняли с его лица кожу, чтобы отослать в Стамбул как доказательство его смерти, а череп похоронили (полагают, что вместе с останками) в Белграде. Где Габсбурги, заняв через пять лет город, нашли его могилу. Череп Кара-Мустафы, Черного Мустафы, передали какому-то прелату, который, в свою очередь, передал его Арсеналу, а затем Музею истории города, где его выставляли на протяжении нескольких лет, пока один дотошный хранитель не рассудил, что этому мрачному старью больше не место среди жизнерадостных коллекций по истории Вены, и решил от него избавиться. Череп Кара-Мустафы, чей шатер стоял в двух шагах от Музея, в нескольких сотнях метров от земляной насыпи перед наружным рвом, окружавшим городские стены, на берегу Дуная, нельзя было выбросить в мусорный бак, и его похоронили в анонимной нише. Что может роднить эту турецкую реликвию с модой на головы усатых турок, обрамляющих фронтоны нашего прекрасного города? Вопрос как раз для Сары, уверен, она способна ответить на любой вопрос о смертной казни, о турках, об их головах, о заложниках и даже о кинжале палача, — там, в Сараваке, она наверняка слушает те же новости, что и мы, ту же озвученную газету, а может быть, и нет, кто знает. В Сараваке, возможно, рассказывают о последних решениях султана Брунея, а не об исламских убийцах в масках, разыгрывающих кровавый фарс под черным знаменем. В конце концов, это ведь европейская хроника. Жертвы — европейцы, у палачей лондонский выговор. Новый, жестокий радикальный ислам, родившийся в Европе и Соединенных Штатах, под западными бомбами, и единственные жертвы, которые принимаются в расчет, в конечном счете тоже европейцы. Бедные сирийцы. На самом деле наши медиа не интересует их участь. Устрашающий национализм трупов. Ауда Абу Тайи, гордый воитель Лоуренса и Музиля, сегодня наверняка сражался бы на стороне «Исламского государства», провозгласившего новый всемирный джихад после стольких других; у кого первого появилась эта мысль — у Наполеона в Египте или у Макса фон Оппенгейма[439] в 1914-м? Когда началась война, кёльнский археолог Макс фон Оппенгейм уже в возрасте, он уже успел открыть древнее поселение на холме Телль-Халаф; как многие востоковеды и арабисты того времени, он стал работать в Агентстве восточных новостей, берлинское отделение которого занималось сбором информации, поступающей с Востока и представляющей интерес для военных. Оппенгейм свой человек в правительственных кругах; это он убедил Вильгельма II[440] совершить официальную поездку на Восток и паломничество в Иерусалим; он верил в силу идеологии панисламизма и обсуждал это с самим Кровавым султаном Абдул-Хамидом II.[441] Спустя сто лет немецкие востоковеды лучше знали восточные реалии, чем востоковеды Бонапарта, когда те первыми, хотя и без особого успеха, пытались превратить маленького корсиканца в освободителя арабов от турецкого ига. Первая колониальная европейская экспедиция на Ближний Восток потерпела сокрушительное военное фиаско. Наполеон Бонапарт не получил ожидаемого признания как спаситель ислама, ему пришлось отступить перед коварными британцами; последние остатки славной армии победителей при Вальми, поредевшие из-за чумы, паразитов и английских ядер, были брошены, обречены на мучительное поражение, так что пользу из этой авантюры сумели извлечь лишь немногие науки, среди которых — по степени значимости — военная медицина, египтология и семитское языкознание. Вспоминали ли немцы и австрийцы о Наполеоне, призывая в 1914 году ко вселенскому джихаду? Идея (выдвинутая археологом Оппенгеймом) заключалась в том, чтобы призвать к неповиновению мусульман всего мира, марокканские пехотные батальоны, алжирских и сенегальских стрелков, индийских мусульман, кавказцев и туркмен, которых Тройственный союз[442] посылал сражаться на европейский фронт, поднять мятеж и начать партизанские действия в английских, французских и русских колониях с мусульманским населением. Австрийцам и османам идея понравилась, и 14 ноября 1914 года в стамбульской мечети Мехмеда Завоевателя[443] они на арабском языке от имени султана-халифа провозгласили джихад — без сомнения, чтобы придать символическое значение этой достаточно сложной фетве[444], призывавшей к священной войне против неверных, но исключавшей из числа нечестивцев немцев, австрийцев и представителей нейтральных стран. Вижу, как проступают очертания третьего тома сочинения, которое принесет мне славу:

О РРАЗЛИЧНЫХ ФОРРМАХ УМОПОМРРАЧЕНИЯ НА ВОСТОКЕ

Том третий

ПОРТРЕТЫ ВОСТОКОВЕДОВ КАК ПОВЕЛИТЕЛЕЙ ВЕРУЮЩИХ

Сразу же за призывом торжественная процессия проследовала до посольств Германии и Австрии, потом начались первые боевые действия: после речей турок-полицейский разрядил свой пистолет в благородные английские стенные часы в холле гранд-отеля «Токатлиан», и если верить воспоминаниям немецкого переводчика Шабингера, одного из создателей того торжественного воззвания, этот выстрел стал началом джихада, вовлекшего в сражение все силы востоковедов. Алоиса Музиля отправили к дорогим его сердцу бедуинским племенам, а воинственного Ауду Абу Тайи послали обеспечивать его безопасность. Британцы и французы не остались в долгу, мобилизовав своих ученых, Лоуренса, Жоссана, Массиньона[445] и иже с ними, чтобы объявить контрджихад, и, как известно, долгий поход Фейсала и Ауды Абу Тайи через пустыню завершился успехом.[446] Эти события связаны со становлением легенды о Лоуренсе Аравийском, однако, к несчастью для арабов, она закончится французским и английским мандатами на Ближний Восток. У меня в компьютере есть статья Сары о солдатах французских колониальных войск и немецком джихаде, с фотографиями образцового лагеря для военнопленных мусульман возле Берлина, который в то время посещали все этнологи и востоковеды; уверен, «разоблачительная» статья из иллюстрированного журнала «История» или еще бог весть какого издания подобного рода прекрасно подойдет под травяной чай и выпуск новостей.

Этих двух людей знают только по архивным документам, сохранившимся в Министерстве обороны, где терпеливо оцифровали почти миллион триста тридцать тысяч карточек, заведенных на миллион триста с чем-то тысяч погибших за Францию в период с 1914 по 1918 год. Рукописные карточки, заполненные образцовым почерком с нажимами и волосными линиями, лаконичны: в них черными чернилами указаны имя, фамилия, дата и место рождения погибшего солдата, звание, армейская часть, к которой он принадлежал, его личный номер, и жуткая графа, не поддающаяся гражданским эвфемизмам: «Тип смерти». Тип смерти не сочетается с поэзией; и все же тип смерти — это поэзия, темная, грубая, где слова оборачиваются пугающими картинами: «убит врагом», «раны», «болезнь», «торпедирован и потоплен», превращаются в бесконечное число вариантов, повторений и исправлений: упоминание «ранен» вымарано, а сверху написано «болезнь»; «пропал» вычеркнуто и заменено на «убит врагом», и это означает, что тело пропавшего найдено, но он все равно не вернется; повторное невозвращение живым удостоит его пометы «погиб за Францию» и вытекающих отсюда почестей. Еще на той же карточке указано место, где искомый тип смерти совершил свое дело, то есть поставил точку на жизненном пути солдата на этой земле. О двух бойцах, интересующих нас здесь, известно очень мало. Даже их гражданское состояние установлено лишь отчасти, что характерно для солдат колониальной армии. Только год рождения. Имена и фамилии изменены. Однако мне кажется, что они братья. По крайней мере, братья по оружию. Оба родом из города Ньяфунке[447], расположенного на берегу Нигера, к югу от Томбукту, на территории тогдашнего Французского Судана, сегодня именуемой Мали. Оба родились с разницей в два года, в 1890-м и 1892-м. Оба принадлежат к народу бамбара, к племени тамбура. Их зовут Баба и Муса. Их зачислили в разные полки. Они были волонтерами, по крайней мере, так называют взятых при облаве местных жителей: губернаторы каждого региона были обязаны поставить определенное число солдат, а в Бамако и Дакаре мало кто обращал внимание, каким образом набирали это количество. Совершенно неизвестно, что пришлось оставить Баба и Мусе, покидая Мали: ремесло ли, мать ли, жену ли, детей. Зато можно догадаться об их чувствах в момент отъезда — это капелька гордости за свои мундиры; безусловно, страх перед неизвестностью, но, главное, глубока незаживающая рана, причиненная расставанием с родной страной. Баба повезло, Мусе меньше. Баба сначала зачислили в инженерную часть; едва отплыв к Дарданеллам, где начиналась настоящая мясорубка, он на долгие месяцы застрял в Африке, в Сомали, где квартировала его часть.

Муса в начале 1916 года прибудет во Францию, в Марсель, где в лагере под Фрежюсом его обучат военному делу, а весной отправят под Верден. Можно только воображать, какое сильное впечатление произвело открытие Европы на этого сенегальского стрелка. Леса из незнакомых деревьев, спокойные реки, бороздящие зеленеющие по весне равнины, диковинные коровы с черными и белыми пятнами. И внезапно, когда за спиной остался лагерь и бесконечный марш от Вердена, ему открылся ад. Траншеи, колючая проволока, снаряды, столько снарядов, что тишина становится редким и тревожным сокровищем. Солдаты колониальных войск находят смерть вместе с белой пехтурой, которая сражается рядом с ними. Никогда еще выражение «пушечное мясо» не было столь оправданно. От взрывов люди разваливаются, словно манекены, рвутся от шрапнели, как бумага, вопят, истекают кровью, насыпи усеяны человеческими останками, перемолотыми мельницей артиллерии. 700 000 человек пали под Верденом, на обоих берегах Мёза. Засыпанные землей, сгоревшие заживо, разорванные пулеметными очередями и вбитые в землю тысячами снарядов. Муса, как все его товарищи, сначала трусил, потом стал бояться, потом пришел в ужас; но, охваченный страхом, он обрел смелость, чтобы бесстрашно следовать за капралом, подниматься и идти в атаку на заведомо неприступную позицию, которую все равно не удастся взять, и видеть, как твои братья по оружию падают вокруг тебя, толком не понимая, по какой такой загадочной причине ты сам остаешься невредим. Полоса обороны в силу обстоятельств именуется Конец-Боец; трудно поверить, что на месте горы трупов, превращенной весенними дождями в болото, где вместо водяных растений плавают пальцы и уши, могла стоять деревня. Наконец 24 мая 1916 года Муса Тамбура вместе с большей частью своего отделения попадет в плен, обороняя высоту 304, где только что погибли 10 000 солдат, безуспешно пытавшихся ее отстоять.

Примерно в то же самое время, когда Муса, чудом избежав смерти, спрашивал себя, жив ли еще его брат, Баба ставил свою палатку в окрестностях Джибути. Его батальон, как и другие колониальные части, переформируют. К ним присоединят солдат, вернувшихся из Индокитая, а потом отправят во Францию.

Не станем отрицать: для Мусы плен как гора с плеч; немцы к солдатам-мусульманам относятся по-особому. Мусу Тамбура отправили в лагерь для военнопленных, расположенный к югу от Берлина, в тысяче километров от линии фронта. Во время переезда он наверняка отметил, что немецкие пейзажи напоминают пейзажи, увиденные им на севере Франции. Лагерь, куда его интернировали, назывался лагерь Полумесяца, Halbmond-Lager, и располагался в Цоссене, возле Вюнсдорфа; лагерь зарезервировали для военнопленных «магометан» и тех, кого считали таковыми. Туда отправляли алжирцев, марокканцев, сенегальцев, малийцев, сомалийцев, гуркхов[448] из Гималаев, сикхов и индийских мусульман, уроженцев Коморских островов, малайцев, мусульман из Российской империи, татар, узбеков, таджиков и кавказцев. Лагерь напоминал небольшую деревню с симпатичной деревянной мечетью в турецком стиле; это первая мечеть, построенная в окрестностях Берлина. Мечеть военного времени.

Муса догадался, что для него война окончена, что здесь, в самом центре Пруссии, никакие снаряды его не достанут; но радоваться боязно. Конечно, он больше не рисковал стать калекой, что хуже смерти, но на смену постоянному фронтовому напряжению, ежедневной борьбе с минами и пулеметными обстрелами, занимавшей все мысли, пришло внутреннее уныние, ощущение поражения, изгнания, отчуждения. Тут, на территории между бараками и мечетью, ты среди тех, кто выжил, и можешь бесконечно рассказывать сказки своей страны на бамана[449], но здесь, вдали от реки Нигер, этот язык звучит инородно, сливаясь со всеми окружающими языками и судьбами. В том году Рамадан начался 2 июля; держать пост в бесконечные дни северного лета истинное мучение — настоящая темнота длится не более пяти часов. Перестав быть пушечным мясом, Муса стал добычей этнологов, востоковедов и пропагандистов; ученые со всех концов империи ехали в лагерь побеседовать с военнопленными, познакомиться с их нравами и обычаями; профессора в белых блузах фотографировали пленных, описывали, измеряли их черепа, заставляли рассказывать сказки и записывали их, чтобы потом изучать восточные языки и диалекты. На основе записей, сделанных в лагере в Цоссене, выполнено немало научных работ по лингвистике, таких как, например, работа Фридриха Карла Андреаса[450], мужа Лу Андреас-Саломе, об иранских языках Кавказа.

Единственное имеющееся у нас изображение Мусы Тамбура сделано в этом лагере. Речь идет о пропагандистском фильме, рассчитанном на мусульман, где снят наступающий в конце Рамадана праздник Ид,[451] отмечавшийся 31 июля 1916 года. Почетными гостями на нем стали родовитый пруссак и турецкий посол в Берлине. Мы видим, как Муса Тамбура вместе с тремя своими товарищами готовит ритуальный костер. Пленные мусульмане сидят, немцы с залихватскими усами стоят. Камера задерживается на гуркхах, живописных одеждах сикхов, марокканцах, алжирцах; с отсутствующим видом стоит посол Порты, а германский князь с любопытством и совершенно по-новому смотрит на бывших вражеских солдат, которых хорошо было бы подтолкнуть к массовому дезертирству или восстанию против колониальных властей: создатели фильма старались показать, что Германия является другом ислама, равно как и другом Турции. Годом раньше, в Стамбуле, востоковеды Германской империи в надежде взбунтовать колониальные войска против своих хозяев составили на классическом арабском языке текст, призывавший мусульман всего мира к джихаду против России, Франции и Великобритании. Отсюда съемка, которую Муса Тамбура, похоже, не замечает, полностью поглощенный разведением костра.

В образцовом лагере Цоссен делают и издают в пятнадцати тысячах экземпляров газету, скромно названную «Джихад», «газета для военнопленных магометан», выходящая параллельно на арабском, на татарском и на русском; вторая газета, «Кавказ», предназначена для грузин, а третья, «Хиндустан», на двух языках: урду и хинди. Переводчики и редакторы этих печатных изданий — пленные, востоковеды и «аборигены», оправдывающие германскую политику, большинство из них выходцы из провинций Оттоманской империи. Знаменитый археолог Макс фон Оппенгейм отвечал за публикации на арабском. Министерство иностранных дел и Военное министерство даже надеялись после столь желанного «обращения» солдат колониальных армий «повторно использовать» их в новой священной войне.

Мы толком не знаем, насколько реальным оказался немецкий джихад в сопредельных территориях; скорее всего, он практически свелся к нулю. Неизвестно даже, дошло ли это немецкое воззвание, например, до Баба Тамбура, находившегося в Джибути. Баба не знал, что его брат против своей воли принимает участие в немецкой затее; он представлял его, мертвого или живого, на фронте, эхо которого через цензуру долетало до границ Красного моря: героизм, слава и жертва — вот так Баба представлял себе войну. Он уверен, что там, во Франции, его брат доблестно сражается и стал героем. Но сам он чувствует неуверенность, желание попасть на фронт соседствует с дурным предчувствием. Наконец в начале декабря 1916 года, когда Мусе в Берлине грозила студеная зима, Баба узнал, что его батальон отправляют через Порт-Саид и Суэцкий канал в метрополию, на фронт. Батальон — 850 стрелков, которые в конце декабря должны погрузиться на пакетбот «Атос», принадлежащий Компании морских перевозок, красивый, почти новый корабль, 160 метров в длину и водоизмещением 13 000 тонн, следующий из Гонконга с грузом на борту; груз — это 950 китайских кули, уже занявшие помещения трюма; в результате отъезд состоится только в начале февраля, в то время, когда в Берлине Муса болеет, кашляет и мерзнет, непривычный к холодной прусской зиме.

Четырнадцатого февраля 1917 года «Атос» покинул Порт-Саид и через три дня, как раз когда стрелки, разместившиеся в каютах третьего класса, начали привыкать к свирепствующему морю, в нескольких милях от острова Мальта, встретил на своем пути немецкую подводную лодку № 65, выпустившую торпеду прямо в его левый борт. Нападение стоило жизни 750 пассажирам, и в их числе Баба, для которого вся война свелась к ее внезапному концу, безжалостному, ужасному взрыву и последовавшим за ним крикам боли и паники, а вскоре вода, затопившая трюмы, межпалубные пространства и легкие, поглотила и крики, и тела. Муса никогда не узнает о гибели брата, потому что спустя несколько дней сам умрет от болезни, в плену, в госпитале лагеря Цоссен, а если верить «типу смерти», указанному на его карточке, он «умер за Францию», и это единственный след его страданий далеко от дома, в лагере Полумесяца.

Какое безумие эта первая война, реально ставшая мировой! Как ужасно умереть в темном трюме! Я спрашиваю себя, существует ли до сих пор на юге Берлина, на песчанистых низинах, рассеченных озерами и испещренных болотами в районе Бранденбурга, джихадистская мечеть. Надо бы уточнить у Сары, действительно ли это одна из первых мечетей в Северной Европе; впрочем, у войны немало загадочных последствий. Немецкий джихад свел вместе самым неподходящим образом ученых Оппенгейма и Фробениуса[452], военных, турецких и немецких дипломатов, вплоть до алжирцев в изгнании и протурецки настроенных сирийцев, таких как друз Шакиб Арслан[453]. Как и сегодня, священная война — это что угодно, только не война за духовность.

Рассказывают, что монголы складывали пирамиды из отрубленных голов для устрашения жителей завоеванных ими стран; в конечном счете джихадисты в Сирии используют тот же самый метод — устрашение и запугивание, применяя к людям безжалостный способ убийства, до сих пор предназначавшийся только для баранов, — во имя священной войны им перерезают горло, а затем с усилием рассекают шею до полного отделения головы от туловища. Еще одна ужасная конструкция, сооруженная сообща. Идея джихада, на первый взгляд чуждая, привнесенная извне, какой бы враждебной она ни казалась, является результатом долгого и парадоксального коллективного совершенствования, синтезом бесчеловечной и космополитической истории — Бог хранит нас от смерти и Allah akbar, Red Love, отсечение головы и струнный октет Мендельсона-Бартольди.

Слава богу, новости закончились, возвращается музыка, Мендельсон и Мейербер, заклятые враги Вагнера, особенно Мейербер, предмет всепоглощающей вагнеровской ненависти, ужасающей ненависти, о которой я всегда спрашивал себя, являлась ли она причиной или следствием его антисемитизма: возможно, Вагнер стал антисемитом, потому что ужасно завидовал успеху и деньгам Мейербера. Вагнера не раздирают противоречия: в работе «Еврейство в музыке»[454] он оскорбляет Мейербера, того самого Мейербера, кому он на протяжении стольких лет чистил обувь, Мейербера, которому он стремился подражать, Мейербера, способствовавшего продвижению постановок «Риенци» и «Летучего голландца».[455] «Люди мстят за услуги, им оказанные», — говорил Томас Бернхард[456], вот фраза, характеризующая Вагнера. Рихард Вагнер находится не на высоте своих произведений. Вагнер непорядочен, как все антисемиты. Вагнер мстит за услуги, оказанные ему Мейербером. В своих прочувствованных рассуждениях Вагнер упрекает Мейербера и Мендельсона за отсутствие у них родного языка и, соответственно, за невнятное бормотание на местном наречии, которое даже через несколько поколений все равно будет иметь «семитское звучание». Отсутствие собственного языка обрекает евреев на отсутствие собственного стиля и на вероломство. Ужасный космополитизм Мендельсона и Мейербера мешает им достигнуть степени искусства. Какая невероятная глупость. Но Вагнер не глуп, значит он лицемерит. Он сознает, что его предложения глупы. В них говорит ненависть. Он ослеплен своей ненавистью, как будет ослеплен своей женой Козимой Лист во время переиздания памфлета, на этот раз под его собственным именем, двадцать лет спустя. Вагнер преступник. Исполненный злобы преступник. Если Вагнер знает Баха и ту гармонию, которую он столь виртуозно использует, чтобы коренным образом обновить музыку, он обязан этим Мендельсону. Мендельсону, который, будучи в Лейпциге, после долгого перерыва вновь вводит в репертуар Баха, уже основательно подзабытого. Я снова вижу отвратительное фото середины тридцатых годов, где немецкий полицейский, усатый и в каске с пикой, очень довольный собой, позирует перед статуей Мендельсона, прикованной к стреле подъемного крана и готовой к уничтожению. Этот полицейский — Вагнер. Пусть говорят что хотят, но даже Ницше коробило от непорядочности Вагнера. И не важно, что он недолюбливает маленького полицейского из Лейпцига по личным причинам. Он прав, что его коробит от Вагнера-антикосмополита, заблудившегося в галлюцинациях национализма. Для Вагнера более-менее приемлемыми являются Малер и Шёнберг. Единственное масштабное произведение Вагнера, которое можно слушать, — это «Тристан и Изольда», потому что оно единственное не является исключительно немецким или христианским. Кельтская легенда, возможно имеющая иранские корни или придуманная неизвестным средневековым автором, — какая разница. Но в «Тристане и Изольде» есть Вис и Рамин. Есть страсть Меджнуна, обезумевшего от любви к Лейле, страсть Хосрова к Ширин. Пастух и флейта. Море, унылое и пустынное. Абстрактная картина моря и страсти. Ни Рейна, ни золота, ни русалок, смешно плавающих по сцене. О, эти постановки самого Вагнера в Байройте, наверняка это было что-то вроде обывательского китча, но с претензией. Копья, крылатые каски. Как звали кобылу, которую Людвиг II Безумный подарил для спектакля? Какое-то смешное имя, но я его забыл. Должны существовать фотографии этой знаменитой клячи; бедняга, приходилось затыкать ей уши ватой и надевать наглазники, чтобы она не пугалась и не жевала прозрачные одеяния русалок. Забавно, первым восточным поклонником Вагнера стал турецкий султан Абдул-Азиз,[457] отправивший Вагнеру солидную сумму для проведения фестиваля в Байройте; к несчастью, султан умер, не успев насладиться копьями, шлемами, кобылой и несравненной акустикой театра, сооружению которого он поспособствовал.

Иранский наци из музея Абгине[458] в Тегеране, возможно, являлся поклонником Вагнера, кто знает, во всяком случае, когда в пустынном зале между двух роскошных ваз к нам подскочил круглый усатый тип лет тридцати, мы не ожидали, что, выкинув вперед руку, он заорет «Хайль Гитлер!». Сначала я решил, что это дурная шутка, подумал, что тип, предположив, что я немец, вознамерился таким своеобразным способом оскорбить меня, но потом сообразил, что мы с Фожье разговаривали по-французски. Бесноватый молодчик с улыбкой смотрел на нас, не опуская руки, и я спросил, что это с ним? Стоявший рядом со мной Фожье усмехался. Внезапно тип принял огорченный вид, став похожим на побитую собаку, и с сожалением вздохнул: «Ах, вы не немцы, как это печально». — «Печально indeed[459], мы, к несчастью, не немцы и не сторонники нацизма», — весело заявил Фожье. Малый, похоже, очень расстроился, он начал долгую обличительную речь в духе Гитлера, с патетическими восклицаниями, настаивая на том, что Гитлер был «красивый, очень красивый», «Гитлер гашанг, хейли гашанг!» — ревел он, сжимая в кулаке невидимое сокровище, несомненно сокровище ариев. Он долго объяснял, что Гитлер продемонстрировал всему миру, что немцы и иранцы являются единым народом, что этому народу предназначено управлять судьбами планеты, и, по его мнению, очень печально, что такие замечательные идеи до сих пор не получили своего воплощения. Посреди чаш, ритонов и расписных блюд Гитлер в облике иранского героя казался устрашающим и смешным одновременно. Фожье попытался продолжить дискуссию, узнать, «чем дышит» последний на Востоке наци (а может, и не последний), действительно ли он разбирается в теориях национал-социализма, а главное, к чему они приводят, но быстро оставил это занятие, потому что ответы просветленного юнца ограничивались размахиванием рук, что, без сомнения, означало: «Смотрите! Смотрите! Видите, как велик Иран!» — словно старинные изделия из стекла содержали в себе эманацию превосходства арийской расы. Впрочем, малый оказался очень вежливым; узнав, что мы не немецкие нацисты, он, пытаясь скрыть разочарование, пожелал нам отличного дня, незабываемого пребывания в Иране, поинтересовался, не нужно ли нам чего, и, подкрутив холеные усы à la Вильгельм II, щелкнул каблуками и удалился, оставив нас, по выражению Фожье, ошарашенными, ошеломленными и растерянными. Напоминание о старине Адольфе в самом центре малого дворца в стиле неосельджукидов, посреди музея Абгине и его чудес, оказалось настолько неуместным, что от него во рту образовался странный привкус, нечто среднее между взрывом хохота и растерянностью. Затем, когда мы вернулись в институт, я рассказал об этой встрече Саре. Как и мы, она сначала рассмеялась, а потом задалась вопросом, в чем смысл нашего смеха, — Иран казался нам таким далеким от европейских проблем, что этот иранский наци виделся всего лишь безобидным чудаком; в Европе он вызвал бы у нас гнев и возмущение, а здесь мы просто не верили, что он понимал подлинный смысл нацистских теорий. Расовые теории, связанные с принадлежностью к арийской расе, сегодня представлялись нам столь же абсурдными, как и измерение черепа для нахождения шишки языков. Чистейшее заблуждение. Однако эта встреча, продолжала Сара, является ярким свидетельством влияния пропаганды идей Третьего рейха в Иране — как во время Первой мировой войны, и зачастую сформулированных теми же лицами (среди которых неизменный Макс фон Оппенгейм); нацистская Германия пыталась завоевать расположение мусульман, чтобы в советской части Центральной Азии, в Индии и на Ближнем Востоке переиграть русских и англичан и снова призвать к джихаду. Начиная с 1930-х годов научные общества (университетские и вплоть до Германского востоковедческого общества) настолько прониклись духом нацизма, что добровольно включились в эту игру: нацисты консультировались у востоковедов, специализировавшихся по исламу, чтобы узнать, не предсказывал ли Коран в той или иной форме пришествие фюрера, на что, несмотря на все свое желание, ученые не могли ответить положительно. Тем не менее они предложили составить на арабском языке соответствующие тексты. Предусмотрели даже распространение на землях ислама портрета фюрера в образе предводителя правоверных, улыбающегося, в тюрбане и с орденами, похожими на те, что носили в эпоху Великой Порты, — портрета, пригодного для агитации мусульманских толп. Геббельс, шокированный этой ужасной картинкой, положил конец операции. Лицемерные нацисты, оправдывавшие использование «недочеловеков» в военных целях, не были готовы нахлобучить на голову своего верховного вождя тюрбан или тарбуш[460]. Востоковедению от СС, и в частности оберштурмбаннфюреру Виктору Кристиану, известному директору венского филиала востоковедческого общества, пришлось довольствоваться попыткой «десемитизировать» древнюю историю и ценой мошенничества наглядно объяснить историческое превосходство арийцев над семитами в Месопотамии, а также основать «школу для мулл» в Дрездене, где предстояло получать образование имамам СС, отвечавшим за вразумление советских мусульман: в своих теоретических раскладах нацисты никак не могли решить, кого должна обучать школа — имамов или мулл — и какое название следует дать этому своеобразному заведению.

К разговору присоединился Фожье; мы приготовили чай; тихо шумел самовар. Сара взяла кусочек кандиса[461] и принялась рассасывать его; сбросив туфли, она с ногами забралась в кожаное кресло. Тишину заполняли аккорды сетара[462], записанные на диск; стояла осень или зима, во всяком случае, уже стемнело. Как обычно, на заходе солнца Фожье начинал ходить кругами. Ему удалось продержаться еще час, затем тяга к зелью стала слишком сильной, и прежде, чем отправиться спать, он пошел выкурить трубку или косячок с опиумом. Я вспомнил его собственные советы эксперта, данные когда-то в Стамбуле, но, по-видимому, он им не следовал. Спустя восемь лет он стал завзятым курильщиком опиума, и мысль о возвращении в Европу, где доставать наркотик гораздо труднее, выбивала его из колеи. Он знал, что произойдет: в конце концов он начнет употреблять героин (он уже покуривал его в Тегеране, хотя и редко), столкнется с болезненной зависимостью и муками ломки. Помимо материальных трудностей (конец исследовательского гранта, отсутствие скорых перспектив найти работу в тайном обществе, именуемом Французским университетом, этом светском храме, где испытательный срок может тянуться всю жизнь), мысль о возвращении сопровождалась пугающим пониманием собственного состояния и паническим страхом распрощаться с опиумом — который он компенсировал избытком активности; он постоянно ходил на прогулки (как в тот день, когда повел меня в музей Абгине), на встречи, совершал сомнительные вылазки, не спал по ночам, пытаясь растянуть время и в вихре развлечений и наркотиков забыть о том, что его пребывание подходит к концу; однако с каждым днем тревога его нарастала. Директор Жильбер де Морган был не прочь избавиться от него; надо сказать, старомодный аристократизм старого востоковеда плохо сочетался с изобретательностью, независимостью и своеобразными темами исследований Фожье. Морган был убежден, что все его неприятности не только с иранцами, но и с посольством Франции случались из-за этого «современного товарища». Литература (по возможности классическая), философия и древняя история — вот темы исследований, интересовавшие лично директора. Представляете, говорил он, мне посылают еще одного политикана (так он называл студентов, изучающих современную историю, географию и социологию). Они там, в Париже, совсем с ума посходили. Мы бьемся, чтобы получить визы для исследователей, а в результате вынуждены подавать документы на тех, кто совершенно точно не понравится иранцам. И приходится лгать. Какое умопомрачение.

Умопомрачение и в самом деле являлось ключевым компонентом исследовательской работы европейцев в Иране. Ненависть, деформация чувств, ревность, страх, подтасовка являлись единственными связями, которые ученое сообщество с успехом развивало, по крайней мере в отчетах вышестоящим организациям. Коллективное умопомрачение, персональные закидоны, — чтобы не принимать такую обстановку близко к сердцу, Саре приходилось прилагать немало усилий. Свой принцип руководства Морган определял коротким словом le knout[463]. По старинке. Разве иранская администрация не насчитывает несколько тысячелетий? Следовало вернуться к священным принципам дисциплины: молчание и кнут. Разумеется, сей надежный метод имел свой недостаток, а именно основательно замедлял работу (как при постройке пирамид или дворца в Персеполе[464]). Он также взваливал больше тяжести на плечи Моргана, проводившего время в жалобных излияниях; как говорил он сам, у него не оставалось времени ни на что другое, кроме как надзирать за своими подчиненными. Научных работников он особенно не трогал. Не трогал Сару. К Фожье мог придраться. Временных иностранных сотрудников, поляков, итальянцев и меня, он, как говорят французы, ни в грош не ставил. Жильбер де Морган вежливо игнорировал нас, деликатно сбрасывал со счетов, позволяя нам пользоваться всеми льготами своего института, и прежде всего большим помещением, расположенным над офисными кабинетами, где Сара потягивала свой чай, где Фожье мог ходить кругами, где мы обсуждали теории безумца из музея Абгине (в итоге мы решили, что он сумасшедший), Адольфа Гитлера, позирующего в тарбуше или тюрбане на голове, и его вдохновителя и предшественника графа де Гобино, создателя арийской расовой теории; автор «Эссе о неравенстве человеческих рас» также был востоковедом, первым секретарем, а затем главой французской дипломатической миссии в Персии и в середине XIX века дважды побывал в Иране, а его сочинения обрели право издания в трех увесистых томах знаменитой книжной серии «Библиотека Плеяды», откуда, по мнению Моргана и Сары, несправедливо выкинули несчастного Жермена Нуво. Первый французский расист, вдохновитель Хьюстона Стюарта Чемберлена[465], крупного теоретика исполненного ненависти германофильства, ступил на эту стезю по советам Козимы Лист и Вагнера, ставших друзьями Гобино с ноября 1876 года; Гобино также являлся поклонником Вагнера; он напишет более пяти десятков писем Вагнеру и Козиме. К несчастью для последующих поколений, он пришелся очень кстати самой мрачной частью своего творчества; именно через байройтский кружок (в частности, через Чемберлена, будущего супруга Евы Вагнер) начнут свое страшное шествие его арийские теории об эволюции человеческих рас. Но, как заметила Сара, Гобино не антисемит, совсем наоборот. Он считает «еврейскую расу» одной из наиболее благородных, мудрых и предприимчивых, наименее упадочнической и наиболее защищенной от всеобщей деградации. Антисемитизм — это Байройт, это Вагнер, Козима, Хьюстон Чемберлен, Ева Вагнер[466] и примкнувшие к ним. Ошеломляющий список адептов байройтского кружка, ужасные свидетельства: Геббельс, держащий за руку умирающего Чемберлена, Гитлер на его похоронах, Гитлер — личный друг Винифред Вагнер… Когда подумаешь, что авиация союзников сбросила две зажигательные бомбы на Гевандхаус Лейпцигской филармонии, где служил бедняга Мендельсон, и ни одной на Фестивальный театр в Байройте, понимаешь, какая это несправедливость. Даже союзники невольно стали сообщниками арийских мифотворцев, хотя разрушение театра в Байройте было бы, разумеется, большой потерей для музыки. Впрочем, что за важность, его бы восстановили точь-в-точь, но Винифред Вагнер[467] и ее сын хотя бы представили себе, какие разрушения они принесли в мир, почувствовали бы боль от потери, видя, как преступное наследие их свекра и деда разлетается как дым. Если, конечно, бомбы могут искупить преступление. Не хочется вспоминать, что интерес Вагнера к Востоку (помимо влияния Шопенгауэра, Ницше и чтения «Введения в историю индийского буддизма» Бюрнуфа[468]) также пробудило «Эссе о неравенстве человеческих рас» графа де Гобино: оно привело Вагнера в восторг; как знать, возможно, Вагнер даже прочел «Три года в Азии» или «Азиатские повести». Сама Козима Вагнер перевела для журнала «Bayreuter Blätter» исследовательскую работу Гобино под названием «Что происходит в Азии»; Гобино часто посещал Вагнеров. Он сопровождал их в Берлин на триумфальную премьеру «Кольца нибелунгов», состоявшуюся в 1881 году, пять лет спустя после открытия театра в Байройте, за два года до смерти мэтра в Венеции, мэтра, который, как говорят, собирался в конце жизни написать буддистскую оперу «Победители», чье название, совершенно не соответствующее духу буддизма, ужасно рассмешило Сару — не меньше, чем некоторые высказывания бедняги Гобино: Сара отправилась за его сочинениями «в погреб», как называли институтскую библиотеку, и у меня перед глазами, именно когда начинается трансляция второй части октета Мендельсона, снова встает картина, как мы продолжаем читать вслух отрывки из «Трех лет в Азии». Даже Фожье прекратил беспокойно ходить кругами, чтобы сосредоточиться на прозе злополучного ориенталиста.

В личности Гобино присутствовало что-то трогательное; из всего творчества этого чудовищного поэта и далеко не выдающегося романиста реальный интерес представляют только его путевые заметки и повести, в основе которых лежат его собственные воспоминания. Он также был скульптором и даже выставил несколько мраморных бюстов, и среди них «Валькирия», «Аппассионата» и «Королева Маб» (Вагнер, Бетховен, Берлиоз: он отличался хорошим вкусом), работы, обладавшие, по мнению критиков, скорее выразительностью, нежели точностью исполнения. Его знали во властных кругах, он встречался с Наполеоном III, с его женой и его министрами; сделал карьеру дипломата, работал в Германии, два срока в Персии, в Греции, в Бразилии, в Швеции и Норвегии; был знаком с Токвилем, Ренаном, Листом и многими востоковедами своего времени, с Августом Фридрихом Поттом,[469] немецким специалистом по индоевропейскому языкознанию, и с Жюлем Молем[470], французским знатоком персидского языка, первым переводчиком «Шахнаме». Великий востоковед Юлиус Ойтинг[471] из немецкого Страсбурга[472] после смерти Гобино выкупил на деньги рейха все его наследие: скульптуры, рукописи письма, ковры, тот скарб, который каждый востоковед оставляет после себя; стараниями случая и Первой мировой войны в 1918 году эта коллекция вновь стала французской; неловко считать, что миллионы людей, погибших в этой нелепой войне, только и думали о том, как бы лишить Австрию адриатических пляжей и заполучить обратно старье из наследия Гобино, вышвырнутое тевтонами. К несчастью, все они погибли ни за что: миллионы австрийцев проводят свои каникулы в Истрии и Венето, а Страсбургский университет давно уже отказался выставлять в своем маленьком музее реликвии Гобино, жертвы теоретического расизма своего века, ибо они жгут руки хранителям музея.

Демократия приводила графа де Гобино в ужас. «Я смертельно ненавижу власть народа», — говорил он. Он умел жестко высмеять глупость, которую видел вокруг себя, глупость мира, населенного насекомыми, вооруженными орудиями разрушения, «готовыми уничтожить все, что я уважал, что я любил; мир, сжигающий города и разрушающий соборы, больше не нуждается ни в книгах, ни в музыке, ни в картинах, замещая их картошкой, бифштексом с кровью и белым вином», писал он в романе «Плеяды», открывающемся длинной обличительной речью против дураков, очень напоминающей речи современных правых интеллектуалов. Расистская теория Гобино покоилась на оплакивании: ощущении постепенного вырождения Запада и озлобленности против черни. Где империя Дария, где величие Рима? Но в отличие от своих последователей, он не возлагал на «еврейский фактор» ответственность за угасание арийской расы. Для него (и с этим вряд ли бы согласился Вагнер или Чемберлен) высшим образцом чистоты арийской расы является французское дворянство, что скорее смешно. Его юношеское произведение «Эссе о неравенстве человеческих рас» своим появлением обязано как лингвистическим аппроксимациям, так и начальным шагам гуманитарных наук; во время двух служебных поездок в Персию в качестве представителя имперской Франции Гобино познакомился с иранской реальностью: посетив Персеполь и Исфахан, он пришел к убеждению, что увидел подлинное величие арийцев. О своем пребывании в Персии он написал рассказ, блестящий, местами забавный, но никак не расистский в современном понимании этого термина, во всяком случае применительно к иранцам. Сара читала нам отрывки, рассмешившие даже беспокойного Фожье. Помню вот такую фразу: «Признаюсь, среди опасностей, подкарауливающих путешественника в Азии, я отвергаю притязания пострадавших от тигров, змей и мародеров и на первое место ставлю, бесспорно, британские обеды, кои мы вынуждены испытывать на себе». Изречение исключительно отрадное. Гобино еще добавил пару слов об «истинно сатанинских» блюдах, подаваемых англичанами, в домах которых, по его словам, выходишь из-за стола больным или голодным, «умирающим от колик или от голода». Его впечатления от Азии представляют собой смесь высоконаучных описаний с ужасно смешными рассуждениями.

У этого напитка кисловатый привкус леденца, неестественный английский привкус, как сказал бы Гобино. Нисколько не напоминает цветы гибискуса из Египта или Ирана.[473] Надо бы мне пересмотреть свое суждение об октете Мендельсона, это, оказывается, еще более сложное произведение, чем я предполагал. «Ö-1», «Klassiknacht», все-таки моя жизнь довольно тосклива, я мог бы сейчас читать, вместо того чтобы, включив радио, мусолить давние иранские воспоминания. Псих из музея Абгине. Боже, каким скучным был Тегеран. Вечный траур, серая пыльная дымка, загазованность. Тегеран или смертная казнь. При малейших проблесках света тоска лишь усиливалась; сногсшибательные увеселения золотой молодежи в северных районах развлекали нас некоторое время, но потом их разительный контраст с омертвевшими общественными пространствами погрузил меня в глубочайшее уныние. Роскошные молодые женщины в сексуальных одеяниях принимали эротические позы, тянули турецкое пиво или водку, танцевали под запрещенную музыку из Лос-Анджелеса, а затем снова закутывались в платки и пальто и терялись в добропорядочной исламской толпе. Присущий Ирану контраст между бирун и андарун — внутренним пространством дома и внешней средой, частным и общественным, — отмеченный уже Гобино, Исламская республика довела до крайности. Войдя в квартиру или приехав на виллу в северных кварталах Тегерана, внезапно можно оказаться среди молодых людей в купальных костюмах, которые со стаканом в руке прогуливаются вокруг бассейна, бегло болтают на английском, французском или немецком и, развлекаясь и потягивая контрабандный алкоголь, забывают царящую снаружи серость и отсутствие будущего у иранского общества. На таких вечеринках присутствовала какая-то безысходность, безнадежность, готовая у самых отчаянных и наименее обеспеченных трансформироваться в яростную энергию революционеров. В зависимости от времени и правительства полиция нравов[474] совершала рейды более или менее часто; потом ходили слухи, что такого-то арестовали, такой-то попался на курении, такой-то пришлось пройти унизительную проверку у гинеколога, чтобы доказать отсутствие внебрачных сексуальных отношений. Эти рассказы, всегда напоминавшие мне суровое испытание у проктолога, которому Верлена подвергли в Бельгии после его эскапады с Рембо, отражали повседневную жизнь города. Интеллектуалы и университетские сотрудники, в основном уже утратившие задор юности, делились на несколько категорий: тех, кто преуспел, сумев обеспечить себе более-менее комфортабельное существование «в стороне» от общественной жизни; тех, кто отчаянно лицемерил, получив от режима теплое местечко и извлекая из него наибольшую выгоду; и тех, довольно многочисленных, кто страдал от хронической депрессии, от необъяснимой тоски, с которой они более или менее удачно справлялись, с головой уходя в науку, воображаемые путешествия или искусственные райские уголки. Я спрашиваю себя, что стало с Парвизом[475], великим седобородым поэтом, от которого давным-давно не поступало известий; я мог бы ему написать, но этого я не делал. Какой предлог найти? Можно попробовать перевести на немецкий одно из его стихотворений, но это настоящий кошмар — переводить с языка, который не знаешь досконально; кажется, что плывешь во мраке, и тихое озеро принимаешь за волнующееся море, а источник наслаждения за глубокую реку. В Тегеране было проще, он находился рядом и мог объяснить мне, слово за словом, смысл своих текстов. Возможно, он тоже уехал из Тегерана. Возможно, он уже живет в Европе или в Соединенных Штатах. Но я сомневаюсь. Причиной тоски Парвиза (как и тоски Садега Хедаята) явились две неудавшиеся попытки уехать из страны, во Францию и в Голландию, когда он вернулся через два месяца: ему не хватало Ирана. Но, вернувшись в Тегеран, он через несколько минут снова возненавидел своих сограждан. Он рассказывал, что среди женщин из пограничной полиции, тех, кто проверяет ваш паспорт в аэропорту Мехрабад, трудно провести различие между палачами и жертвами; они все носят черные капюшоны средневековых палачей и не улыбаются вам; рядом с ними стоят солдаты в куртках защитного цвета, вооруженные штурмовыми винтовками G-3 «сделано в Исламской Республике Иран»; глядя на них, не определишь, стоят ли они здесь для того, чтобы защищать этих женщин от иностранцев, высаживающихся из нечистых самолетов, или чтобы их расстреливать, если те проявят неуместную симпатию к иностранцам. Никогда не знаешь (Парвиз шептал эти слова с насмешливой покорностью, совершенно иранской смесью печали и иронии), когда женщины Исламской революции становятся хозяйками, а когда заложницами власти. Чиновницы в длинных черных чадрах из Fondation des desherités[476] являются самыми состоятельными и самыми влиятельными женщинами в Иране. Я живу среди призраков, говорил он, теней, воронов из толпы, приговоренных к казни через повешение, которых, из соображений пристойности, плотно закутывают в черную вуаль, потому что непристойностью здесь является не смерть, ибо умирают всюду, а птица, взлет, цвет, особенно цвет женской плоти, ослепительно-белой, белой ослепительно, — эта плоть никогда не видит солнца и рискует ослепить мучеников своей чистотой. Палачи в черных траурных капюшонах у нас также являются жертвами, которых в любой момент могут повесить, чтобы наказать за их неистребимую красоту, и вешают, вешают и бичуют, а для забавы бьют палками то, что любят и находят красивым, и сама красота тоже берет кнут, берет веревку, топор и рождает мак мучеников, цветок без аромата, чистый цвет, чисто случайно рожденный на склоне, красный, прекрасный, красный, — нашим цветам мученика запрещен любой макияж, ибо они воплощают страдания и умирают обнаженными; цветы мученика имеют право умереть красными, не облачившись в черное. Для государства губы всегда слишком красны, оно видит в этом непристойную конкуренцию: только святые и мученики могут распылять нежную краску своей крови над Ираном, женщинам это запрещено, соблюдая приличия, они должны красить губы в черный-черный и вести себя скромно, когда мы их душим. Смотрите, смотрите! Нашим хорошеньким мертвецам некому завидовать, они достойно раскачиваются на высоте стрелы крана, казненные исключительно пристойно, не стоит упрекать нас за отсутствие технологии, мы народ красоты. Наши христиане, к примеру, просто потрясающи. Они празднуют смерть на кресте и поминают своих мучеников совсем как мы. Наши зороастрийцы просто потрясающи. Они носят кожаные маски, отражающие пламя величия Ирана, они дают своим телам сгнить и кормят птиц своей мертвой плотью. Наши мясники просто потрясающи. Они умерщвляют скот самым достойным образом, как во времена пророков и Божественного света. Мы могущественны, как Дарий, нет, еще могущественнее, как Ануширван[477], еще могущественнее, как Кир, еще могущественнее, пророки проповедовали революционную истовость и войну, на войне мы дышали кровью, словно боевым газом.

Мы умели дышать кровью, наполнять наши легкие кровью и в полной мере извлекать пользу из смерти. На протяжении веков мы научились превращать смерть в красоту, кровь в цветы, в фонтаны крови, заполнили музейные витрины предметами, запятнанными кровью, и разбитыми очками мучеников, и мы этим гордимся, ибо каждый мученик — это мак, и он красный, а в нем частичка красоты, присущей этому миру. Мы создали народ с хлипким красным телом, он живет в смерти и счастлив в Парадизе[478]. Мы натянули черную ткань над Парадизом, чтобы защитить его от солнца. Мы омыли наши трупы в райской реке. Парадиз — персидское слово. Мы даем прохожим выпить мертвой воды в наших черных траурных шатрах. Парадиз — название нашей страны, кладбищ, где мы живем, название жертвоприношения.

Парвиз не умел говорить прозой, во всяком случае на французском. Мрачное настроение и пессимизм он берег для стихов на персидском; сам он не считал себя серьезным и всегда с удовольствием смеялся; кто, как Фожье или Сара, достаточно хорошо знал язык, мог по достоинству оценить это и часто хохотал, слушая, как Парвиз с удовольствием рассказывает смешные неприличные анекдоты, удивляя всех тем, что великий поэт такие знает. Парвиз нередко вспоминал свое детство, прошедшее в Куме в 1950-е годы. Его отец был верующим, философом, и, если мне не изменяет память, в своих текстах Парвиз всегда называл его «человек в черном». Благодаря «человеку в черном» он прочел персидских философов от Авиценны до Али Шариати[479] и поэтов-мистиков. Парвиз знал наизусть невероятное количество классических стихов — Руми, Хафиза, Хаджу[480], Низами, Бедиля[481] и современных: Нимы Юшиджа[482], Шамлу[483], Сепехри[484] и Ахаван-Салеса[485]. В его передвижной библиотеке были Рильке, Есенин, Лорка, Шар; он знал наизусть (на персидском и в оригинале) тысячи стихов. В день нашей встречи, узнав, что я из Вены, он порылся в памяти, подобно тому как листают антологию, и вернулся из этого короткого внутреннего путешествия со стихотворением Лорки на испанском «En Vienna hay diez muchachas, un hombre donde solloza la muerte y un bosque de Paloma disecadas»[486], в котором я ничего не понял, и ему пришлось мне переводить: «В Вене есть десять девушек, плечо, на котором рыдает смерть, и лес голубиных чучел», потом он серьезно посмотрел на меня и спросил: «А это правда? Я никогда там не был».

Вместо меня ответила Сара: «О, совершенно верно, особенно по части голубиных чучел».

«Очень интересно, целый город-таксидермист», — заметил он.

Я не был уверен, что беседа пойдет в том направлении, в котором мне бы хотелось, и, сделав большие глаза, посмотрел на Сару, что ее тотчас развеселило: вот какой обидчивый австриец! — ничто так не радовало ее, как возможность выставить напоказ мои недостатки; квартира Парвиза была маленькая, но комфортабельная, полная книг и ковров; по странному стечению обстоятельств она находилась на проспекте, носящем имя поэта, то ли Низами, то ли Аттара[487], уже не помню. Важные вещи забываешь очень легко. Пора прекращать мыслить вслух: вот будет позорище, если вдруг кто-то решится это за мной записать. Боюсь, что меня сочтут психом. Не таким, как тот субъект в музее Абгине или как друг Биглер, а так, с приветом. Тип, который разговаривает со своим радиоприемником и своим ноутбуком. Который спорит с Мендельсоном и со своей чашкой чая Red Love с кислинкой. Ах да, я же мог привезти из Ирана самовар. Интересно, что Сара сделала со своим самоваром. Привезти самовар вместо дисков, музыкальных инструментов и сборников поэзии, которую я никогда не пойму. А разве раньше я разговаривал в одиночестве? Неужели я распределял роли, голоса, персонажи? Однако, старина Мендельсон, должен признаться, я плохо знаю твое творчество. Что ты хочешь, невозможно все слушать, надеюсь, ты не сердишься. Зато я бывал в твоем доме в Лейпциге. Видел бюстик Гёте на твоем рабочем столе. Гёте, твой крестный и твой первый учитель. Гёте, разглядевший талант в двух маленьких мальчиках, в Моцарте и в тебе. Я видел твои акварели, твои прекрасные швейцарские пейзажи. Твою гостиную. Твою кухню. Видел портрет женщины, которую ты любил, и сувениры, привезенные из гастрольной поездки в Англию. Твоих детей. Представил себе, как к тебе пришли Клара и Роберт Шуман, а ты выбежал из кабинета им навстречу. Клара выглядела ослепительно: крошечная шляпка, волосы зачесаны назад, несколько локонов ниспадают на виски, обрамляя лицо. У Роберта из-под мышки торчали ноты, а его правая манжета была запачкана чернилами, и тебя это рассмешило. Вы устроились в гостиной. В это же утро ты получил письмо из Лондона от Игнаца Мошелеса[488]: тот дал свое согласие приехать в Лейпциг, чтобы преподавать в недавно основанной тобой консерватории. Мошелес обучал тебя искусству игры на фортепиано. Ты сообщаешь эти хорошие новости супругам Шуман. Значит, вы будете работать вместе. Разумеется, если Шуман согласится. И он соглашается. Потом вы обедаете. Потом идете гулять, я всегда считал вас любителями дальних прогулок, Шумана и тебя. Жить тебе оставалось еще четыре года. Через четыре года Мошелес и Шуман понесут гроб с твоим телом.

А спустя семь лет настанет очередь Шумана: в Дюссельдорфе он попытается утопиться в Рейне, затем наступит безумие.[489]

И я, дружище Мендель, спрашиваю сам себя, с чем мне придется встретиться раньше: со смертью или с безумием?

«Доктор Краус! Доктор Краус! Приказываю вам ответить на этот вопрос. Судя по последним исследованиям post mortem, проведенным законоведами души, коими являются психиатры, Шуман, похоже, был сумасшедшим не более, чем вы или я. Он всего лишь печалился, глубоко печалился по причине своих сложных любовных отношений, по причине угасания страсти, и от печали хотел забыться в алкоголе. Два долгих года он провел в психиатрической лечебнице, где Клара оставила его угасать, вот в чем правда, доктор Краус. Единственным человеком (вместе с Брамсом, но, согласитесь, Брамс в счет не идет), который посетил его, была Беттина фон Арним[490], сестра Брентано, и она это подтверждает. По ее мнению, Шумана безосновательно заточили в больницу. Он не похож на Гёльдерлина в его башне.[491] Впрочем, последний большой цикл для фортепиано „Утренние песни“, написанный почти за полгода до помещения Шумана в клинику, вдохновлен Гёльдерлином и посвящен Беттине Брентано фон Арним. Вспоминал ли Шуман о башне Гёльдерлина на берегу Неккара, было ли ему страшно, как вы считаете, Краус?

— Доктор Риттер, я глубоко убежден, что любовь может истощить нас. Но ни за что нельзя ручаться. Во всяком случае, друг мой, я советую вам попринимать эти лекарства, чтобы немного отдохнуть. Вам нужен покой и отдых. Но нет, я не пропишу вам опиум, чтобы замедлить ваш метаболизм, как вы просите. Замедляя метаболизм, мы отнюдь не отодвигаем момент смерти, не растягиваем время, доктор Риттер, это было бы слишком просто.

— Но, дорогой Краус, какие же тогда лекарства давали Шуману на протяжении тех двух лет, что он находился в психиатрической лечебнице в Бонне? Куриный бульон?

— Не знаю, доктор Риттер, ни хрена я не знаю. Знаю только, что тогдашние врачи диагностировали melancholia psychotica, и этот диагноз послужил причиной его помещения в клинику.

— Ах, как ужасны эти врачи, никогда они не выступят против коллеги! Шарлатаны, Краус, шарлатаны! Продажные! Melancholia psychotica, my ass! Он был само обаяние, по крайней мере, так утверждает Брентано! У него всего лишь немного съехала крыша, совсем немного. А воды Рейна привели его в чувство, оживили его, ведь он настоящий немец, Рейн возродил его, русалки его обласкали, и хоп! Представляете, Краус, уже перед посещением Брентано он потребовал нотную бумагу, издание Каприсов Паганини и атлас. Вы только подумайте, Краус, атлас! Шуман захотел посмотреть мир, уехать из Эндениха от своего палача доктора Рихарца[492]. Посмотреть мир! Не было никаких оснований держать его в доме умалишенных. Причиной его несчастий стала жена. Клара, которая, несмотря на все отчеты, получаемые из Эндениха, никогда не приезжала к нему. Клара, буквально исполнявшая преступные рекомендации доктора Рихарца. Это Клара несет ответственность за тот кризис, который врачи превратили в длительное предание забвению. Страсть, конец страсти, любовные терзания сделали его больным.

— Что вы хотите этим сказать, доктор Риттер, допивая ваше ужасное зелье из искусственных лепестков, вы считаете, что сами, возможно, заразились безумием, только в меньшей степени? Что у вас также совсем „немного съехала крыша“ и причиной тому любовная история, а вовсе не продолжительная и опасная болезнь?

— Доктор Краус, мне бы очень хотелось, чтобы вы оказались правы. Я также хотел бы оказаться правым в отношении Шумана. „Утренние песни“ такие… такие необычные. Не вписываются в стиль шумановской эпохи, в его музыкальную палитру. Шуман был вне себя, когда написал „Утренние песни“ за несколько недель до роковой ночи, как раз перед последними „Geistervariationen“, всегда меня пугавшими, написанными незадолго до прыжка в Рейн. Mи-бемоль мажор. Тема, родившаяся из слуховой галлюцинации, мелодичный звон в ушах или божественное откровение, бедный Шуман. Ми-бемоль мажор, тональность „Прощальной сонаты“[493] Бетховена. Призраки и прощания. Утро, прощание. Бедный Эвзебий. Бедный Флорестан, несчастные соратники Давида.[494] Бедные мы».

3:45

Иногда я спрашиваю себя, нет ли у меня самого галлюцинаций. Когда я вспоминаю «Прощальную сонату» Бетховена, на канале «Ö-1» в передаче «Klassiknacht» анонсируют сонату опус 111[495] того же самого Бетховена. Может быть, они составляют свою программу, пуская музыкальные произведения в обратном порядке: поздний Шуман, затем Мендельсон, Бетховен; не хватает Шуберта; если я и продолжу слушать, уверен, они исполнят какую-нибудь симфонию Шуберта, сначала был камерный октет, затем фортепианная музыка, не хватает только сочинения для оркестра. Я вспомнил «Прощальную сонату», а Тридцать вторую сонату Томас Манн в «Докторе Фаустусе» называет «прощанием с сонатой». Неужели мир и вправду начинает прислушиваться к моим желаниям? И вот у меня на кухне появляется волшебник Манн; когда я рассказываю Саре о своей юности, я всегда вру, я говорю ей: «Читая „Доктора Фаустуса“, я понял, что хочу стать музыковедом; прочитав в четырнадцать лет „Доктора Фаустуса“, я открыл для себя музыку» — какая чудовищная ложь. Я никогда не хотел стать музыковедом. На крайний случай — доктором Серенусом Цейтбломом[496], исключительно вымышленным созданием; в худшем случае — Францем Риттером, в детстве мечтавшим стать часовщиком. Призвание скандалезное. Как, дорогой Томас Манн, дорогой мой Чародей, как объяснить миру, что ребенком я просто обожал часы и ходики? Меня немедленно примут за самодовольного консерватора (каковым я, впрочем, и являюсь), не увидят во мне мечтателя, творца, одержимого временем. Между тем, дорогой Манн, от времени до музыки всего один шаг. Именно это я говорю себе, когда мне грустно. Конечно, ты не добился успехов в мире чудесных механизмов, ходиков с кукушкой и водяных часов, но ты покорил время музыкой. Музыка — это прирученное время, время воспроизводимое, время, отлитое в форму. И мы хотим, чтобы и в наручных, и в стенных часах оно было достоверным, это время, чтобы оно не смещалось ни на одну микросекунду; видите, к чему я хочу прийти, доктор Манн, дорогой нобелевский лауреат, маяк европейской литературы. Пристрастие к часам перешло мне от деда, не спеша, деликатно прививавшего мне любовь к их совершенным механизмам, к шестеренкам, которые ставят с помощью лупы, к спиральным пружинкам (спиральная пружина, говорил он, отличается от вертикального маятника тем, что ее крутящий момент, наибольший в начале, к концу уменьшается, следовательно, нужны компенсаторные ограничители растяжения, чтобы пружина не раскручивалась слишком быстро). Страсть к часовым механизмам предопределила мои занятия музыкой, где также речь шла о сдержках и противовесах, старинных пружинных механизмах, колебаниях и ритме, и вот последняя цель этого отступления: Саре я не лгу, ну, только чуть-чуть, когда говорю ей, что музыковедение — мое призвание, музыковедение, соотносящееся с музыкой так же, как производство часов со временем, mutatis mutandis[497]. Ах, доктор Манн, вижу, как вы хмурите брови, вы никогда не были поэтом. Вы написали именно роман о музыке, «Фаустус», с этим согласны все, кроме бедняги Шёнберга, а тот, если судить по слухам, очень ревниво относился к музыке. Ах эти музыканты. Никогда не довольны. Непропорционально развитое эго. Вы говорите, Шёнберг — это Ницше плюс Малер, неподражаемый гений, а он жалуется. Жалуется, что вы называете его не Арнольд Шёнберг, а, разумеется, Адриан Леверкюн. Возможно, он был бы счастлив, если бы вы посвятили ему шестьсот страниц романа, четыре года вашего гения, назвав его собственным именем, Шёнбергом, даже если, в сущности, это был не он, а Ницше, читающий Адорно[498] и ставший отцом мертворожденного ребенка. Естественно, сифилитик Ницше, как Шуберт, как Гуго Вольф[499]. Доктор Манн, не желаю вас обидеть, но история с борделем кажется мне несколько надуманной.[500] Посмотрите на меня, можно подхватить совершенно экзотическую заразу и при этом не иметь никаких любовных отношений с безродной проституткой, страдающей профессиональным заболеванием. Какая ужасная история: человек, следующий за предметом своей любви за пределы борделя, спит с ней, точно зная, что подхватит опасную бактерию. Возможно, именно поэтому Шёнберг на вас обиделся, впрочем, претензии вряд ли оправданны: он не похож на сифилитика. Бедняга, представьте себе его сексуальную жизнь после выхода «Доктора Фаустуса». Сомнения его партнерш. Разумеется, я преувеличиваю, ведь никто никогда об этом не думал. Для вас болезнь являлась противопоставлением здоровью нацистов. Заявить права на болезнь тела и духа означало напрямую оскорбить тех, кто решил уничтожить всех сумасшедших в первых же газовых камерах. Вы правы. Думается, вы могли бы выбрать другой недуг, например туберкулез. Простите меня, извините, очевидно, это было невозможно. Но туберкулез, даже если бы вы не написали «Волшебную гору», предполагает изоляцию от общества, концентрацию больных в одном месте, в знаменитых санаториях, в то время как сифилис — проклятие, сберегаемое для себя, одна из тех болезней одиночества, что разрушают вас в уединении. Туберкулезники и сифилитики, именно они творили историю искусства в Европе — публика, общество, туберкулез или уединение, стыд, сифилис. Предлагаю обе эти категории ввести в понятийный аппарат европейского искусства — вместо дионисийского и аполлонического.[501] Рембо: туберкулезник. Нерваль: сифилитик. Ван Гог? Сифилитик. Гоген? Туберкулезник. Рюккерт? Сифилитик. Гёте? О, еще какой туберкулезник! Микеланджело? Чудовищный туберкулезник. Брамс? Туберкулезник. Пруст? Сифилитик. Пикассо? Туберкулезник. Гессе? Начинал сифилитиком, стал туберкулезником. Рот? Сифилитик. Австрийцы в основном сифилитики, кроме Цвейга, который, разумеется, является образцовым туберкулезником. Посмотрите на Бернхарда: совершенный, потрясающий сифилитик, несмотря на свои больные легкие. Музиль: сифилитик. Бетховен? Ох, Бетховен. Задаешься вопросом, не был ли сифилис причиной глухоты Бетховена, бедняга Бетховен, у него a posteriori[502] нашли все недуги. Гепатит, алкогольный цирроз и, ясное дело, сифилис, медицина набрасывается на великих людей. На Шумана, на Бетховена. Знаете, что его убило, господин Манн? Что сегодня стало известно из более-менее надежного источника? Свинец. Отравление свинцом. Да, господин Манн. Такой же сифилис, как шашлык из масла. Но откуда тогда взялся свинец? Держу пари, не отгадаете. От врачей. Это то самое пресловутое дурацкое лечение тех шарлатанов, которые убили Бетховена и которые, без сомнения, сделали его глухим. Жуть, вы не находите? Я дважды побывал в Бонне. В первый раз — когда учился в Германии, а второй раз совсем недавно, чтобы прочесть лекцию о Востоке Бетховена и «Афинских развалинах»; по такому случаю я встретился с призраком своего друга Бильгера. Но это уже другая история. Вы видели слуховые трубки Бетховена в его доме-музее в Бонне? Нет ничего более устрашающего. Тяжелые молоточки, консервные банки с трубами, создается впечатление, что удержать их можно только двумя руками. Ага, вот опус 111. Вначале это соната. Еще не «Прощание». Первая часть в целом построена на контрастных вторжениях и сдвигах — например, величественное вступление. Кажется, будто прыгаешь в отходящий поезд, будто что-то пропустил, входишь в мир, что начал вращаться еще до нашего рождения, слегка сбитый с толку этой пониженной седьмой ступенью, звучание forte — словно колонны античного храма. Портик нового мира, десятитактный портик, под которым мы проходим прямо в до минор, слияние мощи и хрупкости. Отвага, радость, провозглашение. Действительно ли рукопись Тридцать второй сонаты хранится в собрании Бодмера в Бонне? Доктор Манн, я знаю, вы встречались со знаменитым Гансом Конрадом Бодмером. Самым крупным коллекционером всего, что связано с Бетховеном. С 1920 по 1950 год он терпеливо собирал все — ноты, письма, мебель, самые разные предметы; он привозил эти реликвии на свою цюрихскую виллу и демонстрировал концертировавшим в городе исполнителям, Бакхаузу[503], Корто[504], Казальсу[505]. Щедро тратя швейцарские франки, Бодмер восстановил Бетховена, как восстанавливают разбитую античную вазу. Склеил то, что оставалось разрозненным на протяжении почти ста лет. Знаете, доктор Манн, какой экспонат в этом собрании возмущает меня больше всего? Рабочий стол Бетховена? Тот самый, что был у Стефана Цвейга, за которым он написал бо́льшую часть своих книг и который в результате продал другу Бодмеру вместе со своей коллекцией рукописей? Нет. Его дорожный письменный прибор? Его слуховой аппарат? И снова нет. Его компас. У Бетховена был компас. Маленький компас в металлическом корпусе, медном или латунном, выставленный в витрине рядом с его тростью. Карманный компас, круглый, с крышкой, похожий, как мне кажется, на современные модели. Роскошная круговая шкала с цветными отметками, с великолепной розой ветров. Известно, что Бетховен очень любил совершать пешие прогулки. Но он кружил по Вене, зимой по центральным улицам, летом по окраинам. Но чтобы попасть в Гринцинг или Аугартен[506], компас не нужен — разве что он брал с собой компас, когда направлялся в Венский лес или когда шел через виноградники к берегу Дуная в Клостернойбург. А может, он собирался совершить дальнее путешествие? В Италию, например? В Грецию? А может, Хаммер-Пургшталь убедил его поехать посмотреть Восток? Хаммер предложил Бетховену положить на музыку «восточные» тексты, как свои собственные, так и переводные. Похоже, мэтр на это так никогда и не согласился. Кроме «Афинских развалин» ужасного Коцебу, у Бетховена больше нет «восточных» сочинений. Есть только компас. У меня есть его копия — скорее, похожая модель. Мне не часто приходится им пользоваться. Кажется, он вообще не покидал стен этой квартиры. Поэтому, лежа на полке с закрытой крышкой, он всегда, до бесконечности, показывает одно направление. Закрепленная на вертикальной шпильке в паре капель воды, двойная стрелка с красным и синим концом, старательно вытянувшаяся вдоль силовых линий магнитного поля, показывает на восток. Я всегда спрашивал себя, где Сара раздобыла этот непонятный артефакт. Мой бетховенский компас всегда показывает на восток. О, это не только стрелка, нет, нет, как только вы попытаетесь по нему сориентироваться, вы заметите, что опорное направление этого компаса не северное, а восточное. Компас розыгрышей & сюрпризов. Я долго играл с ним, проделал десятки опытов, направляясь к окну кухни, к окну гостиной, к окну спальни, и он действительно всегда показывал направление на восток. Сара хохотала до колик, глядя, как я, держа в руках этот чертов компас, хожу кругами по квартире. Она говорила мне: «Ну, ты уже вернулся?» С этим компасом совершенно невозможно найти нужное направление. Я направлял стрелку в сторону Вотивкирхе, стрелка быстро останавливалась, замирала, я поворачивал колесико, чтобы ее кончик указывал на N, но азимут утверждал, что Вотивкирхе находится на востоке, а вовсе не на юге. Компас просто врет, он не работает. Сара прыскала со смеху, ужасно довольная своей шуткой: ты даже компасом пользоваться не умеешь! Да говорю тебе, он указывает на восток! И в самом деле, если вместо N под стрелкой помещали Е, тогда все, как по волшебству, становилось на свои места: север оказывался на севере, юг на юге, Вотивкирхе на Рингштрассе. Я не понимал, как это возможно, какая магия создала компас, указывавший на восток, а не на север. Магнитные полюса Земли бунтуют против такой ереси, этот компас явно из арсенала черной магии! Сара хохотала до слез, глядя на мое растерянное лицо. Она отказывалась объяснить мне, в чем тут загвоздка; я был ужасно раздражен и вертел чертову стрелку во всех направлениях. Колдунья, ответственная за чары (или, по крайней мере, за покупку компаса: даже величайшие маги не гнушаются покупать свои штучки), в конце концов сжалилась над моим отсутствием воображения и по секрету сообщила мне, что на самом деле у этого компаса есть две отдельные, разделенные картонкой стрелки; намагниченная стрелка находится внизу и не видна, а другая, подчиненная ей, расположена под углом в девяносто градусов к магниту, иначе говоря — по оси «восток — запад». Ну и зачем это? Разве только для того, чтобы быстро, не прибегая к подсчетам, определить, в каком направлении находится Братислава или Сталинград; больше я ничего не придумал.

— Франц, тебе не хватает воображения. Ты оказался владельцем редчайшего компаса, направленного в сторону востока, компаса иллюминатов, артефакт Сухраварди. Загадочная палочка лозоходца.

Вы спросите, дорогой господин Манн, какое отношение мог иметь великий персидский философ XII века Сухраварди, обезглавленный в Алеппо по приказу Саладина[507], к компасу Бетховена (или, по крайней мере, к его жульнической подделке, приобретенной Сарой). Сухраварди, родом из деревни Сохревард, что на северо-западе Ирана, и открытый для Европы (а также для большей части иранцев) Анри Корбеном (я вам уже рассказывал о кожаных креслах Корбена, в которых мы грызли фисташки в Тегеране?), специалистом по Хайдеггеру, принявшим ислам и посвятившим Сухраварди и его последователям целый том своего объемного труда «Ислам». В Иране Анри Корбен, без сомнения, считается самым влиятельным из европейских мыслителей, чья многолетняя работа издателя и комментатора способствовала обновлению традиционной шиитской мысли. И прежде всего обновленному истолкованию трудов Сухраварди, основателя «восточной теософии», мудрости озарения, наследника Платона, Плотина, Авиценны и Зороастра. Со смертью Аверроэса[508] (латинская Европа на этом остановилась) мусульманская метафизика угасла во мраке Запада, но продолжала сверкать на Востоке в теософии мистиков, учеников Сухраварди. Именно этот путь, по мнению Сары, указывает мне мой компас, путь Истины в лучах восходящего солнца. Первым востоковедом в строгом смысле этого слова является казненный в Алеппо шейх восточного озарения, ишрак восточного Света. Мой друг Парвиз Бахарлу, поэт, проживающий в Тегеране, знаток радостной печали, часто рассказывал нам о Сухраварди, о философии ишрак и ее соотношении с маздаистской[509] традицией Древнего Ирана, невидимым звеном, связующим современный шиитский Иран с Древней Персией. Для него это философское течение являлось гораздо более содержательным и новаторским, нежели течение, основателем которого стал Али Шариати, предложивший новое прочтение шиизма как оружия революционной борьбы, которое Парвиз называл «засохшей рекой», ибо в нем отсутствовало духовное начало, отчего традиция иссякла. По мнению Парвиза, находящиеся у власти иранские муллы, к несчастью, не знали, что делать ни с одним, ни с другим: не только революционные идеи Шариати не пришлись ко двору (Хомейни уже в начале революции назвал его идеи достойными порицания инновациями), власти вычеркнули из своей религии теософский и мистический аспекты, заменив суровым велайат-е факих,[510] «попечительством законоведов»: вплоть до второго пришествия Махди, невидимого имама, призванного восстановить справедливость на земле, за управление отвечают мирские чиновники, а не духовные посредники Махди[511]. В свое время эта теория вызвала множество нареканий великих аятолл, таких как аятолла Шариатмадари[512], получивший образование в Куме, отец Парвиза. Впрочем, Парвиз добавлял, что велайат-е факих оказал огромное влияние на призвания — число кандидатов в муллы увеличилось стократно, ибо мирской авторитет позволял набивать карманы (а только Богу известно, сколь глубоки карманы мулл) с большей легкостью, чем духовное служение, сулящее богатое вознаграждение в мире загробном, но слишком скудное в нашем грубом мире: так, в Иране расцвели тюрбаны, по крайней мере, их стало столько, сколько в свое время чиновников в Австро-Венгерской империи, это точно. Так много, что некоторые духовные лица сегодня жалуются, что чиновников в мечетях больше, чем правоверных, что пастырей все больше, а овец для стрижки все меньше, примерно как в Вене на закате империи, когда начальников было больше, чем подчиненных. Сам Парвиз объяснял, что, живя в исламском раю на земле, он не видел причин, зачем ему ходить в мечеть. Религиозные собрания, где толчется множество народу, говорил он, являются политическими митингами и тех и других: чтобы собрать жителей южных районов города, заказывают несколько автобусов, и те весело садятся в них, довольные бесплатной прогулкой и трапезой, которую им предлагают после окончания совместной молитвы.

И все же Иран философов и мистиков никуда не делся и, подобно подземной реке, продолжал струиться под ногами у равнодушных мулл; носители эрфана,[513] духовного знания, продолжали традицию издателей и комментаторов. Великие персидские поэты напоминали об идущей от сердца молитве, возможно неслышной в городском шуме Тегерана, однако глухой стук сердца являлся одним из постоянных ритмов города и страны. Вращаясь в обществе интеллектуалов и музыкантов, мы практически забывали о черной личине режима, черной траурной ткани, окутавшей все, до чего режим смог дотянуться, почти избавились от захир — видимости, чтобы приблизиться к батин — к нутру, к потаенному, к силам зари.[514] Почти — потому что Тегеран умел заставать вас врасплох, надрывать вам душу и погружать в бездумную тоску, где нет ни восторга, ни музыки, — например, безумный неогобинист из музея Абгине с его гитлеровскими приветствием и усами или мулла, повстречавшийся мне в университете, преподаватель неизвестно чего, обвинивший нас в том, что у нас, христиан, три бога, что мы проповедуем человеческие жертвоприношения и пьем кровь, — следовательно, мы не просто неверующие, а stricto sensu[515] кровожадные язычники. Если хорошенько подумать, меня в первый раз назвали христианином: впервые бесспорность моего крещения использовал другой, чтобы указать на меня и (в данных обстоятельствах) выразить мне свое презрение, точно так же как в музее Абгине, где меня впервые назвали немцем, чтобы зачислить в ряды сторонников Гитлера. Подобное насильственное приклеивание ярлыков, звучавших как приговор, Сара воспринимала гораздо острее, чем я. Фамилия, которую она могла бы носить, в Иране приходилось хранить в тайне: даже если Исламская республика официально покровительствовала иранским евреям, маленькая община, существовавшая в Тегеране уже четыре тысячелетия, постоянно становилась жертвой притеснений и придирок; последних немногочисленных представителей иудаизма, оставшихся со времен Ахеменидов[516], то и дело подвергали арестам, пыткам и казням через повешение после громких процессов, больше напоминавших средневековые суды над колдунами, нежели современное правосудие, где их обвиняли — среди тысяч других причудливых статей обвинения — в подделке лекарств и попытке отравить мусульман Ирана от имени, разумеется, Государства Израиль, одно только упоминание которого в Тегеране ассоциировалось с чудовищами и волками из детских сказок. И даже если Сара на самом деле не была ни еврейкой, ни католичкой, следовало соблюдать осторожность (принимая во внимание ту легкость, с какой полиция вербовала шпионов) и скрывать те немногие связи, которые она могла поддерживать с сионистским обществом, которое официальные лица Ирана, судя по их речам, страстно желали истребить.

Странно, почему сегодня в Европе так легко приклеивают ярлык «мусульманин» на всех, кто носит фамилию арабского или тюркского происхождения. Диктат навязанных идентичностей.

О, вторая экспозиция темы. Надо слушать затаив дыхание. Все стирается. Все проходит. Мы вступаем на неизведанную почву. Все бежит. Надо признать, ваши страницы, посвященные Тридцать второй сонате Бетховена, способны вызвать ревность музыковедов, дорогой Томас Манн. Заика-лектор Кречмар играет на фортепиано и, заикаясь и превозмогая собственные fortissimi, изо всех сил выкрикивает свои комментарии. Ах, что за персонаж. Заика, рассуждающий о глухом. Почему нет третьей части в сонате op. 111? Пожалуй, я предложу вам собственную теорию. Третья часть представлена имплицитно. Своим отсутствием. Она на небе, в тишине, в будущем. Потому что ее ждешь, она уничтожает дуализм контрастного столкновения первых двух частей. Третья часть была бы медленной. Медленной, очень медленной или очень быстрой, все равно, лишь бы длилась бесконечно. По сути, это тот же самый вопрос, что разрешение Тристанова аккорда. Двойной, двусмысленный, вносящий смятение, ускользающий. Фуга. Ложный круг, невозможность возвращения, подчеркнутая самим Бетховеном в начале композиции, во вступлении maestoso, только что нами прослушанном. Уменьшенная септима. Иллюзия долгожданной тоники, тщетные надежды людей, которых с легкостью обманывает судьба. То, что хотелось бы слышать, чего хотелось бы дождаться. Безграничное упование на обновление, любовь, утешение, а следом непонятная тишина. Нет третьей части. Это ужасно, не правда ли? Искусство и восторг, радости и страдания людские громогласно звучат в пустоте. Все, что нам дорого, фуга, соната, все бренное размывается временем. Слушайте финал первой части, гениальную коду, заполняющую пространство, замирающую после долгой гармонической последовательности, — даже промежуток между обеими частями не имеет четких границ. От фуги к вариации, от бурления к эволюции. Далее следует ариетта, adagio molto, выдержанная в удивительном ритме, — шаг к простоте небытия. Опять Иллюзия, не Сущность; ее не найти в вариациях, ее не объять фугой. Только подумаешь, что любовь ласково коснулась тебя, как тут же чувствуешь, что катишься кубарем по лестнице. Странной лестнице, ведущей только к начальной своей ступени — не в рай и не в ад. Полагаю, вы согласитесь, господин Манн, что гениальность этих вариаций состоит в многообразии формы. Именно в этом и заключается жизнь — жизнь хрупкая, связующая все на свете. Красота — это переход, преобразование, колдовские силы живого мира. Эта соната живет именно потому, что она переходит от фуги к вариации и пробивается в никуда. «Что есть в ядре? Ничто. Оно здесь есть, и здесь оно». Разумеется, вы не можете знать эти строки Пауля Целана, господин Манн, потому что, когда они были напечатаны, вы уже умерли.

Ничем

Мы были, есть, останемся ничем,

Которое цветет

Ничейной розой, розою

Ничьей.

В горней тишине все ведет нас к этой пресловутой третьей части, чья-то ничейная роза, какая-то роза ничья.

Однако, дорогой Томас Манн, я ведь проповедую обращенному, ибо знаю, что вы со мной согласны. Вы не против, если я выключу радио? Под конец Бетховен меня утомляет. Особенно эта бесконечная трель перед финальной вариацией. Бетховен отсылает меня к небытию; к компасу Востока, к прошлому, к болезни и к будущему. Здесь жизнь заканчивается на тонике; просто pianissimo, в тональности до мажор, чистое трезвучие, а следом вздох кварты. И небытие.

Главное, не потерять направление на восток. Франц, не теряй направление на восток. Выключи радио, прекращай разговаривать вслух с волшебным призраком Манна. Манн — друг Бруно Вальтера[517]. Дружба продолжалась в изгнании, дружба протяженностью в тридцать пять лет. Томас Манн, Бруно Вальтер и случай Вагнера. Вечная апория Вагнера. Бруно Вальтер — ученик Малера, которого мюнхенская буржуазия выгонит с должности музыкального руководителя, ибо он, будучи семитом, бесчестил немецкую музыку. Не начищал до блеска вагнеровскую статую. В Соединенных Штатах он станет одним из выдающихся дирижеров всех времен. И почему я сегодня вечером ополчился на Вагнера? Наверное, это влияние компаса Бетховена, того, который указывает на восток. Вагнер — это захир, видимость, зловещий бесстрастный Запад. Он перегораживает подземные реки. Вагнер — это плотина, с ним ручеек европейской музыки выходит из берегов. Вагнер перекрывает все. Разрушает оперу. Топит ее. Всеобъемлющее творение становится тоталитарным. Что есть в его ядре? Все. Иллюзия всего. Пение, музыка, поэзия, театр, живопись со всеми декорациями, актерская труппа и даже природа с нашим Рейном и нашими конями. Вагнер — это Исламская республика. Несмотря на свой интерес к буддизму, Вагнер превращает несхожесть в христианское эго. Буддистская опера «Победители» становится христианской оперой «Парсифаль». Только Ницше сумел воспротивиться притяжению этого магнита. Только он сумел распознать его опасность. Вагнер: туберкулезник. Ницше: сифилитик. Ницше мыслитель, поэт, музыкант. Ницше хотел средиземноморизировать музыку. Ему нравилась экзотическая экспансивность «Кармен», звучание оркестровой музыки Бизе. Он любил. Ницше видел любовь в солнце, заливавшем море по дороге в Рапалло, в потаенном свечении итальянского побережья, где насыщенная зелень залита серебром. Ницше понял, что проблема Вагнера не столько в тех вершинах, которых он сумел достичь, сколько в невозможности передать их по наследству, смерть традиции, в которую больше не вливали (в те же мехи) свежего вина. Удручающее вагнерианство его последователей. Причастность к Вагнеру обходится дорого. Вагнер хотел оставаться одинокой скалой, лодки всех своих последователей он направил на рифы.

Для Ницше обретение христианства в «Парсифале» невыносимо. Грааль Парсифаля звучит почти как личное оскорбление. Заточение в самом себе, в иллюзорном мире католичества.

Вагнер — настоящее бедствие для музыки, утверждает Ницше. Болезнь, невроз. Лекарство — это «Кармен», Средиземноморье и испанский Восток. Цыганка. Легенда о любви, отличная от легенды о Тристане. Надо ослабить музыку. Ничего иного Ницше не говорит. Ницше раз двадцать слушал «Кармен». Кровь, насилие, смерть, быки; любовь как удар судьбы, как тот цветок, который бросают вам, обрекая на страдания. Цветок, который вместе с вами увядает в тюрьме, не теряя при этом своего аромата. Языческая любовь. Трагическая. Для Бизе Восток — это Италия, именно на Сицилии молодой Жорж Бизе, лауреат Римской премии, находит следы владычества мавров, жгучие страсти под ярким небом, лимонные деревья, мечети, переделанные в церкви, женщин, одетых в черное, новеллы Мериме,[518] того самого, которого обожает Ницше. В одном из писем усатый провидец (так называемое «письмо о летучей рыбе», где он пишет, что живет «каким-то странным образом на гребне волн») объясняет, что трагическая целостность новеллы Мериме переходит в оперу Бизе.

Бизе женился на еврейке и придумал Цыганку. Бизе женился на дочери Галеви[519], написавшего «Иудейку», оперу, которую вплоть до 1930-х годов чаще всего ставили в Парижской опере. Говорят, Бизе умер за дирижерским пультом, дирижируя «Кармен», во время терцета из сцены гадания, в тот самый момент, когда три цыганки, переворачивая роковую карту, восклицают: смерть! смерть! Я спрашиваю себя, так ли это на самом деле. Существует целая тайная организация роковых цыганок в литературе и музыке, начиная с Миньоны, смуглолицей девчонки из «Вильгельма Мейстера»[520] Гёте и до Кармен, включая дерзкую Эсмеральду Гюго, — будучи подростком, я ужасно перепугался, прочитав «Изабеллу Египетскую», роман Ахима фон Арнима, мужа Беттины Брентано; до сих пор помню начало текста, ужасно мрачного, когда старая цыганка показывает юной Белле треножник на холме и говорит, что это виселица, поставленная возле ручья; а твой отец висит там наверху. Не плачь, говорит она, сегодня ночью мы снимем его и бросим в ручей, и поплывет он к своим в Египет; возьми плошку с мясом и стакан вина и помяни его сама, как подобает. И я представлял себе, как при свете полной луны юное создание пытается разглядеть виселицу, где раскачивается труп ее отца; я видел, как Белла в одиночестве ест мясо и пьет вино, оплакивая Цыганского герцога, своего отца, труп которого ей предстояло снять с виселицы, чтобы предать его бурному потоку, такому быстротечному, что он перенесет тело на другой берег Средиземного моря, в Египет, колыбель мертвецов и цыган, и в моем детском воображении все дальнейшие опасные приключения Беллы, создание волшебного гомункула, встреча с молодым Карлом Пятым, все это не шло ни в какое сравнение с жутким началом, где останки герцога Михаила со скрипом раскачивались в ночи на верхушке виселицы, а рядом ребенок совершал свою погребальную трапезу. Если бы пришлось выбирать цыганку, я предпочел бы Беллу, а не Кармен: когда родители первый раз взяли меня с собой в Венскую оперу, в этот ритуальный поход каждого сынка из буржуазного семейства, давали «Кармен», дирижировал Карлос Клайбер,[521] — меня поразил оркестр, звучание оркестра, количество его музыкантов, равно как и шуршащие платья певиц и жгучий эротизм танцев, но обескуражило кошмарное французское произношение этих богинь; увы, вместо возбуждающего испанского акцента Кармен, ее роль исполняла русская певица, а Микаэлу — немецкая, она говорила солдатам: «Нет, нет, я фернусь», что казалось мне (сколько лет мне могло тогда быть, наверное, лет двенадцать) ужасно смешным. Я приготовился слушать французскую оперу, действие которой происходит в варварской Испании, но я совершенно не понимал ни разговорных речитативов, ни арий, где слова произносились на каком-то марсианском сабире[522]; я не знал, что, к несчастью, этот волапюк является языком сегодняшней оперы. На сцене суматошно толкались цыганки, военные, ослы, лошади, летала солома, кинжалы, все ждали, когда из-за кулис выскочит настоящий бык, которого Эскамильо (тоже русский) должен прикончить на месте; Клайбер за дирижерским пультом подпрыгивал, пытаясь заставить оркестр играть громче, еще громче, все время громче, с такой неестественной силой, что даже ослы, лошади, бедра, мелькавшие из-под юбок, и груди, выскакивавшие из декольте, выглядели участниками скромного сельского праздника — по треугольникам били так, что казалось, у исполнителей вот-вот вывернется плечо, из духовых инструментов вылетало столько воздуха, что разлетались волосы у скрипачей и юбки у работниц сигарной фабрики, струнные заглушали голоса певцов, вынужденных реветь, как ослы или кобылы, позабыв о всех нюансах, чтобы их услышали, и только хору мальчиков — «Вместе с новым караулом» и т. д. — это громыхание так понравилось, что они, потрясая деревянными ружьями, тоже стали петь как можно громче. На сцене толпилось столько народу, что непонятно, как они ухитрялись двигаться, не срываясь в оркестровую яму, шапки, шляпки, колпаки, розы в прическах, зонтики, ружья, много всего разного, безграничное буйство жизни, музыкальный сумбур, приумноженный, насколько я помню (а моя память всегда преувеличивает), произношением актеров, отчего текст больше походил на урчание голодного желудка, — к счастью, моя мать заранее терпеливо поведала мне трагическую историю любви дона Хозе к Кармен; я прекрасно помню, как задал вопрос: а зачем он ее убил? Зачем убивать предмет своей любви? Если он ее любит, зачем пронзать ее кинжалом? А если он ее больше не любит, если он женился на Микаэле, откуда у него столько ненависти, чтобы убить Кармен? Эта история показалась мне в высшей степени неправдоподобной. Мне представлялось очень странным, почему только Микаэле удалось найти затерянный в горах приют контрабандистов, а вовсе не полиции. Еще более непонятно, почему в конце первого акта дон Хозе позволил Кармен бежать из тюрьмы, в то время как он ее почти совсем не знал. Ведь она же ударила несчастную девушку ножом. Неужели у дона Хозе не было чувства справедливости? Матушка вздыхала, говоря, что я ничего не понимаю в любви. К счастью, Клайбер, с его оглушительным оркестром, дал мне возможность забыть рассказ и сосредоточиться на танцевавших на сцене женщинах, на их костюмах, их вызывающих позах, их телодвижениях, обольстительных и сладострастных. Цыганки — это история страсти. Начиная с «Цыганочки» Сервантеса, в представлениях европейцев цыгане считались страстными и неукротимыми, миф о свободе и странствиях проник всюду, вплоть до музыки: через оперных персонажей, а также мелодии и ритмы. Ференц Лист в своем труде «О цыганах и цыганской музыке в Венгрии» после мрачного антисемитского предисловия на двадцать четыре страницы, посвященного евреям в искусстве и музыке (все те же абсурдные вагнеровские аргументы: скрытность, космополитизм, отсутствие творческого начала и гения, компенсируемое подражанием и способностями: гении Бах и Бетховен против талантливых подражателей Мейербера и Мендельсона), пишет о свободе как основополагающей характеристике «этой загадочной расы», цыган. Мозг Листа, разъеденный расовой теорией и антисемитизмом, борется за спасение цыган — ведь они противопоставляют себя евреям, заявляет он, они ничего не скрывают, у них нет ни Библии, ни собственного Завета; цыгане — воры по определению, так как они не подчиняются никаким правилам, как любовь в «Кармен», «которая никогда не знала законов». Дети свободы гонятся за «мимолетными впечатлениями». Они готовы на все, чтобы ощутить причастность к природе. Цыган чувствует себя счастливым, когда засыпает в березовой роще, сообщает нам Лист, когда он всеми фибрами души и тела впитывает в себя эманации природы. Свобода, природа, мечта, страсть — цыгане Листа образцовый романтический народ. Но Лист глубже, а его любовь сильнее, когда он забывает о расовых барьерах, которыми он только что отгородил рома[523], и начинает рассматривать их вклад в венгерскую музыку, в цыганские мелодии, питающие венгерскую музыку, — цыганские странствия дают пищу музыке, из этих музыкальных авантюр Лист создаст рапсодию. Соединение музыкальных мотивов кочевых племен (откуда в свое время вышли загадочные венгры) становится первым шагом к рождению венгерской музыки. В Испании другая ситуация, туда цыгане (зингари) не принесли ничего выдающегося (старая гитара, звучащая, словно визг пилы, в расслабленной атмосфере Сакромонте[524] или полуразрушенных дворцов Альгамбры, не может считаться музыкой, говорит он), только на бескрайних равнинах Венгрии пламенный цыган может, по его мнению, наилучшим образом выразить себя, — я представляю себе Листа в Испании, среди забытой роскоши, оставшейся после Альмохадов[525], или в мечети Кордовы, усердно разыскивающего цыган, чтобы послушать их музыку; в Гранаде он прочел «Альгамбру» Вашингтона Ирвинга, услышал звук падавших в чашу фонтана Львов голов Абенсеррагов[526], отсеченных саблей палача, — американец Вашингтон Ирвинг, друг Мэри Шелли и Вальтера Скотта, стал первым писателем, воскресившим эпос испанских мусульман, первым заново составил хронику завоевания Гранады и описал жизнь в Альгамбре. Странно, что Лист в звуках расстроенной, по его словам, гитары услышал лишь заурядные аккорды, — впрочем, он признался в своем заблуждении. Доменико Скарлатти[527] повезло: во время своего пребывания в Андалусии, при скромном дворе в Севилье, ему довелось услышать множество мелодий утраченной мавританской музыки, подхваченной цыганами и использованной ими при создании музыки фламенко; этот мотив вносит оживление в барочную музыку и, благодаря самобытности Скарлатти, становится элементом развития европейской музыки. Цыганская страсть, разгоравшаяся на окраинах Европы, в окружении венгерских пейзажей и холмов Андалусии, передает свою энергию музыке, именуемой «западной», — еще один кирпичик в теорию Сары об «общей постройке». Но теория Листа противоречит ей: изолируя, в согласии с «расовой теорией» Гобино, цыганский вклад в музыку, Лист отчуждает его, нейтрализует; он признает этот вклад, однако рассматривает его исключительно как древнюю реку, влившуюся из «чуждого, как и евреи, народа» в исконно венгерскую музыку: его рапсодии называются Венгерские рапсодии, а не Цыганские рапсодии… Великое осознание «национальной» исключительности, историческое конструирование музыки «немецкой», «итальянской», «венгерской» как выражения духа одноименной национальности в точности соответствует расовой теории, но на деле мгновенно опровергается ее же собственными теоретиками. Внезапные смены тональностей в некоторых сонатах Скарлатти, заостренные интервалы цыганской гаммы[528] (Лист пишет о «затейливой орнаментике и неожиданных акцентах») напоминают удар кинжалом в классическую гармонию, удар кинжалом, нанесенный Кармен, когда она метит косым крестом лицо одной из работниц табачной фабрики. Я мог бы обратить внимание Сары на цыган, обитающих на Востоке и практически не изученных: на турецких чинган, сирийских навар, иранских лули, проживающих в странах Центральной Азии со времен Сасанидов[529] и шахиншаха Бахрам Гура[530] и ведущих как кочевой, так и оседлый образ жизни на землях, раскинувшихся от Индии до стран Магриба. В классической персидской поэзии цыгане предстают вольными веселыми музыкантами; они красивы, как полная луна, они танцуют и соблазняют, притягивают к себе любовь и вожделение. Я совсем не знаю их музыки, возможно, она отличается от иранской, а может, напротив, является питательной средой, из которой произрастают иранские лады. Между Индией и равнинами Западной Европы свободно пульсирует кровь их загадочных языков, всего, что они возили с собой во время кочевий, вычерчивая другую, тайную карту огромной страны, протянувшейся от Инда до Гвадалквивира.

Я вновь возвращаюсь к любви. Болтаю маленькой ложечкой в пустой чашке. Хочется ли мне еще немного травяного чая? Единственное, в чем я уверен, так это в том, что мне не хочется спать. Что пытается сказать мне судьба в эту ночь? Я мог бы раскинуть карты; если бы я хоть что-нибудь в них смыслил, воспользовался бы картами Таро.

Мадам Созострис[531] — знаменитая гадалка,

Страдала насморком, но, несмотря на это,

Слыла мудрейшей женщиной в Европе,

С колодою чертовских карт.

Вот моя карта, Утонувший финикийский моряк. В общем, повешенный на восточный лад — в воде. Бойтесь смерти через утопление. Да, у Бизе:

Mais si tu dois mourir,

Si le mot redoutable

Est ecrit par le sort,

Recommence vingt fois,

La carte impitoyable

Repetera: la mort!

Encore! Encore!

Toujours la mort!

Encore! Le desespoir!

Toujours la mort![532][533]

Умереть от руки Кармен или мадам Созострис — это, в общем, одно и то же, что в лоб, что по лбу, как говорят французы. Анонс скорой смерти, такой же, как в изящной лаконичности постскриптума одного из последних писем Ницше, гиганта с глиняными усами:

«P. S. Эту зиму я проведу в Ницце. Мой летний адрес: Зильс-Мария, Верхний Энгадин, Швейцария. Я оставил преподавание в университете. Почти ослеп».

Звучит как эпитафия. Трудно представить себе, что может настать последняя ночь, что ты почти совсем ослеп. Говорят, вид на озеро Зильс в Энгадине считается одним из самых красивых горных пейзажей Европы. Ницше совершал пешие прогулки вокруг озера Зильс и озера Сильваплана. Ницше-перс, Ницше — читатель Авесты, последний или первый зороастриец в Европе, ослепленный светом огня Ахурамазды[534], Великого Сияния. Мы постоянно кого-то встречаем, и не один раз; Ницше влюблен в Лу Саломе, ту самую Лу, что выйдет замуж за востоковеда Фридриха Карла Андреаса, специалиста по иранским языкам, который чуть не убьет себя, всадив в грудь нож, потому что она не допускала его в постель, доводя его до сумасшествия; Ницше встречает Аннемари Шварценбах в Зильс-Марии, где семья Шварценбахов владеет роскошным шале; Аннемари Шварценбах встречает призрак Ницше в Тегеране, куда она приезжала несколько раз; через Эрику и Клауса Манн Аннемари Шварценбах знакомится с Томасом Манном и Бруно Вальтером и пишет им отчаянные письма из Сирии и Ирана; в долине Лар, в нескольких десятках километров к северу от Тегерана, Аннемари Шварценбах, не ведая того, пересекалась с Артюром де Гобино. Компас по-прежнему указывает на восток. В Иране Сара повезла меня осматривать эти места, одно за другим; вилла Фарманье, где Аннемари жила со своим супругом, молодым французским дипломатом Клодом Клараком, — красивый дом с колоннадой в неоперсидском стиле, окруженный великолепным садом; сегодня там расположена резиденция итальянского посла, любезного господина, радостно встретившего нас и сообщившего, что некоторое время здесь действительно жила печальная швейцарка, — Сара мерцает в тени деревьев, ее волосы напоминают золотых рыбок, поблескивающих в темной воде; она очень рада, что нашла этот дом, и ее улыбка кажется бесконечной; я тоже счастлив — тем, что она радуется так по-детски, и чувствую, как меня наполняет весеннее ликование, всепроникающее, как аромат бесчисленных роз Тегерана. В этой роскошной вилле на стенах висят каджарские керамические тарелки[535], расписанные сценами деяний персидских героев; мебель в основном старинная, представляет собой нечто среднее между стилем старой Европы и вечного Ирана. В 1940-х годах дом реконструировали и расширили, получилось сплошное смешение итальянской неоготической архитектуры и персидского XIX века, со свойственной ему известной гармонией. Город вокруг нас, зачастую довольно угрюмый, смягчается при виде Сары, преклонившей колени возле края колодца; ее белая рука, опущенная в воду, на поверхности которой плавают кувшинки, кажется изломанной. Я встретил Сару в Иране спустя несколько месяцев после того, как в Париже она защитила диссертацию, через много месяцев после ее замужества и моей ревности, после Дамаска, Алеппо и двери номера в отеле «Барон», захлопнутой перед самым моим носом, — боль постепенно стихает, любая боль стихает, стыд — это то чувство, когда ты представляешь на своем месте другого, когда берешь ответственность за точку зрения другого, своеобразное раздвоение личности, и теперь, шаркая старыми тапочками, я плетусь в гостиную, к письменному столу, привычно натыкаясь в темноте на невидимую фарфоровую подставку для зонтов, и говорю себе, что я был жалок, когда так холодно обошелся с Сарой, хотя всячески интриговал, чтобы встретиться с ней в Иране, изыскивал темы для исследований, гранты, приглашения, чтобы поехать в Иран; полностью поглощенный этой идеей фикс, я соглашался даже изменить свои любезные сердцу университетские планы; в Вене меня все спрашивали: почему Тегеран, почему Персия? Стамбул или Дамаск еще куда ни шло, но Иран? — и мне приходилось изобретать несуразные причины, вроде изучения «влияния музыкальной традиции» на классическую персидскую поэзию и ее отголоски в европейской музыке, или выдавать нечто безапелляционное: «Я должен вернуться к истокам»; последний вариант оказался наиболее удачным, потому что заставлял любопытных немедленно умолкнуть, ибо они проникались уверенностью, что на меня снизошла благодать или — значительно чаще — что я впал в безумие.

Однако я, оказывается, машинально включил компьютер. Франц, я знаю, что ты станешь делать, начнешь копаться в старых письмах, в своих записных книжках из Тегерана, перечитывать письма Сары, и это, как ты знаешь, не самая удачная мысль; лучше бы тебе выпить еще чашечку травяного отвара и отправиться спать. Или уж тогда займись правкой, правь эту чертову работу об операх Глюка на восточные сюжеты.

Затяжка иранского опиума, затяжка воспоминаний, — это своего рода забвение, забвение надвинувшейся ночи, побеждающей болезни, поражающей нас слепоты. Возможно, Садегу Хедаяту, когда он в апреле 1951 года, у себя в квартире в пригороде Парижа, открыл газ, не хватало именно трубки с опиумом, воспоминаний и общества: самый крупный иранский прозаик XX века, самый мрачный, самый парадоксальный, самый замечательный, в конце концов от бессилия предал себя смерти; он разрешил себе уйти, прекратил сопротивление, постановил, что его жизнь недостойна того, чтобы ее продолжать, будь то здесь или там: перспектива вернуться в Тегеран была для него столь же неприемлема, как и перспектива остаться в Париже; он ходил, метался по своей с трудом раздобытой крошечной квартирке на улице Шампьонне в Париже, городе-светоче, где он видел так мало света. В Париже ему нравились пивные, коньяк и крутые яйца, ибо уже давно, после своей поездки в Индию, он стал вегетарианцем; в Париже он любил вспоминать, каким знал этот город в двадцатые годы, и напряженные отношения между Парижем его молодости и Парижем 1951-го — между его молодостью и 1951-м — стали его повседневной болью, терзавшей его во время прогулок по Латинскому кварталу, во время долгих скитаний по улицам предместий. Он довольно часто (сказано слишком сильно) посещал нескольких иранцев, таких же изгнанников, как и он; эти иранцы считали его немного надменным и чуточку высокомерным, что вполне вероятно. Он писал мало. «Я пишу только для своей тени, которую лампа отбрасывает на стену; мне надо убедить ее познакомиться со мной». Свои последние тексты он сжег. Никто так не любил и не ненавидел Иран, как Хедаят, рассказывала Сара. Никто так внимательно не относился к языку улицы, к людям с улицы, к ханжам, к смиренникам, к сильным мира сего. Никто не мог так яростно критиковать и в то же время так возвеличивать Иран, как Хедаят. Возможно, он несчастный человек, особенно в конце жизни, желчный и остроумный одновременно, однако писатель он отнюдь не несчастный, никак не несчастный.

Подобно Хедаяту, в Париже я всегда робел; в этом городе ощущается какая-то загадочная неукротимость, в метро пахнет арахисом в жженом сахаре, горожане привыкли бежать, сшибая все на своем пути к цели, вместо того чтобы идти, глядя себе под ноги; грязь, похоже, копится здесь еще со времен Наполеона; величественная река теснится в бетонных берегах, на которых горделиво высятся неповторимые памятники; все это, под апатичным взором молочных глаз Сакре-Кёр, на мой взгляд, обладает какой-то запредельной, бодлеровской красотой. Париж — столица XIX века и столица Франции. В Париже я так и не избавился от неуверенности, свойственной туристам, а мой не претендующий на совершенство французский всегда оказывается в ссылке — мне кажется, я понимаю только каждое второе слово; к тому же — и это еще хуже, ибо вынуждает меня испытывать чувство самоуничижения, — ко мне часто обращаются с просьбой повторить фразу: со времен Вийона, с конца Средних веков в Париже говорят только на своей особой тарабарщине. Не знаю, возможно, потому, что такого нет ни в Вене, ни в Берлине, эти города кажутся пресными и провинциальными — или же, наоборот, это Париж до сих пор не вырвался из своего захолустья, уединившись в сердце провинции Иль-де-Франс[536], название которой, возможно, обусловило уникальность города и его жителей. Сара — настоящая парижанка, если такое определение и вправду имеет смысл, — во всяком случае, она там родилась, выросла, и для нее «парижских дам язык длинней».[537] И для меня тоже — мне следует признать, что Сара, даже похудевшая от переутомления, с синеватыми тенями под глазами, со стрижкой короче, чем обычно, словно она собралась в монастырь или в тюрьму, с бледными худющими руками, отчего ее обручальное кольцо свободно болтается на пальце, остается идеалом женской красоты. Я уже не помню, под каким предлогом я тогда ненадолго приехал в Париж; я остановился в маленькой гостинице неподалеку от площади Сен-Жорж, одной из тех удивительно соразмерных площадей, превратившихся в ад после изобретения автомобиля, — но я не знал, что «в двух шагах от площади Сен-Жорж» (гласил буклет гостиницы, выбранной совершенно интуитивно, по причине гармонии звуков в имени этого святого, их большего дружелюбия, чем, например, у Нотр-Дам де Лоретт или Сен-Жермен-л’Оссеруа), к несчастью, также означало в двух шагах от площади Пигаль, где завсегдатаи местных баров хватают вас за руку, предлагая пропустить стаканчик, и отпускают только после того, как накачали вас по полной, уверенные, что ваш всплеск мужественности обязан их поношениям и обвинениям в педерастии и импотенции. Забавно, что между Сарой и мной оказалась площадь Пигаль (и прилегающие улицы). Квартира Сары и Надима находится выше, на площади Аббесс, на полпути к подъемнику, увозящему вас (о, Париж!) от путан с площади Пигаль к молоденьким монахам базилики Сакре-Кёр и дальше, на вершину холма, где у коммунаров стояли пушки, к последнему жилищу Садега Хедаята. Когда я приехал, Надим был в Сирии, что меня вполне устраивало. Чем выше я поднимался навстречу Саре, тем резче менялись улочки, по которым я шел, — от невзрачных к живописным, от туристических к респектабельным, и я все яснее понимал, что во мне по-прежнему живет надежда, безумная надежда, не дерзающая даже произнести ее имя; немного поплутав и с удивлением наткнувшись на втиснувшийся между двух домов виноградник,[538] чьи старые лозы напомнили мне Вену и Нусдорф, я, ступенька за ступенькой, спустился по широкой лестнице улицы Мон-Сени к мэрии Восемнадцатого округа, где монмартрская показуха сменилась бедностью и простотой предместий, а надежда растворилась в окружающем сером цвете, от которого, похоже, грустили даже деревья на улице Кюстина, огороженные металлическими заборчиками, типично парижскими загородками, предупреждающими разрастание зеленых насаждений (ничто так ярко не отражает современное умонастроение, как странная идея огораживать деревья заборчиками. Напрасно вас убеждают, что эти импозантные железные изделия находятся здесь для защиты каштана или платана, ради их же пользы, чтобы не навредить корням, — мне кажется, не существует ни более ужасного олицетворения беспощадной борьбы города и природы, ни более красноречивого символа победы первого над второй), и когда, преодолев некоторые сомнения, я наконец добрался до мэрии, церкви и шумного перекрестка с круговым движением на улице Шампьонне, Париж восторжествовал над моей надеждой. Место вполне могло бы считаться приятным, даже очаровательным; отдельные дома выглядели фешенебельными, имели шесть этажей и аттик под оцинкованными крышами, но большинство магазинчиков казались брошенными; бесконечная прямая улица была пустынна. Напротив дома Хедаята находился любопытный комплекс: низенький старинный домик, наверняка XVIII века, притулившийся к большому кирпичному зданию, служившему въездом на парковку парижских автобусов. В ожидании Сары у меня было время понаблюдать за окнами дома 37-бис, того самого, где Садег Хедаят принял решение покончить счеты с жизнью; подобное занятие под тусклым бледно-серым небом отнюдь не побуждало к веселью. Я представлял себе, как этот сорокавосьмилетний мужчина, прежде чем пустить газ, заделывает тряпками все щели на кухне, затем расстилает на полу одеяло, ложится на него и засыпает навеки. Востоковед Роже Леско в основном закончил свой перевод повести Хедаята «Слепая сова», но издательство «Грассе» уже не хотело или не нашло средств опубликовать его. Хосе Корти, книготорговец и издатель сюрреалистов, придет в восторг от текста, который выйдет спустя два года после смерти автора. «Слепая сова» — это размышление о смерти. Жестокая, пропитанная необузданным эротизмом книга, где время приравнено к бездне, изрыгающей рвотную массу смерти. Книга-опиум.

Показалась Сара. Она шла быстро, с портфелем на длинном ремешке через плечо, слегка склонив голову; меня она не заметила. Я узнал ее издалека по цвету волос, по тому, как тревожно сжалось сердце, куда вновь закралась надежда. Она здесь, передо мной, в длинной юбке, в полусапожках, на шее длинный светло-коричневый шарф. Она протянула ко мне руки, улыбнулась, сказала, что рада меня видеть. Разумеется, мне не следовало ей сразу говорить, что она очень похудела, что она бледна, что у нее круги под глазами, это прозвучало бы слишком примитивно; но меня так встревожили произошедшие с ней перемены, что, начав нести какую-то чушь, я не смог остановиться, и день, тот самый день, к которому я так долго готовился, о котором мечтал, который ждал и представлял себе, начался совсем не так, как я предполагал. Сара обиделась — она постаралась этого не показывать, но, когда наше посещение квартиры Хедаята закончилось (собственно, посещение лестничной клетки, так как нынешний съемщик его квартиры-студии отказался нам открыть: если верить Саре, накануне созвонившейся с ним по телефону, он оказался очень суеверным, а известие о том, что некий загадочный иностранец покончил с собой на линолеуме в его кухне, повергло его в ужас) и мы пошли назад по улице Шампьонне в западном направлении, а затем по улице Дамремон по направлению к Монмартрскому кладбищу, она хранила вязкое молчание — до самого турецкого ресторана, куда мы зашли поесть; я же продолжал истерически болтать — подобно утопающему, который барахтается и бьет руками и ногами по воде; я пытался развеселить ее или хотя бы привлечь ее внимание; я рассказал ей последние венские события, насколько в Вене вообще могут происходить какие-нибудь события, потом связал их с восточными песнями Шуберта, которыми в то время очень увлекался, затем с Берлиозом, чью могилу мы собирались посетить, с оперой «Троянцы», к которой у меня было сугубо личное отношение, — пока она наконец не остановилась посреди тротуара и, взглянув на меня, с легкой улыбкой произнесла:

— Франц, ты меня утомляешь. Это ни в какие ворота не лезет. На протяжении двух километров ты буквально не закрываешь рта. Господи, каким же ты можешь быть болтливым!

Я очень гордился тем, что сумел заговорить ее, и намеревался продолжать в том же духе:

— Ты права, я рассуждаю, резонерствую, не даю тебе даже слова вставить. Тогда скажи мне, как продвигается твоя диссертация? Конец виден?

Вопрос, не будучи неожиданным, произвел непредвиденное впечатление: Сара тяжело вздохнула и, стоя на пешеходной части улицы Дамремон, закрыла лицо ладонями, закачала головой, а потом, воздев руки к небу, испустила долгий вопль. Этот крик отчаяния, обращенный к богам, эта яростная мольба настолько меня ошеломили, что я умолк, словно сраженный громом, и только смотрел на нее большими глазами. Замолчав, она повернулась ко мне и с очередным вздохом промолвила:

— Давай пойдем поедим.

На противоположной стороне улицы виднелся ресторан с претензией на восточный колорит: обои, подушки, разномастные безделушки, такие же старые и пыльные, как и тусклая от грязи витрина; в ресторане мы оказались единственными клиентами, так как время неумолимо приближалось к полудню, а парижане, наверняка кичась своей большей свободой в соблюдении полуденного часа, нежели все прочие их сограждане, обедают позже. Если им вообще случалось обедать в этом заведении. Мне показалось, что на этой неделе, а может, и в этом месяце мы стали его единственными клиентами, ибо хозяин (сидя в зале за столиком, он играл в тетрис, пытаясь побить свой личный рекорд) с удивлением уставился на нас. Хозяин, чье бледное лицо, парижский выговор, дурное настроение и цены в меню свидетельствовали о том, что он явно коренной парижанин, — пропади он пропадом, этот восточный колорит, мы попали в единственный турецкий ресторан, принадлежавший аборигену, который с тяжелым вздохом оторвался от компьютера, чтобы принять нас, а потом снова сел доигрывать партию.

Теперь настала моя очередь молчать: меня смертельно напугал загадочный вопль Сары. Да кем она себя вообразила? Я всего лишь поинтересовался, как у нее дела, и что получил в ответ? Крик раненой птицы. Дурацкое кривлянье. После нескольких минут карающей тишины моя недовольная физиономия скрылась за картой меню, а она согласилась извиниться:

— Франц, прости, прости меня, мне жаль, не знаю, что на меня нашло. Однако и ты ничего не сделал, чтобы сгладить ситуацию.

Я (смертельно оскорбленный, с патетикой в голосе). Ничего, давай забудем. Лучше посмотрим, есть ли что-нибудь съедобное в этой роскошной харчевне, куда ты нас привела.

— Если хочешь, можно пойти еще куда-нибудь.

Я (решительно, однако не совсем искренне). Нельзя уходить из ресторана, если ты уже сел и прочитал меню. Так не делают. Как говорите вы во Франции, если вино налито, его надо выпить.

— Я могу почувствовать себя плохо. Если ты передумаешь, мне тотчас станет плохо.

Я (мрачно, по-прежнему прячась за меню). Ты неважно себя чувствуешь? Тогда это объясняет твои перепады настроения.

— Франц, ты точно выведешь меня из терпения. Если ты и дальше будешь так себя вести, я ухожу, возвращаюсь к работе.

Я (струсил, испугался, смутился, сразу положил на стол меню). Нет, нет, не уходи, я сказал просто так, чтобы тебя позлить, я уверен, что здесь все вкусно. Даже очень.

Она рассмеялась. Я уже не помню, что мы ели, помню только тихое звяканье микроволновки в пустом ресторане перед подачей каждого блюда. Сара рассказывала мне о своей диссертации, о Хедаяте, о Шварценбах, о дорогих ее сердцу людях, о зеркалах, отделяющих Восток от Запада, которые, по ее словам, она хотела разбить посредством постоянного кочевья, номадизма[539]. Явить миру ризомы[540] общей конструкции под названием современность. Показать, что «уроженцы Востока» не только были ее строителями, но и часто становились зачинателями ее сооружения, активными его участниками; показать в конечном счете, что теории Саида,[541] вопреки ему самому, стали одним из орудий наиболее изощренного господства: вопрос не в том, прав Саид или не прав в своем видении ориентализма; проблема в том, что разрыв, онтологический ров между доминирующим Западом и подчиненным Востоком, с которым согласились его читатели, брешь, проделанная за пределами колониальной науки, способствовала реализации данной модели и явилась завершением a posteriori[542] сценария доминирования, против которого мысль Саида намеревалась бороться. В то время, как история могла быть прочитана совершенно по-другому, утверждала Сара, написана по-другому, с позиций разделения и непрерывности. Она долго говорила о святой троице постколониализма[543]: Саид, Бхабха[544], Спивак[545], о проблеме империализма, о различиях Восток — Запад, о XXI веке, когда перед лицом насилия нам совершенно необходимо избавиться от абсурдной идеи полной инакости ислама и принять не только ужасающую жестокость колониализма, но и все то, чем Европа обязана Востоку, — согласиться с невозможностью отделить одно от другого, с необходимостью изменить точку зрения на эту проблему. Она говорила, что вместо дурацкого покаяния одних или ностальгии по колониальным временам других следует отыскать новое видение Востока, которое включало бы в себя другую сторону. Двустороннее видение.

Обстановка весьма способствовала ее рассуждениям: мебель, обитая тканью «под Восток», соседствовавшая с безделушками made in China и с несомненно парижскими манерами хозяина заведения, являлась наилучшим примером, подтверждавшим ее тезис.

Восток является воображаемой конструкцией, совокупностью представлений, откуда любой, где бы он ни находился, может черпать до бесконечности. Наивно полагать, продолжала рассуждать вслух Сара, что сегодня наличие чемодана с представлениями о Востоке характерно только для Европы. Нет. Эти образы, этот чемодан с сокровищами доступен всем, и все, по мере производства культурной продукции, добавляют в него новые рисунки, новые портреты, новые музыкальные произведения. Алжирцы, сирийцы, ливанцы, иранцы, индийцы, китайцы также черпают из этого сундука, из этого мира воображаемого. Я сейчас приведу очень яркий и очень современный пример: принцесс в вуалевых покрывалах и летучие ковры студии «Дисней»[546] можно рассматривать как «восточные» детали, а можно и как «приобщение к Востоку»; в нынешней действительности они соответствуют второму выражению, относящемуся к позднейшей конструкции иного мира воображаемого. В Саудовской Аравии эти фильмы не просто разрешили для показа, но и получили повсеместный прокат. Их используют во всех учебных короткометражках (объясняющих, как молиться, как поститься, как организовать жизнь правоверного мусульманина). Современное закрытое общество Саудовской Аравии является, по сути, фильмом Уолта Диснея. Ваххабизм — это фильм Диснея. Кинематографисты, работающие для Саудовской Аравии, делая свои фильмы, добавляют образы в общий фонд. Другой пример, совершенно убийственный: публичное отсечение головы кривой саблей, которой орудует палач в белом, или, еще кошмарнее, сдавливание шеи до тех пор, пока голова не отделится от тела. Это также результат общего представления, составленного на основе мусульманских источников, преобразованных посредством различных современных воззрений. Эти бесчеловечные поступки занимают свое место в мире воображаемого; они являются продолжением построения общей конструкции. Мы, европейцы, с ужасом смотрим на них с позиции отчуждения, но они столь же ужасны для любого жителя Ирака или Йемена. Даже то, что мы отвергаем, то, с чем не намерены мириться, является порождением общего мира воображаемого. То, что в этих бесчеловечных казнях мы определяем как «другое», «отличительное», «восточное», является таким же «другим», «отличительным» и «восточным» для любого араба, турка или иранца.

Слушая вполуха, я внимательно разглядывал ее: несмотря на круги под глазами и худобу, ее лицо выглядело энергичным, волевым и нежным одновременно. Ее глаза горели огнем мысли; грудь, казалось, стала еще меньше, чем была несколько месяцев назад; из выреза ее кашемирового джемпера выглядывал того же цвета кружевной лифчик, тонкая полоска бретельки которого угадывалась под трикотажем на плече. Вдоль кружевной границы и выше, до самых ключиц, виднелась россыпь веснушек; я смотрел, как над ключицами болтаются сережки, два геральдических щита с неведомыми гербами. Ее волосы, высоко зачесанные, удерживал маленький серебряный гребень. Ее прозрачные руки с длинными синеватыми венами порхали по воздуху в зависимости от хода ее мысли. Она едва прикоснулась к содержимому тарелки. Я вспомнил о Пальмире, о том, как прикасался к ее телу, как хотел прижаться к ней так крепко, чтобы полностью раствориться в ней. Она уже перешла к другой теме, рассказывала о своих сложных отношениях с Жильбером де Морганом, ее научным руководителем, с которым, как она напомнила, я однажды встречался в Дамаске; ее беспокоили его перепады настроения, его запои и приступы отчаяния — но главное, его злосчастная склонность к студенткам младших курсов. Он отирался возле них, словно хотел заразиться юностью. Но далеко не все позволяли ему вампирить. При этом напоминании я хмыкнул, блудливо улыбаясь, за что тотчас и получил нахлобучку: Франц, это не смешно, ты такой же мачист, как и он. Женщины — это не вещь, ну и т. д. Неужели она догадывалась о моем желании, несмотря на все мое стремление замаскировать его, скрыть за предупредительностью и вниманием? Она снова сменила тему. Ее отношения с Надимом становились все более сложными. Они поженились, доверительно сообщила она мне, чтобы Надиму было проще перебраться в Европу. Но, прожив несколько месяцев в Париже, он понял, что тоскует по Сирии; в Дамаске или Алеппо он был известным концертирующим музыкантом, во Франции он стал еще одним мигрантом. К несчастью, поглощенная написанием диссертации, Сара не могла уделять ему много времени; Надим возненавидел принявшую его страну, повсюду видел расистов и исламофобов; он мечтал вернуться в Сирию, и недавнее обретение постоянного вида на жительство наконец позволило ему уехать. Они, в общем-то, разошлись, сообщила она. Она чувствовала себя виноватой. Она выглядела очень измотанной; внезапно в глазах ее заблестели слезы. Мои эгоистичные надежды, пробужденные ее откровениями, не оправдались. Она извинилась, я неуклюже попытался ее успокоить, сказав, что после защиты все наладится. После защиты она окажется без работы, без денег, без планов на будущее, заявила она. Я буквально умирал от желания крикнуть, что горячо люблю ее. В моих устах эта фраза преобразилась в неуклюжее предложение немного пожить у меня в Вене. Она сначала смутилась, но потом улыбнулась и поблагодарила, сказав, что это очень мило. Очень мило, что ты так заботишься обо мне. Более чем. А так как волшебство всегда явление редкое и мимолетное, ее слова немедленно прервал хозяин заведения: он бросил нам счет, который мы не просили, в ужасную бамбуковую чашку, украшенную нарисованной птицей. «Bolboli khoun-e djegar khador o goli hasel kard, раненый соловей, теряющий свою кровь, дал жизнь розе», — подумал я. Но стоило мне произнести «бедняга Хафиз», как Сара немедленно поняла мой намек и рассмеялась.

Потом мы пошли по улице, ведущей к Монмартрскому кладбищу, этому мирному могильному сообществу.

4:30

Странные, однако, диалоги неожиданно завязываются среди могил, думал я, стоя у надгробия Генриха Гейне — ориенталиста («Где упокоится усталый путник, под пальмами юга или липами Рейна?» — ни там ни тут: под каштанами Монмартра): лира, роза, мраморная бабочка, утонченное лицо смотрит вниз; две черные плиты, семьи Маршан и дамы Беше, обрамляют незапятнанную белизну лица Гейне, склонившегося над ними, словно печальный сторож. Сеть подземных коммуникаций связывает захоронения между собой, Гейне с музыкантами Гектором Берлиозом и — рядом с ним — Шарлем Валантеном Альканом, а также с Галеви, композитором, написавшим «Иудейку», они все здесь, держатся вместе, локоть к локтю. Чуть подальше Теофиль Готье, друг доброго Генриха Гейне, Максим Дюкан[547], сопровождавший Флобера в Египет, где тот познал удовольствия с Кучук Ханем[548], и наихристианнейший Эрнест Ренан; наверняка по ночам их души ведут страстные дискуссии, что становятся предметом обсуждения корней кленов и блуждающих огоньков, устраивают безгласные подземные концерты, на которые постоянно собирается толпа покойников. Берлиоз делил свой склеп с poor Оphelia; Гейне, судя по надгробию, лежит один, и эта мысль, какой бы наивной она ни была, несколько меня опечалила.

Сара брела наугад, ее вели имена былого, и она не смотрела в план, любезно предложенный ей при входе, — ее шаги естественным образом привели нас к Мари Дюплесси, Даме с камелиями, и к Луизе Коле[549], которую она мне представила, если, конечно, можно так сказать. Меня удивило количество кошек, обитающих на парижских кладбищах, этих спутников усопших поэтов, всегда сопровождавших их при жизни: огромный иссиня-черный кот лениво развалился на прекрасном скульптурном надгробии неизвестного, благородные складки одежд которого, похоже, не боялись ни афронтов со стороны голубей, ни кошачьих нежностей.

Лежат все вместе, кошки, буржуа, художники, эстрадные певцы; самое разукрашенное надгробие у певицы Далиды, итальянки из Александрии, оно находится совсем рядом с входом: артистка изображена во весь рост, окруженная с обеих сторон вечнозеленым самшитом, постриженным в виде шаров, в своем прозрачном платье она словно идет навстречу праздношатающимся посетителям; у нее за спиной сияет солнце, раскинувшее свои лучи по черной мраморной плите, расположенной в величественной арке из серого блестящего материала, — нелегко догадаться, какому божеству поклонялась певица при жизни, разве что Изиде в Филах[550] или Клеопатре в Александрии. Вторжение восточной мечты в воскрешение тела, несомненно, нравилось многим художникам, наслаждающимся вечным покоем на Монмартрском кладбище, и среди них Орасу Верне[551] (его надгробие очень скромное — простой каменный крест, являющий собой резкий контраст с многолюдными живописными работами этого бравого ориенталиста) и Теодору Шассерио[552], соединившему сладострастный академизм Энгра с неистовостью Делакруа. Я так и вижу, как он подолгу беседует со своим другом Готье, покоящимся на другом конце кладбища, — они говорят о женщинах, о женском теле, спорят о чувственных формах статуи александрийской певицы. Шассерио совершил путешествие в Алжир, какое-то время жил в Константине, где, установив свой мольберт, рисовал целомудренную красоту загадочных алжирских дев. Спрашиваю себя, были ли у Халил-Бея[553] картины Шассерио, и сам отвечаю утвердительно: турецкий дипломат, друг Сент-Бёва и Готье, будущий министр иностранных дел в Стамбуле, собрал великолепную коллекцию картин на восточные темы и эротического содержания: он купил «Турецкую баню» Энгра; приятно сознавать, что этот турок, рожденный в Египте, выходец из многочисленной семьи государственных служащих, приобретал картины преимущественно ориентальной тематики, портреты женщин Алжира, обнаженных, сцены в гареме. Можно написать целый роман о жизни Халил-Бея из Египта, поступившего на дипломатическую службу в Стамбуле, а не у себя на родине, потому что, как объясняет он в письме, написанном по-французски и отправленном великому визирю, «есть проблемы с глазами, вызванные каирской пылью». Свою блестящую карьеру он начинает в Париже комиссаром Египта на Всемирной промышленной выставке 1855 года, в следующем году участвует в конгрессе, положившем конец Крымской войне. Он мог встречаться с Фарисом Шидиаком[554], великим арабским писателем, очень любимым Сарой, который примерно в то же время напечатал свой толстенный роман в Париже, в типографии братьев Пиллуа, расположенной в доме номер 50 на бульваре Монмартр, на расстоянии броска камня от тех могил, которые мы сейчас благоговейно созерцаем. Думается мне, Халил-Бей похоронен в Стамбуле; при случае я бы с удовольствием положил цветы на могилу этого османа — понятия не имею, к кому он приезжал сюда, в Вену, между 1870 и 1872 годом, пока Париж переживал войну и еще одну революцию, Парижскую коммуну, вынудившую его друга Гюстава Курбе отправиться в ссылку. Халил-Бей встретился с Курбе во время второго приезда в Париж и заказал ему картины — сначала «Спящих», приобретенных за двадцать тысяч франков и напоминавших о роскоши и однополой любви: две спящие женщины, сплетение нагих тел, брюнетка и блондинка, чьи волосы и цвет кожи удивительно оттеняют друг друга. Мы бы дорого дали, чтобы получить запись той беседы, в результате которой художник получил этот заказ, но еще дороже, чтобы присутствовать при разговоре, когда обсуждался заказ на «Сотворение мира»: молодой осман купил себе данную крупным планом вагину, нарисованную художником, прославившимся своим мастерством реалистичного изображения плоти; картина провокационная, натуралистическая; написанная без обиняков, она на протяжении десятилетий останется сокрытой от публики. Можно представить себе, какое наслаждение доставляло Халил-Бею обладание этим тайным сокровищем, коричневой вульвой и двумя грудями, картиной, чей малый формат позволял с легкостью спрятать ее в туалетной комнате за зеленой занавеской, если верить Максиму Дюкану, которому противен как Курбе, так и фантазии и богатство турка. Личность той, кому принадлежало темное лобковое руно и мраморные груди, еще предстоит установить; Саре хотелось бы, чтобы они принадлежали Мари-Анне Детурбей, alias Жанне де Турбе[555], скончавшейся уже будучи графиней де Луан, о которой грезил Гюстав Флобер и которая была любовницей-музой большей части литературной богемы всего Парижа 1860-х, в том числе, возможно, и горячего Халил-Бея. Могила Жанны де Турбе тоже где-то здесь, на Монмартрском кладбище, недалеко от могилы Ренана и Готье, посещавших ее салон в то время, когда ее пренебрежительно называли «дамой полусвета»; ее могилы мы не нашли, то ли она настолько заросла травой, то ли власти, возмущенные тем, что им приходится давать пристанище столь скандально известным тазовым костям, решили убрать надгробие от вожделеющих взоров прохожих. Двигаясь в тени каштанов по главной аллее, по обеим сторонам которой выстроились надгробия, Сара рассуждала, как было бы хорошо, если бы для Халил-Бея эта слегка приоткрытая вагина служила воспоминанием о желанной женщине, чье лицо из скромности он попросил Курбе не показывать. Таким образом, он мог созерцать самый сокровенный ее орган, не рискуя скомпрометировать ее саму.

Но если однажды мы и узнаем, кем на самом деле была эта модель, кто бы она ни была, именно ей и Османской империи, а также одному из ее наиболее выдающихся дипломатов мы обязаны одним из сокровищ европейской эротической живописи. Турки тоже не были нечувствительны к красотам восточных миражей, отнюдь нет, говорила Сара, и свидетельство тому — дипломат-коллекционер Халил-Бей, а также первый ориентальный художник Востока археолог Осман Хамди[556], открывший для нас гробницы Саиды и великолепные картины, получившие название «восточных жанровых сценок». Прогулка, погрузившая нас в чудесный мир воспоминаний, приободрила Сару; путешествуя от могилы к могиле, из эпохи в эпоху, она забыла о диссертации, и, когда черная тень моста Коленкур (захоронения, над которыми он проходит, пребывают в вечном мраке) и его опор из клепаного железа стала приближаться к некрополю, нам, к сожалению, пришлось покинуть прошлое и обрести сияние огней площади Клиши; у меня в голове переваривалась странная смесь из могильных памятников и женских вагин, настоящее языческое кампосанто[557], после которого легко представить себе «Происхождение мира» таким же рыжим, как шевелюра Сары, спускавшейся к обширной площади, забитой туристическими автобусами.

Несмотря на все мои усилия, письменный стол загроможден так же, как Монмартрское кладбище, ужасный бардак. Напрасно я сортирую, раскладываю, толку никакого. Книги и бумаги скапливаются на нем с неумолимой силой прилива, отступления которого ждать совершенно напрасно. Я разбираю, сортирую, складываю в стопки; мир упорно стремится вывалить на мое крошечное рабочее место свои кучи дерьма. Чтобы поставить компьютер, мне каждый раз приходится сдвигать в сторону все эти бумажки, словно отметать кучу сухих листьев. Реклама, чеки, счета, их надо разобрать, разложить и отправить на хранение. Печь, вот оно, решение. Печь или уничтожитель бумаг, гильотина чиновника. В Тегеране один старый французский дипломат вспоминал, как в свое время принудительно-добродетельная Исламская республика запрещала ввоз алкоголя даже посольствам и скучающие консульские клерки превратили старый механический уничтожитель для бумаг в пресс и вместе с итальянцами, чье посольство располагалось на противоположной стороне улицы, ради развлечения у себя в подвале делали вино; они заказывали сотню килограммов отличного винограда из окрестностей Орумийе, давили его, сбраживали в чанах прачечной, а потом разливали вино по бутылкам. Они даже печатали симпатичные этикетки, с легким намеком на местоположение их миссии: Виноградники Нофль-ле-Шато, от нового названия, данного революционным Ираном бывшему проспекту Франции, — проспект Нофль-ле-Шато. Достойные потомки монахов Телемского аббатства[558] доставляли себе немного удовольствия в своем монастыре, и, говорят, осенью весь проспект пропитывался запахом молодого вина, чей кисловатый аромат выбивался из вентиляционных отдушин и дразнил иранских полицейских, несущих дежурство возле державных зданий. Качество вина, разумеется, зависело не только от качества винограда, но и от умения тех, кто его делал: чиновники часто обновлялись, и очередной энолог (обычно бухгалтер, служащий канцелярии или шифровальщик) иногда отзывался на родину, приводя оставшееся сообщество в отчаяние, особенно если уезжать приходилось раньше, чем продукцию разлили по бутылкам.

Я не верил этим байкам, но однажды дипломат, к великому нашему изумлению, явил нам один такой божественный сосуд; несмотря на пыль, надпись на этикетке оказалась вполне читаема; уровень жидкости понизился почти на четверть, а покрытая плесенью пробка, наполовину выдавленная из горлышка, напоминала увеличенный бубон, зеленоватый, испещренный синюшными венами, и не вызывала никакого желания вытащить ее. Интересно, стоит ли все еще тот самый уничтожитель бумаг в подвале французского посольства в Тегеране? Не сомневаюсь, подобная машинка прекрасно прижилась бы в моем рабочем кабинете, — конец бумажному хламу; превращенный в тонкую бумажную лапшу, он легко скатается в клубок и полетит в мусорную корзину. В Тегеране «Студенты — последователи линии имама»[559] за несколько дней кропотливой работы восстановили все кабели и донесения американского посольства; молодые люди и девушки собирали гигантский пазл из содержимого корзин для бумаг, брошенных янки, и аккуратно заново склеили листы, пропущенные через уничтожитель, доказав таким образом, что в Иране этими машинками лучше давить виноград, чем уничтожать секретные документы: «Студенты — последователи линии имама», захватившие «шпионское гнездо» — американское посольство, опубликовали все конфиденциальные телеграммы, издали десяток томов, где полосы на страницах свидетельствовали о чудесах терпения, проявленного при соединении в нужном порядке бумажных ленточек шириной в три миллиметра с единственной целью — обескуражить Дядю Сэма, сделав достоянием общественности его тайны. Не знаю, так ли работают сегодня уничтожители бумаг, или какой-нибудь штатовский инженер вынужденно усовершенствовал их, чтобы когорта студентов третьего мира, вооруженная одними лишь лупами, не смогла расшифровать секреты, охраняемые самим Госдепом. Собственно говоря, WikiLeaks всего лишь постмодернистский вариант тюбиков с клеем иранских революционеров.

Мой компьютер — настоящий друг, в ночи его экран мерцает голубоватым светом; надо бы сменить на нем обои — картину Пауля Клее, вывешенную так давно, что она уже практически не видна под иконками рабочего стола, накапливающимися, словно виртуальные бумаги. У нас есть свои ритуалы: сначала открыть почту, удалить нежелательные письма, рекламу, новостные сообщения, чтобы от пятнадцати новых сообщений не осталось ни одного, одни отбросы, субстрат постоянной лавины дерьма, производимого современным миром. Я надеялся получить мейл от Сары. Что ж, придется брать инициативу в свои руки. Создать. Кому: Саре. Тема: из Вены. Любимая, сегодня утром — нет, вчера утром — ап! твое тире пишется отдельно, я не знал, что его все еще надо указывать… Большое спасибо, но какой ужас это трупное вино! Оно меня сразу встревожило. У тебя все в порядке? Что ты делаешь в Сараваке? Здесь все по-прежнему. В центре университета открыли рождественскую ярмарку. Противные запахи горячего вина и сосисок. Как скоро ты приедешь в Европу? Напиши, что у тебя нового. Крепко тебя целую. Не подумав, отправил в 4 часа 39 минут. Надеюсь, она этого не заметит, слишком пафосно отправлять почту в 4 часа 39 минут утра. Она знает, что я обычно ложусь рано. Возможно, она решит, что я вернулся после вечеринки. Я мог бы кликнуть мышью ее имя, и передо мной разом появились бы все ее письма, рассортированные в хронологическом порядке. Но это слишком грустно. У меня есть еще папка «Тегеран», я ничего не выбрасываю. Из меня вышел бы отличный архивариус. Вот дурак, зачем я написал ей про горячее вино и сосиски! Письмо слишком непринужденное, чтобы быть честным. Но письма, брошенного в Великий Загадочный поток электронов, уже не вернешь. Очень жаль. О, а я и забыл про этот текст, написанный после возвращения из Тегерана. Но помню его зловещее содержание. Перед глазами вновь предстает Жильбер де Морган, сидящий в саду своей виллы в элитном районе Зафарание. Эта странная исповедь прозвучала за несколько недель до того, как Сара спешно покинула Иран. Ничего случайного, как сказала бы она. Почему я непременно решил написать рассказ о том полуденном времени? Чтобы избавиться от липкого воспоминания, чтобы еще и еще обсуждать его с Сарой, чтобы приукрасить его всеми своими знаниями об иранской революции — или ради такого редкого удовольствия, как писать по-французски?

«Не в моих привычках говорить о любви, а тем более о себе, но, раз вы интересуетесь научными сотрудниками, работавшими на Востоке, теми, кто полностью растворился в своих исследованиях, мне надо рассказать вам одну совершенно особенную и во многих смыслах ужасную историю, касающуюся меня очень близко. Вы, конечно, помните, что я работал здесь, в Тегеране, с 1977 по 1981 год. Я стал свидетелем революции и начала ирано-иракской войны, ибо оставался до тех пор, пока отношения между Францией и Ираном не стали настолько напряженными, что нас эвакуировали, а Французский исследовательский институт в Тегеране законсервировали до лучших времен».

Жильбер де Морган говорил так, словно чего-то стеснялся; к вечеру жара стала удушающей; земля под ногами превратилась в раскаленную плиту, отдававшую жар, накопленный на протяжении дня. Загазованный воздух окутал розоватой пеленой алевшие в лучах заходящего солнца вершины гор; даже плотная листва, увивавшая шпалеру над нашими головами, казалось, изобличала летнюю засуху. Домработница Насим Ханум принесла нам прохладительное — вкуснейшую воду с бергамотом и кусочками льда, которую Морган дополнял армянской водкой, наливая ее в высокие стаканы, — уровень алкоголя в симпатичном графине регулярно понижался, и Сара, не раз становившаяся свидетельницей вредных наклонностей своего шефа, взирала на него, как мне казалось, с легким беспокойством — но, возможно, она всего лишь не слишком внимательно его слушала. В свете заходящего солнца волосы Сары напоминали пожар. Насим Ханум постоянно подносила нам сласти, выпечку и леденцы с шафраном, и, в окружении роз и петуний, мы забывали про уличный шум, клаксоны и даже дизельные выхлопы автобусов, проносившихся, подобно смерчу, по ту сторону стены, ограждавшей сад, отчего земля содрогалась, а в стаканах дребезжал лед. Жильбер де Морган продолжал рассказывать, не обращая внимания ни на передвижения Насим Ханум, ни на шум, доносившийся с проспекта Вали-Аср; на его рубашке, под мышками и на груди, расплывались темные пятна пота.

«Мне надо рассказать вам историю некоего Фредерика Лиоте, — продолжал он, — молодого человека родом из Лиона, начинающего исследователя, специализировавшегося на персидской классической поэзии, обучавшегося в Университете Тегерана как раз в то время, когда там начались первые выступления против шаха. Несмотря на наши предостережения, он принимал участие во всех демонстрациях; он увлекался политикой, сочинениями Али Шариати, его интересовала судьба духовных лидеров в изгнании и разного толка активистов. Осенью 1977 года, во время демонстраций, начавшихся после того, как в Лондоне умер Шариати (в то время мы были уверены, что его убили), Лиоте в первый раз арестовала САВАК[560], тайная полиция, но когда поняли, что он француз, его немедленно отпустили; освободили, но все же, по его словам, слегка побили, хотя мы все пришли в ужас: он явился в институт весь в синяках, с заплывшими глазами, а, главное, еще ужасней, на правой руке у него не хватало двух ногтей. Однако он, казалось, не придал особого значения этому испытанию; он лишь посмеивался, но его показной героизм нас отнюдь не ободрял, а, наоборот, очень беспокоил: даже самых закаленных потрясли насилие и пытки, примененные к Лиоте, но тот лишь задирал нос и переполнялся таким невероятным чувством превосходства, что мы заподозрили, что мучители подвергли испытанию не только его тело, но и разум. Он возмущался реакцией французского посольства, где, по его словам, ему заявили, что этот арест должен его образумить, ибо ему не следует участвовать в демонстрациях, которые его не касаются, и об этом надо помнить. Лиоте, с забинтованной кистью и рукой на перевязи, несколько дней подряд осаждал кабинет посла Рауля Делэ с целью разъяснить ему свой образ мыслей, пока наконец ему не удалось подойти к послу на приеме, где присутствовали мы все: археологи, научные работники, дипломаты; и все мы увидели, как Лиоте, в грязных бинтах, с длинными жирными волосами, утопая в широких, не по размеру, джинсах, наскакивал на учтивого Делэ, совершенно не понимавшего, кто перед ним, — в оправдание посла надо сказать, что по сравнению с днем сегодняшним французских научных работников и студентов в то время в Тегеране было гораздо больше. Я прекрасно помню, как Лиоте, весь красный, брызжа слюной, выплескивал злобу и революционные лозунги в лицо Делэ до тех пор, пока два жандарма не бросились на него, когда он, размахивая руками как одержимый и повысив голос до крика, принялся читать стихи на персидском, стихи неистовые, мне неизвестные. Ошеломленные, мы смотрели, как в углу сада, примыкавшего к посольству, Лиоте убеждал жандармов в своей принадлежности к иранистам и Французскому исследовательскому институту в Тегеране, чтобы те наконец отпустили его, а не передали иранской полиции.

Разумеется, большинство присутствующих узнали его, и добрые души поторопились сообщить послу, кто такой сей докучный тип, — побелев от гнева, Делэ пообещал выслать из Ирана этого „буйного психа“, однако, растроганный то ли рассказом о мучениях, перенесенных молодым человеком, то ли его фамилией, а возможно, отношением, которое тот мог иметь к своему однофамильцу, покойному маршалу Франции,[561] посол не сделал ничего, равно как и иранцы; впрочем, у тех, как резонно предположить, хватало иных забот, нежели заниматься инородными революционерами, и его не посадили в первый же самолет, улетавший в Париж, о чем наверняка впоследствии пожалели.

Так вот, выйдя после приема, мы увидели, что он спокойно сидит на тротуаре перед посольством Италии, в нескольких шагах от входа в резиденцию, и курит; казалось, он разговаривал сам с собой или продолжал бормотать все те же неизвестные стихи, подобно просветленному или попрошайке, и мне неловко признаться, что, если бы один товарищ не настоял на том, что его надо отвести домой, я бы пошел по проспекту Франции в противоположном направлении, предоставив Лиоте его судьбе.

На следующий день о „деле Лиоте“ высказался Шарль-Анри де Фушекур[562], бывший в то время директором нашего института: посольство наверняка устроило ему нагоняй; но Фушекур, крупный ученый, умел практически моментально отключаться от неприятностей и снова удалялся в дорогое его сердцу королевское зазеркалье, впрочем, мы, друзья, научные работники, власти, все те, кому следовало бы поинтересоваться здоровьем Лиоте, также предпочли самоустраниться».

Жильбер де Морган прервал рассказ и, разболтав не успевший растаять лед, опустошил стакан, хотя, судя по выдержанной речи мэтра, он совсем не опьянел; тем не менее Сара снова бросила на меня тревожный взгляд, и я невольно подумал, что он, как и этот Лиоте, чью историю он нам рассказывал, носит знаменитую — по крайней мере, в Иране — фамилию: Жак де Морган[563] вел раскопки после Дьёлафуа[564], и благодаря ему французы получили монополию на раскопки в Персии. Не знаю, был ли Жильбер связан родственными узами с официальным расхитителем гробниц времен Третьей французской республики. На землю спускался вечер, и солнце наконец спряталось среди листьев платанов. В этот час проспект Вали-Аср превращался в одну гигантскую пробку, такую плотную, что сигналить не имело смысла, и в саду крошечной виллы, где Морган, наполнив стакан, продолжил свой рассказ, стало тише.

«Несколько недель мы ничего не слышали о Фреде Лиоте — время от времени он появлялся в институте, пил с нами чай, говорил ни о чем и уходил. Внешне он уже выглядел совершенно здоровым; не принимая участия в наших разговорах о политике и волнениях в обществе, он просто смотрел на нас и улыбался с видом легкого превосходства, возможно даже чуточку презрительно, и в любом случае совершенно загадочно, словно он единственный, кто разбирается в текущих событиях. Революция ширилась, и хотя в начале 1978 года в кругах, где мы вращались, никто не мог поверить в падение шаха, тем не менее династии Пехлеви оставалось править всего один год.

К концу февраля (спустя немного времени после „восстания“ в Тебризе) я случайно увидел Лиоте в кафе „Надери“. Он пришел вместе с несравненной, я бы даже сказал, божественной девушкой по имени Азра, студенткой, изучавшей французскую филологию, которую я уже пару раз встречал и — к чему скрывать — выделил именно по причине ее необыкновенной красоты. Я был неприятно поражен, увидев ее в обществе Лиоте. В то время он уже прекрасно говорил по-персидски, так что вполне мог сойти за иранца. Даже черты его лица несколько изменились, а его кожа, как мне показалось, чуточку посмуглела, и я подумал, что он свои волосы, подстриженные довольно коротко, как носят иранцы, наверняка красит. Он просил называть его Фарид Лахути[565], считая, что так будет похоже на Фред Лиоте.

— Лахути — как поэт? — перебила его Сара.

— Или как торговец коврами на базаре, поди знай. Как бы то ни было, его знакомые официанты, а он был знаком со всеми, называли его то Ага-йе Лахути, то Ака-йе Лахути, так что я спрашиваю себя, не стал ли он сам верить, что это его настоящее имя. Полная глупость, ужасно всех нас раздражавшая — разумеется, из ревности, потому что его персидский был действительно безупречен: он владел всеми стилями, как разговорным языком, так и тонкостями классического персидского. Позднее я узнал, что он сумел — одному Богу известно как — получить студенческий билет на имя Фарида Лахути, куда вклеил собственную фотографию. Надо признаться, я изумился, увидев его в обществе Азры в кафе „Надери“, слывшем местом наших сборищ. Почему он привел ее именно сюда? В то время в Тегеране было много кафе и баров, ничего общего с тем, что есть сегодня. Я решил, что он хотел, чтобы их увидели вместе. Или, возможно, это всего лишь совпадение. Как бы там ни было, — вздохнул Морган, — я сел рядом с ними, а спустя час я стал другим человеком».

Он уставился на стакан, сосредоточившись на водке и на воспоминаниях; быть может, в стакане он видел чье-то лицо, чей-то призрак.

«Я был околдован красотой, изяществом и утонченностью Азры».

Его голос стал тише. Он говорил для себя. Сара подмигнула мне, словно желая сказать: он совершенно пьян. Я очень хотел узнать, что случилось дальше, что могло произойти в кафе «Надери» в самый разгар революции, — я знал это кафе, куда обычно ходил Садег Хедаят, Сара меня туда отвела: как и все кафе в Тегеране после революции, это место стало довольно депрессивным, не потому, что там больше не подавали спиртного, а потому, что молодежь, тянувшая там свою суррогатную пепси, глядя в глаза друг другу, или поэты, читавшие там газету, жуя во рту сигарету, — все выглядели угрюмыми, подавленными, раздавленными Исламской республикой; кафе «Надери» считалось реликтом, остатком прошлого, памятью о некогда открытом и космополитичном центре города, и, как следствие, его посетители быстро погружались в глубокую ностальгию.

Сара ждала, когда Жильбер де Морган продолжит свою историю или, сраженный армянской водкой, рухнет на подстриженный газон крохотного садика перед террасой; я спрашивал себя, не лучше ли нам удалиться, спуститься в нижний город, но перспектива стоять на дикой жаре в бесконечной пробке нисколько не вдохновляла. Метро же находилось достаточно далеко от маленькой виллы в Зафарание, во всяком случае, для того, чтобы, истекая по́том, добираться до него пешком, особенно Саре, в ее исламском пальто и рупуше[566]. Лучше посидеть еще немного в этом типично иранском садике и насладиться нугой из Исфахана, принесенной Насим Ханум, или сыграть партию в крокет на свежей траве, оставшейся зеленой благодаря заботам владельца виллы, или посидеть в тени высоких деревьев, пока, ближе к закату, не спадет жара и верхушки гор не начнут высасывать жар из окрестных долин.

Совершенно неожиданно для слушателей Морган надолго умолк. Он больше не смотрел на нас; он наблюдал за тем, как кусочки льда в его опустевшем стакане под воздействием солнечных лучей превращаются в хрупкие алмазы. Наконец он поднял голову.

— Не знаю, зачем я вам это рассказываю, простите меня.

Сара повернулась ко мне в надежде найти поддержку — или чтобы извиниться за пошлое лицемерие своей следующей фразы:

— Вы нисколько нам не наскучили, напротив. Революция — это необычайно интересный период.

Слово «революция» тотчас вывело Моргана из состояния задумчивости.

«Гул нарастал постепенно, звучал все раскатистей, все мощней, все сорок дней. В конце марта, в память о погибших в Тебризе, в крупных городах Ирана состоялись манифестации. Манифестации также прошли 10 мая, а затем продолжились. Арбаин. Сорокадневный траур. Шах принял меры, чтобы не допустить новых выступлений оппозиции, — заменил особенно заметных своей жестокостью начальников САВАК, отменил цензуру и объявил свободу прессы, выпустил на волю многих политических заключенных. Беспорядки улеглись, так что даже агенты ЦРУ, работавшие в Иране, в своем знаменитом докладе написали, что „ситуация изменилась в лучшую сторону и близка к нормальной, Иран уже не находится на пороге революции, а его население не подвержено революционной агитации“. Но гул ширился и нарастал. В борьбе с инфляцией, остановить которую стало главным требованием народа, премьер-министр Джамшид Амузегар[567] прибег к крайне жестким мерам: он систематически сдерживал производственную активность, разом покончил с инвестициями в общественно значимые проекты, заморозил большие государственные стройки, создал систему штрафов и унижений, направленную против „выгодополучателей“, главным образом базарных торговцев, влиявших на повышение цен. Политика жестких мер увенчалась успехом: за два года ему удалось спровоцировать экономический кризис, в результате которого на смену инфляции пришла массовая безработица, особенно в городах, и оттолкнуть от себя не только средние классы и рабочих, но и консервативную торговую буржуазию. То есть на деле, помимо его многочисленной семьи, демонстративно тратившей по всему миру нефтяные миллиарды, и нескольких коррумпированных генералов, щеголявших на заключениях договоров о покупке оружия и в гостиных американского посольства, в 1978 году Реза-шах Пехлеви больше не имел никакой реальной поддержки. Он балансировал над всеми. Даже те, кто сумел обогатиться благодаря ему, те, кто воспользовался бесплатным образованием, те, кто научился читать благодаря его кампаниям по ликвидации неграмотности, — короче, все, кто, как он наивно полагал, должен был быть ему признателен, стремились устранить его. Его малочисленные сторонники поддерживали его исключительно за неимением более подходящей кандидатуры.

Мы, молодые французские ученые, вместе с нашими иранскими товарищами наблюдали за событиями в основном со стороны; однако никто — подчеркиваю, никто (помимо, возможно, наших разведывательных служб при посольстве, но я в этом сомневаюсь) — не мог себе представить, что ожидало нас в следующем году. Кроме, разумеется, Фредерика Лиоте, который не только представлял себе, что могло произойти — свержение шаха, революция, — но и хотел этого. Он стал революционером. Мы все реже видели его. От Азры я знал, что он участвовал в крохотной боевой группе прогрессивных исламистов (в то время это слово имело иное значение), мечтавшей воплотить в жизнь революционные идеи Али Шариати. Я спросил у Азры, принял ли Лиоте ислам, — она в изумлении посмотрела на меня, словно ничего не поняла. Для нее Лахути был настолько иранцем, что его шиизм подразумевался сам собой, а если ему пришлось принимать ислам, так это он сделал давным-давно. Разумеется, и я это подчеркиваю, всегда есть более-менее просвещенные верующие, и они всегда будут в ирановедении и в исламоведении в целом. Как-нибудь я вам расскажу историю одной французской коллеги, которая в момент кончины Хомейни в 1989 году выплакала все слезы, выкрикивая „Имам умер! Имам умер!“, и чуть не умерла от горя на кладбище Бехеште-Захра, в самой гуще толпы, которую в день похорон обрызгивали розовой водой с вертолетов. Она открыла для себя Иран несколькими месяцами раньше. Но это не случай Лиоте. Я знал, он не отличался набожностью. Не обладал ни рвением неофита, ни той мистической силой, которая ощущается в некоторых верующих. Совершенно невероятно, но он был шиитом, как любой иранец, искренне и без принуждения. Из сопереживания. Я даже не уверен, ощущал ли он себя настоящим правоверным. Но его вдохновляли идеи Шариати о красном шиизме — шиизме мучеников, революционного действия, противостоящем черному шиизму траура и пассивности. Возможность сделать ислам силой обновления, стремление Ирана черпать в самом себе идеи своей собственной революции приводили его в восторг. Я находил забавным (и не я один), что Шариати получил образование во Франции; он слушал лекции Массиньона и Берка[568]; научным руководителем его диссертации был Лазар[569]. Али Шариати, самый иранский или, по крайней мере, самый шиитский философ иранской революции, выстроил свою теорию, ориентируясь на французских востоковедов. Это должно вам понравиться, Сара. Еще один кирпичик в вашу космополитическую концепцию общего дома. Интересно, а Эдвард Саид упоминает Шариати?

— О да, уверена, в „Культуре и империализме“. Но я не помню, в каких словах».

Сара прикусила губу; она не любила, когда ее заставали врасплох. Как только мы вернемся, она немедленно побежит в библиотеку и поднимет крик, если не обнаружит там полного собрания сочинений Саида. Воспользовавшись новым поворотом разговора, Морган снова налил себе стаканчик водки, слава богу не настаивая, чтобы мы составили ему компанию. Вокруг нас порхали две птички, время от времени они садились к нам на стол, пытаясь склевать какое-нибудь зернышко. У них была желтая грудка, головка и хвостик отливали синевой. Морган размахивал руками, пытаясь их отогнать, но получалось очень смешно, словно он отгонял мух или ос. Он очень изменился со времен Дамаска и даже Парижа, с защиты Сары, где я встречался с ним перед тем, как уехать в Тегеран. Из-за бороды, из-за прилизанных к лысине жидких прядей волос, из-за костюма не по возрасту, из-за сине-черного дерматинового портфеля, рекламного подарка компании «Иран эйр» в 1970-е годы, из-за спортивной курточки кремового цвета, засаленной на локтях и вдоль застежки-молнии, из-за дыхания, терпеть которое становилось все труднее, из-за всех налипших на него подобного рода мелочей нам казалось, что он опускался, пребывал в свободном падении. Небрежность в одежде, свойственная некоторым научным работникам из-за их рассеянности и задумчивости, здесь была ни при чем. Сара считала его одержимым одной из тех душевных болезней, которые пожирают вас в одиночестве; в Париже, говорила она, в маленькой двухкомнатной квартирке, где перед книжным шкафом, на глазах у почтенных диванов классиков персидской поэзии, выстраивались бутылки, он лечил свой недуг красным вином. А здесь, в Тегеране, армянской водкой. Этот крупный ученый обладал потрясающей способностью воспринимать все в черном цвете, хотя мне казалось, что он сделал блестящую карьеру и ему можно только позавидовать; благодаря своей новой заграничной должности он получил международное признание, зарабатывал отличные деньги — и все же опускался. Падал и в своем падении пытался за что-то ухватиться, уцепиться за веточки, особенно за женщин, молодых женщин, зацепиться за их улыбки, за их взгляды, терзавшие его израненную душу, как жгучий бальзам — открытую рану. Сара знала его более десяти лет и опасалась оставаться с ним наедине, особенно когда он выпьет: не то чтобы старый ученый вел себя как грозный тигр, просто она не хотела унижать его, отталкивать своим отказом, который, в случае если бы ей пришлось поставить его на место, лишь усилил бы его депрессию. Я лично считал, что выдающийся профессор, крупный специалист по персидской и европейской лирике, знавший досконально творчество Хафиза и Петрарки, Нима Юшиджа и Жермена Нуво, демонстрировал, принимая во внимание его возраст, все симптомы запоздалой страсти, именуемой «седина в бороду — бес в ребро»; мне казалось, что из-за климактерия неисправимый соблазнитель, сумевший, невзирая на возрастные изменения, сохранить остатки былой красоты и харизматичности, вполне мог впасть в депрессию, прерываемую болезненными приступами отчаяния, подобными тому, при котором мы сейчас присутствовали, среди роз и птичек, бергамота и нуги, придавленные жарой, окутавшей Тегеран плотнее, чем все паранджи ислама.

«После той нашей встречи мы на протяжении всего 1978 года регулярно пересекались с Азрой. Она официально считалась невестой Фредерика Лиоте, точнее, Фарида Лахути, с которым вместе участвовала в работе молодежной организации, спорила о будущем Ирана, о возможности, а потом и о реальности революции. Летом шахское правительство оказало давление на правительство соседнего Ирака, чтобы оно выслало Хомейни из Наджафа, надеясь таким образом отрезать его от внутренней оппозиции. Хомейни перебрался в Нофль-ле-Шато, городок недалеко от Парижа, сосредоточив в своих руках всю мощь западных средств массовой информации. Разумеется, он находился гораздо дальше от Тегерана, но зато гораздо ближе к ушам и сердцам своих соотечественников. И снова меры, принятые шахом, обернулись против него самого. Хомейни призвал к всеобщей забастовке, парализовавшей всю страну, все органы управления, а главное и самое серьезное для режима — нефтедобывающую промышленность. Фарид и Азра принимали участие в захвате университетского городка Тегеранского университета, затем в столкновениях с правительственными силами, разогнавшими демонстрацию 4 ноября 1978 года: всюду воцарялось насилие, Тегеран охватило пламя. Посольство Великобритании наполовину сгорело; горели магазинчики, бары, банки, почтовые отделения — все, что символизировало империю шаха и западное влияние, подвергалось нападениям. На следующий день, 5 ноября, я сидел у себя дома вместе с Азрой. Она пришла часов в девять утра, без предупреждения, еще красивее, чем всегда, несмотря на свой печальный вид. Она выглядела совершенно неотразимой. От нее веяло обжигающим ветром свободы, что проносился над Ираном. У нее были тонкие, правильные черты лица, словно сработанные неземными ваятелями, губы цвета спелого граната, чуточку смугловатая кожа; она распространяла вокруг себя ароматы сандала и жженого сахара. Ее кожа напоминала источавший бальзам талисман, от которого теряли голову все, кого он касался. Голос ее звучал так нежно, что мог утешить даже мертвого. Разговор, обмен словами с Азрой напоминал снотворное: оно стремительно убаюкивало вас, и вы превращались в безмолвного фавна, усыпленного дыханием архангела. Стояла середина осени, и до темноты оставалось еще далеко; я приготовил чай, солнце заливало мой крошечный балкон, выходивший на узкую куче, улочку, тянувшуюся параллельно проспекту Хафиза. Однажды, перед началом лета, она уже приходила ко мне вместе с небольшой компанией завсегдатаев кафе „Надери“. Бо́льшую часть времени мы проводили в кафе. Моя жизнь протекала вне стен дома. В надежде встретить ее я обходил все кафе. А тут — на́ тебе! Она явилась ко мне в девять утра, пройдя пешком через город, погрузившийся в хаос! Вспомнила адрес. Вчера, рассказывала она, она стала свидетельницей столкновения студентов с солдатами на территории кампуса. Солдаты стреляли, молодые люди падали замертво, она до сих пор не могла успокоиться. Беспорядки долго не прекращались, и она на протяжении нескольких часов не могла выбраться из здания факультета и вернуться домой к родителям, категорически запретившим ей ходить в университет, — она ослушалась. Тегеран охвачен войной, говорила она. В городе стоял запах гари; горели покрышки пополам с мусором. Вскоре объявили комендантский час. Шах хотел очистить улицы. После полудня он собирался обратиться к народу и объявить о формировании военного правительства: Народ Ирана, вы восстали против угнетения и коррупции. Я шах Ирана и иранцев и могу только приветствовать революцию, начатую иранской нацией. Народ Ирана, я услышал обращение вашей революции». У себя из окна я тоже видел дым восстаний, слышал крики и звон разбитых витрин на проспекте Хафиза, видел десятки молодых людей, бежавших в мой тупик, — видимо, они искали какой-нибудь бар или ресторан с западным названием, чтобы разгромить его. Посольство отдало четкое распоряжение: сидеть по домам. Ждать конца бури.

Азра разволновалась, ей не сиделось на месте. Она боялась за Лиоте. Три дня назад она потеряла его во время демонстрации. С тех пор она ничего о нем не знает. Она сотни раз звонила ему, сходила к нему домой, несмотря на запрет родителей, отправилась в университет в надежде найти его там. Безуспешно. Она ужасно беспокоилась и единственным человеком из его «французских друзей», которого она знала, был я.

Воспоминания об Азре и революции явно задевали какие-то тайные струны Моргана. От его горячности не осталось и следа, вперив взор в стакан, он обхватил его обеими руками, словно чашу с земной памятью, и с бесстрастным видом продолжил рассказ, все глубже погружаясь в прошлое. Сара ежилась от смущения, а возможно, от скуки или же от того и другого. Она скрещивала и перекрещивала ноги, постукивала по ручке плетеного кресла, машинально вертела леденец и в конце концов, вместо того чтобы положить его в рот, опустила на стеклянное блюдце.

«Тогда мы впервые заговорили о Лиоте. Обычно Азра избегала говорить о нем по причине застенчивости, я же не говорил о нем из ревности. Да, надо признать: судьба этого безумца меня совершенно не интересовала. Он украл у меня предмет моей страсти. Он мог отправляться к черту на рога, мне было совершенно все равно. Азра пришла ко мне, и для полного счастья этого мне вполне достаточно. Я рассчитывал наслаждаться своим счастьем как можно дольше. Поэтому я сказал ей, что, возможно, Лиоте позвонит или придет ко мне без предупреждения, как обычно, и, разумеется, обманул ее.

Она провела у меня бо́льшую часть дня. Позвонила по телефону родителям и успокоила их, сказав, что находится в безопасности, в доме у подруги. Мы смотрели телевизор и одновременно слушали BBC. С улицы до нас доносились крики, вой сирен. Иногда нам казалось, что где-то звучат выстрелы. Над городом поднимался дым. Мы сидели вместе на софе. Я помню даже цвет того дивана. Это воспоминание преследует меня уже многие годы. Неистовость тогдашней минуты. Сладость тогдашней минуты, аромат Азры на моих руках».

Сара уронила чашку; та подпрыгнула и, не разбившись, покатилась по траве. Она встала со стула, чтобы поднять ее. Морган внимательно изучал ее ноги, а затем бедра, даже не пытаясь этого скрыть. Садиться Сара не стала; она осталась стоять посреди сада, разглядывая странный, несуразный фасад виллы. Тыльной стороной руки Морган снова принялся отгонять синиц, а потом налил себе еще водки, теперь безо льда. Пробормотал что-то по-персидски, наверняка строчку какого-нибудь стихотворения: мне показалось, что я уловил рифму. Сара мерила шагами крошечный сад, останавливаясь возле каждого розового куста, каждого гранатового деревца, каждой японской вишни. Я представлял себе ее мысли, ее смущение, даже ее грусть из-за необходимости выслушивать исповедь своего учителя. Морган говорил ни для кого. Водка сделала свое дело, мне казалось, что вскоре он начнет плакать пьяными слезами, окончательно разжалобившись над своей участью. Я не был уверен, что хочу выслушать все до конца, но, пока Сара не подошла и не дала мне повода встать, Морган прежним голосом, глубоким и слабеющим, продолжил свою историю:

«Признайте, искушение было слишком велико. Находиться рядом с ней, получить возможность коснуться ее… Я помню, сколько льда прозвучало в ее удивленном голосе, когда я выдал свою страсть. К несчастью, у нее — как бы это сказать — случилось недомогание. Как в любовном романе „Вис и Рамин“. Воспоминание о старинном романе отрезвило меня. Я испугался. В конце концов я решил проводить ее, ибо надвигался вечер. Пришлось обходить разрушенный центр города, занятый войсками. Азра шла, глядя себе под ноги. Домой я вернулся один. Я никогда не забуду тот вечер. Я чувствовал себя счастливым и несчастным одновременно.

Наконец в одном из военных госпиталей на северной окраине города объявился Лиоте. Он получил сильный удар по голове, власти предупредили посольство, а оттуда позвонили в институт. Я немедленно прыгнул в машину и помчался навестить его. Перед дверью его палаты дежурил офицер, то ли военный, то ли полицейский, весь увешанный медалями; со всей иранской вежливостью он извинился за допущенную ошибку. „Но вы же знаете, — насмешливо улыбаясь, говорил он, — среди многолюдной демонстрации очень трудно отличить иранца от француза. Особенно француза, который выкрикивает лозунги по-персидски“. Лиоте лежал, весь обмотанный бинтами. Он выглядел совершенно истощенным. Он сразу же сообщил мне, что дни шаха сочтены; я согласился. Затем я сказал ему, что Азра его ищет и умирает от беспокойства; он попросил меня позвонить ей, чтобы ее успокоить, — я предложил ему, если он хочет, сегодня же вечером передать ей письмо в собственные руки. Он горячо поблагодарил меня за такую заботу. Быстро, прямо у меня на глазах, он набросал записку на персидском. Ему предстояло находиться под наблюдением врачей еще три дня. Из больницы я отправился в посольство, где остаток дня убеждал наших дорогих дипломатов в необходимости отправить Лиоте во Францию — для его же блага. Я говорил, что он окончательно сошел с ума. Что он требует называть его Фаридом Лахути, что он незаконно присвоил себе иранское происхождение, что он принимал участие в демонстрациях, что он подвергает опасности собственную жизнь. Затем я отправился к Азре передать ей записку от Фреда. Она не впустила меня; не удостоила даже взглядом, стояла за полуприкрытой дверью и, как только записка оказалась у нее в руках, немедленно захлопнула дверь. Через четыре дня, по выходе из клиники, Фред Лиоте сидел в самолете, летевшем в Париж, куда его с соблюдением всех формальностей отправили по медицинским показаниям. На самом деле иранцы изгнали его по просьбе посольства и запретили ему возвращаться в Иран.

Итак, теперь я мог получить Азру. Но требовалось убедить ее простить мне мои порывы, о которых я горько сожалел. Она пребывала в тоске из-за отъезда Лиоте, который писал ей из Парижа, сообщал, что стал жертвой монархического заговора и теперь вернется „в Иран вместе со свободой“. В своих письмах он называл меня „единственным французским другом, единственным французом, которому он доверял, когда жил в Тегеране“. Из-за забастовок, парализовавших работу почты, он адресовал письма мне, посылая их через диппочту и поручая мне передавать их. Писал одно или два письма в день, и я получал их пачками, по восемь-десять каждую неделю. Я не мог удержаться и прочитывал эти письма, буквально сатанея от ревности. Длинные эротические стихи на персидском, неслыханной красоты. Песни отчаявшейся любви, печальные любовные оды, освещенные зимним солнцем, которые мне приходилось опускать в почтовый ящик адресата. Мысль о том, чтобы самому отнести и вручить письма Азре, каждый раз надрывала мне сердце бессильной злобой. Неосознанная месть Лиоте мучила меня до невероятия. Я исполнял обязанности почтальона исключительно в надежде встретить Азру возле ее дома. Иногда мои страдания бывали настолько сильны, что я, прочитав несколько писем, сжигал их — когда стихи были удивительно прекрасны, невероятно эротичны и могли еще больше укрепить любовь Азры к Лахути; такие стихи доставляли мне неизбывно жестокие страдания, и я их уничтожал.

В декабре революция приобрела новый размах. Шах заперся во дворце Ниаваран[570], и создалось впечатление, что если он выйдет оттуда, то только ногами вперед. Стало совершенно очевидно, что забастовки парализовали работу органов управления и военное правительство не способно провести реформы в стране. Оппозиция, невзирая на комендантский час и запрет демонстраций, продолжала сплачивать свои ряды; роль духовенства, как в самом Иране, так и в изгнании, бесповоротно становилась решающей. Религиозный календарь не помогал: декабрь соответствовал месяцу мухаррам[571]. Памятные церемонии по случаю мученической смерти имама Хусейна[572] вылились в массовые манифестации. И снова шах сам ускорил свое падение: под давлением духовных лиц он разрешил мирные религиозные шествия в десятый день мухаррама, праздник Ашура. По всей стране на улицы вышли тысячи людей. Тегеран оказался во власти толпы. Как ни странно, никаких эксцессов не случилось. Чувствовалось, что оппозиция завоевала столько сторонников, набрала такой вес, что насилие уже не имело смысла. Проспект Реза-шаха превратился в широкую человеческую реку, устремившуюся на площадь Шахов, где разлилась бурным морем, над которым, словно скала, нависал памятник шахской власти, который, как чувствовали все, поменял свое значение, став памятником революции, свободы и могущества народа. Думается мне, иностранцы, находившиеся в те дни в Тегеране, помнят ощущение необычайной силы, исходившей от толпы. Во имя имама Хусейна, брошенного своими же, во имя правосудия, противостоящего тирании, Иран встал на ноги. В тот день мы все ощутили, что режим скоро падет. И все верили, что тогда начнется эра демократии.

Во Франции Фредерик Лиоте, со всей своей безумной упертостью, предложил Хомейни, находившемуся тогда в Нофль-ле-Шато, свои услуги переводчика: на протяжении нескольких недель он исполнял обязанности одного из многочисленных секретарей имама; вместо него он отвечал на письма его французских поклонников. Окружение имама не доверяло ему, его считали шпионом, отчего он ужасно страдал, — мне он звонил часто и дружеским тоном комментировал последние новости революции, говорил, что мне повезло оказаться на месте событий в такое „историческое“ время. Он совершенно не подозревал о моих махинациях, способствовавших его изгнанию из страны, а также о моей страсти к Азре. Она ему ничего не рассказала. На самом деле это он подтолкнул ее вернуться ко мне. Двенадцатого декабря отца Азры арестовали в его собственном доме и отправили в какое-то засекреченное место, скорее всего в тюрьму Эвин. Хотя в те дни мало кого арестовывали: шах пытался договориться с оппозицией, чтобы покончить с военным правительством и, все еще желая запустить реформу, сразу провести свободные выборы. Арест отца Азры, простого преподавателя лицея и последнего активиста партии Туде[573], стал настоящей загадкой. Революция казалась неизбежной, тем не менее карательная машина под покровом мрака продолжала свою бессмысленную работу — никто не понимал, почему схватили именно этого человека, в то время как и накануне, и день назад миллионы других людей совершенно открыто кричали на улицах „Смерть шаху“. Четырнадцатого декабря состоялась демонстрация в поддержку режима, несколько тысяч головорезов и солдат в штатском прошли по улицам, высоко поднимая портреты Пехлеви. Мы явно не могли предвидеть события, не догадывались, что уже через месяц шаху придется покинуть страну. Семья Азры пребывала в тревоге, постоянно нараставшей, ибо сумятица и революционная энергия достигли своей высшей степени. По телефону Лиоте убедил Азру в необходимости связаться со мной. Она позвала меня незадолго до Рождества; я совершенно не хотел возвращаться во Францию на праздники; верьте этому или нет, но я не хотел уезжать от нее. Наконец я отправился к ней. За полтора месяца моя страсть лишь возросла. Я ненавидел себя и так сильно вожделел Азру, что хоть головой об стенку бейся».

Сара подошла к садовому столику; она не садилась, стояла, положив руки на спинку стула, словно наблюдатель, арбитр. Слушала с отстраненным, едва ли не презрительным видом. Повернув голову в ее сторону, я слегка кивнул ей, что означало «так мы идем?», но она не ответила. Я разрывался (как и она, без сомнения) между желанием узнать конец истории и некой смесью стыда и деликатности, побуждавшей меня бежать от ученого, погрузившегося в дебри своих любовных и революционных воспоминаний. Морган, похоже, не замечал наших колебаний; казалось, он находил совершенно естественным, что Сара не садится; если бы мы ушли, он наверняка продолжил бы свои воспоминания в одиночестве. Он говорил безумолчно, прерываясь только для того, чтобы глотнуть водки или окинуть липким взором тело Сары. Домработница больше не появлялась, она ушла куда-то в дом, решив наверняка, что смотреть, как ее хозяин напивается, лучше издалека.

«Азра попросила меня пустить в ход все мои связи, чтобы узнать причину ареста ее отца. Она сказала, что ее мать рассматривает самые безумные варианты, полагая, что на самом деле отец вел двойную жизнь, был советским агентом и т. п. Когда Лиоте лежал в госпитале, с кровати он видел, как я беседовал с офицером, увешанным медалями; из этого его безумие сделало вывод, что я лично знаю всех начальников САВАК. Я не стал разубеждать Азру, а лишь попросил ее прийти ко мне, чтобы все обсудить, но она отказалась. Тогда я предложил ей встретиться в кафе „Надери“, заверив ее, что тем временем я попытаюсь что-нибудь разузнать о ее отце. Она согласилась. Радость моя не знала границ. На дворе стояло первое число месяца дей[574], день зимнего солнцестояния; я отправился на поэтические чтения: молодая женщина читала стихотворение из сборника „Верим в начало холодного времени года“ Форуг Фаррохзад[575], а именно „Оплакивание сада“, строгая и глубокая скорбь которого оледенила мне душу, сам не знаю почему, — я все еще помню наизусть половину этого стихотворения: Каси бе фекр-е голха нист, каси бе фекр-е махиха нист[576]. Полагаю, ожидание новой встречи с Азрой сделало меня особенно чувствительным к такого рода внешним воздействиям. Поэзия Форуг наполнила меня снежной печалью; покинутый сад с пересохшим бассейном и сорняками являл собой портрет моего одиночества. После чтения стихов собравшиеся выпили по стаканчику — в отличие от меня, компания собралась скорее веселая, исполненная революционного энтузиазма: обсуждали исключительно конец военного правления и возможное назначение умеренного оппозиционера Шапура Бахтияра[577] на пост премьер-министра. Некоторые, особо шумные, даже предсказывали скорое отречение шаха. Многие задавались вопросом: за кем пойдет армия, попытаются ли генералы при поддержке американцев совершить государственный переворот? „Чилийский“ вариант пугал всех. Гнетущее воспоминание о свержении в 1957 году правительства Мосаддыка[578] казалось актуальным как никогда. Я лавировал между собравшимися. Меня несколько раз спрашивали, что нового слышно о Лахути, но я избегал этого вопроса и быстро отходил от собеседника. Среди тех, кто пришел послушать стихи, — а это были в основном студенты, молодые преподаватели, начинающие писатели, — большинство знало Азру. От одного из тех, кто остался на коктейль, я узнал, что после отъезда Лиоте она перестала где-либо бывать.

У одного из близких к посольству я спросил, не слышал ли он чего-нибудь об отце Азры, но он немедленно послал меня подальше. Если он иранец, ничего нельзя сделать. Если у него двойное гражданство, тогда еще можно подумать… К тому же сейчас в административной службе полный бардак, не знаешь даже, к кому обратиться. Уверен, он лгал. Следовательно, мне тоже придется лгать. В толстом шерстяном свитере с нашивками на плечах, по которым рассыпались ее блестящие черные волосы, Азра сидела напротив меня в кафе „Надери“; она не смотрела мне в глаза, не пожала мне руку, лишь тихо поздоровалась со мной. Я начал путано извиняться за свое дурацкое поведение в прошлом месяце, за мою грубость, а потом заговорил о своей любви, о своем страстном чувстве к ней, заговорил со всей нежностью, на которую только был способен. Затем я рассказал о том, как расспрашивал всех о ее отце, заверил ее, что результат станет известен очень скоро, наверняка уже завтра. Сказал ей, что, когда вижу ее такой подавленной и печальной, мне становится неимоверно грустно и я, несомненно, сделаю все, что могу, лишь бы она снова пришла ко мне. Я умолял ее. Она по-прежнему смотрела не на меня, а на официантов, клиентов, белую скатерть, лакированные стулья. Веки ее дрожали. Она молчала. Мне не было стыдно. Мне никогда не бывает стыдно. Если вас никогда не обуревала страсть, вы не можете меня понять».

А нам было стыдно — сидевшего за столом Моргана окончательно развезло; я видел, как Сара замерла, ошеломленная тем, какой оборот принимает исповедь; мне казалось, что в ней закипает гнев. Потрясенный, я хотел только одного — покинуть этот обожженный солнцем сад; было ровно семь часов. Птички порхали из тени в свет, отбрасываемый лучами заходящего солнца. Я тоже встал.

И тоже сделал несколько шагов по садику. Вилла Моргана в Зафарание являлась поистине заколдованным местом, кукольным домиком, построенным, скорее всего, для сторожа, охранявшего большое поместье, успевшее с тех пор исчезнуть, что объясняло ее неудобное расположение — почти на самом краю проспекта Вали-Аср. Морган снимал ее у одного из своих иранских друзей. Зимой, когда незадолго до нашего путешествия в Бендер-Аббас я впервые пришел сюда по приглашению хозяина дома, все покрывал снег, обнаженные кусты роз сверкали тоненькой корочкой льда, а в камине горел огонь — в восточном камине с овальной консолью и вытяжным колпаком из клепаного железа, напоминавшем камины дворца Топкапы[579] в Стамбуле. Повсюду дорогие ковры ярких цветов с многочисленными оттенками фиолетового, синего, оранжевого; на стенах керамика эпохи Каджаров и бесценные миниатюры. Маленькая гостиная с низким потолком вполне гармонировала с зимним периодом; в ней профессор читал стихи Хафиза, которые запоминал на протяжении многих лет; подобно мудрецам древности, он хотел выучить их в объеме всего «Дивана», утверждая, что знать наизусть Хафиза является единственным способом понять до конца то, что он называл пространством газели[580]: связь стихотворных строк, внутреннюю организацию стихов, возвращение персонажей, повтор тем; выучить стихи Хафиза означало познать чувство любви. «Боюсь, мои слезы выдадут мою печаль, и этот секрет станет всеобщим достоянием. Хафиз, держащий мускус ее волос в своей руке, затаи дыхание, иначе зефир развеет твою тайну!» Проникнуть в тайну или в тайны — тайны фонетики, тайны метрики, тайны метафор. Увы, поэт XIV века отвергал старого востоковеда: несмотря на все усилия, запомнить четыреста восемьдесят газелей, составляющих «Диван», оказалось невозможно. Он путал порядок строк, а некоторые забывал вовсе; эстетические каноны сборника, а именно единство каждого дистиха, совершенное, словно жемчужины, нанизанные на нить метрики и рифмы, сплетая венок газелей, были таковы, что очень легко забывались. «Из четырех тысяч стихов, из которых состоит „Диван“ Хафиза, я знаю, быть может, три с половиной тысячи, — жаловался Морган. — Мне все еще не хватает пятисот. Постоянно. Это всегда разные строки. Какие-то появляются, какие-то исчезают. Они образуют облако фрагментов, оседающее между истиной и мною».

Эти загадочные размышлизмы в уголке у горящего камина мы воспринимали как выражение некой литературной прихоти, последней страсти ученого — летние откровения придали бы им совершенно иной смысл. Тайна, любовь, чувство вины, мы догадывались об их источнике. И если я написал этот обстоятельный и сухой текст на обратном пути в Вену, то, без сомнения, для того, чтобы сохранить их для себя, равно как и посредством этого текста вновь обрести подле себя Сару, когда та, опечаленная и потрясенная, уехала в Париж навстречу горю. Странное ощущение испытываешь, когда перечитываешь самого себя. Стареющее зеркало. Меня привлекает и отталкивает мое прежнее «я», словно это кто-то другой. Первое воспоминание, втиснувшееся между памятью и мною. Листочек папиросной бумаги, через который проникает свет, чтобы нарисовать на нем другие картины. Настоящий витраж. Эго в ночи. Сущность всегда заключается в этом расстоянии, она где-то между непостижимым собой и другим в себе. В ощущении времени. В любви, заключающейся в невозможности слияния между собой и другим. В искусстве, в изучении несхожести.

Нам не удалось уйти раньше, чем Морган завершил свой рассказ, — он продолжал исповедь, возможно изумленный своей способностью рассказывать не меньше, чем нашей способностью слушать. Несмотря на все мои знаки, Сара, хотя и возмущенная, по-прежнему опиралась на садовый стул, выполненный из ажурного металла.

«Наконец Азра согласилась снова прийти ко мне. И даже несколько раз. Я сочинял ей разные истории про ее отца. Шестнадцатого января, следуя советам своего главного штаба, шах покинул Иран — так сказать, на каникулы — и оставил власть в руках переходного правительства во главе с Шапуром Бахтияром. Первыми шагами Бахтияра стали роспуск САВАК и освобождение всех политзаключенных. Отец Азры не появился. Уверен, никто так и не узнал, что с ним случилось. Революция, похоже, завершилась. Через две недели, несмотря на протест правительства, „боинг“ компании „Эр Франс“ доставил в Тегеран аятоллу Хомейни. Сотни тысяч людей встречали его, словно самого Махди. Я боялся только одного: как бы в этом самолете не оказался также и Лиоте. Но нет. Он приедет скоро, очень скоро, сообщал он Азре в письмах, которые я читал. Его беспокоили грусть, молчание и холодность Азры. Он уверял ее в своей любви: „Еще несколько дней, и мы будем вместе, мужайся!“ Он говорил, что не понимает той горечи и того стыда, о которых она ему писала, ничего не объясняя.

Во время наших встреч Азра выглядела такой удрученной, что постепенно я проникся отвращением к самому себе. Я страстно любил ее, но я хотел видеть ее счастливой, радостной, такой же страстной. Мои ласки вызывали у нее лишь холодные слезы. Возможно, я обладал ее красотой, но сама она от меня ускользала. Зима тянулась бесконечно, ледяная и мрачная. Иран вокруг нас погружался в хаос. На какой-то миг мы поверили, что революция окончилась, в то время как она только начиналась. Верующие и сторонники Хомейни боролись против умеренных демократов. Спустя несколько дней после возвращения в Иран Хомейни параллельно назначил своего собственного премьер-министра Мехди Базаргана[581]. Бахтияр стал врагом народа, последним представителем шаха. Начали появляться лозунги, призывавшие к созданию Исламской республики. В каждом квартале сформировали революционный комитет. Точнее сказать, наконец сформировали. Оружие использовали всевозможное. Палки, дубинки, затем, после 11 февраля, когда к повстанцам присоединилась часть армии, то и штурмовые винтовки: сторонники Хомейни заняли все административные здания и даже императорский дворец. Базарган стал первым главой правительства, назначенного не шахом, а революцией — на самом деле Хомейни. Всюду ощущалась угроза, предчувствие неминуемой катастрофы. Революционные силы оказались столь разнородны, что никто не мог догадаться, какую форму примет новый режим. Коммунисты из партии Туде, марксисты-мусульмане, моджахеды иранского народа,[582] верующие сторонники Хомейни, поддерживающие велайат-е факих, либералы пробахтияровского толка и даже сторонники курдской автономии практически напрямую сталкивались в борьбе за власть. Благодаря полной свободе слова всюду во множестве издавали газеты, памфлеты, сборники стихов. Экономика катастрофически рушилась; страна разваливалась, ощущалась нехватка основных продуктов питания. Казалось, за одну ночь изобилию яств в Тегеране пришел конец. Несмотря на это, мы с приятелями банками поглощали контрабандную черную икру, большие зеленоватые икринки, заедая их хлебом сангак[583] и запивая советской водкой, — все это мы покупали на доллары. Некоторые, опасаясь полного краха всей страны, начали скупать иностранную валюту.

Вскоре я узнал, почему Лиоте не возвращается в Иран: его госпитализировали в клинику одного из парижских предместий. Тяжелая депрессия, галлюцинации, бред. Он говорил только на персидском и был убежден, что его на самом деле зовут Фарид Лахути. Врачи считали, что речь идет о переутомлении и потрясении, вызванном иранской революцией. Он стал писать Азре еще больше писем; больше и каждый раз все мрачнее. Он не писал ей о том, что его положили в больницу, только о любовных страданиях, об изгнании, о его печали. Образы часто повторялись, уголек, в разлуке уподобившийся антрациту, твердому и хрупкому; дерево с ледяными ветвями, растопленное зимним солнцем; чужестранец, не способный разгадать тайну цветка, которому не суждено распуститься. Так как сам Лиоте об этом не писал, я тоже ничего не сообщал Азре о состоянии его здоровья. Мой шантаж и мои горы лжи давили на меня тяжким грузом. Я хотел полностью обладать Азрой; обладание ее телом являлось всего лишь предвкушением более полного удовольствия. Я старался быть предупредительным, пытался подкупить ее, пробовал обойтись без принуждения. Несколько раз я чуть было не признался ей, что ничего не знаю о судьбе ее отца, чуть не сказал правду о состоянии Лиоте в Париже, правду о своих происках с целью выслать его из страны. На самом деле моя ложь являлась свидетельством любви. Я лгал исключительно от любви и надеялся, что когда-нибудь она это поймет.

Азра сознавала, что ее отец, скорее всего, не вернется никогда. Всех узников шахского правительства уже освободили, а тюрьмы быстро заполнили сторонниками и солдатами прежнего режима. Полилась кровь — спешно казнили военных и высших чиновников. Революционный совет Хомейни видел теперь в своем премьер-министре Мехди Базаргане препятствие для создания Исламской республики. Первые столкновения, а затем преобразование комитетов в организацию Стражей революции и „Волонтеров в защиту угнетенных“ подготовили почву для захвата власти. В революционном возбуждении средние классы и наиболее влиятельные политические формирования (партия Туде, Демократический фронт, Моджахеды иранского народа), казалось, не отдавали себе отчета в нарастании угрозы. Передвижной революционный трибунал, руководимый Садеком Хальхали[584] по прозванию „мясник“, судьей и палачом одновременно, уже начал свой путь. Несмотря на это, в результате референдума, поддержанного среди прочих коммунистами и моджахедами, в конце марта Иранская империя стала Исламской Республикой Иран, и началась перекройка конституции.

Азра явно отошла от учения Шариати и сблизилась с коммунистической организацией Туде. Она продолжала вести активную борьбу, участвовала в манифестациях и публиковала феминистские статьи в газетах коммунистического толка. Собрав все социально ориентированные и политизированные стихотворения Фарида Лахути в небольшой сборник, она отнесла его самому Ахмаду Шамлу[585], влиятельному новатору, уже названному одним из выдающихся поэтов современности, и тот нашел этот сборник (в то время как к поэзии своих современников он относился отнюдь не снисходительно) восхитительным; узнав, что Лахути на самом деле французский востоковед, он, совершенно ошеломленный, опубликовал несколько его стихотворений в наиболее заметных журналах. Узнав про успех Лиоте, я обезумел от ревности. Даже находясь в заточении, в тысячах километров от меня, он сумел сделать мою жизнь невыносимой. Мне следовало уничтожить все эти чертовы письма, а не ограничиться теми несколькими, что я бросил в огонь. В марте, когда вернулась весна, когда иранский Новый год пришелся на первую годовщину иранской революции, в момент, когда надежда всего народа распускалась вместе с розами, надежда, которой суждено было сгореть вместе с розами, в то время, как я лелеял планы жениться на предмете своей страсти, этот дурацкий сборник укрепил связь между Азрой и Фредом, и все из-за того, что его оценили четверо интеллектуалов. Теперь Азра говорила только о стихах Лиоте. В каких словах такой-то похвалил его стихи. Как актер сякой-то станет читать эти стихи на вечере, устроенном тем или иным модным журналом. Триумф Лиоте давал Азре силы презирать меня. Я ощущал презрение в ее жестах, в ее взгляде. Ее виновность превратилась в презрительную ненависть ко мне и ко всему, что я олицетворял, к Франции, к университету. Тогда я как раз пытался выбить ей аспирантскую стипендию, для того чтобы к концу моего пребывания в Иране мы смогли вместе вернуться в Париж. Я хотел жениться на ней. Она с презрением прогоняла меня. Еще хуже — она ускользала от меня. Она приходила ко мне, чтобы посмеяться надо мной, поговорить со мной об этих стихах, о революции, и отталкивала меня. Два месяца назад я привязал ее к себе, а теперь я превратился в залежалый хлам, и она с омерзением отбрасывала его».

Отгоняя птичек, отважившихся подлететь чересчур близко, чтобы стащить со стола несколько сладких крошек, Жильбер размахнулся слишком сильно и опрокинул свой стакан. Тотчас наполнив его заново, он с чувством, одним глотком опустошил его. В глазах его блестели слезы — слезы, чье появление явно не зависело от крепости алкоголя. Сара села. Она наблюдала, как птички, подлетая к кустам, скрывались в листве. Я знал, что в ней борются сострадание и гнев; она смотрела куда-то в сторону, но не уходила. Морган продолжал молчать, словно история уже закончилась. Неожиданно появилась Насим Ханум. Она убрала чашки, блюдца, плошки со сладостями. На ней был темно-синий рупуш, туго завязанный под подбородком, и серое пальто с коричневым узором; она ни разу не взглянула на своего работодателя. Сара улыбнулась ей, та ответила на ее улыбку и предложила налить ей чаю или лимонада. Сара любезно поблагодарила ее за труды, как принято в Иране. Я понял, что умираю от жажды, и, победив застенчивость, попросил у Насим Ханум немного лимонада: мое персидское произношение оказалось столь ужасным, что она не поняла меня. Как обычно, на помощь мне пришла Сара. У меня сложилось впечатление — ужасно обидное, — что она слово в слово повторила то, что я только что сказал, однако на этот раз Насим Ханум мгновенно все поняла. Я немедленно подумал, что мысленно эта почтенная дама наверняка причислила меня к тем мужчинам, к которым относился ее ужасающий хозяин, все еще сидевший молча, с покрасневшими от водки и воспоминаний глазами. Видя мое обиженное молчание, Сара неправильно его истолковала; в упор глядя на меня, она схватила меня за руку, словно желая вытащить нас из теплой жижи вечера, и эта внезапная нежность так сильно натянула связующие нас нити, что любой ребенок вполне мог бы прыгать, играя в резиночку посреди обожженного летней жарой зловещего сада.

Моргану больше нечего добавить. Устремив взор в прошлое, он все быстрее вертел стакан. Самое время уходить. Я потянул за пресловутые невидимые нити, и Сара встала одновременно со мной:

— Спасибо, Жильбер, за приятный вечер. Спасибо. Спасибо.

Я залпом выпил принесенный Насим Ханум стакан лимонада. Жильбер остался сидеть, бормоча персидские стихи, но слов я разобрать не мог. Сара, уже на ногах, прятала волосы под шелковой фиолетовой вуалью. Я машинально считал веснушки у нее на лице. Азра, Сара, думал я, почти те же самые звуки, те же самые буквы. Та же страсть. Морган тоже смотрел на Сару. Он сидел, уставившись на ее бедра, скрытые под исламским пальто, которое она натянула несмотря на жару.

— Что стало с Азрой? — спросил я, желая отвлечь его взор от тела Сары, тупо, ревниво, как напоминают мужчине имя его жены, чтобы эти звуки хлестали его от имени Господа Бога и морального закона.

Морган со страдальческим лицом повернулся ко мне:

— Я не знаю. Мне рассказывали, что режим убил ее. Может быть. В начале 1980-х бесследно исчезли тысячи активистов. Мужчин и женщин. Отечество в опасности. Иракская агрессия не только, как предполагали, не ослабила режим, но, напротив, укрепила его, дала ему прекрасный предлог избавиться от всей внутренней оппозиции. Молодые иранцы, жившие между шахом и Исламской республикой, тот самый средний класс (ужасное выражение), что возмущался, писал, боролся за демократию, — все они окончили свои дни на виселице в мрачных застенках, полегли на фронте или вынужденно отправились в эмиграцию. Я покинул Иран вскоре после начала войны и вернулся туда только спустя восемь лет, в 1989 году. Меня встретила уже другая страна. Университет заполнили бывшие революционеры, не способные связать двух слов и ставшие студентами благодаря басиджу[586]. Студенты, которым предстояло стать преподавателями. Невежественными преподавателями, которым, в свою очередь, предстояло обучать учеников, обреченных остаться на уровне посредственности. Все поэты, все музыканты, все ученые находились во внутренней ссылке, раздавленные диктатурой скорби. Все в тени мучеников. При каждом взмахе ресниц им напоминали о каком-либо мученике. Их улицы, их закоулки, их кондитерские носили имена мучеников. Мертвецов, крови. Поэзии смерти, песен смерти, цветов смерти. Лирика становилась названиями наступательных операций: Аврора I, Аврора II, Аврора III, Аврора IV, Аврора V, Кербела I, Кербела II, Кербела III, Кербела IV и так далее, до самого пришествия Махди. Не знаю, где и когда умерла Азра. В тюрьме Эвин, конечно же. Я умер вместе с ней. В 1979-м, в первый год революции, 1357 год по солнечному календарю Хиджры[587]. Она больше не хотела меня видеть. Все очень просто. Она растворилась в своем стыде. Пока Хомейни боролся за укрепление собственной власти, Азра, черпавшая силы в стихах Лахути, окончательно рассталась со мной. Она говорила, что узнала правду. Правду бесспорную — каким образом я сумел удалить ее возлюбленного, как лгал про ее отца, — но не истинную. Истинная правда — это моя любовь к ней, в которой она могла убеждаться каждое мгновение, когда мы были вместе. Это единственная истина. Я никогда не был самим собой, только в те моменты, когда мы соединялись. Я никогда не женился. Никогда никому не делал предложения. Я ждал ее всю жизнь.

Фред Лиоте не обладал моим терпением. В декабре 1980-го в парке, окружавшем клинику, Лахути повесился на старом дереве, использовав вместо веревки простыню. К этому времени он уже два года не видел Азру. Какая-то добрая душа сообщила ей о его смерти. Однако на вечер памяти Лиоте, организованный нами в институте, Азра не пришла. Впрочем, из тех знаменитых поэтов, которые якобы восхищались его стихами, тоже никто не пришел. Вечер прошел прекрасно, спокойно, тепло, эмоционально, душевно. С привычной выспренностью Лиоте сделал меня своим «литературным агентом, обладающим правом улаживать его литературные дела». Я сжег в раковине все его бумаги вместе со своими. Все воспоминания о том времени. Фотографии желтели, корчась в огне; тетради горели медленно, словно поленья.

Мы ушли. Жильбер де Морган продолжал читать загадочные стихи. Когда мы выходили из калитки в стене сада, он слегка махнул нам рукой. Он остался один, с домработницей и семейством птиц, которых немцы называют Spechte, у них еще красная шапочка на голове, и они устраивают гнезда в дуплах деревьев.

В такси, отвозившем нас в центр Тегерана, Сара твердила: «Боже, какой жалкий тип, зачем нам это рассказывать, какая гадость», твердила недоверчиво, словно так и не смогла поверить в правдивость рассказа Жильбера де Моргана, не смогла убедить себя, что человек, с которым она общалась больше десяти лет, который так много значил в ее профессиональной жизни, на самом деле оказался совсем другим, настоящим Фаустом, не нуждавшимся в Мефистофеле, чтобы продать душу Злу и завладеть Азрой, человек, вся ученость которого покоилась на столь масштабной нравственной лжи, что от этого она казалась совершенно невероятной. Сара не допускала, что эта история может быть правдивой, — по той простой причине, что он сам ее рассказал. Он не настолько сумасшедший, чтобы разрушать самого себя, а значит — по крайней мере, таковы рассуждения Сары, способ самозащиты Сары, — он лгал. Выдавал придуманное за действительное. Хотел, чтобы его осуждали, бог знает по какой неведомой причине. Возможно, он взял на себя нелицеприятные поступки другого. Если она и была на него в обиде и назвала его подонком, то главным образом чтобы очистить нас от этих низостей и предательств. Он не может просто так признаться, что изнасиловал и шантажировал девушку, во всяком случае не может рассказывать об этом хладнокровно, у себя в саду, за стаканом водки, и я чувствовал, как в голосе ее звучит сомнение. Она чуть не расплакалась прямо в такси, спускавшемся на полной скорости по автостраде Модарр, называвшейся во времена Азры и Фарида автострадой Царя Царей. Я сомневался, что Морган лгал. Напротив, сцена, при которой мы только что присутствовали, сведение счетов с самим собой, показалась мне необычайно честным поступком, вплоть до его судьбоносных последствий.

В сумерках воздух оставался теплым, сухим, наэлектризованным; он пах горелой травой с обочины дороги и всем, чем богата природа.

В конце концов я пришел к выводу, что мне Жильбер де Морган, с его лошадиным лицом, пожалуй, даже симпатичен. Интересно, в тот день, когда он обратил к нам свою исповедь, он уже знал о своей болезни? Вполне возможно, ибо через две недели он окончательно покинул Иран по причине проблем со здоровьем. Я не помню, читал ли я этот текст Саре; мне следовало бы отослать ей его версию без относящихся к ней комментариев. Заинтересует ли она ее? Уверен, она прочла бы эти страницы совершенно по-другому. История любви Фарида и Азры наверняка превратилась бы в притчу об империализме и революции. Скорей всего, Сара противопоставила бы характеры Лиоте и Моргана, и это противопоставление подтолкнуло бы ее к размышлениям о проблеме инакости: Фред Лиоте полностью отрицал эту проблему; погрузившись в другого, он убедил себя, что стал этим другим, и в состоянии безумия ему это почти удалось; Морган пытался овладеть инакостью — подчинить ее себе, притянуть к себе, чтобы присвоить ее и наслаждаться ею. Мысль о том, что Сара не способна принять историю любви такой, какая она есть, историю любви, означающую отречение от разума во имя страсти, вгоняет меня в депрессию; это симптоматично, как сказал бы добрый доктор.

Она сопротивляется. Для Сары любовь — это всего лишь совокупность совпадений, в лучшем случае — всеобщий потлач, в худшем — игра влияний в зеркале желания. Какая жалость. Понятно, она пытается защитить себя от страданий, порождаемых чувствами. Она хочет контролировать все, что относится к ней, заранее защищается от ударов, которые ей могут нанести. Замыкается в себе.

Все востоковеды, как вчерашние, так и нынешние, ставят вопрос о несхожести, о себе, о другом; спустя немного времени после отъезда Моргана, когда мой кумир музыковед Жан Дюринг[588] только что прибыл в Тегеран, к нам приехал Джанроберто Скарчиа[589], известный итальянский специалист в области персидской литературы, ученик знаменитого Баузани[590], отца итальянской иранистики. Скарчиа необыкновенный, удивительный, энциклопедически образованный человек, среди его разносторонних интересов присутствовала также персидская литература Европы; формулировка персидская литература Европы завораживала Сару. Сам факт, что вплоть до конца XIX века классические персидские стихи могли сочинять в нескольких километрах от Вены, восхищал ее так же (а может, и еще больше), как и воспоминание об арабских поэтах Сицилии, Балеарских островов или Валенсии. Скарчиа утверждал, что последним персидским поэтом Запада, как он называл его, являлся албанец, написавший два романа в стихах и еще в 1950-х годах сочинявший эротические газели, циркулировавшие между Тираной и Белградом. После войны на Балканах и даже после Второй мировой войны язык Хафиза продолжал орошать старый континент. А самое удивительное, по-детски улыбаясь, добавлял Скарчиа, что эти тексты продолжали великую традицию классической поэзии, хотя питались современностью — совсем как Наим Фрашери,[591] певец албанской нации, последний персидский поэт Запада, сочинявший и на албанском, и даже на турецком и греческом. Но в совершенно иной период: в XX веке Албания получила независимость, и турецко-персидская культура на Балканах постепенно начала умирать. «Нет более неестественного положения, — говорила Сара, — чем положение поэта, пишущего на языке, который в его стране больше никто или почти никто не понимает, не хочет больше понимать!» А Скарчиа, лукаво подмигивая, добавлял, что надо бы написать историю арабо-персидской литературы Европы, чтобы вновь открыть забытое наследие. Другого в себе. Скарчиа огорченно говорил: «К несчастью, бо́льшую часть этих сокровищ уничтожили вместе с боснийскими библиотеками в начале 1990-х. Эти следы иной Европы не ко времени. Но книги и рукописи остались в Стамбуле, в Болгарии, в Албании и в университете в Братиславе. Как вы утверждаете, дорогая Сара, востоковедение надо приравнять к гуманизму». Сара широко раскрыла глаза: значит, Скарчиа прочел ее статью об Игнаце Гольдциере, Гершоме Шолеме и еврейском востоковедении. Скарчиа читал все. С высоты своих восьмидесяти лет он смотрел на мир с неувядающим любопытством.

При построении европейской идентичности как привлекательного пазла, состоящего из совокупности национальных самосознаний, вычеркнули все, что не укладывалось в идеологические ячейки. Прощай, различие, прощай, особенность.

Гуманизм, основанный на чем? Универсализм какой? Бог, скромненько являющийся в ночной тишине? Среди убийц, эксплуататоров, пакостников — не знаю, может ли обреченный на единообразие человеческий род заложить основы еще чего-либо. Разве что знания. Знания и планеты как новой перспективы. Человек как млекопитающее. Совокупный отброс углеродной эволюции. Гниль. Клоп. В человеке не больше жизни, чем в клопе. Столько же. Больше материи, но столько же жизни. Я жалуюсь на доктора Крауса, однако моя участь с точки зрения насекомого вполне завидна. В нынешние времена человеческая особь не надрывается изо всех сил. Все стремятся убежать в свои книги, свои диски и свои детские воспоминания. Выключить радио. Или утонуть в опиумном дурмане, как Фожье. Он тоже находился там, когда пришел Джанроберто Скарчиа. Вернулся из путешествия на дно. Этот жизнерадостный специалист по проституции варганил словарь персидского арго, своего рода словарь ужасов, — технические термины наркомании, само собой, а также выражения, что в ходу у посещаемых им проституток, как мужского, так и женского пола. Как говорят французы, Фожье ходил и под парусами, и под пара́ми;[592] он рассказывал нам о своих вылазках откровенным языком уличного мальчишки, и мне часто хотелось заткнуть уши. Если слушать только его, можно было подумать, что Тегеран являлся гигантским лупанарием для токсикоманов, — образ утрированный, но не лишенный реалистичности. Однажды, когда я выезжал на такси с площади Таджриш, очень пожилой шофер ни с того ни с сего спросил меня: сколько стоит шлюха в Европе? Ему пришлось несколько раз повторить вопрос, настолько слово дженде показалось мне труднопроизносимым и трудновоспринимаемым: я никогда не слышал его из чьих-либо уст. Пришлось признаться в своем невежестве; старик отказывался верить, что я никогда не посещал проституток. Потеряв терпение, я наконец назвал наугад какую-то цифру, показавшуюся ему не лезущей ни в какие ворота; расхохотавшись, он ответил: «Ах, теперь мне понятно, почему вы не ходите к шлюхам! За такую цену лучше жениться!» Он рассказал мне, что не далее как накануне подвозил в своем такси путану. «После восьми вечера, — говорил он, — если женщину никто не сопровождает, она, скорее всего, проститутка. Вчерашняя предложила мне свои услуги».

На трассе он на полной скорости выписывал кренделя, обгонял справа, сигналил, тормоша как про́клятый свой руль, поворачивался, чтобы посмотреть на меня, а старенький «пайкан», пользуясь его рассеянностью, опасным образом отклонялся влево.

— Вы мусульманин?

— Нет, христианин.

— А я мусульманин, но мне очень нравятся шлюхи. Вчерашняя запросила двадцать долларов.

— А-а.

— Вы тоже считаете, что это дорого? Здесь они становятся шлюхами, потому что им нужны деньги. Печально. В Европе это не так.

— Знаете, в Европе это тоже совсем не весело.

— В Европе они получают от этого удовольствие. А здесь нет.

Смалодушничав, я не стал его разубеждать. Старик на минуту умолк, украдкой проскочив между автобусом и огромным японским внедорожником. По обеим сторонам автострады садовники подстригали высаженные на обочинах розы.

— Двадцать долларов — слишком дорого. Я сказал: «Скинь цену! Я тебе в дедушки гожусь!»

— А-а.

— Я знаю, как разговаривать со шлюхами.

Приехав в институт, я рассказал эту замечательную историю Саре, которую она нисколько не рассмешила, и Фожье, который нашел ее забавной. Это произошло незадолго до того, как он подвергся нападению добровольцев из басиджа; он получил несколько ударов дубинкой; причину неожиданного нападения так и не выяснили — политическое покушение, направленное против Франции, или просто «нарушение морали», ничего так и не узнали. Фожье лечил свои синяки смехом и опиумом, отказываясь входить в подробности столкновения; всем, кто хотел его слушать, он повторял, что «социология, в сущности, относится к спортивным единоборствам». Он напомнил мне Лиоте из рассказа Моргана — тот подвергся насилию, однако отказался считать его враждебным действием. Мы знали, что Иран являлся страной потенциально опасной, где полицейские агенты, явные или тайные, обходились с людьми без всяких церемоний, но мы все думали, что находимся под защитой нашей национальности и нашего статуса сотрудников университета, — мы ошиблись. Пертурбации в иранских властных структурах вполне могли отразиться на нас, причем без всяких объяснений. Однако наш пострадавший, похоже, был прав: его исследования соответствовали его нравам, его нравы благоприятствовали его исследованиям, а опасность являлась одной из причин, почему подобные темы его привлекали. Он считал, что в сомнительном баре Стамбула больше возможностей получить удар ножом, нежели в баре Тегерана, и, похоже, не ошибался. Во всяком случае, его пребывание в Иране подходило к концу (к великому облегчению французского посольства); эта взбучка, эта выволочка, говорил он, прозвучала как зловещая песнь отъезда, а его синяки стали подарком на память от Исламской республики. Вкусы Фожье, его склонность к бесчинствам не мешали ему вполне трезво оценивать свое положение — он сам стал для себя объектом для изучения; он признавался, что, подобно многим востоковедам и дипломатам, которым такие признания даются с трудом, он выбрал Восток, Турцию и Иран исключительно из-за эротического желания вкусить плотских утех Востока, испытать тамошнее сладострастие и вседозволенность, завораживавшие его уже с ранней юности. Он грезил об умащенных мускулистых телах в традиционных гимнастических залах, о прозрачных покрывалах надушенных танцовщиц, о взглядах глаз — мужских и женских, — увеличенных с помощью черного карандаша, о туманных пара́х хамама, где все фантазмы становились реальностью. Он хотел стать исследователем вожделений, и он им стал. Он в реальности выискивал восточные образы альмеи[593] и эфеба[594], и эта реальность настолько захватила его, что вытеснила изначальную мечту; он полюбил старых танцовщиц-проституток, танцовщиц из мрачных кабаре Стамбула, что приглашают вас на танец; полюбил вызывающе размалеванных иранских травести, с которыми украдкой встречался в глубине одного из парков Тегерана. В турецких банях зачастую бывало гадко и грязно, дурно выбритые щеки эфебов царапали, как скребница, но он по-прежнему сохранял неугасимую страсть к исследованию — к наслаждению и исследованию, добавляла Сара; ей он давал читать «местный дневник», как называл он свои записки; при мысли о том, что Сару может увлечь подобное чтиво, мне становилось тошно, я ужасно ревниво относился к их странным отношениям, возникшим из-за этого дневника. Даже зная, что ни Сару ничто не привлекало в Фожье, ни Марка в ней, сознавать, что таким образом Сара может проникнуть в его внутренний мир, в подробности его научной жизни, в данном конкретном случае соответствовавшие подробностям его жизни сексуальной, для меня было невыносимо. Я вспоминал, как Сара сидела на площади Луизы Коле и читала египетский дневник Флобера.

«Альмеи — голубое небо — женщины стоят перед дверями своих домов или сидят на циновках из пальмового волокна — сводницы рядом с ними — светлые одежды, одни поверх других, развеваются на горячем ветру».

Или еще хуже:

«Я кончаю с Сафьях Зугерах — очень испорченной, не знающей устали сладострастной юной тигрицей. Запачкал диван.

Второй заход с Кучук — целуя ее в плечо, я почувствовал у себя на зубах шарики ее бус, — ее орган напомнил мне бархатные валики — я ощутил себя рассвирепевшим хищником».

И так далее, все извращения, на какие только способны востоковеды. Думать о Саре, вкушая прозу (нечистую, само собой разумеется) хвастливого эротомана, способного, как я уверен, написать кошмар типа «ее вагина пачкала меня», являлось настоящей мукой. Как Флобер мог так терзать Луизу Коле, понять невозможно; видимо, нормандский стилист был совершенно уверен в своей гениальности. Возможно, он, как и Фожье, считал свои заметки беспорочными, ибо втиснувшаяся в них непристойность не принадлежала реальности, оставалась на уровне научной либо туристической информации, лишавшей ее порнографической сущности и плоти: когда Флобер пишет «толчок, еще толчок, исполненный нежности» или «ее лобок, более жаркий, чем ее живот, обжигал меня, словно раскаленное железо», когда рассказывает, как однажды Кучук заснула у него в объятиях, а он от скуки стал на стене давить клопов, чей запах смешивался с ароматом сандаловых духов молодой женщины (черная кровь насекомых выписывала миленькие загогулинки на известке), Флобер убежден, что его наблюдения вызывают интерес, а не отвращение, — он удивился, когда Луиза Коле пришла в ужас от этого пассажа о пребывании в городе Исна[595]. В письме, не менее мерзопакостном, он пытается оправдаться. «Войдя в Яффу, — рассказывает он, — я почувствовал аромат лимонов и одновременно запах трупов». Для него ужас повсюду; он перемежается с красотой; красота и наслаждение — ничто без уродства и болезней, их надобно прочувствовать вместе. (Эта рукопись настолько потрясла Луизу Коле, что спустя восемнадцать лет, в 1869-м, когда вся Европа устремилась на берег Нила, она отправилась в Египет по случаю церемонии открытия Суэцкого канала, — она увидит альмей и их танцы и посчитает это зрелище непристойным; ее неприятно поразят два немца, которых настолько загипнотизируют колокольчики в ожерельях альмей, что они исчезнут, пропустят пароход и объявятся только через несколько дней, «смущенные, изнуренные и улыбающиеся»; она непременно сделает остановку в Исне, чтобы увидеть, какие разрушения произвело время на теле бедняжки Кучук Ханем: она непременно возьмет реванш.)

Тяга к Востоку также является плотским вожделением, доминированием посредством тела, сладострастным устранением другого: о Кучук Ханем, танцовщице-проститутке с берегов Нила, мы знаем только то, что она обладала необычайной сексапильностью, а исполнявшийся ею танец назывался «Пчела»; помимо ее одежд, ее движений, субстанции ее вагины, мы не знаем о ней ничего, ни слов, ни чувств, хотя она, без сомнения, являлась самой знаменитой альмеей в Исне, а может быть, даже единственной. Однако у нас есть второе свидетельство о Кучук, американца Джорджа Уильяма Кертиса[596], посетившего город двумя годами ранее Флобера и опубликовавшего в Нью-Йорке свои «Nile Notes of a Howadji»[597], где он посвятил Кучук две главы; две исполненные поэзии главы, насыщенные мифологическими отсылками и сладострастными метафорами (О, Венера!), где тело танцовщицы уподобляется извивающейся трубке наргиле или змею, повинному в первородном грехе, — тело «бездонное, восточное, распаленное и неистовое». Мы знаем только, откуда Кучук родом: из Сирии, как говорит нам Флобер, из Палестины, как утверждает Кертис, и ее единственное слово, buono[598], — согласно Кертису, «one choice Italian word she knew»[599]. Buono, бесстыдные наслаждения, свободные от груза западной благопристойности, которыми одаривала Кучук, страницы «Саламбо» и «Искушения святого Антония», вдохновительницей которых она стала, и ничего больше.

В своем «интерактивном наблюдении» Макс Фожье интересуется рассказами про жизнь альмей и хавейлов[600] XXI века; он расспрашивает, как сложилась их судьба, об их горестях и радостях; в этом смысле он объединяет исконные задачи востоковедов с нынешними задачами общественных наук, зачарованный, подобно Флоберу, смешением красоты и омерзения, кровью раздавленных клопов — и нежностью тела, которым он обладает.

Прежде чем грезить о красоте, надо погрузиться на самое дно мерзости и пройти ее до конца, говорила Сара, — в Тегеране все отчетливее ощущался запах насилия и смерти, жизнь протекала между нападением на Фожье, болезнью Моргана, казнями через повешение и бессрочным трауром по имаму Хусейну. К счастью, оставалась музыка, традиция, иранские музыканты, с которыми я встречался благодаря Жану Дюрингу, достойному продолжателю великой востоковедческой школы Страсбурга, — в самом сердце официального и пуританского ислама еще блестят искорки музыки, поэзии и мистики, юмора и жизни. За каждого повешенного тысяча концертов, тысяча стихов, за каждую отрубленную голову тысяча цирковых представлений и тысяча взрывов хохота. Если бы только наши журналисты захотели поинтересоваться чем-то иным, нежели боль и смерть, — сейчас утро, 5 часов 30 минут, время ночного молчания; экран представляет собой мир в себе — мир без времени и пространства. Ишк, хава, хубб, махабба — арабские слова, передающие страсть, любовь земную и божественную, что, в сущности, одно и то же. Сердце Сары божественно; тело Сары божественно; слова Сары божественны. Изольда, Тристан. Тристан, Изольда. Изольда, Тристан. Любовные напитки. Слияние. Азра и Фарид, трагическая судьба, человеческие создания, раздавленные колесом судьбы. Где теперь свет Сухраварди, на какой Восток укажет компас, какой архангел, облаченный в пурпур, явится распахнуть наши сердца навстречу любви? Eros, philia[601] или agape[602], какой греческий пьяница в сандалиях снова явится в венке из фиалок вместе с той, что играет на флейте, и напомнит нам о безумствах любви? Хомейни писал стихи о любви. Стихи, где говорилось о вине, опьянении, любовнике, оплакивающем свою подружку, о розах, о соловьях, передающих любовные послания. Для него мученичество являлось посланием любви. Страдание — легким ветерком. Смерть — цветком мака. Так сказано. Мне кажется, в наши дни только Хомейни говорит о любви. Прощай, сострадание, да здравствует смерть.

Я ревновал Фожье без всякого основания, я прекрасно знал, что он страдает, как страдали мученики, что он бежал, убежал, давно убегал от самого себя, пока не оказался в Тегеране, на ковре, свернувшись клубочком и судорожно подтянув колени к подбородку; по словам Сары, его татуировки слились с синяками, образовав загадочные рисунки; обнаженный по пояс, он тяжело дышал, широко раскрытые глаза смотрели в одну точку, рассказывала она, я баюкала его, как ребенка, со страхом вспоминала она, мне пришлось укачивать его, как ребенка, посреди ночи, в саду вечной весны, где царил мрак, а красные и синие цветы наводили страх, — Фожье боролся со страхом и ломкой, от страха его корежило еще больше, а ломка увеличивала страх, и оба чудовища одновременно наседали на него в ночи. Его терзали гиганты, фантастические создания. Страх и отчаяние в абсолютно одиноком теле. Сара утешала его. Она обещала побыть с ним до рассвета; рано утром он заснул, сжимая ее руку, прямо на ковре, куда он рухнул в припадке. К зависимости Фожье (от опиума, а потом, позднее, как он сам и предсказывал, от героина) прибавилась еще одна, по крайней мере столь же сильная и так же дающая забвение, — секс, плотские удовольствия и восточная мечта; его путь на восток прервался здесь, на ковре в Тегеране, в своем собственном тупике, в той апории между собой и другим, что именуется идентичностью.

«Прекрасен Сон, Смерть краше, хотя, конечно, всего бы лучше вовсе не родиться»[603], — говорит Генрих Гейне в стихотворении «Морфин». Я спрашиваю себя, держал ли кто-нибудь за руку Гейне на протяжении долгих месяцев его болезни, кто-нибудь, а не только брат Сон в венке из маков, ласково касавшийся лба больного и исцелявший его душу от любой боли, — а где придется мне переживать свою агонию, в одиночестве, у себя в комнате или в больнице? — но об этом не надо думать, отведем взор от болезни и смерти, как Гёте, всегда избегавший умирающих, трупов и похорон: каждый раз веймарский странник уклонялся от погребального зрелища, избегал заражения смертью; он представлял себя гинкго, дальневосточным бессмертным деревом, предком всех деревьев, чей двулопастный лист идеально воплощает собой единство в любви, лист, который он засушил и послал Марианне Виллемер[604] — «Перечти мои творенья, сам я двойственно един».[605] Прекрасной венке (пухлые щечки, щедрые формы) тридцать, Гёте шестьдесят пять. Для Гёте Восток противостоит смерти; смотреть на восток означает отвратить взор от Лжи. Бежать. В поэзию Саади и Хафиза, в Коран, в далекую Индию; Wanderer[606] держит путь к жизни. К Востоку, к юности и к Марианне, от старости и от своей супруги Кристианы. Гёте становится Хатемом[607], а Марианна Зулейкой. Кристиана умрет в одиночестве в Веймаре, Гёте не протянет ей руку, Гёте не придет на ее похороны. Когда, исполненный безумной страсти к Саре, я роюсь в памяти своего компьютера в поисках ее письма из Веймара, неужели я тоже убегаю от неизбежного…

Мой милый Франц-Иосиф,

довольно странно находиться в Германии, в окружении людей, говорящих на языке, так похожем на твой, но тебя почему-то здесь нет. Не знаю, бывал ли ты уже в Веймаре; думаю, что да, Гёте, Лист и даже Вагнер, представляю, как они тебя притягивали. Помню, ты год учился в Тюбингене — это, как мне кажется, не очень далеко отсюда. Я уже два дня как в Тюрингии: снег, снег, снег. И леденящий холод. Ты спросишь, что я тут делаю, — семинар, сам понимаешь. Семинар по компаративистике, на тему «Путешествие как литературный жанр XIX века». Светила. Встретила Сарга Мусса[608], крупного специалиста по восточным видениям XIX века. Великолепный доклад о путешествии и памяти. Немножко ревную к его учености, особенно потому, что он прекрасно говорит по-немецки, как и большинство участников. Я в который раз представила статью о поездках Фариса Шидиака в Европу, разумеется в новом виде, но я все время чувствую, что пережевываю одно и то же. Расплата за славу.

Разумеется, мы посетили дом Гёте — такое впечатление, что его хозяин сейчас встанет с кресла, чтобы приветствовать нас, здесь превосходно сохранили атмосферу его жилища. Дома коллекционера — повсюду всевозможные экспонаты. Шкафчики со множеством ящичков, стойки для папок с рисунками, ящики для минералов, скелеты птиц, греческие и римские копии. Его спальня, совсем крошечная, особенно по сравнению с просторным кабинетом, расположена под самой крышей. Кресло, где он скончался. Портрет его сына Августа, умершего в Риме двумя годами раньше отца. Портрет его жены Кристианы, умершей на пятнадцать лет раньше супруга. Спальня Кристианы, где сохранились ее безделушки: миленький веер, колода карт, несколько флаконов, голубая чашка с трогательной надписью ВЕРНОЙ, выполненной золотыми буквами. Перо. Два маленьких портрета, один в молодости, другой немного постарше. Когда ходишь по этому дому, где, как говорят, все пребывает без изменений с 1832 года, охватывает странное чувство. Впечатление такое, словно посетил гробницу, где до сих пор лежат мумии.

Самое удивительное — это отношения Веймара с Востоком, разумеется через Гёте, но также и через Гердера, Шиллера и Индию или Виланда и его «Джиннистан»[609]. Не говоря уж о деревьях гинкго (в это время года совершенно неузнаваемых), произрастающих в городе уже более века в таком количестве, что им посвятили отдельный музей. Но, думаю, ты все это знаешь — просто я этого не знала. Восточный склон немецкого классицизма. И снова начинаешь понимать, до какой степени Европа представляет собой космополитическую конструкцию… Гердер, Виланд, Шиллер, Гёте, Рудольф Штайнер[610], Ницше… Кажется, в Веймаре стоит только поднять камень, как тотчас обнаруживается связь с далеким Востоком. Но мы в Европе, где гибель всегда рядом с тобой. В нескольких километрах отсюда находится концлагерь Бухенвальд; посещение его, наверное, оставляет жуткое впечатление. У меня не хватает мужества поехать туда.

В 1945 году Веймар пережил три массированные бомбардировки. Представляешь? Бомбить город с шестидесятитысячным населением, не имеющий никакого военного значения, когда война уже почти выиграна! Только ярость, только месть. Бомбить символ первой парламентской республики в Германии, пытаться уничтожить дом Гёте, дом Кранаха, архивы Ницше… сотнями тонн бомбового груза, сброшенного молодыми летчиками, недавно прибывшими из Айовы или Вайоминга, теми, кому суждено погибнуть, сгореть заживо в кабинах своих самолетов; в этом трудно найти хотя бы минимальный смысл, я предпочитаю не говорить об этом.

У меня для тебя есть подарочек: помнишь мою статью про Бальзака и арабский язык? Так вот, отталкиваясь от нее, я могла бы написать еще одну, посмотри на эту чудесную страницу, ты наверняка ее узнаешь:

Это титульный лист оригинального издания «Дивана». Здесь имеется также арабское заглавие, и, как можешь заметить, видна разница между надписями на арабском и на немецком; на арабском мы читаем: «Восточный диван западного писателя». Мне такой заголовок кажется весьма интригующим, возможно из-за указания на «западного» скриптора. Получается уже не смешанная вещь, как в немецком оригинале, некий «западно-восточный» диван, а восточный сборник, составленный человеком Запада. С арабской точки зрения речь идет не о смешении, слиянии одного и другого, но о восточном объекте, отделенном от своего автора. Кто перевел этот заголовок для Гёте? Его преподаватели из Йены? В музее Гёте я видела страничку с арабскими прописями — мэтр явно развлекался штудированием (написанных каллиграфическим почерком начинающего) слов, взятых из сборника первого прусского востоковеда Генриха фон Дица[611] «Denkwürdigkeiten von Asien in Kunsten und Wissenschaften» (боже мой, какой же трудный этот немецкий, я целых пять минут переписывала название).

В себе всегда есть что-то от другого. Как в самом великом романе XIX века «Скрещенные ноги, или Жизнь и приключения Фариака» Фариса Шидиака, о котором я рассказывала сегодня во второй половине дня; это огромный арабский текст, напечатанный в Париже в 1885 году за счет Рафаэля Кала, изгнанника из Дамаска. Не утерплю и отправлю тебе титульный лист:

Если смотреть отсюда, двуязычный текст названия романа Шидиака вторит двуязычному названию сборника Гёте; создается впечатление, что последующие сто пятьдесят лет все настойчиво пытались разъединить то, что два великих человека собрали вместе.

В Веймаре также находится (разобранный на детали) алтарь Кранаха с великолепным демоном, искореженным и позеленевшим; дом Шиллера; дом Листа; университет Баухауса; изящный барочный дворец; один замок; воспоминание о конституции недолговечной республики; парк со столетними буками; маленькая церковь в руинах, словно непосредственно сошедшая (под снегом) с картины Шинкеля[612]; немного неонацистов; сосиски, сотни тюрингских сосисок во всех видах, свежие, сушеные, на гриле, и мое лучшее воспоминание о Германии.

Привет,

Твоя Сара

…чтобы, перечитав письмо, забыть, что смерть наверняка заберет меня в менее почтенном возрасте, нежели Гёте или великого ливанца Фариса Шидиака; впрочем, я, по крайней мере, вряд ли погибну от команды пилота бомбардировщика, чья машина задета осколком снаряда ПВО, или от пули стрелка: эти варианты более-менее отметаются, хотя несчастный случай во время авиаперелета не исключается: в нынешние времена самолет может столкнуться с русской баллистической ракетой или взорваться от бомбы, подложенной террористом, что тоже неутешительно. Однажды на радио «Standard» я услышал об аресте четырнадцатилетнего джихадиста, готовившего теракт на вокзале в Вене, малыша-джихадиста из Санкт-Пёльтена[613], известного прибежища террористов; такая новость могла бы вызвать улыбку, если бы не являлась приметой времени, — вскоре орды жителей Штирии с криками «Иисус велик!» набросятся на венских нечестивцев и развяжут гражданскую войну.[614] После покушения в аэропорту Швехат и преступных действий организации палестинцев Абу Нидаля[615] в 1980-е я, упаси господи, не помню, чтобы в Вене происходили теракты, но нельзя сказать, что Господь дарует этим временам самое лучшее. А тем более востоковеды — я слышал, как специалист по Ближнему Востоку призывал отпустить всех сочувствующих джихадистам в Сирию, пусть едут, чтобы их повесили где-нибудь в другом месте; может, они погибнут под бомбежками или в стычках, главное, о них больше никто не услышит. Достаточно лишь запретить возвращаться выжившим. Столь привлекательное предложение ставит тем не менее некую моральную проблему, прилично ли посылать наши полки бородачей поквитаться за Европу с невинным гражданским населением Сирии и Ирака; это немножко напоминает забрасывание собственного мусора в сад соседу, не слишком-то красиво. Практично, разумеется, но не совсем этично.

5:33

Сара ошибается, я никогда не был в Веймаре. В этом средоточии Германии. Со скидкой для коллекционеров. Подлинный символ. Гёте — какая силища. В шестьдесят пять лет влюбиться в «Диван» Хафиза и Марианну Виллемер. Прочесть все через призму любви. Любовь порождает любовь. Страсть как мотор. Гёте вожделеющая машина. Поэзия как топливо. Я забыл про двуязычный фронтиспис «Дивана». Мы все забыли эти диалоги, торопясь снова закрыть сочинения об этом народе, не замечая просвета, приоткрывшегося между языками, между немецким и арабским, в переднем обрезе книжного блока, в книжных тетрадях, на белых полях страниц. Надо бы больше внимания уделять музыкальным адаптациям «Западно-восточного дивана» Шуберта, Шумана, Вольфа, десятков композиторов, вплоть до волнующих Песен на стихи Гёте для меццо-сопрано и кларнета Луиджи Даллапикколы.[616] Отрадно видеть, как прочно Хафиз и персидская лирика укоренились в буржуазном европейском искусстве, Хафиз и, разумеется, Омар Хайям — дерзкий ученый Хайям, чья статуя находится неподалеку отсюда, на центральной площади Венского международного центра, памятник, подаренный несколько лет назад Исламской Республикой Иран, вполне современный, достойный поэта, воспевшего вино и поссорившегося с Богом. Я бы хотел как-нибудь привести Сару на берег Дуная и показать ей этот памятник, стоящий в окружении зданий ООН: четверо персидских ученых, высеченных из белого мрамора, под балдахином из темного камня, опирающегося на колонны, напоминающие колонны ападаны[617] во дворце Персеполя. Взлетевший на гребень славы после того, как его перевел Эдвард Фицджеральд, Хайям[618] завоевал литературную Европу; забытый математик из Хорасана с 1870-го становится европейским поэтом первого ряда; Сара склонна оценивать казус Хайяма через комментарий и издание Садега Хедаята, Хайяма, сжатого до квинтэссенции, сокращенного до четверостиший — рубаи, рожденных осмыслением древней мудрости. Хайям скорее скептик, нежели мистик. Сара объясняла огромный, всемирный успех Омара Хайяма прежде всего простотой и универсальностью формы рубаи, а уж затем разнообразием корпуса стихов: он то атеист, то агностик, то мусульманин, то влюбленный гедонист и созерцатель, то завзятый пьянчуга и загадочный посетитель; этот ученый из Хорасана, такой, каким он предстает перед нами в нескольких тысячах приписываемых ему катренов, обладает тем, что нравится всем — даже Фернандо Пессоа, который на протяжении жизни сочинит почти двести катренов, вдохновленных прочтением переводов Фицджеральда. Сара с легкостью признала, что из Хайяма она предпочитает предисловие Хедаята и стихи Пессоа; она охотно соединила бы этих двоих в одно, создав весьма привлекательного монстра, кентавра или сфинкса, Садега Хедаята, пишущего предисловие к Пессоа в тени Хайяма. Пессоа тоже любил вино,

То боль, то радость — этим жизнь полна.

Мы пьем вино на празднике, до дна.

Мы пьем вино и в беспросветном горе.

Но что нам остается от вина?[619]

…по крайней мере, он был таким же разочарованным скептиком, как и его персидский предшественник. Сара рассказывала мне о тавернах Лиссабона, куда Фернандо Пессоа ходил выпить, послушать музыку и стихи, и действительно, в ее рассказе эти заведения напоминали иранские мейханы[620], напоминали настолько, что Сара насмешливо добавляла, что Пессоа — это гетероним Хайяма[621], а самый западный и самый атлантический поэт Европы на самом деле аватар божественного Хайяма,

О виночерпий, с лепестками роз

Вина налил мне в чащу и поднес.

Пьяней вина и всех цветов прекрасней

Не ты ли, кто сбежал? — вот в чем вопрос[622].

…и в бесконечных разговорах с другом Парвизом[623] в Тегеране, она шутки ради переводила на персидский катрены Пессоа, чтобы найти, как говорила она, вкус того, что утеряно, — духа опьянения.

Парвиз пригласил нас на концерт в частном доме, где молодой певец под аккомпанемент тара и томбака[624] исполнял рубаи Хайяма. Исполнителем (лет тридцать, белая рубашка с круглым воротничком, черные брюки, лицо красивое, смуглое и серьезное) оказался очень красивый тенор, а узкая гостиная, где мы сидели, позволяла слышать все оттенки его голоса; перкуссионист тоже был выше всяческих похвал — его пальцы с удивительной точностью и быстротой со звоном ударяли по коже зарба; богатство четких и ясных звуков, как низких, так и высоких, безупречно соединялось в сложнейших ритмах. На таре играл подросток лет шестнадцати-семнадцати, это был его первый концерт; виртуозное исполнение двух старших товарищей, подогреваемое зрителями, похоже, захватило его; в инструментальных импровизациях он обкатывал модные гуше[625], выбранные с умом и чувством, что для моих ушей дебютанта вполне компенсировало отсутствие у него опыта. Краткость пропеваемых слов, четыре стиха Хайяма, позволяли музыкантам, четверостишие за четверостишием, пробовать различные ритмы и лады. Парвиз пришел в восторг. Он старательно записывал мне в блокнот слова рубаи. Потом с помощью регистратора я попробую потренироваться в ужасном упражнении, именуемом запись в транскрипции. Я уже записывал инструментальную музыку, сетар и томбак, но голос — никогда, и мне очень хотелось без спешки, на бумаге, посмотреть, как отражается чередование кратких и долгих звуков персидской метрики в классическом пении; как певец воспроизводит размер и слоги стиха, подчиняя их своему ритму, и каким образом традиционные рефрены[626] трансформируются и воспроизводятся артистом при пении стихов. Встреча текста XII века, тысячелетнего музыкального наследия и современных музыкантов, выступавших перед незнакомой публикой так, как того требовала их индивидуальность.

Ты на прощанье мне вина налей,

Что щек твоих горящих розовей.

Прости — прошу я так чистосердечно,

Как искренен протест твоих кудрей[627].

Музыканты, как и мы, сидели по-турецки на красном тебризском ковре с центральным медальоном темно-синего цвета; шерсть, подушки и наши тела поглощали звуки, делая звучание очень сухим и жарким; справа от меня на пятках сидела Сара, ее плечо касалось моего. Аромат пения завладел нами; глубокие и глухие волны такого близкого барабана, казалось, переполняли наши сердца, умягченные переборами тара, вместе с певцом мы вдыхали, задерживали дыхание, следовали за ним на высоту длинных цепочек нот, чистых, без вибрато, без колебаний, до тех пор, пока он, достигнув вершины звукового неба, внезапно не раскатывался целой серией фигур высшего пилотажа, чередой таких разных, таких волнующих мелизмов и тремоло, что мои глаза постоянно наполнялись позорно сглатываемыми слезами, пока тар отвечал голосу, повторяя и модулируя фразу, только что выписанную певцом среди облаков.

Ты пьешь вино, то правда или ложь —

Твой застит взор мираж ушедших дней:

Цветенье роз, веселый круг друзей.

Ты из печальной чаши вечность пьешь[628].

Я чувствовал жар прижавшегося ко мне тела Сары, и это пьянило меня вдвойне — мы слушали в унисон, так же синхронно бились наши сердца, и мы дышали так, словно пели сами, растроганные, потрясенные чудом человеческого голоса, ощущая сопричастность всему человечеству, возникающую в те редкие мгновения, когда, как говорит Хайям, мы пьем вечность. Парвиз тоже пришел в восторг; когда — после продолжительных аплодисментов и исполнения на бис — концерт окончился и хозяин дома, врач, меломан и друг Парвиза, пригласил нас вкусить пищи земной, Парвиз, позабыв свою обычную сдержанность, разделил вместе с нами наш восторг: пританцовывая с ноги на ногу, чтобы размять суставы, затекшие после долгого сидения по-турецки, он, опьяненный музыкой, принялся декламировать стихи, только что прослушанные нами в певческом исполнении.

Квартира врача Резы находилась на двенадцатом этаже совершенно новой башни возле площади Ванак. В хорошую погоду оттуда можно было видеть весь Тегеран, вплоть до городка Варамин. Рыжеватая луна поднималась над шоссе, которое, по-моему, вело в Карадж; шоссе извивалось между жилыми домами, что плотно, словно шарики в четках, выстроились по обеим его сторонам, затем пробегало между холмов и полностью исчезало из виду. Парвиз и Сара разговаривали на персидском; отдав все эмоции музыке, я не мог уследить за их беседой; устремив взгляд в ночь, я размышлял, завороженный ковром из желтых и красных огней, покрывших южную часть города, где прежде располагались караван-сараи, которые посещал Хайям; между Нишапуром и Исфаханом он останавливался, конечно, в Рей, первой столице его покровителей сельджуков, задолго до того, как монгольский шквал превратил ее в кучку камешков. С наблюдательной вышки, где я находился, вполне можно было бы разглядеть, как среди лошадей и двугорбых верблюдов идет математик-поэт, присоединившийся к длинному каравану, который сопровождают солдаты, готовые отразить нападение исмаилитов[629] из Аламута[630]. Сара и Парвиз беседовали о музыке, до меня долетали слова дастгах, сегах, чаргах,[631] Хайям, как и многие философы и математики, исповедовавшие классический ислам, написал трактат о музыке, где для определения интервалов между нотами использовал свою теорию дробей. Человечество в поисках гармонии и музыки сфер. Держа в руках стаканы, гости и музыканты вели оживленные беседы. Разнообразные напитки подавались в цветных графинах; шведский стол ломился от фаршированных овощей, сладких лепешек с травами и гигантских фисташек с ядрышками приятного темно-розового цвета. Парвиз уговаривал нас (без особого успеха, если говорить обо мне) попробовать «Белого иранца», коктейль его собственного приготовления, состоявший из смеси жидкого йогурта даф, иранской водки и щепотки перца. Парвиз и наш хозяин-врач жаловались на отсутствие вина — очень жаль, Хайям захотел бы вина, много вина, говорил Парвиз; вина из Урмии, вина из Шираза, вина из Хорасана… Это же смешно, вторил тубиб, жить в стране, которая больше всех воспевала вино и лозу, и лишиться их. Вы могли бы производить вино, ответил я, вспоминая дипломатический эксперимент с «виноградником Нофль-ле-Шато». Парвиз с ироническим презрением посмотрел на меня: мы слишком уважаем сей напиток богов, чтобы пить виноградный сок, перебродивший на тегеранских кухнях. Я подожду, пока Исламская республика позволит пить вино или хотя бы формально начнет терпеть винопитие. На черном рынке вино слишком дорого, и его там часто неправильно хранят. Когда я последний раз ездил в Европу, — с гордостью излагал хозяин дома, — сразу по приезде я купил три бутылки австралийского шираза и выпил их сам, в послеобеденное время, глядя, как под моим балконом бегут по делам парижанки. Рай! Истинный рай! Фердоус, фердоус! Когда я рухнул на кровать, даже сны мои пропитались винными парами.

Я без труда представил себе, как употребление трех бутылок красного, произведенного антиподами, могло подействовать на жителя Тегерана, который никогда не пил. После водки с апельсиновым соком и «Белого иранца» я сам чувствовал, что слегка опьянел. Сара, похоже, оценила жуткую микстуру Парвиза, где йогурт слегка свернулся от взаимодействия с араком. Врач рассказывал нам о славных 1980-х, когда нехватка алкогольных напитков ощущалась так остро, что практикующие врачи подворовывали поистине сказочное количество девяностоградусного этилового спирта, из которого производили разного рода смеси на основе вишни, ячменя, гранатового сока и т. п. Тогда в целях борьбы с этими кражами в спирт начали добавлять камфару, отчего пить его становилось невозможно, — грустно добавил Реза. А ты помнишь, — вмешался Парвиз, — как Исламская республика ввела цензуру при дублировании иностранных фильмов и сериалов? Потрясающая бессмыслица. Смотришь вестерн и вдруг видишь, как какой-то тип, увешанный кольтами, входит в салун и говорит бармену на персидском: «Стакан лимонада!» А бармен наливает ему наперсток ароматной жидкости, которую ковбой выпивает одним глотком, а потом требует: «Еще один лимонад!» Смеху не оберешься. Теперь на это даже внимания не обращаешь, — добавил Парвиз. Не знаю, я уже давно не смотрю иранское телевидение, признался Реза.

После алкогольных разговоров отдав дань шведскому столу, мы отправились к себе; я все еще находился под впечатлением концерта — в каком-то пограничном состоянии. В голове вертелись обрывки музыкальных фраз; в ушах непрерывно пульсировал барабанный бой, всплески лютни, бесконечные вибрации голоса. Я меланхолично размышлял о тех, кому повезло обладать умением вызывать столь сильные чувства, кто наделен музыкальным или поэтическим талантом; Сара, сидя у окна на заднем сиденье такси, наверное, грезила о том мире, где стихи Хайяма читали в Лиссабоне, а Пессоа — в Тегеране. На ней было темно-синее мусульманское пальто и платок в белый горошек, из-под которого выбилось несколько рыжих прядей. Прислонившись к дверце, она уткнулась лбом в стекло и погрузилась в тегеранскую ночь, пролетавшую мимо нас; шофер тряс головой, чтобы не заснуть; радио транслировало жутковатые кантилены, где прославляли гибель за Палестину. Правая рука Сары лежала на покрытом кожзаменителем сиденье, став единственным светлым пятном салона этого автомобиля. Сжав ее пальцы, я ощутил тепло и свет всей планеты: к моему великому удивлению, она не пресекла незамедлительно мои действия, а вцепилась в мою руку, прижала ее к себе и больше не отпускала, даже когда мы прибыли на место, даже когда через несколько часов алый рассвет зари, высветив гору Демавенд, заполнил мою комнату и озарил ее побледневшее от усталости лицо в окружении смятых простынь, ее обнаженную спину, где, пульсируя при каждом вдохе, под кожей проступал позвоночник, изогнувшийся, словно дракон, и где, подобно его огненным отметинам, мерцали веснушки, рассыпанные звездочками до самого затылка; в этой звездной галактике я пальцем вычерчивал маршруты воображаемых путешествий, в то время как Сара прижимала мою левую ладонь к своему животу. А я ласкал ее шею, где тонкий алый луч, отточенный просветом жалюзи, рисовал сказочные картины; в предрассветном шелесте, потрясенный нашей полной близостью, я ловил ее легкое дыхание спартанки с едва ощутимой примесью запаха алкоголя и наслаждался вневременьем, позволявшим бесконечно припадать к ее волосам, проводить пальцем по ее скулам и губам; ошеломленный нежностью ее поцелуев, быстрых и смешливых, торопливых и долгих; потрясенный, задыхающийся, я позволил ей раздеть меня, что она и сделала, не стыдясь и не стесняясь; сраженный ее красотой, взаимной неопытностью оголения, после бесконечных то ли минут, то ли часов освобождения от одежд, от шуршащего хлопка, шелка, застежек, какой-то мелкой ерунды, растворившись в слиянии тел, сердец, Востока, в великом всеобъемлющем вожделении, великой бездне желания, где проступают картины и прошлого и будущего, в ночи Тегерана я вкусил наготы Сары. Она коснулась меня, я коснулся ее, но никто из нас не пытался произносить слова любви, ибо красота любовной трясины засосала нас так глубоко, что мы могли только теснее прижиматься друг к другу; красота порождала желание, его ежеминутное удовлетворение и ежесекундное возникновение, ибо в калейдоскопе сумерек каждую секунду мы обнаруживали новую желанную краску, — Сара вздыхала и смеялась, вздыхала и смеялась, а я со страхом слушал этот смех, боялся его и хотел его слышать точно так же, как хочу его слышать сегодня, ночью, в Вене, когда, словно зверек, пытающийся поймать падающие звезды, я пытаюсь поймать воспоминания о Саре. Напрасно я роюсь в памяти, от той ночи, проведенной подле нее, остались лишь проблески воспоминаний. Блеснет, как молния, после прикосновения щек неловкое свиданье наших губ — губ замерших и жадных, что после первого свидания исчезали под пальцами, бежавшими по лицам нашим, исцеляя обе головы, столкнувшиеся лбами — случайно, из-за дурацкого смущения, от неожиданности, познав друг друга в поцелуях, ведь несколько минут назад ничто не предвещало ни замиранья сердца, ни перехват дыханья, ни потребности пересмотреть года, что прочь ушли, мечты, мечтания несбывшиеся, чей пресный вкус зачеркнут, вычеркнут дебютом жизненным, желанием дышать, смотреть вплотную, глаза в глаза, закрыть глаза, когда невыносимо, заново открыть, чтоб те глаза, что на нас смотрят, целовать, прижав к ним губы, а потом измерить рост, схватившись за руки, чтоб пальцы сжать, сплетая их в объятья.

Вспышка, осветившая очертания взметнувшегося вверх торса, горизонт, перечеркнутый беломраморным барьером ее груди, под которым плавают круги ее живота; проблеснула какая-то мысль, си мажор, подумал я, си мажор, и на миг затерялся вдали от настоящего, увидел себя, в тональности си мажор, творцом движений другого, очевидцем — на несколько секунд — своих собственных поставленных вопросов, почему си мажор, как избавиться от си мажора, и эта мысль оказалась настолько невыносима, столь зловеща, что в той дали меня на миг парализовало, но Сара заметила (замедление ритма, нежное касание моей груди) мои сомнения, и ее невообразимая нежность быстро освободила меня от них.

Вспышка шепота в ночи, гармония звуков, обкатанных трением голосов о тело, вибрация раскаленного воздуха Тегерана, сладостное опьянение как следствие музыки и приятного общества, — кто мы такие, спрашивает нас та ночь, и время не в силах предать ее забвению, как не в силах предать забвению темный блеск смеющихся глаз, томную грудь, вкус кожи, немного шершавящейся под языком, запах пота, волнующую кислинку раскрывшихся складок, нежных, чувственных, где выплескиваются через край неторопливые волны наслаждения; мягкие кончики обожаемых пальцев в моих волосах, на моих плечах, на моем члене, который я сначала пытался укрыть от ее ласк, но потом расслабился, предложив себя, чтобы слияние продолжилось, ибо ночь неумолимо приближалась к рассвету; один в профиль и другой, и непонятно, чье дыхание исторгло этот приторный запах, мы словно слившиеся в объятиях статуи, наши руки сжаты у ее груди, колени в подколенных впадинах, взгляды сцеплены, скручены, словно змеи кадуцея, раскаленные языки, что стынут от соприкосновения при укусе то шеи, то плеча, пытаясь удержать в узде наши тела, едва слышно произносят имя, но оно немедля распадается на слоги, рассыпается на фонемы, и они задыхаются в тесноте объятий.

Прежде чем алая заря воинов из «Книги царей»[632] спустилась с горы Демавенд, в изнемогшей тишине, все еще изумленный, зачарованный прижавшейся ко мне Сарой, я неожиданно услышал, как раздался призыв к молитве, приглушенный, тонущий в городских звуках, отчего в Тегеране о нем постоянно забывают, — хрупкое чудо, доносящееся то ли из соседней мечети, то ли из ближайшей квартиры, адан падает на нас, обволакивает нас, осуждая или благословляя, бальзамом звуков; «Когда сердце мое бьется, пылая от любви к этому городу и его голосам, я начинаю ощущать, что мои прогулки всегда имели единственную цель: уловить смысл этого призыва», — говорил Мухаммад Асад, и наконец я понимаю этот смысл, глубинный смысл, состоящий в блаженстве делиться и любить, и я знаю, что Сара, как и я, думает о печальной альбе[633], признанном жанре поэзии трубадуров; призыв к молитве сливается с песней ранних птах, городских воробьев, этих соловьев бедных («Сахар болбол хекайат ба саба кард — На заре соловей поведал утреннему ветерку…»), с ворчанием буксующих автомобилей, с запахами асфальта, риса и шафрана, навсегда ставшими для меня неотъемлемой частью Ирана, со вкусом соленых капель на коже Сары: мы лежим в непозволительных позах, слушая звуки краткого безвременья, сознавая, что оно означает любовь и расставание при свете дня.

6:00

Ответа еще нет. Интересно, в Кучинге, столице провинции Саравак, есть Интернет? Да, конечно есть. Нет больше таких мест на земле, где не было бы Интернета. Даже на самых кровавых полях сражений — к счастью или к несчастью — можно поймать связь. Даже в монастыре в Дарджилинге, где сейчас Сара, рядом есть веб-кафе. Невозможно оторваться от экрана. Даже среди катастрофы.

Когда на следующий день после той необыкновенной ночи она, дрожа от горя и чувства вины, отбыла первым же самолетом, летевшим из Тегерана в Париж вечерним рейсом «Эйр Франс», после того как весь день, не смыкая глаз, она бегала от одного полицейского участка к другому, чтобы уладить свои запутанные дела с визой, секрет которых известен только иранцам, вооруженная бумагой, наспех состряпанной посольством Франции, которое извещало о тяжелейшем состоянии здоровья ее брата и просило иранские власти облегчить ей возможность вылета, в то время как внутренний голос словами матери нашептывал ей, что Самюэль уже скончался, что бы ей об этом ни говорили, угнетенная страшным известием, расстоянием, непониманием, недоверием к полученному ею сообщению, в тот же вечер, пока она, пытаясь заснуть в своем кресле, летела среди равнодушных звезд, я бросился к Интернету, чтобы отправить ей письма, письма и письма, которые она, быть может, прочтет по прибытии, на что надеяться мог только такой глупец, как я. Удрученный, остервеневший и недоверчивый, в ту ночь я тоже не сомкнул глаз.

Со вчерашнего вечера и до самого утра мать безуспешно звонила Саре; потеряв надежду, она связалась с институтом, с консульством, поставила всех на уши, и наконец, когда Сара, стыдливо послав мне воздушный поцелуй, закрыла дверь в ванную комнату, чтобы скрыть свое присутствие от постороннего взгляда, ко мне пришли и сообщили, что несчастный случай произошел вчера после полудня, несчастный случай, происшествие, расследование, никто ничего толком не знал, а Саре следует позвонить матери домой, и слово домой, не в больницу, не бог знает куда, а домой, пробудило в ней предчувствие трагедии. Она бросилась к телефону, я снова вижу телефонный диск, вижу, как дрожат ее руки, как она ошибается при наборе номера, и я стушевался, удалился — и я тоже, из вежливости и из трусости.

Весь последний день я блуждал вместе с ней на самом дне иранского правосудия, в бюро паспортов, королевстве слез и сребролюбия, где афганцы-нелегалы, в наручниках, в заляпанной красками и цементом одежде, удрученно тянулись мимо нас в окружении людей из Пасдаран, пытаясь отыскать в глазах окружающих хотя бы каплю утешения; мы прождали несколько часов, сидя на деревянной шлифованной скамье под портретами первого и второго вождей революции, и каждые десять минут Сара вскакивала, подходила к окошку и задавала один и тот же вопрос, твердила одно и то же: байад имшаб беравам, «мне надо уехать сегодня вечером, мне надо уехать сегодня вечером», а чиновник все время отвечал ей «завтра», «завтра», «вы уедете завтра», а так как любая страсть эгоистична, я надеялся, что она действительно уедет только завтра и я смогу провести еще один вечер, еще одну ночь с ней; я представлял себе, как стану утешать ее в несчастье, обрушившемся на нее, несчастье, которое мы отчасти предчувствовали, но самое ужасное, что в этой убитой прихожей, под негодующим взором Хомейни и толстыми стеклами очков близорукого Хаменеи я не мог обнять ее, даже взять за руку или вытереть слезы ярости, страха и бессилия на ее лице, опасаясь, как бы столь непристойный жест, оскорбительный для исламской морали, не лишил бы ее шанса получить выездную визу. Наконец, когда надежда обрести заветный штамп, казалось, уже потеряна, офицер (лет пятьдесят, коротко подстриженная седая бородка, толстый благодушный живот, в безупречно чистой форменной куртке) прошел перед нами к себе в кабинет; выслушав историю Сары, сей достойный отец семейства проникся к ней жалостью и с царственно-великодушным видом, присущим исключительно могущественным диктаторам, завизировав какой-то невразумительный документ, позвал своего подчиненного и приказал поставить в вышеуказанный паспорт печать, теоретически недоступную; этот подчиненный, тот самый твердокаменный чиновник, безжалостно выгонявший нас все сегодняшнее утро, слегка улыбаясь — то ли насмешливо, то ли с состраданием, — тотчас исполнил свою обязанность, и Сара улетела в Париж.

Си мажор — рассвет кладет конец сцене любви; смерть. Разве в «Песни о ночи» Шимановского, что так удачно связывает стихи мистика Руми с долгой ночью Тристана и Изольды, наличествует тональность си мажор? Не помню, но вполне возможно. Бесспорно, это самое возвышенное симфоническое произведение прошлого века. Ночь Востока. Восток ночью. Смерть и расставание. С голосами, прекрасными, словно скопление звезд.

Шимановский положил на музыку еще и стихи Хафиза: два цикла песен, написанные в Вене, незадолго до Первой мировой войны. Хафиз. Впечатление такое, что весь мир вращается вокруг его загадки, словно сказочная жар-птица вокруг горы. «Хафиз, тише! Молчи! Никому не доступны божественные тайны. У кого станешь спрашивать, что случилось с круговоротом дней?» Вокруг его загадки и его переводчиков, начиная с Хаммер-Пургшталя и до Ханса Бетге[634], чьи парафразы «восточной» поэзии переложат на музыку. Шимановский, Малер, Шёнберг и Виктор Ульман[635] — все возьмут за основу версии Бетге. Бетге, путешественник, не ездивший почти никуда, не знавший ни арабского, ни персидского, ни китайского. Дух оригинала связывал подлинник и его переводы, выступал связующим звеном между языками, между мирами, пребывая где-то в на-коджа-абад, городе где-то там, в том воображаемом мире, где также берет свои истоки музыка.

Нет постоянного оригинала. Все в движении. Между языками. Между временами, временем Хафиза и временем Ханса Бетге. Перевод как метафизическая практика. Перевод как медитация. Поздно думать о таких вещах. Воспоминание о Саре и о музыке наталкивает меня на меланхолические размышления. Бескрайние пространства временной пустоты. Мы не знали, какую боль таила в себе ночь; какой долгий и странный процесс расставания начался тогда, после этих поцелуев; я не могу снова лечь спать, во мраке венской ночи не слышно ни птиц, ни муэдзина, сердце бьется от воспоминаний, от нехватки, возможно столь же острой, как нехватка опиума, от нехватки ласк и вздохов.

Сара сделала блестящую карьеру, ее постоянно приглашают на самые престижные конференции, хотя она по-прежнему, как говорят, «кочующий» профессор, то есть не имеет постоянного места работы — в отличие от меня, у кого все наоборот: гарантированная работа в комфортабельном кампусе, симпатичные студенты, квартира в городе, где я вырос, однако известность моя близка к нулю. В лучшем случае время от времени, чтобы размять ноги, я могу рассчитывать на прием в университете Граца или Братиславы, а может, даже Праги. Вот уже много лет, как я не езжу на Ближний Восток, даже в Стамбул. Я мог бы часами сидеть перед экраном, просматривая статьи и тексты выступлений Сары, восстанавливая маршруты ее поездок: конференции в Мадриде, Вене, Берлине, Каире, Экс-ан-Провансе, Бостоне, Беркли, вплоть до Бомбея, Куала-Лумпур и Джакарты; карта мирового знания.

Иногда мне кажется, что настала ночь и западный сумрак поглотил свет Востока. Что идея, ученость, упоение мыслью и эрудицией, вином Хайяма и Пессоа не устояли перед XX веком, что космополитическая конструкция мира продолжает строиться не на основе взаимной любви и мысли, а на основе насилия, с помощью инструментов, произведенных промышленным способом. Исламисты ведут борьбу против ислама. Соединенные Штаты, Европа воюют против другого в себе. Зачем извлекать из забвения Антона Рубинштейна и его цикл «Песни Мирзы Шафи»[636]. Зачем вспоминать о Фридрихе Боденштедте[637], о его «Тысяче и одном дне на Востоке» и его описании вечеров, проведенных вместе с азербайджанским поэтом Мирзой Шафи в Тифлисе, о пристрастиях к грузинскому вину, о его похвальных словах ночам Кавказа и персидской поэзии, о стихах, которые этот немец выкрикивал, когда, напившись, заплетающимися ногами бродил по улицам Тбилиси. Боденштедт — еще один забытый переводчик. Еще один путешественник. Но главное, еще один творец. Книга «Песен Мирзы Шафи» стала одним из успешных произведений «восточной» литературы в Германии XIX века. Как и музыкальная версия, сделанная Антоном Рубинштейном в России. Что толку вспоминать русских ориенталистов и их чудесные встречи с музыкой и литературой Центральной Азии. Надо иметь энергию Сары, чтобы постоянно перестраиваться, постоянно смотреть в лицо горю и болезни, настойчиво продолжать копаться в печалях мира, чтобы извлечь оттуда красоту или знание.

Милый Франц,

знаю, давно тебе не пишу, ничего нового не сообщаю, ибо я постоянно в разъездах. Сейчас я во Вьетнаме, потом в Тонкине, Аннаме, Кохинхине. В Ханое 1900 года. Вижу, как широко раскрылись твои глаза: во Вьетнаме? Да, представь себе, я работаю над исследовательским проектом «Колониальный мир воображаемого». К несчастью, не покидая Парижа. Речь пойдет об опиуме. Я изучаю сочинения Жюля Буассьера, несчастного окситанского чиновника-наркомана, который, столкнувшись в джунглях Тонкина с холодом, дождем, насилием и болезнью и имея единственным приятелем тусклый свет лампы для курения опиума, в тридцать четыре года скончался от пристрастия к опиекурению, — история курения опиума, представленная в колониальной литературе, необычайно интересна. Процесс теоретизации опиекурения как «цивилизационной составляющей» Юго-Восточной Азии, «доброго, нежного наркотика», как называет его Буассьер[638], заключается в концентрации мистицизма и ясновидения как средоточия колониального режима. Опиум связывает Буассьера с вьетнамцем; они делят не только затяжки и жалкие подстилки, но также мучения ломки и развивающуюся агрессию. Курильщик опиума — совершенно особое существо, это мудрец, принадлежащий к сообществу ясновидцев: визионер и ранимый нищий. Опиум — светозарный недуг, противостоящий жестокости природы и свирепости людей. Курят после сражений, после казней, после того, как на глазах летели головы от взмахов сабель, как тесаками отрезали уши, как разлагались тела, разъеденные холерой и дизентерией. Опиум — особый язык, всеобъемлющий мир; только трубка и лампа позволяют вам проникнуть в «душу Азии». Наркотик (доколониальное бедствие, спровоцированное имперским торговым интересом, грозное оружие господства) становится ключом к особому миру, который предстоит постичь, он — то, что лучше всего отражает этот мир, символ, дающий наиболее полное представление об этом мире западным массам.

Вот, к примеру, две почтовые открытки, отправленные из Сайгона в 1920-е годы. Глядя на изображенных на ней молодых людей, создается впечатление, что курение опиума является не только повсеместно распространенной практикой, но и вполне легальной, исконной, деревенской, знакомой с рождения; черная коробочка, запертая на висячий замок, вне всякого сомнения, содержит все тайны экзотических стран, где предаются этой детской страсти. Ребенок, курящий опиум, — вот настоящий портрет туземца.

«Необходимо все время одурманивать себя: у этой страны есть опиум, у ислама гашиш, у Запада женщина. Возможно, любовь — это прежде всего средство, используемое Западом с целью избавиться от своего человеческого предназначения», — писал Мальро в «Уделе человеческом»; эта фраза, по меньшей мере любопытная, прекрасно показывает, как опиум становится достоянием Юго-Восточной Азии и каким образом создаются наши представления; разумеется, речь не о том, чтобы поставить под сомнение реальность ущерба, нанесенного опиумом Китаю или Вьетнаму, а о том, чтобы посмотреть, как создается тамошний мир воображаемого и каким образом он служит колониальной пропаганде. Помню, как в Тегеране Марк растворился в опиумных испарениях, и спрашиваю себя, не изнемогал ли он под бременем какой-нибудь великой мечты, не являлись ли все его научные выкладки бессознательным извинением за то, что, как и мы все, он слишком углубился на территорию сновидений, где нам удается ускользнуть от самих себя.

Я все тебе объясню, хотя на самом деле я бы тоже хотела вытянуться на циновке и, прислонив голову к чемодану, вдыхать пары забвения, доверить свою душу умиротворяющей жидкости и забыть горечь утраты. Мой собственный опиум — это тексты и картинки, которые я каждый день отправляюсь искать в парижских библиотеках, бабочки слов, которые я коллекционирую, которые наблюдаю, отрешившись от всех прочих мыслей, это море старых книг, где я пытаюсь утонуть, — к несчастью, несмотря ни на что, я вспоминаю о брате, мне кажется, я хромаю, я вечная хромоножка; иногда, когда я нахожу необычайно жестокий или необычайно волнующий текст, мне трудно сдержать слезы, тогда я закрываюсь у себя в комнате, глотаю одну из современных таблеток, вне всякого сомнения не имеющих ни очарования, ни силы опиума, и сплю двадцать четыре часа подряд.

Страдальцы, этот путь — сокровища ларец:

Курите. Вот тогда и снизойдут к вам боги,

Вот счастье, что кладет страданиям конец[639].

Эту эпитафию Альбер де Пувурвиль[640] написал для своего друга Жюля Буассьера в Ханое, в пагоде, стоящей на острове посреди озера. Мне бы хотелось, чтобы счастье зависело всего лишь от одного мановения руки. Я знаю, что ты думаешь обо мне; я каждый день читаю твои письма, пытаюсь на них ответить, но не получается; боюсь, что ты на меня сердишься, и еще глубже закапываюсь в свои исследования, словно ребенок, прячущийся под одеяло.

Но все же пиши мне, целую тебя,

Сара

Пребывая в погоне за духовным и научным совершенством, Сара перестроилась, отправилась еще дальше на восток, еще больше ушла в себя, что позволило ей не поддаться своему горю; я же предпочитаю оставаться в своей венской квартире, несмотря на мучащие меня бессонницу, болезнь и собаку Грубера. У меня нет ее мужества. Война никогда не считалась лучшим временем для нашего сообщества. Археологи, превратившиеся в шпионов, лингвисты — в экспертов пропаганды, этнологи — в надзирателей. Сара молодец, что отправилась в эти далекие и таинственные земли, где больше интересуются торговлей перцем и философскими воззрениями и гораздо меньше убийцами и подрывниками. К востоку от Востока, как говорит Пессоа. Что я найду в далеком Китае, в королевстве Сиам, у народов-мучеников Вьетнама и Кампучии или на Филиппинах, старинных островах, завоеванных испанцами; на карте они словно колеблются между двумя берегами мира, склоняясь к безграничным просторам Тихого океана; это последний барьер, преграждающий путь в Южно-Китайское море и на острова Самоа, самая дальняя восточная опора немецкого языка или самая западная тихоокеанская колония империи Бисмарка, выкупившего у испанцев последние крохи их южных владений. Что мы найдем к западу от Запада, там, где сомкнулся пояс планеты, — несколько дрожащих этнологов и потных колониальных чиновников, топящих свою хандру в алкоголе и распутстве под разочарованным взором аборигенов, предприятия экспорта-импорта, офшорные банки, туристов — или знания, музыку, любовь, встречи, взаимообмены; последний след немецкого колониализма — это пиво, разумеется «Циндао»[641], от названия столицы германской колонии Цзяо-Чжоу[642], находившейся на северо-востоке таинственного Китая. На территории колонии, арендованной у Поднебесной империи на 99 лет, жили несколько тысяч немцев — до тех пор, пока японские войска при поддержке британского контингента осенью 1914 года не взяли ее штурмом, привлеченные, вероятнее всего, большой кирпичной пивоварней, до сих пор производящей миллионы бутылок на экспорт по всему миру, — кольцо снова сомкнулось, век спустя бывшее колониальное пиво заново завоевывает капиталистическую планету. Я представляю себе машины и пивоваров, прибывших из Германии в 1900 году и высадившихся на берег удобной бухты между Шанхаем и Пекином, которую германские канонерки только что вырвали у маньчжурской династии, открывшейся западным державам, словно язва червям: русские пожалуют себе Порт-Артур, французы — Форт-Байяр, немцы — Циндао, не считая концессий в городах Тяньцзинь и Шанхай. Даже наша бедная Австро-Венгрия раздобудет кусочек территории в Тяньцзине, который, как говорят, поспешит застроить в венском стиле: церковь, несколько жилых домов, магазины. Тяньцзинь, находящийся в ста шестидесяти километрах от Пекина, походил на европейскую выставку: французский, английский, немецкий, русский, австрийский, бельгийский и даже итальянский кварталы; казалось, проходишь не несколько километров, а всю Европу, надменную и захватническую, Европу разбойников и авантюристов, поджегших и разоривших летний дворец в Пекине в 1860-м, разворовавших садовые павильоны, керамику, золотые украшения, фонтаны и даже деревья; прежде чем поджечь дворец, английские и французские солдаты, словно простые воры, растащили его сокровища, а потом на рынках Лондона и Парижа находили китайские тарелки из императорского фарфора и бронзовые сосуды, попавшие туда в результате грабежей и вероломства. Петер Флеминг, брат создателя Джеймса Бонда и спутник Эллы Майар в ее путешествии по Азии, в своей книге повествует об известной пятидесятипятидневной осаде Посольского квартала в Пекине, где в дипломатических миссиях находились представители одиннадцати европейских государств, когда «боксеры»[643] и императорская армия пошли в наступление; Петер Флеминг пишет, что только один безутешный востоковед заплачет, когда огонь уничтожит единственный полный экземпляр «Юнгло та-тьен»[644], объемной энциклопедии династии Мин, составленной в XV веке и охватывающей все знания мира — одиннадцать тысяч томов; одиннадцать тысяч томов, двадцать три тысячи глав, миллионы и миллионы выписанных иероглифов развеялись как дым в гудении пламени императорской библиотеки, расположенной, на ее несчастье, рядом с британской миссией. Только один неизвестный китаист заплачет: один из тех уникальных людей, кто в воинственном пылу сумел осознать, какое сокровище только что исчезло; он находился там, в самом центре катастрофы, и его собственная смерть внезапно стала ему безразлична, он видел, как дымом разлеталось знание, как уничтожалось наследие древних ученых мужей, — молился ли он, исполнившись ненависти, неизвестному богу, чтобы огонь уничтожил как китайцев, так и англичан, или, оцепенев от горечи и стыда, наблюдал за языками пламени и полетом раскаленных клочков бумаги, порхавших словно бабочки в летней ночи, и защищали ли его глаза от дыма слезы ярости, — никто об этом ничего не знает. Как сказала бы Сара, понятно только одно: победа иностранцев над китайцами дала повод для неслыханного разгула резни и грабежей, кажется, даже миссионеры почувствовали вкус крови и упоение местью вместе с солдатами славных союзных наций. Кроме неизвестного китаиста, никто, похоже, не оплакивал сгоревшую энциклопедию; ее занесли в список жертв войны, жертв империалистического и экономического завоевания строптивой империи, упорно не желавшей позволить расчленить себя.

К востоку от Востока тем более не избежать завоевательного натиска Европы, ее купцов, ее солдат, ее востоковедов и ее миссионеров; востоковеды — это версия, миссионеры — тема: там, где ученые занимаются переводом и импортом иностранных знаний, церковники экспортируют свою веру и изучают местные языки, чтобы доступнее растолковывать Евангелие. Первые словари тонкинского, китайского и кхмерского языков составлены миссионерами, среди которых иезуиты, лазаристы и доминиканцы. Миссионеры заплатили тяжкую дань за распространение веры — надо будет посвятить им специальный том моего славного труда:

О РРАЗЛИЧНЫХ ФОРРМАХ УМОПОМРРАЧЕНИЯ НА ВОСТОКЕ

Том четвертый

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ОБЕЗГЛАВЛЕННЫХ

Надо сказать, императоры Китая и Аннама[645] замучили немало разносчиков Иисуса, в большинстве своем причисленных к лику блаженных, а потом даже канонизированных в Риме; страдания, выпавшие на долю мучеников Вьетнама, Китая и Кореи, ничуть не легче страданий мучеников римских; примером тому святой Теофан Венар[646], обезглавленный в окрестностях Ханоя пятью ударами сабли: в 1850-е годы, когда наступление Франции в Аннаме вынудило императора ужесточить преследования христиан, молодой француз принес свою веру на берег Красной реки. Представим себе его, спокойно преклонившего колени, на прибрежном песке, возле своего палача: первый удар саблей, слишком быстрый и криво направленный, пролетает мимо затылка и задевает щеку; Теофан продолжает молиться. Второй удар — возможно, потому, что палач еще не оправился после первого промаха, — задевает горло, льется кровь, но миссионер не прерывает своей молитвы; заплечных дел мастеру (обычно его представляют здоровенным, толстым и лысым, как в фильмах, хотя этот, возможно, был маленький, волосатый, а главное, как утверждают, пьяница, что объясняет его промахи) пришлось пять раз поднять руку, чтобы голова мученика наконец покатилась по земле, тело рухнуло, а молитва смолкла. Голову мученика насадят на копье, воткнутое, например, в берег реки Красной; его тело закопают в речном иле, а под покровом ночи новообращенные украдут и голову, и тело и с подобающими обрядами предадут тело погребению на христианском кладбище, а голову поместят под стеклянный колокол как реликвию, которую сохранят в епископстве в Ханое, а спустя сто пятьдесят лет молодого священника из Парижского общества заграничных миссий[647] канонизируют вместе с его собратьями, забитыми, удавленными, сожженными или обезглавленными.

Тип смерти: отрубание саблей головы, распятие, расчленение, потрошение, утопление, всевозможные пытки — так было бы написано на карточках миссионеров в Азии.

Будучи при смерти, у какого святого я стану просить утешения, у святого Теофана Венара, или у других святых мучеников, или, по-простому, у святого Мартина, святого моего детства, которым я так гордился во время факельных шествий, что проходят в Австрии 11 ноября; для моих венских сограждан святой Мартин — это не святой Мартин Турский, могилу которого я в детстве вместе с бабушкой и матерью видел в базилике, носящей его имя (раззолоченной, скорее восточной, нежели галльской), что, согласно моим детским представлениям о благочестии, давало мне привилегию близости к легионеру, поделившемуся половиной своего плаща, близости, ассоциировавшейся с тростником на берегах Луары, с прибрежными песчаными банками, с пурпурными колоннами безмолвной подземной усыпальницы, где упокоился этот милосердный святой, чьего заступничества, как говорила бабушка, можно просить по любому поводу, что я и делал, неуклюже конечно, потому что просил конфет, сладостей и игрушек.

Моя преданность солдату-епископу была отнюдь не бескорыстна, ибо, живя в Вене, мы среди осени ездили в деревню, чтобы в День святого Мартина полакомиться гусем; эта домашняя птица, немного суховатая, казалась мне напрямую связанной с Туром; гусь, без сомнения, прилетал прямо оттуда, — если какой-то колокол смог прибыть из Рима, чтобы возвестить Воскресение, то гусь вполне мог долететь из Турени до Австрии, чтобы, воздавая почести святому, улечься жареным на блюдо в окружении каштанов и Serviettenknödel. Деревня бабушки носила имя святого Бенедикта, но, как ни странно, это имя всегда являлось для меня только набором звуков; впрочем, оно понятно: в представлении ребенка легионер, делящийся половиной плаща с нищим, гораздо более привлекателен, чем итальянский монах, каким бы важным ни был его вклад в средневековую духовность; однако святой Бенедикт покровительствует умирающим, вот и заступник для меня, — возможно, я мог бы положиться на святого Бенедикта, изменив образу святого Христофора. Хананейский гигант[648] умер обезглавленным на Самосе; это святой переправы, тот, кто помогает перебираться через реки, кто перенес Христа с одного берега на другой, покровитель путешественников и мистиков. Саре нравились восточные святые. Святой Андрей Константинопольский и Симеон Юродивый, безумцы во Христе, чьи истории рассказывала Сара, прикидывались безумцами, чтобы скрыть свою святость, — в то время безумие означало несхожесть нравов, необъяснимые поступки: Симеон при входе в Эмес нашел на дороге мертвую собаку, обвязал ее веревкой за шею и потащил за собой, словно она была живой; Симеон забавлялся тем, что всякий раз гасил во время службы свечи, кидая в них орехи, а потом, когда его захотели выгнать, взобрался на кафедру и стал швырять в прихожан сухие фрукты до тех пор, пока не выгнал всех из церкви; Симеон танцевал, бил в ладоши, топал ногами, смеялся над монахами и, уподобившись медведю, ел люпин.

Бильгер, возможно, тоже святой, кто знает. Первый святой археолог, скрывающий свою святость под непроницаемой личиной безумия. Быть может, он прозрел в пустыне, во время раскопок; извлекая из песка артефакты прошлого, он постепенно проникался библейской мудростью, пока наконец она не засияла для него ярче других учений, словно огромная радуга. В любом случае среди нас Бильгер самый искренний; он не мирится с мелкими изъянами, с бессонницей, с необъяснимыми, как у меня, болезнями, с духовной жаждой, как у Сары; сегодня он выступает исследователем своей глубокой инакости.

Сара тоже очень интересовалась миссионерами, как мучениками, так и здравствующими; по ее словам, они являются тайной группой, мистической и ученой парой канонерки — и одна и другая движутся вместе, солдаты следуют по пятам или немного опережают церковнослужителей и востоковедов, иногда единых в одном лице. Иногда даже трех в одном, как, например, священнослужитель, востоковед и солдат Алоис Музиль, доминиканец Жоссан и Луи Массиньон, святая троица 1917-го. Первый переход через Тибет, например (и я с радостью сообщил об этом подвиге нашего национального клерикала Саре), совершил австрийский иезуит из Линца Иоганнес Грубер[649], возможно предок моего соседа; сей святой человек XVI века, прекрасный математик, миссионер, вернувшись из Китая, стал первым европейцем, посетившим Лхасу. В своем долгом путешествии по территориям распространения буддизма Сара встречала разных миссионеров и востоковедов, о которых часто рассказывала мне, и эти рассказы были столь же увлекательны, как истории о шпионах в пустыне — например, история отца Эвариста Гука[650], добродушного южанина (если память мне не изменяет, он родом из Монтобана, что на берегу Тарна, недостижимой родины художника Энгра, дорогого сердцу востоковедов и Халил-Бея), рассказ о котором смягчил напряженную и мутную атмосферу венского полдника, состоявшегося во время визита Сары, первого после кончины Самюэля. В то время она прибыла из Дарджилинга. Ужасные венские музеи, воспоминания о востоковедах и непонятная дистанция, сократить которую мы пытались с помощью научных новостей и ученых речей. Тогдашнее ее пребывание показалось мне очень долгим. Сара меня раздражала. Я с гордостью демонстрировал ей мое венское житье-бытье и страшно разочаровался, не найдя снова той близости, что установилась между нами в Тегеране. Все было сплошной неловкостью, нетерпением, недовольством и непониманием. Я хотел повести ее в музей Бельведер, а потом, пройдя по местам моего детства, в окружной музей в Мариахильфе, но ее интересовали только ужасы или буддистские центры. Эти месяцы я жил воспоминаниями о ней, все время ждал ее, создал совершенный воображаемый персонаж, неожиданно заполнивший всю мою жизнь, — сейчас я понимаю, какой я был эгоист. Несмотря на ее письма, я никогда не осознавал, как велика ее печаль, ее горе, ее ощущение несправедливости, вызванное внезапной потерей столь близкого существа.

Дорогой Франц, спасибо за дипломатическое послание, ему удалось рассмешить меня — что сейчас сделать довольно трудно. Мне очень тебя не хватает. Или, скорее, мне всего не хватает. Мне кажется, я существую вне мира, плыву по траурным волнам. Достаточно встретиться взглядом с матерью, как мы обе тотчас начинаем плакать. Плакать из-за скорби друг друга, той пустоты, которую мы видим на истощенных лицах друг друга. Париж — это могила, обрывки воспоминаний. Я продолжаю свои набеги на литературные территории опиума. И уже плохо понимаю, где я сейчас нахожусь.

Обнимаю тебя и до скорого,

Сара

Франц Риттер написал:

Милая Сара,

ах, если бы ты знала, как иногда трудно, не имея шанса стать французом, находиться на высоте их притязаний, как тяжело достигать вершин твоих соотечественников единственно силою их умственных способностей и постигать их возвышенные мотивации, их заботы и волнения!!! Однажды вечером меня пригласили на обед к советнику по культуре твоей великой страны, и я смог измерить тот путь, который осталось пройти мне, прежде чем я дорасту ему хотя бы до щиколотки. Сам советник — музыкант; ты помнишь, он никогда не упускал случая поговорить со мной о Венской опере или о Венской филармонии. Будучи холостяком, он часто устраивает приемы в своей прекрасной вилле в дворцовом комплексе Ниаваран. Я был очень польщен этим приглашением. Приходите, сказал он мне, я пригласил иранских друзей, будем музицировать и обедать — без лишних церемоний, чем бог пошлет.

«Пайкан» таксиста буксовал на льду и отказывался ехать в гору, так что минут пятнадцать я шел по снегу, но тем не менее дошел к назначенному времени, к двадцати часам. Я подошел к двери, позвонил, подождал, снова позвонил: ничего. Тогда я решил воспользоваться случаем и сделать небольшой кружок в заснеженной ночи, ибо, должен признать, стоять на месте означало для меня ступить на торный путь к смерти. Несколько минут я бесцельно блуждал наугад, а когда проходил перед домом, увидел выходившую оттуда уборщицу и кинулся к ней с вопросом; она мне ответила:

— А, так это вы звонили. Месье музицирует вместе с друзьями, а когда он музицирует, он никогда не отвечает на звонок.

Понятно, наверняка музыкальная гостиная расположена на другой стороне виллы и звонка там не слышно. Ну и чудненько. Я быстро вошел в вестибюль с внушительными дорическими колоннами и классическими светильниками, в пандан к долетающим сюда звукам клавесина и флейты. Куперен[651]? Я прошел через просторную гостиную, стараясь не наступать на дорогие ковры. Спросил себя, не подождать ли мне здесь, ты же знаешь меня, я, в общем-то, человек вежливый, и вот я стою, жду, пока не наступит пауза, чтобы войти в музыкальную гостиную, словно в Музикферайн[652]. У меня нашлось достаточно времени, чтобы рассмотреть картины, бронзовые статуи эфебов и — о ужас! — грязные мокрые следы, оставленные на мраморе моими плохо вытертыми подошвами ботинок. Позор. Тевтон, вломившийся в храм красоты. Можно легко проследить мой вихляющий путь, в обход ковров, от статуи к статуе. И правда позорище. Ладно, проехали: рассмотрев перламутровую коробочку, я решил, что в ней хранились носовые платки; в надежде, что соната продлится так долго, что я успею сделать свое черное дело, я взял ее, опустился на колени и услышал:

— А, вы уже здесь? Что вы делаете, хотите поиграть в шарики? Входите же, не стесняйтесь.

В самом деле, в коробочке лежали фарфоровые шарики; не спрашивай меня, как я мог перепутать эту коробочку с коробочкой для платков, я все равно не смог бы ответить: без сомнения, эстетическое чувство убедило меня, что среди подобной обстановки коробочка с бумажными платками может быть только перламутровой. Смехота, я выставил себя на посмешище, и теперь меня подозревают в том, что я хотел поиграть в шарики на ковре, пока рядом исполняли великую музыку. Тоже мне, беотиец[653] выискался. Австрийский музыковед играет в шарики на восточном ковре, вместо того чтобы слушать Куперена.

Вздохнув, я вернул на место драгоценную коробочку и последовал за советником в вышеупомянутую музыкальную гостиную: канапе, два кресла, несколько картин на восточные сюжеты, скульптуры, спинет, музыканты (советник за клавесином, флейтист-иранец) и публика, молодой человек с приятной улыбкой.

— Я вас представлю, — сказал советник. — Мирза, Аббас, Франц Риттер, австрийский музыковед, ученик Жана Дюринга.

Мы пожали друг другу руки; я сел, они снова заиграли, и я тотчас забыл и о своем позоре, и о своем дурацком поступке. Во время игры советник потихоньку напевал, прикрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Право же, прекрасная музыка: вибрирующая бездна флейты и хрупкий хрусталь клавесина.

Через пять минут они доиграли фрагмент, и я зааплодировал. Советник встал:

— Превосходно, а теперь время отведать фондю. Ценителей прошу сюда.

Ах да, я забыл тебе уточнить, что меня пригласили на савойское фондю, блюдо, которое в Тегеране готовят слишком редко, чтобы пропустить возможность его отведать. Когда советник пригласил меня, я ответил:

— Фондю? Я никогда его не пробовал.

— Никогда? В Австрии не готовят фондю? Прекрасно, еще один повод пригласить вас. Это гораздо лучше, чем раклет[654], хотя тоже швейцарское блюдо. Более изысканное. Да, более изысканное. Идеальное блюдо для снежной погоды.

Советник по культуре интересуется всем, включая кухню. Итак, мы все четверо прошли в буфетную. Несмотря на предупреждения советника и его «что бог пошлет», я был уверен, что попаду на обед снобов, с обильной сменой блюд, которые подают на стол, но в один миг, как вы говорите, запросто, на меня надели поварской фартук, я даже оглянуться не успел.

Мне выпала задача нарезать хлеб. Отлично. Я резал его под присмотром шефа, контролировавшего размер моих ломтей. Шеф — это Мирза, одновременно являвшийся президентом Клуба гурманов, члены которого, как я узнал, раз в неделю собирались у советника.

— На прошлой неделе готовили перепелов, о, великолепных перепелов, — рассказывал он мне. — Сочнейших. А сегодня все по-простому, ничего особенного. Фондю, мясная нарезка, белое вино. Вся неповторимость заключается в иранском хлебе и сабзи. Так что поедим отлично.

Советник с удовольствием смотрел, как суетятся гости; сразу видно, что ему нравилось, когда у него на кухне кипит жизнь. Нарезая ломтиками копченую и вареную ветчину, он раскладывал ее на большом керамическом иранском блюде. Я не ел свинины уже несколько месяцев, и мне казалось, что я совершаю немыслимый проступок. Мы расставляли приборы, за разговорами прикончили аперитив, и настало время садиться за стол. Достаются длинные вилки, готовятся приправы из зелени, которые вместе с сангаком должны придать сей языческой трапезе мультикультурный аспект. И тут советник с совершенно недипломатическим видом воскликнул:

— Итак, стрип-фондю: тот, кто потеряет свой кусочек хлеба, снимает рубашку.

И он, раскатисто хохоча и возведя глаза к небу, затряс головой. В изумлении я нацепил на вилку свой кусочек.

Разлили вино, превосходнейшее бордоское белое. Мирза первым погрузил свой кусочек хлеба в расплавленный сыр и без труда вытянул его обратно, подбирая тонкие сырные нити. Я тоже попробовал: надо признать, это супер.

Разговор крутился вокруг вина.

Советник с довольным видом заявил:

— Хочу вам сообщить, что я вложился в акции винодельческого региона Кот-дю-Рон. Вот так-то, дорогие друзья.

На лицах двух других сибаритов читалась зависть.

— Ах вот оно что! — единодушно вскинули они головы. — Кот-дю-Рон!

Они обсуждали рефрактометры, брожение, сусло и ферментацию. Я же в основном сражался с фондю, так как заметил, что, когда оно остывает, подцепить его не так-то просто, особенно кусочком иранского хлеба: мягкий и пористый, он не выдерживает долгого пребывания в теплом соусе и может в нем раствориться. Несколько раз я едва не расстался со своей рубашкой.

Короче говоря, мне досталось не слишком много.

Наконец фондю благополучно прикончили, и в котелке ничего не осталось, кроме наших иллюзий. Настало время десерта, кофе, дижестивов и разговоров об искусстве, а если точнее, то вот в каком порядке: засахаренные каштаны из Прованса, итальянский эспрессо, коньяк и «форма и содержание». Я наслаждался речами советника, кои сами по себе являлись прекрасным дополнением к выдержанному коньяку.

— Я эстет, — говорил советник. — Каждая вещь обладает своей эстетикой. Иногда форма, в сущности, определяет смысл.

— Что приводит нас к фондю, — заметил я.

Два других эстета мрачно взглянули на меня, но советник, не лишенный чувства юмора, издал резкий смешок, что-то вроде «хо-хо», а затем вдохновенно продолжил:

— Иран — это страна форм. Страна од-но-знач-но красивая.

Как видишь, такого рода мероприятия оставляют мне много времени для досуга, а значит, для мыслей о тебе. Надеюсь, что в эти печальные времена я сумел вызвать у тебя улыбку. Крепко тебя целую,

Франц

Париж — настоящая могила, а я рассказываю ей светские и юмористические байки, набрасываю карикатурные портреты людей, которые ей безразличны; какой идиот, какой стыд — иногда разлука, отчаянное бессилие заставляют вас дергаться, словно утопающий в воде. Впрочем, этот советник не только обладал огромной культурой, но и питал глубокую симпатию к Ирану. Я лгу, более того, не объясняю ему, что значат для меня долгие недели в Тегеране без нее, недели, проведенные почти исключительно в обществе Парвиза за чтением стихов, великого Парвиза, друга, терпеливо выслушивавшего все, что бы я ему ни сказал.

Кроме Парвиза, у меня в Тегеране больше нет близких друзей. Фожье, окончательно подорвав здоровье, навсегда покинул Иран, запутавшись в нравственных аспектах предмета своего исследования, в мечте, замешенной на опиуме. Он попрощался со мной так, словно отбывал в мир иной, степенно, со скромной сдержанностью, весьма пугающей у этого некогда взрывного денди, — перед моим взором снова представал человек из Стамбула, этакий Гаврош-соблазнитель, король ночей Стамбула и Тегерана, но этот человек растворился, почти исчез. Не знаю, что с ним стало. Мы с Сарой несколько раз вспоминали о нем, но единственное, что можно сказать с большей или меньшей вероятностью, так это то, что, несмотря на всю свою компетентность, все свои публикации, Марк Фожье уже не принадлежит к ученому миру. Даже «Гугл» о нем больше ничего не знает.

Приехали новые исследователи, и среди них мой соотечественник, ученик Берта Фрагнера[655], директора Института иранистики Австрийской академии наук, той самой академии, которую в свое время основал наш дорогой Хаммер-Пургшталь. Новый соотечественник-историк оказался неплохим малым, с единственным недостатком: он разговаривал на ходу — часами шагая по коридорам и негромко размышляя вслух, он нарезал километры коридоров, и эта монодия, равно ученая и неразборчивая, несказанно действовала мне на нервы. Когда он не расхаживал, он играл бесконечные партии в го[656] с другим новичком, норвежцем; этот неординарный норвежец столь мастерски исполнял на гитаре фламенко, что каждый год принимал участие в фестивале в Севилье. Самая несуразная встреча, какую только можно себе представить: австрийский филателист, страстно увлекшийся историей иранских почтовых марок, сражающийся в го с норвежским гитаристом, виртуозом семиструнной гитары, изучающим, как руководить нефтедобычей.

Последние недели я жил у Парвиза и, кроме одной-двух светских вылазок, вроде того раута у меломана — советника по культуре, никуда не ходил, сидел в четырех стенах и смотрел на вещи, которые Сара, срочно отбывая в Париж, не смогла забрать с собой: множество книг, молитвенный коврик из Хорасана сочного сиреневого цвета, что до сих пор лежит у меня возле кровати, электрический серебряный самовар, коллекцию старинных миниатюр (копии). Среди книг, разумеется, сочинения Аннемари Шварценбах, и в частности «Счастливая долина» и «Смерть в Персии», где швейцарка описывает долину Лар у подножия горы Демавенд. Мы с Сарой хотели посетить эту засушливую высокогорную долину, где сто пятьдесят лет назад граф де Гобино поставил свою палатку, долину, куда стекают воды с самой высокой вершины Ирана, величественного конуса, зимой побеленного снегом, а летом изборожденного базальтовыми выступами, — образец, наряду с горами Фудзи и Килиманджаро, совершенной горы, одиноко вздымающей на фоне неба свою вершину на высоту в пять тысяч и шесть сотен метров, превосходя все окрестные пики. Остался также толстый фотоальбом, посвященный жизни Аннемари; многочисленные фотографии, сделанные ею во время путешествий, и портреты, выполненные другими, в частности ее мужем, секретарем посольства Клараком, — на одном из фото она представлена полуголой, узкоплечей, с короткими волосами; вода в реке доходит ей до колен, руки вытянуты вдоль тела, на ней одни только черные шорты. Из-за наготы груди, свисающих вдоль бедер рук и удивленного лица она кажется хрупкой, удрученной, невыразительной и ранимой, особенно на фоне величественного пейзажа высокогорной долины, обрамленной зарослями камыша и колючего кустарника под нависающими скалистыми склонами гор. Все вечера напролет я проводил у себя в комнате, в одиночестве перелистывая этот альбом с фотографиями и жалея, что у меня нет фотографий Сары, нет альбома, чтобы, листая его, найти там себя вместе с ней, — приходилось довольствоваться альбомом Аннемари Шварценбах; я прочел рассказ о том, как она вместе с Эллой Майар совершила путешествие из Швейцарии в Индию. Но только в двух текстах, исполненных любовной страсти и наркотической депрессии, пережитых Аннемари в Иране, текстах, один из которых является далеким отражением другого, очень личного, я искал что-то от Сары, то, что, как мне кажется, рассказывала о ней Сара, глубинную причину ее увлечения жизнью и творчеством этого «безутешного ангела». Оба сочинения были подчеркнуты и снабжены примечаниями, сделанными перьевой ручкой; по цвету примечаний можно было отследить абзацы, где говорилось о страхе, запредельном страхе, охватывавшем рассказчицу по ночам, абзацы, где говорилось о наркотиках и о болезни, а также абзацы, относившиеся к Востоку, о том, каким молодая женщина видела Восток. Читая ее заметки (неразборчивый почерк, зачеркнутые маргиналии, которые приходилось скорее расшифровывать, чем читать), я понял, или решил, что понял, один из главных вопросов, не только служивший основой творчества Сары, но и сделавший столь притягательными тексты Аннемари Шварценбах, — Восток как сила духа, как поиск исцеления от непонятной болезни, от глубокого страха. Психологический поиск. Мистические искания без Бога, без другой трансцендентности, кроме глубины души самого себя, поиск, завершившийся в случае Шварценбах печальным провалом. В этих отрывках нет ничего, что могло бы способствовать ее выздоровлению, ничего, чтобы облегчить ее страдание: мечети стоят пустые, михраб[657] всего лишь ниша в стене; природные ландшафты летом высыхают, а зимой становятся недоступны. Она продвигается вперед в опустевшем мире. И даже когда в объятиях молодой женщины, наполовину турчанки, наполовину черкешенки, она находит любовь и хочет заполнить жизнью покинутые ею унылые уголки подле склонов пламенеющего Демавенда, она встречает только смерть. Болезнь любимой и посещение Ангела. Любовь не позволяет нам ни разделить страдания другого, ни исцелить наши собственные страдания. В сущности, мы всегда одиноки, говорила Аннемари Шварценбах, и я, разбирая заметки на полях «Смерти в Персии», боялся, что это также и тайная мысль Сары, мысль, родившаяся, без сомнения, в ту минуту, когда я читал эти строки, мысль, приумноженная печалью, а для меня одиночеством.

Ее интерес и страсть к буддизму являются всего лишь поиском исцеления, но глубокое чувство, я уверен, присутствовало задолго до смерти ее брата, — ее отъезд в Индию после ее виртуальных разъездов по Юго-Восточной Азии в парижских библиотеках не удивил меня, даже если я и воспринял его как пощечину и, надо признать, как расставание. Это меня она оставляла вместе с Европой, и я намеревался заставить ее заплатить за это, должен признать, хотел отомстить за свое страдание. Потребовался необычайно трогательный мейл, где речь пойдет о Дарджилинге и Андалусии.

Дарджилинг, 15 июня

Милый Франц,

после короткого пребывания в Европе я снова вернулась в Дарджилинг: Париж, два дня на семью, затем Гранада, два дня на скучный коллоквиум (сам знаешь, что это такое) и два дня на возвращение через Мадрид, Дели и Калькутту. Я хотела бы лететь через Вену (отсюда Европа видится такой маленькой, что пересечь ее одним махом кажется вполне реальным), но не была уверена, что ты на месте. И что ты действительно захочешь меня видеть.

Каждый раз, когда я возвращаюсь в Дарджилинг, мне кажется, что я обретаю покой, красоту и мир. Холмы поросли чайным кустарником; эти маленькие кустики с вытянутыми овальными листьями посажены очень густо: когда смотришь сверху, плантации похожи на мозаику из толстых зеленых почек, бархатистых шариков, рассыпавшихся по склонам Гималаев.

Скоро настанет сезон муссонов, пойдет дождь, и за месяц его выльется столько, сколько у тебя не проливается за целый год. Большая чистка. Горы начнут сочиться влагой, истекать водой, промываться; каждая улица, каждый переулок, каждая тропка превратятся в бурный поток. Сносит камни, мосты, иногда даже дома.

Я снимаю крошечную комнату неподалеку от монастыря, где преподает мой наставник. Жизнь здесь простая. Каждое утро я медитирую у себя дома, затем иду в монастырь получать наставления; после обеда я немного читаю или пишу, вечером снова медитация, затем сон, и так каждый день. Такой распорядок меня вполне устраивает. Я пробую учить непальский и тибетский, но без особого успеха. Здесь все говорят по-английски. А знаешь, что я нашла? Я обнаружила, что Александра Давид-Неёль[658] была певицей. И даже начинала карьеру как сопрано: представь себе, она выступала в опере в Ханое и Хайфоне… где пела в операх Массне, Бизе и т. п. Репертуар Ханойской оперы мог бы тебя заинтересовать! Ориентализм на Востоке, экзотика в экзотике, это для тебя! В дальнейшем Александра Давид-Неёль стала одной из первых исследовательниц Тибета и одной из первых женщин-буддисток в Европе. Вот видишь, я о тебе не забываю.

Надо бы нам как-нибудь снова вспомнить Тегеран и даже Дамаск. Я готова признать свою часть ответственности за эту историю, которую можно было бы назвать нашей историей, если бы это не звучало так высокопарно. Я бы с удовольствием заехала в Вену, чтобы повидаться с тобой. Мы бы немножко поспорили, погуляли — мне осталось осмотреть еще кучу ужасных музеев. Например, музей похоронных принадлежностей. Да нет, шутка. Все это как-то бестолково. Наверняка потому, что мне бы хотелось рассказать о том, о чем я не осмеливаюсь говорить, вернуться к событиям, к которым не любят возвращаться, — я никогда не благодарила тебя за твои письма, что ты писал после смерти Самюэля. Теплота и сострадание, наполняющие их, греют меня до сих пор. Ни одни слова поддержки не тронули меня так, как твои.

Скоро два года. Уже два года. Буддисты не говорят об «обращении», в буддизм не обращаются, в нем находят убежище. Я сбежала сюда, в Будду, в дхарму[659], в сангху[660]. Я последую в том направлении, куда указывают эти три компаса. Чувствую, что начинаю находить утешение. Открываю в себе и вокруг себя новые энергии, новую силу, совершенно не требующую, чтобы я отрешилась от разума, совсем напротив. Опыт — это главное.

Вижу, как ты улыбаешься… Это очень трудно понять. Представь, как я с удовольствием встаю на заре, как целый час с удовольствием предаюсь размышлениям и изучаю необычайно древние и мудрые тексты, раскрывающие для меня мир гораздо более естественным образом, чем все то, что я читала и слышала до сих пор. Их истинность доказывается совершенно рациональным способом. Ничто не требует слепой веры. Дело не в вере. Есть только создания, запутавшиеся в страданиях, есть только простое и очень сложное осознание мира, где все взаимосвязано, мира нематериального. Мне бы хотелось разъяснить тебе все это, но я знаю, что каждый проходит эту дорогу сам — или не проходит.

Сменим тему: в Гранаде среди скучной зауми я услышала потрясающее выступление, истинный всплеск мысли, прервавший подсчет ворон. Речь шла о статье, посвященной еврейской лирической поэзии Андалусии и ее отношениям с арабской поэзией через стихотворения Ибн Нагрилы[661], поэта-воина (он был визирем), о котором рассказывали, что он сочинял стихи даже на поле боя. Что за красота эти стихи и их арабские «братья»! Когда я отправилась бродить по Альгамбре, во мне все еще звучали его песни о земной любви, описания лиц, губ, взглядов. День выдался прекрасный, стены из красного кирпича бросались в глаза на фоне неба, чья голубизна служила им рамой, создавая настоящую картину. Меня охватило странное чувство; мне казалось, что Время вокруг меня пришло в смятение. Ибн Нагрила умер задолго до расцвета Альгамбры, и тем не менее он воспевал фонтаны и сады, розы и весну — эти цветы в Хенералифе[662] уже не те цветы, камни самих стен уже не те камни; я размышляла об извилистом пути своей семьи, об истории, приведшей меня туда, где, возможно, жили мои далекие предки, и у меня возникло сильное чувство, что все розы — это всего одна-единственная роза, все жизни — одна-единственная жизнь, а время — движение столь же призрачное, как морской прилив или перемещение солнца. Вопрос только угла зрения. И быть может, потому, что я ушла с конгресса историков, обязанных терпеливо писать рассказ об уделах человеческих, передо мной предстало видение Европы, такое размытое, такое многоликое, такое пестрое, как эти кусты роз Альгамбры, уходящие, сами того не замечая, корнями в неизмеримую глубь как прошлого, так и будущего, отчего невозможно сказать, откуда они на самом деле взялись. И это головокружительное чувство не было неприятным, напротив, оно на какой-то момент примирило меня с миром, приоткрыв на миг завесу над шерстяным клубком мирового Круга.

Я отсюда слышу, как ты смеешься. Но уверяю тебя, этот миг был особенным, такие случаются очень редко. Переживание красоты и одновременно ощущение ее внутренней бессодержательности. Ладно, на этих прекрасных словах я должна тебя покинуть, время идет. Завтра я пойду в веб-кафе, чтобы отправить это письмо. Не затягивай с ответом, расскажи мне немного о Вене, как тебе живется в Вене, какие у тебя планы…

Обнимаю тебя,

твоя Сара

…чтобы я внезапно почувствовал себя обезоруженным, ошеломленным и все так же влюбленным, как тогда в Тегеране, а может, и еще сильнее, — чем я занимался эти два года, я с головой ушел в свою венскую жизнь, в университетские дела; написал несколько статей, продолжил кое-какие исследования, опубликовал книгу в какой-то унылой серии для ученых, ощутил начало болезни, первые приступы бессонницы. Принять прибежище. Превосходное выражение. Несравненные занятия. Бороться против страдания — или, скорее, пытаться убежать от этого мира, от Колеса Судьбы, коим является страдание. Получив письмо из Андалусии, я сорвался: на меня нахлынули воспоминания о Тегеране, о Дамаске, в то время как Париж, Вена внезапно окрасились горечью и печалью, словно достаточно единственного луча, чтобы придать его тональность бескрайнему вечернему небу. Доктор Краус нашел меня не в форме. Мама беспокоилась, что я сильно похудел и впал в апатию. Я пытался сочинять — занятие (не считая забавных опусов на стихи Леве в Тегеране), оставленное много лет назад, — пробовал писать, переносить на бумагу или, скорее, на пластик экрана воспоминания об Иране, искать подходящую для них музыку или песню. Напрасно я старался обнаружить в своем университетском окружении или на концерте новое лицо, чтобы вылить на него всепоглощающие мятежные чувства, устремлявшиеся только к Саре; в конце концов, как в тот вечер с Катариной Фукс, я бросил то, что когда-то сам пытался начать.

Приятный сюрприз: пока я вел споры в прошлом, Надим приехал в Вену, чтобы выступить с чтением стихов в сопровождении ансамбля из Алеппо; я купил билет в третьем ряду партера, не став предупреждать его, что приду на концерт. Мелодии раста, байати и хеджази[663], продолжительные импровизации, сопровождаемые ударными, диалог с неем — тростниковой флейтой с долгим и низким звуком, прекрасно сочетавшейся с лютней Надима, все просто великолепно. Обходясь без певца, Надим использовал традиционные мелодии; публика (там собралась вся арабская община Вены, включая послов) узнавала песни прежде, чем они растворялись в вариациях, и, прислушавшись, можно было уловить, как зрители тихонечко напевали эти мелодии, самозабвенно, словно молитву, и будто горячая волна единения прокатывалась по залу. Во время игры Надим улыбался — короткая бородка оттеняла ярко освещенное лицо. Я знал, что он не мог меня заметить, ослепленный направленным на него прожектором. После выхода на бис, во время продолжительных аплодисментов, я попытался слинять, уйти домой, не поприветствовав его, бежать; но в зале уже включили свет, а я все колебался. Что ему сказать? О чем разговаривать, если не о Саре? Да и хотел ли я на самом деле его слушать?

Я узнал, где находится его уборная; в коридоре толпились официальные лица, ожидавшие, когда можно будет приветствовать артистов. Среди этих людей я чувствовал себя смешным; я боялся — чего? Что он меня не узнает? Что он будет изумлен, как и я? Надим гораздо более великодушен — как только он высунул голову из дверного проема уборной, ему даже не понадобилось тех секунд, что отделяют незнакомца от старого приятеля; пробравшись сквозь толпу, он обнял меня, заявив, что очень надеялся увидеть меня, своего old friend[664].

Во время обеда, состоявшегося после выступления, мы сидели друг напротив друга в окружении музыкантов, дипломатов и прочих важных лиц; Надим сообщил, что он почти ничего не знает о Саре, так как не видел ее с самых похорон Самюэля в Париже; она сейчас где-то в Азии, собственно, и все. Он спросил меня, известно ли мне, что они развелись задолго до похорон, и этот вопрос ужасно оскорбил меня; Надим не знал о нашей близости. Вряд ли он к этому стремился, но своей простой фразой он оторвал меня от Сары. Я сменил тему; мы вспомнили о нашей жизни в Сирии, концерты в Алеппо, те несколько уроков игры на лютне, что я взял у него, наши вечера, унс[665] — прекрасное арабское слово, употребляемое для обозначения дружеских встреч. Гражданская война уже началась, но я не осмелился о ней напомнить.

Иорданский дипломат (безупречный темный костюм, белая рубашка, очки с золотыми дужками), внезапно вмешавшийся в наш разговор, сообщил, что в Аммане он был близко знаком с иракским музыкантом Муниром Баширом[666], виртуозом игры на уде, — я часто замечал, что на подобного рода музыкальных обедах присутствующие с легкостью называют имена великих исполнителей, которых они встречали или слушали, но при этом совершенно непонятно, что они хотят этим выразить: восхищение или неодобрение; у музыкантов подобные реминисценции часто вызывают смущенные улыбки, за которыми кроется сдерживаемый гнев против бесцеремонности так называемых поклонников. С усталым видом Надим понимающе и скептически улыбнулся иорданцу, да, Мунир Башир был великим музыкантом, но нет, ему ни разу не представилась возможность встретиться с ним, несмотря на то что у них был общий друг, Джалаледдин Вайс. Имя Вайса немедленно вернуло нас в Сирию, к нашим общим переживаниям, и дипломат в конце концов повернулся к своему соседу справа, чиновнику из ООН, предоставив нас нашим воспоминаниям. При пособничестве вина и усталости Надим, чье восторженное состояние, наступающее после больших концертов, уже прошло, напрямую поведал мне, что Сара — любовь всей его жизни. Несмотря на крах их брака. Если бы только жизнь в те годы не оказалась для меня такой сложной, вздохнул он. Если бы у нас родился этот ребенок, произнес он. Это бы многое изменило, выдохнул он. Прошлое — это прошлое. Впрочем, завтра у нее день рождения, напомнил он.

Я наблюдал за руками Надима и снова представлял, как пальцы его скользят по ореховому дереву лютни или управляют плектром, этим орлиным пером, которое надо сжимать так, чтобы не задушить. На белую скатерть просыпались зеленые тыквенные семечки, упавшие с корочки кусочка хлеба, лежавшего рядом с моим стаканом, где пузырьки газа бесшумно поднимались к поверхности воды; крошечные пузырьки образовали тонкую вертикальную линию, не давая возможности догадаться, откуда они взялись в этой совершенно прозрачной среде. Внезапно у меня в глазах поплыли те же самые пузырьки, наверное, мне не следовало на них смотреть, они поднимались и поднимались — мелкие, с булавочную головку, чье непонятно откуда взявшееся упорство не имело иной цели, кроме как подняться и исчезнуть; легкое покалывание заставило меня зажмурить глаза, я не мог взглянуть на Надима, на былые времена, на то прошлое, имя которого он только что произнес, и чем дольше я сидел, опустив голову, тем покалывание в комиссурах век становилось все сильнее, пузырьки увеличивались и увеличивались и, подобно своим собратьям в стакане, стремились вырваться наружу, а я обязан был им помешать.

Под предлогом срочной необходимости я, скомкав извинения, трусливо ретировался.

Дарджилинг, 1 марта

Милый Франц-Иосиф,

благодарю за твой роскошный подарок на день рождения. Это самое красивое украшение, которое мне когда-либо дарили, — и я очень рада, что именно ты его нашел. Оно займет почетное место в моей коллекции. Я не знаю ни этого языка, ни этой музыки, но история песни поистине чарующая. Севдах! Саудади! Если ты позволишь, я включу ее в следующую статью. Неизменно общие конструкции, движение туда-обратно, наложенные маски. Вена, Porta Orientis; все города Европы — врата Востока. Ты помнишь о персидской литературе Европы, о которой говорил Скарчиа в Тегеране? Вся Европа находится на Востоке. Космополитизм везде, он взаимозависим. Представляю, как эта севдалинка[667] звучит между Веной и Сараевом, так же как фаду[668] и саудади в Лиссабоне, и я чувствую себя немного… Немного чем? Мне вас не хватает, Европы и тебя. Я остро чувствую сансара дукха[669] — всепоглощающее беспокойство, что, возможно, является буддистским названием депрессии. Движение колеса сансары. Проход времени, страдание от осознания конечности. Нельзя предаваться подобным мыслям. Я отправляюсь медитировать; я всегда включаю тебя в свои мысленные визуализации, ты стоишь за мной, среди тех, кого я люблю.

Целую тебя, привет от меня Штрудльхофштиге.

С.

Франц Риттер написал:

Милая Сара,

с днем рождения!

Надеюсь, у тебя в монастыре все хорошо. Ты там не слишком мерзнешь? Представляю, как ты сидишь, поджав ноги, в холодной келье, а перед тобой стоит мисочка с рисом, и эта картина меня беспокоит. Надеюсь, твой монастырь не напоминает монастырь из комикса «Тинтин в Тибете»[670], но возможно, тебе повезет и ты увидишь левитирующего монаха. Или услышишь, как звучат большие тибетские рога; мне кажется, их звуки способны разбудить самого дьявола. Наверняка эти рога имеют разную длину, в зависимости от тональности; они такие огромные, что с помощью рта и дыхания исторгать из них звук очень трудно. Я искал записи в разделе «тибетская музыка» нашей фонотеки, но не нашел ничего толкового. Однако довольно болтовни. Я дерзнул побеспокоить тебя в твоем созерцательном состоянии, потому что у меня есть для тебя небольшой подарок ко дню рождения.

Боснийский фольклор включает в себя традиционные песни севдалинки. Название происходит от турецкого слова севдах, заимствованного из арабского савда[671], что означает «черная желчь». В «Каноне врачебной науки» Авиценны так называется мрачное расположение духа, melankholia греков, меланхолия. Следовательно, речь идет о боснийском эквиваленте португальского слова saudade, также (в противоположность тому, что утверждает этимология) происходящего от арабского sawda, — и той же самой черной желчи. Севдалинки выражают томление, так же как и фаду. Мелодии и аккомпанемент являются балканской версией турецкой музыки. Конец этимологической преамбулы. Теперь твой подарок:

Я дарю тебе песню, севдалинку: Kraj tanana sadrvana, где рассказана вот такая коротенькая история. На закате дня дочь султана слушает журчание воды у себя в фонтане; все вечера молодой невольник-араб молча и пристально смотрит на красавицу, с каждым вечером лицо невольника становится все бледнее; наконец он становится бледным как смерть. Тогда девушка спрашивает, как его зовут, откуда он и из какого он рода; он отвечает ей, что зовут его Мухамед, он из Йемена, из рода Азра, тех самых Азра, что умирают, когда полюбят.

Текст этой песни на турецко-арабский мотив не является, как можно подумать, старинным стихотворением османской эпохи. Это сочинение Сафвет-бег Базаджика[672] — его перевод известного стихотворения Генриха Гейне «Азра» (помнишь могилу бедняги Гейне на Монмартрском кладбище?).

Сафвет-бег родился в 1870 году в Невесинье, в Герцеговине, в конце XIX века учился в Вене; зная турецкий, у венских востоковедов он научился арабскому и персидскому. Свою австро-венгерскую диссертацию он написал на немецком; он перевел Омара Хайяма на боснийский. Эта севдалинка соединяет Генриха Гейне с бывшей Оттоманской империей — стихотворение на восточные мотивы становится восточным. Оно обретает (после долгого воображаемого пути, проходящего через Вену и Сараево) музыку Востока.

В Боснии это одна из наиболее известных и чаще всего исполняемых севдалинок, но среди тех, кто ее слушает, мало кто знает, что она рождена воображением автора «Лорелеи», еврея, родившегося в Дюссельдорфе и умершего в Париже. Ее легко послушать в Интернете (советую тебе в исполнении Химзо Половины[673]).

Надеюсь, мой маленький подарок тебе понравится.

Крепко целую тебя,

И надеюсь, до скорого.

Франц

Я хотел рассказать ей о своей встрече с Надимом, о концерте, о частичках их личной жизни, о которых он мне поведал, но я на такое не способен и вместо тягостной исповеди отправил этот странный подарок ко дню рождения. Мысль в семь часов утра: я ужасный трус, бросил друга из-за истории с юбками, как сказала бы мама. Я оставил эти сомнения при себе, дурацкие сомнения, которые Сара отмела бы единым решительным жестом; в конечном счете, мне кажется, я не спрашивал ее об их отношениях с Надимом. Она всегда говорила со мной о Надиме исключительно равнодушно и уважительно. Мои мысли так запутались, что я не знаю, друг ли мне Надим, враг ли или просто далекое призрачное воспоминание, чье появление в Вене, достойное пера Шекспира, лишь разбередило мои противоречивые чувства, хвост той кометы, что озарила мое небо над Тегераном.

Я говорю себе: «Пора забыть все это, забыть Сару, прошлое, Восток», но внутренний компас неумолимо указывает на мою страничку электронной почты, где по-прежнему нет известий из Саравака, где сейчас около часу дня и она готовится к обеду, где, если верить вечно ошибочному прогнозу, сейчас хорошая погода, от двадцати трех до тридцати градусов тепла. Когда Ксавье де Местр опубликовал «Путешествие вокруг моей комнаты», вряд ли он знал, что через сто пятьдесят лет подобного рода исследовательские походы станут нормой. Прощай, колониальный шлем, прощай, москитная сетка, я еду на Саравак в халате. Затем совершу путешествие на Балканы, послушаю севдалинку, любуясь видами Вышеграда. Дальше проеду через Тибет, через Дарджилинг, достигну песков Такла-Макан[674], пустыни из пустынь, и доберусь до Кашгара[675], города загадок и караванов, — передо мной, на западе, высятся горы Памира; за ними Таджикистан и Ваханский коридор[676], протянувшийся, словно скрюченный палец, по фалангам которого можно соскользнуть в Кабул.

Это час разлуки, час одиночества и угасания. Ночь еще цепляется за свои права, она еще не осмелилась погрузиться в день, а мое тело в сон; напряженный, с закаменевшей спиной, отяжелевшими руками, начинающимися судорогами в икре, с болью в диафрагме, я должен бы лечь, но зачем ложиться, когда рассвет уже в двух шагах…

Этот час мог бы стать временем молитвы, временем открыть «Часы полуночников» и молиться; Господи, сжалься над теми, кто, как я, не верит, но ждет чуда, которое не сможет узреть! Однако чудо было рядом с нами. В пустыне, вокруг обителей святых отцов, некоторые чувствовали аромат ладана; среди бескрайнего каменного пространства они слушали предание о святом Макарии, отшельнике, который однажды, на закате жизни, собственноручно убил блоху; свершив сию месть, он очень опечалился и, чтобы наказать себя за такой проступок, обнаженным провел шесть месяцев в каменном колодце, пока тело его не превратилось в сплошную рану. Он скончался с миром, «оставив в миру воспоминание о своих великих добродетелях». Мы видели столп Симеона Столпника, изъеденный временем камень в большом розовом соборе Святого Симеона, чью наготу летними вечерами освещали небесные светила, человека звезд, разместившегося на высокой колонне в чаше сирийских долин; мы заметили святого Иосифа из Купертино[677], шута, склонного к левитации; ряса и левитация превращали его в голубя, летающего среди церквей; мы прошли по следам святого Николая Александрийца, также державшего путь в пустынные пески, что являют собой божественный след, распыленный под палящим солнцем, и другие, не столь знаменитые следы, что покрывают тонким слоем своей пыли камешки, гальку, ущелья, останки, обласканные луной и легко крошащиеся от зимы и забвения: паломники, утонувшие под стенами Акры, легкие, наполненные водой, разъедающей Землю обетованную, рыцарь, варвар и каннибал, приказавший зажарить неверных в Антиохии, прежде чем посреди восточной жары обратиться к единому божеству; черкесский сапер с крепостной стены Вены, выкопавший руками судьбу Европы, предавший и прощенный; маленький средневековый скульптор, сутками вырезавший из дерева Христа и напевавший Ему колыбельные, словно кукле; испанский каббалист, уткнувшийся носом в «Зогар»[678]; алхимик в пурпурном платье в поисках неуловимого меркурия; персидские волхвы, чья мертвая плоть никогда не оскверняла землю; вороны, клевавшие глаза повешенных вместо вишен; дикие звери, разрывавшие осужденных на аренах; опилки, песок, поглощавший их кровь; вопли и пепел костров; олива, изогнутая и плодоносящая; драконы, грифоны, озера, океаны, бескрайние осадочные породы, где, как в темнице, тысячелетиями томятся бабочки, горы, исчезающие в собственных ледниках, камень за камнем, секунда за секундой, вплоть до жидкой солнечной магмы, все вещи поют хвалы своему создателю — но вера отторгает меня, низвергает во мрак ночи. Если не считать сатори хлопушек инструктора по плаванию в мечети Сулеймана Великолепного, нет лестницы, чтобы посмотреть, как поднимаются наверх ангелы, нет пещеры, где можно проспать двести лет под охраной собаки подле Эфеса[679]; одна лишь Сара обрела в иных пещерах силу традиции и свой путь к просветлению. Ее долгий путь к буддизму начался с научного интереса: когда в начале своей карьеры она работала над темой о чудесном, она обнаружила в «Золотых лугах» Масуди историю Будасафа — ее путь на восток идет через классический ислам, христианство и даже загадочных сабиев[680] из Корана, получивших, как считает Масуди[681] из глубины своего VIII века, наставления от Будасафа[682], первого мусульманского воплощения Будды, которого он соотносит с Гермесом Трисмегистом. Она терпеливо реконструировала версии этих повествований, вплоть до их христианского аналога, жития святых Варлаама и Иосафата, сирийской версии истории бодхисаттвы[683] и его пути к просветлению; она увлеклась житием самого принца Сиддхартхи Гаутамы, Будды нашей эры, и его наставлениями. Я знаю, она возлюбила Будду и тибетскую традицию, откуда переняла практику медитации, личности Марпы-переводчика[684] и его ученика Миларепы[685], черного мага, который где-то около тысячного года, покорившись суровой дисциплине, насаждаемой его учителем, сумел достичь просветления за одну жизнь, о чем мечтают все стремящиеся к пробуждению — и среди них Сара. Она быстро оставила колониальный опиум, сконцентрировавшись на Будде; ее вдохновляли ученые, миссионеры и авантюристы Нового времени, исследовавшие Тибет и распространявшие в Европе тибетский буддизм, пока, начиная с 1960-х годов, великие тибетские учителя не обосновались во всех концах Европы и не начали сами передавать духовную энергию. Подобно раздраженному садовнику, которому казалось, что, разбрасывая семена во все четыре стороны, он уничтожает сорняки, Китай, занимая Тибет, сжигая монастыри и отправляя множество монахов в ссылку, рассеял тибетский буддизм по миру.

До самого Леопольдштадта: выходя из Музея криминалистики, музея расчлененных женщин, палачей и борделей, в одной из тех узеньких улочек, где Вена топчется между низенькими домиками, построенными в XIX веке, и современными жилыми домами, в двух шагах от монастыря кармелитов, в то время, когда я смотрел себе под ноги, чтобы не заглядываться на Сару, а сама Сара размышляла вслух о венской душе, преступлении и смерти, она внезапно остановилась и сказала мне: смотри, буддийский центр! И принялась читать вывешенные в окне программы, громко произнося имена Просветленных тибетцев, патронировавших эту отдаленную гомпу[686], и удивляясь, что община принадлежит к той же тибетской школе, что и она сама, красных или желтых шапок, не знаю, мне всегда было наплевать на цвет шапок и великих перевоплотившихся, которых она почитает, но я радовался знамениям, увиденным ею в этой встрече, сиянию ее глаз и ее улыбке и втайне думал о том, что, быть может, когда-нибудь этот центр в Леопольдштадте сможет стать для нее новой пещерой, — в тот день знамений было множество, странная смесь из нашего общего прошлого: двумя улицами ниже мы пересекли улицу Хаммер-Пургшталя; я забыл (а может, никогда и не знал), что Вена почтила старого востоковеда, дав его имя одной из своих улиц. На табличке его называли «основателем Академии наук», и, само собой разумеется, именно за эту заслугу, а не за страсть к восточным текстам его удостоили такой чести. У меня в голове вертелся симпозиум в Хайнфельде, в то время как Сара (черные брюки, красный свитер с воротником, черное пальто как фон для ее пылающей шевелюры) продолжала рассуждать о судьбе. Меня терзала смесь из эротических картин, воспоминаний о Тегеране и о замке Хаммера в Штирии; я взял ее за руку и, желая подольше побродить по Леопольдштадту и в очередной раз не переходить канал, повернул в сторону Таборштрассе.

В кондитерской, где мы остановились, приземистом здании с необарочным декором, Сара рассуждала о миссионерах, но, пока она рассказывала о лазаристе Гуке из Монтобана, мне казалось, что ее океан слов имеет единственную цель — скрыть замешательство; и хотя история отца Гука, посетившего Лхасу и настолько завороженного ею и беседами с буддистскими монахами, что все последующие двадцать лет он мечтал туда вернуться, оказалась довольно интересной, я не мог ее слушать с тем вниманием, которого она заслуживала. Мне всюду чудились руины наших несложившихся отношений, мучила невозможность отыскать общий ритм, общую мелодию, а когда она начала пить чай, одновременно изо всех сил стараясь вложить в меня основы философии, Будду, дхарму, сангху, я не мог не пожалеть о ее обхвативших чашку руках, испещренных синими жилками, о ее губах, накрашенных помадой такого же красного цвета, как и ее свитер, и оставлявшей легкий след на фарфоре, о ее сонной артерии, трепетавшей в уголке под подбородком, и я был уверен, что помимо воспоминаний, таявших вокруг нас, словно весенний снег, сейчас нас объединяет только наше общее смущение, неловкая болтовня, не прекращавшаяся и заполнявшая растерянное молчание. Тегеран исчез. Сообщничество тел улетучилось. Сообщничество душ на грани исчезновения. Ее второй приезд в Вену стал началом долгой зимы, которую третий приезд только укрепил, — она хотела изучать Вену как Porta Orientis и даже перестала ночевать у меня, что, если честно, избавило меня от одинокого стылого томления, когда, лежа в кровати и не смея пошевелиться, я ночь напролет надеялся, что она придет ко мне; я слышал, как шуршали страницы ее книги, когда она их переворачивала, потом видел под дверью, как гаснет ее лампа, подолгу слушал ее дыхание и только на заре терял надежду на ее появление в дверном проеме моей комнаты — пусть даже лишь затем, чтобы поцеловать меня в лоб, разогнав этим поцелуем всех обитающих во мраке чудовищ.

Сара не знала, что Леопольдштадт, где находилась наша кондитерская, в XIX веке являлся центром еврейской жизни Вены; здесь стояли самые большие городские синагоги, среди которых, как говорят, была великолепная турецкая синагога в мавританском стиле, — все эти храмы разрушили в 1938 году, объяснял я, от них остались только памятные таблички и несколько фотографий. Недалеко отсюда прошло детство Шёнберга, Шницлера[687] и Фрейда, эти имена пришли мне на ум среди многих других, как и имя лицейского товарища, единственного венского еврея, у которого я часто бывал дома; сам он называл себя Сетом, но по-настоящему его звали Септимус, потому что он был седьмым и последним ребенком очень симпатичной пары преподавателей, уроженцев Галиции. Его родители религиозностью не отличались: для привития культуры они дважды в неделю, в послеобеденное время, отправляли сына через весь город в Леопольдштадт брать уроки литературы на идише у старого учителя-литовца, чудесным образом избежавшего катастрофы и прибитого бурями XX века к берегу Таборштрассе. Эти уроки были для Септима настоящей каторгой: помимо двух упражнений из грамматик XVIII века и разбора диалектных особенностей идиша, они состояли из чтения и комментариев нескончаемых страниц Исаака Зингера[688]. Однажды мой друг пожаловался своему учителю:

— Учитель, нельзя ли хотя бы один раз сменить автора?

Учитель явно обладал большим чувством юмора, ибо в качестве наказания Септим получил задание выучить наизусть очень длинный рассказ Исроэла Иешуа Зингера[689], старшего брата Исаака Зингера; я наблюдал, как он часами декламировал историю предательства, пока не выучил ее наизусть. Его римское имя, бесхитростное отношение к товарищам и уроки культуры идиша делали его для меня существом исключительным. С той поры Септимус Лейбовиц стал одним из самых крупных историков культуры идиша до холокоста, втащив в свои длинные монографии целый мир забытой материальной и языковой культуры. Я давно не видел Септимуса, хотя наши рабочие места находятся на расстоянии меньше двух сотен метров друг от друга, на одной и той же аллее чудесного университетского кампуса Вены, которому завидует весь мир, — во время своего последнего приезда Сара нашла наш cortile, который мы делим с искусствоведами, необычайно красивым: ей безумно понравился наш патио с двумя большими портиками и скамейкой, где она, с книгой в руках, смиренно ожидала, пока я закончу занятия. Стараясь поскорее завершить разбор «Пагод»[690] Дебюсси, я надеялся, что она не заблудится и, следуя моим указаниям, найдет нашу подворотню на Гарнизонгассе; не в силах унять беспокойство, я каждые пять минут подходил к окну, так что студенты наверняка задавались вопросом, какая атмосферная муха меня укусила, отчего я с такой тревогой взираю на венское небо, впрочем, как обычно, серое. По окончании семинара я, перескакивая через две ступеньки, спустился по лестнице, но, добравшись до первого этажа, замедлил шаг и попытался обрести нормальную походку; она спокойно сидела на скамейке и читала, накинув на плечи большой оранжевый шарф. С самого утра я терзался сомнениями: надо ли мне показывать ей свое место работы? Я колебался между детской гордостью, что пробудится во мне, когда я покажу ей свой рабочий кабинет, библиотеку, аудитории, и стыдом, ожидающим меня, когда мы встретимся с кем-нибудь из коллег, особенно женщин: как ее представить? Сара, подруга, и больше ничего, — у всех есть друзья. С той разницей, что меня в этих стенах ни с кем никогда не видели, разве что с достопочтенными учеными собратьями или с матушкой, да и то очень редко. Впрочем, возможно, настало время изменить ситуацию, подумал я. Прийти с настоящей звездой мирового ученого сообщества, харизматической женщиной, и это, возможно, вернет мне былую славу, подумал я. А может, и не вернет, подумал я. Может быть, сочтут, что я хочу ошеломить публику, появившись с роскошной огненной красавицей в оранжевом шарфе. Но разве мне и в самом деле хочется разбазаривать бесценный капитал в кулуарных разговорах? Сара пробудет слишком мало времени, чтобы растрачивать его с коллегами, ведь те вполне могут найти ее в своем вкусе. Она уже не ночует у меня, принеся сомнительные извинения за то, что предпочла бог ведает какой дворец, так что нечего отдавать ее в руки преподавателей, из которых песок сыплется, и ревнивых гарпий.

Сара улыбалась, погруженная в чтение толстой книги карманного формата; она радовалась книге. Накануне я встретился с ней в центре, в кафе, мы ходили по Грабену, но как скобель не торопится извлечь теплое дерево из-под слоя старого лака, так и я, видя ее здесь, поглощенную чтением, с шарфом на плечах, в таком знакомом, привычном окружении, замер, почувствовав, как меня захлестывает высоченная волна черной меланхолии, вал воды и соли, нежности и ностальгии. Ей сорок пять, но она вполне могла сойти за студентку. Темная заколка удерживала ее волосы, на шарфе блестела серебряная пряжка. Она была без макияжа. Ее лицо сияло детской радостью.

Наконец она заметила, что я за ней наблюдаю, встала и закрыла книгу. Думаете, я бросился к ней, принялся жадно целовать ее, пока она не растворилась во мне, нет, вовсе нет, я неловко чмокнул ее в щеку, постаравшись остаться на расстоянии.

— Ну что, теперь видела, здесь недурно, как считаешь?

— Неплохо. Это тут ты ведешь занятия? Чудесное место, скажи, однако, какой замечательный кампус!

Я объяснил ей, что в этом огромном комплексе раньше располагалась главная больница Вены, основанная в XVIII веке, неуклонно расширявшаяся в XIX и совсем недавно отданная под храм науки. Мы вместе обошли кампус — главную площадь, книжные магазины, бывшую еврейскую молельню при больнице (исцеление для душ), сегодня превращенную в памятник жертвам нацизма, маленькое сооружение в форме купола, напоминающее мавзолеи святых в сирийских деревнях. Сара без устали повторяла: «Какой прекрасный университет!» — «Разновидность монастыря», — отвечал я, вызвав у нее улыбку. Переходя из дворика в дворик, мы подошли к широкой круглой кирпичной башне, тяжелой и растрескавшейся, бывшему приюту умалишенных, высившейся своими шестью этажами над небольшим парком, где группа студентов, расположившись на траве, невзирая на хмурую погоду, перекусывала сэндвичами. Высокие и очень узкие окна, граффити на фасаде и ограждения нескончаемых реставрационных работ придавали зданию необычайно зловещий вид — возможно, потому, что я знал, какие кошмары находятся в этой Башне дураков: Музей патологической анатомии, скопище сосудов с формалином, где плавают жуткие опухоли, врожденные уродства, двухголовые создания, деформированные зародыши, сифилитические язвы и камни из мочевого пузыря, и все это в помещениях с облупившейся краской, со шкафами, покрытыми пылью, с плохо выровненным полом, где спотыкаешься о вылетевшие плитки, охраняемых студентами-медиками в белых халатах, при виде которых спрашиваешь себя, не попивают ли они от скуки спирт из медицинских препаратов, пробуя на вкус то жидкость фаллоса, пораженного гигантизмом, то жидкость эмбриона мегацефала, наивно надеясь приобрести их символические свойства. Весь ужас первозданной природы. Боль мертвых тел заменила боль недужных умов, и единственные крики, раздающиеся здесь сегодня, — это вопли ужаса каких-нибудь туристов, осматривающих круги страданий, сто́ящие кругов Ада.

Сара сжалилась надо мной: ей хватило моего описания, она не настаивала (знак того, наивно полагал я, что практика буддизма смирила ее пристрастие к ужасам) на посещении этого огромного отстойника медицины былых времен. Мы сели на скамейку рядом со студентами; к счастью, Сара не могла понять содержание их отнюдь не научной беседы. Она мечтала вслух, рассуждала о Narrenturm, Башне дураков, ассоциируя ее с тем толстым романом, который она сейчас читала: это башня Дон Кихота, говорила она. Башня безумцев. Ты же знаешь, «Дон Кихот» — первый арабский роман. Первый европейский роман и первый арабский, суди сам. Сервантес приписал его Саиду Хамиду ибн аль-Айилу, но в написании получился Сид Ахмет бен-Инхали. Первый великий литературный безумец рождается под пером историка-мориска из Ла-Манчи. Надо бы переоборудовать эту башню в музей безумия и начать выстраивать экспозицию от восточных святых безумцев во Христе, дон кихотов и немалочисленной компании востоковедов. Музей слияния и незаконного смешения.

— Можно даже предложить квартирку нашему другу Бильгеру — на последнем этаже, с окошечками, чтобы наблюдать за ним.

— Каким же ты можешь быть злым. Нет, на последнем этаже разместим арабский вариант «Дон Кихота», написанный на двести сорок лет позднее, «Жизнь и приключения Фариака» Фариса Шидиака.

Она продолжала исследовать территории грез. Но она, без сомнения, была права: не самая плохая идея устроить в Башне безумцев музей другого в себе, отдать дань уважения и одновременно исследовать инакость. Умопомрачительный музей, головокружительный, как подъем по винтовой лестнице в кельи, заполненные остатками трупов и ликвором[691] из мертвечины, достойных ее статьи о Сараваке, — сколько же времени она там находится, несколько месяцев, а может, и больше, и когда она отправляла мне последнее письмо…

Милый Франц,

Я скоро уезжаю из Дарджилинга.

Неделю назад, после наставлений, мой учитель говорил со мной. Он сказал, что мне лучше вернуться в мир. Он считает, что мое место не здесь. Это не наказание, сказал он. Это тяжело принять. Ты меня знаешь, я обижена и расстроена. Во мне говорит гордыня. Я чувствую себя ребенком, наказанным несправедливо, и страдаю, убеждаясь, до какой степени развито мое эго. Словно в разочаровании растворилось все, чему я здесь научилась. Страдание, дукха, оказалось сильнее. Перспектива возвращения в Европу — то есть в Париж — заранее гнетет меня. Возможно, мне предложат место в Калькутте, от Французского института Юго-Восточной Азии. Ничего определенного, научный сотрудник, совмещающий работу с преподаванием, но, по крайней мере, у меня будет некая точка отсчета. Снова новые земли. Мне было бы интересно поработать с индийским материалом — изучать представления об Индии в Европе и образы Европы в Индии. Влияние индийской мысли на XIX и XX века. На христианских миссионеров в Индии. Как я это делала на протяжении двух лет применительно к буддизму. Разумеется, все это женщину не прокормит, но, быть может, я смогла бы найти возможность где-нибудь читать лекции. В Индии жизнь очень проста. Или очень сложна.

Представляю себе твою реакцию (слышу твой уверенный и проникновенный голос): Сара, ты убегаешь. Нет, ты, скорее, скажешь: ты совершаешь побег. Искусство бегства. После всех прошедших лет у меня не так много привязанностей во Франции — несколько коллег, две-три лицейские подружки, которых я не видела десять лет. Мои родители. Иногда я представляю, как вернусь к ним в дом, в комнату своего отрочества, что рядом с комнатой Самюэля, заполненной памятными вещами, и меня охватывает дрожь. Когда я вспоминаю несколько месяцев, что я провела там после его похорон, погрузившись в колониальный опиум, у меня по спине опять бегут мурашки. Мой учитель, тот, кто лучше всех на свете знает меня, без сомнения, прав: монастырь не то место, где можно спрятаться. Отрешенность не является бегством. В конце концов я это поняла. Но даже когда я серьезно об этом задумываюсь, мне трудно уловить разницу… Этот завет для меня настолько неожиданен, что я не в силах его осознать.

Целую тебя и вскоре напишу более подробно.

С.

P. S. Перечитала письмо и увидела в нем лишь смятение собственных чувств, порождение своей гордыни. Что только ты обо мне подумаешь! Не знаю, зачем я тебе все это пишу, — нет, скорее, знаю. Прости меня.

И больше ни одного письма с прошлой весны — несмотря на мои многочисленные послания; как обычно, я держал ее в курсе всех своих поступков и дел, своих музыкальных исследований; я беспокоился о ее здоровье, не забивал ей голову проблемами собственного самочувствия, своими частыми встречами с доктором Краусом («Ах, доктор Риттер, к счастью, у меня есть вы. Когда вы поправитесь или умрете, я буду ужасно скучать»), с помощью которого надеялся избавиться от бессонницы и обрести разум, но я иссяк. В конце всего наступает тишина. Все исчезает в тишине. Все гаснет в ней или засыпает.

До нового фрагмента ее рассуждений о символическом каннибализме, полученного вчера утром. Трупное вино Саравака. Она сближает эту практику со средневековой легендой, поэмой о трагической любви, первый пример которой появляется в «Тристане и Изольде» Тома[692]: Изольда томится по Тристану, и из ее тоски рождается мрачная песнь, которую она поет сопровождающим ее дамам; в этом лэ рассказывается о судьбе Гирена, которого хитрый муж его возлюбленной уличает и убивает на месте. Потом муж вынимает сердце Гирена и заставляет возлюбленную Гирена его съесть. Эту историю потом пересказывали много раз; многих женщин приговорили к съедению сердца своего возлюбленного во время зловещих пиршеств. Именно так завершается жизнеописание трубадура Гильема де Кабестаня, убитого ревнивым мужем, заставившим свою жену, которую потом тоже убил, съесть сердце своего возлюбленного. Иногда насильственный беспредел имеет непредсказуемые последствия; он позволяет любовникам наконец соединиться один в другом, преодолеть пропасть, отделяющую себя от другого. Любовь осуществляется в смерти, утверждает Сара, что крайне печально. Я спрашиваю себя, чье положение является наименее завидным — того, кого съели, или той, кто съела, несмотря на все меры кулинарной предосторожности, которыми окружают средневековые рассказы, когда требуется описать жуткий рецепт приготовления сердца влюбленного.

Ого, ночь пошла на убыль. Слышны голоса ранних птиц. Очевидно, я начинаю засыпать. Глаза слипаются. Хотя я и обещал студентке проверить ее дипломную работу.

Милый Франц,

прости, что не ответила тебе раньше, — я так долго тебе не писала, что уже не знала, как нарушить столь долгое молчание; наконец я тебе послала эту статью — и хорошо сделала.

После короткого пребывания в Калькутте (город еще более безумный, чем ты можешь себе представить) и на Яве, где я повстречала тени Рембо и Сегалена, с начала лета я нахожусь в Сараваке. В Сараваке я не знала ничего и никого, кроме саги о династии Бруков, но, чтобы совершить открытие, иногда неплохо отважиться на что-то новое. Я отправилась в лес вместе с очень симпатичной дамой-антропологом, именно она навела меня на след (если можно так сказать) трупного вина и позволила мне провести некоторое время у бераванов[693].

Как твои дела? Ты себе представить не можешь, насколько твое (короткое) послание меня порадовало. В эти дни я часто вспоминала Дамаск и Тегеран, те последние дни. Размышляла о течении времени. Представляла свою статью в холщовом почтовом мешке в трюме корабля, затем в вагоне поезда, в сумке почтальона-велосипедиста, в твоем почтовом ящике и, наконец, у тебя в руках. Классное путешествие для нескольких страничек.

Расскажи мне немного о себе…

Крепко тебя целую и надеюсь, до скорого.

Сара

Франц Риттер написал:

Милая, вчера утром я получил твой отдельный оттиск, не знал, что статья еще печатается… Спасибо большое, но что за кошмар это трупное вино! Поэтому я очень беспокоюсь. Ты в порядке? Что ты делаешь в Сараваке? Здесь все по-прежнему. Только что в центре студенческого городка открылся рождественский базар. Противно пахнет горячим вином и жареными сосисками. Рассчитываешь ли ты в скором времени приехать в Европу? Пиши, что у тебя нового.

Крепко тебя целую.

Франц

Сердце не съедено, оно бьется, — разумеется, она не думает, что я тоже сижу перед экраном. Ответить. Но все ли с ней в порядке? Что это за история с бераванами, я так разволновался, что не могу заснуть. В общем-то, в моем старом городе ничего нового не происходит. Сколько времени она пробудет в Сараваке? Солгать: какое совпадение, я только что встал, когда пришло ее письмо. Поцеловать, подписать и поскорее отправить, чтобы не дать ей возможности уехать в бог знает какие загадочные страны.

И ждать.

И ждать. Нет, я не могу оставаться здесь, бесконечно перечитывая ее письма в ожидании, что

Франц!

Странно и приятно знать, что ты там, на другой стороне мира, и понимать, что эти письма движутся быстрее, чем солнце. У меня такое впечатление, что ты меня слышишь.

Ты говоришь, что моя статья о бераванах Саравака тебя беспокоит, — я рада, что ты думаешь обо мне; действительно, я не в лучшей форме, сейчас мне немножко грустно. Но это не имеет никакого отношения к Сараваку, просто случайности календаря: однажды попадаешь на какую-нибудь дату, и наваливаются воспоминания — как ни противься, все начинает видеться в черном цвете, и чтобы эта хмарь рассеялась, требуется несколько дней.

Как ты теперь знаешь, бераваны помещают тела своих покойников в глиняные сосуды и ставят их под навес «длинных домов», коллективных жилищ, эквивалентных нашим деревням, где иногда живут до сотни семей. Трупы остаются в глиняных кувшинах до полного разложения. Жидкость из разлагающихся тел вытекает через полый стебель бамбука, вставленный в сосуд. Как при приготовлении рисового вина. Чтобы объявить тело мертвым, они ждут, когда жизнь окончательно вытечет из него. Для них смерть — это не мгновение, а долгий процесс. Жидкость, образующаяся во время гниения, является подлинным свидетельством того, что жизнь еще здесь. Жизнь текучая, осязаемая, пригодная для питья.

Если оставить в стороне отвращение, которое такая традиция может вызвать у нас, в этом обычае на удивление много прекрасного. Не только жизнь, но и смерть ускользает из тела. Жизнь и смерть всегда вместе. Это не собственно символический каннибализм, как каннибализм обезумевшего от любви Дик аль-Джинна[694], выпившего чашу вина, где растворили пепел его возлюбленной. Это настоящая космогония.

Жизнь — это долгое размышление о смерти.

Помнишь смерть Изольды, о которой ты мне так долго рассказывал? Ты видел в ней всеобъемлющую любовь, не понятую даже Вагнером. Миг любви, соединения, слияния с Целым, единства между светом Востока и сумраком Запада, между текстом и музыкой, между солистом и оркестром. Я вижу в этом выражение страсти, каруну[695]. Не только Эрос, стремящийся к вечности. Музыка как «всеобъемлющее выражение страдания мира», по выражению Ницше. Изольда любит в момент своей смерти, любит так, как она любит весь мир. Плоть, уходящая вместе с духом. Это хрупкий миг. Он содержит в себе зародыш собственного разрушения. Любое творение содержит в себе зародыш собственного разрушения. Как мы. Мы не поднялись ни на высоту любви, ни на высоту смерти. Для этого требуется просветление, осознание. Иначе мы производим только трупную жидкость, все, выходящее из нас, всего лишь эликсир страдания.

Мне тебя не хватает. Не хватает смеха. Капельки легкости. Мне бы очень хотелось быть рядом с тобой. Хватит с меня путешествий. Нет, это неправда — мне никогда не хватит путешествий, но я кое-что поняла, быть может, вместе с Пессоа:

Пусть злые языки вещают нам,

Что опочил давно мудрец Хайям

И спит средь роз в далеком Нишапуре, —

Он здесь, Хайям, он в сердце, а не там[696].

Кажется, теперь я поняла, что хотел сказать мой учитель в Дарджилинге, когда советовал мне уехать. Миру требуется смешение, переселение. Европа больше не мой континент, значит я могу туда вернуться. Участвовать в имеющихся там объединениях, исследовать ее как иностранка. Привнести туда что-нибудь. Даровать, когда настанет черед, и высветить дар многообразия.

Что ты скажешь, если я ненадолго приеду в Вену? Отправлюсь в университет, чтобы встретить тебя, сяду на скамейку в том самом чудесном дворике и буду ждать тебя, время от времени поглядывая на освещенное окно твоего кабинета и на читателей библиотеки; кто-нибудь из преподавателей оставит открытым окно зала; музыка заполнит патио, и, как в прошлый раз, я почувствую, что нахожусь в благожелательном, надежном мире радости и науки. Представляю, как ты удивишься и нахохлишься, увидев меня там, мне заранее становится смешно; ты скажешь «могла бы все же предупредить» и, смутившись и отступив назад, вымученно подашься ко мне всем телом, чтобы нежно коснуться меня губами. Мне очень нравится такая неловкость, она напоминает мне Алеппо и Пальмиру, но особенно Тегеран, и воспоминания эти нежны и сладки.

К несчастью, мы не принадлежим к просветленным. Иногда мы осознаем отличие, чужесть, смутно ощущаем наши сомнения, заставляющие нас колебаться при столкновении с нашими трудностями и нашими заблуждениями. Я зайду за тобой в университет, мы пойдем к Башне безумцев, к нашей башне, ты станешь возмущаться плачевным состоянием и запущенностью здания и «музея ужасов», который в нем находится; ты скажешь: «Это совершенно недопустимо! Университету должно быть стыдно!» — а я стану смеяться, слушая твои возмущенные тирады; потом мы пойдем по Штрудльхофштиге относить к тебе мой чемодан, и ты будешь смущенно избегать моего взгляда. Знаешь, есть кое-что, о чем я тебе никогда не рассказывала: помнишь, в мой последний приезд в Вену я согласилась остановиться в шикарном отеле, который мне предложили? Вместо того, чтобы переночевать у тебя? Это тебя ужасно рассердило. Думаю, это была подспудная, отчасти детская надежда, что ты проводишь меня туда и в роскошной незнакомой комнате мы продолжим начатое в Тегеране.

Внезапно я затосковала по тебе,

Вена — это так прекрасно,

Вена — это так далеко.

С.

Однако у нее и самомнение. Согласно словарю, вымученный означает «старание выглядеть достойно при отсутствии естественности», какой стыд. Она преувеличивает. Иногда она действительно может достать. Если бы она только знала о моем состоянии, моем жутком состоянии, если бы знала, из каких неразрывных тенет страха я пытаюсь выбраться, она бы не стала так надо мной подшучивать. Рассвет; люди умирают на рассвете, сказал Виктор Гюго. Сара. Изольда. Нет, не Изольда. Отведем взор от смерти. Как Гёте. Гёте, отказывающийся смотреть на трупы, приближаться к больным. Он отвергает смерть. Отводит глаза. Считает, что своим долголетием обязан этому бегству. Посмотрим в другую сторону. Я боюсь, боюсь. Боюсь умереть и боюсь ответить Саре.

Вена — это так прекрасно, Вена — это так далеко, это наверняка цитата, но откуда, чья, австрийца? Грильпарцера? Или все же Бальзака? Даже в переводе на немецкий она мне ничего не говорит. Боже, Боже мой, что ответить, что ответить, вместо джинна лампы призовем джинна «Гугла». Дух, ты здесь? Ага, никакая это не литература, это отрывок из ужасной французской песенки, вот полный текст, найденный за 0,009 секунды, — бог мой, какие же длинные у нее слова. Жизнь долгая, иногда очень долгая, особенно слушая песенку Барбары «Когда сегодня вечером я пишу тебе из Вены», что за идея, Сара, с чего это тебе, той, кто знает наизусть столько текстов — Рембо, Руми, Хафиза, — вспомнилась песенка Барбары, чье нервное лицо кажется то лукавым, то бесноватым, Бог мой, как я ненавижу французские песни, Эдит Пиаф с ее хрипловатым голосом, Барбару, такую унылую, что уши вянут. Я нашел свой ответ, я скопирую отрывок из другой песни, Шуберт и зима, вот, наполовину ослепленный зарей, что направляется к Дунаю, безжизненный свет надежды, надо на все смотреть через защитные очки надежды, лелеять другого в себе, узнать его, любить ту песню, что равна всем песням, от рассветных песен труверов, от песен Шумана и всех газелей творения, мы удивляемся всегда тому, что всякий раз приходит, ответу времени, страданию, сочувствию и смерти; день, чье пробужденье бесконечно; Восток, несущий свет, восток как направление стрелки компаса и Архангела в багряном; нам в диво мрамор Мира, испещренный прожилками страданий и любви, давайте, на рассвете нет стыда, давно уж нет стыда, не стыдно переписать эту песнь зимы, не стыдно отдаться чувствам…

Глаза закрыл я снова,

Но жарко бьется кровь.

Цвести ли цветам, что на стеклах?

Обнять ли мне милую вновь?

…и теплому солнцу надежды.

Благодарности

Петеру Меткафу и его статье «Wine of the Corpse, Endocannibalisme and the Great Feast of the Dead in Borneo» («Трупное вино, эндоканнибализм и великий праздник Смерти на Борнео»), опубликованной в «Representations» в 1987-м, вдохновлявшей статью «О трупном вине Саравака», которая на самом деле является гораздо более существенным вкладом в науку, нежели считают Франц и Сара.

Берлинской культурной программе под эгидой Германской службы академических обменов, которая принимала меня в Берлине и позволила окунуться в мир немецкого востоковедения.

Всем научным сотрудникам, на чьи работы я опирался, востоковедам прошлого и современным ученым, историкам, музыковедам, специалистам по литературе; упоминая чье-либо имя, я старался по возможности не изменять его точку зрения.

Моим давним учителям, Кристофу Балэ и Рикардо Зиполи; Кружку неспешных востоковедов; моим товарищам в Париже, Дамаске и Тегеране.

Сирийцам.

Примечания

1

«Зимний путь» — вокальный цикл австрийского композитора Франца Шуберта (1797–1828) на стихи известного немецкого поэта-романтика Вильгельма Мюллера (1794–1827). Перевод С. С. Заяцкого. (Здесь и далее — примеч. переводчика.)

2

Альзергрунд — девятый район Вены.

3

Джалаладдин Руми — персидский поэт-суфий (XIII в.), известный также как Мевлан.

4

Шахрам Назери (р. 1951) — современный классический иранский тенор курдского происхождения, один из самых почитаемых иранских вокалистов современности.

5

Ostinato (ит.) — многократное повторение мелодической фразы (мелодическое остинато), ритмической фигуры (ритмическое остинато) или гармонического оборота (гармоническое остинато).

6

Зарб — один из видов восточного барабана.

7

Га́мелан (от яв. gamel — стучать, ударять) — традиционный индонезийский оркестр. Звучание гамелана вдохновляло многих европейских композиторов XX в., в том числе Клода Дебюсси (1862–1918), Бенджамина Бриттена (1913–1976) и др.

8

Садег Хедаят (1903–1951) — великий иранский писатель, филолог и общественный деятель. Роман «Слепая сова» (1937) — самое значительное произведение Хедаята.

9

Жюльен Грак (1910–2007) — известный французский писатель, автор романа «Побережье Сирта» (1951, Гонкуровская премия).

10

Андре Бретон (1896–1966) — французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма.

11

Франц Кафка (1883–1924) — немецкоязычный писатель, живший в Праге (в то время — часть Австро-Венгрии). Бо́льшая часть его произведений, пронизанных страхом перед внешним миром и высшим авторитетом, опубликована посмертно.

12

Макс Брод (1884–1968) — немецкоязычный чешский и израильский писатель, философ, театральный и музыкальный критик. Представитель литературной «пражской школы», ближайший друг, издатель и душеприказчик Кафки. Умирая, Кафка завещал ему сжечь свои рукописи и не переиздавать опубликованные произведения. Однако М. Брод, понимая выдающееся значение его творчества, издал в 1925–1926 гг. романы «Процесс», «Замок», «Америка» (два последних не окончены), в 1931 г. — сборник неизданных рассказов «На строительстве Китайской стены», в 1935 г. — собрание сочинений (включая дневники), в 1958 г. — письма.

13

Марсель Пруст (1871–1922) — французский писатель, новеллист и критик, представитель модернизма в литературе, автор семитомной эпопеи «В поисках утраченного времени».

14

Барзах (араб.) — в исламской эсхатологии промежуточное состояние, в котором пребывает человеческая душа в период после смерти и до дня воскресения. // Роман Хедаята «Слепая сова»: «Мне опротивело спокойствие. Как я мог обрести покой? У меня вошло в привычку каждый день перед заходом солнца совершать прогулку. Не знаю, почему я был уверен, почему упорствовал в том, что смогу найти ручей, кипарис и цветы лотоса? Я пристрастился к этим прогулкам так же, как к опиуму» (перевод А. Бертельс и А. Розенфельд).

15

Инакость, иность — феномен, когда человеческое тело не соответствует личности, душе или внутреннему ощущению человека. Такие люди известны как иные, или азеркины, от англоязычного otherkin (букв. «иной, другой род, инородцы»). Как правило, иные идентифицируют себя с такими, как ангелы, демоны, драконы, вампиры и т. д.

16

Сук — восточный базар.

17

Зикр (араб.) — исламская духовная практика, заключающаяся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Бога. Здесь — метафора.

18

Впоследствии, задним числом (лат.).

19

Антон Брукнер (1824–1896) — австрийский композитор, органист и музыкальный педагог, известный в первую очередь своими симфониями.

20

Томбак — небольшой цилиндрический восточный барабан.

21

Дарджи́линг — город в Индии, на крайнем севере штата Западная Бенгалия, в восточных Гималаях (на высоте около 2185 м).

22

…британских колониальных владений… — В 1857 г. султан Сулу (1863–1881) сдал Северный Калимантан (малайское название Борнео) в аренду. Эта часть острова сейчас входит в состав Малайзии и называется Саравак.

23

Нуссдорф — тихий жилой район в 30 минутах езды от центра Вены.

24

Бетховенганг — лесопарковая зона на окраине Вены, носящая имя Бетховена, который некоторое время жил в этом районе.

25

Грабен — одна из самых красивых пешеходных улиц Вены, похожая на вытянутую прямоугольную площадь. // Возможно, имеется в виду публикация «Вена — ворота Востока» («Vienne, porta Orientis») в периодическом журнале «Austriaca» (№ 74 за 2013 г.).

26

Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) — австрийский писатель, поэт, драматург, выразитель идей декадентства в австрийской литературе конца XIX — начала XX в.

27

Чевапчичи (или кебабчичи) — жареные колбаски из перемолотого мяса с луком и приправами.

28

Рихард Штраус (1864–1949) — немецкий композитор эпохи позднего романтизма, яркий представитель немецкого экспрессионизма.

29

Арнольд Шёнберг (1874–1951) — австрийский и американский композитор, педагог, музыковед, дирижер, публицист. Крупнейший представитель музыкального экспрессионизма, автор таких техник композиции, как додекафония (12-тоновая) и серийная техника. Шёнберг был немало возмущен, прочитав роман Томаса Манна; он обвинял писателя в том, что тот присвоил созданную им додекафонную систему. В итоге во втором издании романа на последней странице появилась приписка о том, что истинным автором метода, о котором говорится в его произведении в связи с вымышленной фигурой Леверкюна, является не кто иной, как Шёнберг.

30

Полумесяц. — На шпиле венского собора Св. Стефана до 1685 г. находился полумесяц, увенчанный звездой.

31

…у ворот города дважды побывали турки… — Речь идет об осаде Вены 1529 г., первой попытке Османской империи захватить столицу Австрии. Проваленная турками осада Вены ознаменовала конец стремительной экспансии Османской империи в Центральную Европу, тем не менее еще целых 150 лет продолжались ожесточенные столкновения, достигшие своего апогея в 1683 г., когда произошла Венская битва. Победа в этой битве навсегда положила конец завоевательным войнам Османской империи, и Австрия на десятилетия стала самой мощной державой в Центральной Европе.

32

Густав Малер (1860–1911) — австрийский композитор, оперный и симфонический дирижер.

33

Шарль Валантен Алькан (наст. фамилия Моранж; 1813–1888) — французский композитор.

34

Артюр Онеггер (1892–1955) — швейцарско-французский композитор и музыкальный критик.

35

Флоран Шмитт (1870–1958) — французский композитор, лауреат Римской премии, близкий друг И. Стравинского.

36

Гектор Берлиоз (1803–1869) — французский композитор, дирижер, музыкальный писатель периода романтизма.

37

«Фарфоровые трамваи» — намек на название улицы, по которой мимо дома героя ходят трамваи, — Фарфоровая.

38

Lieder (нем.) — песни. Шуберт создал около 600 песен. В двух его циклах — «Прекрасная мельничиха» и «Зимний путь» — чувства и переживания человека тесно сплетены с жизнью природы.

39

Мадригализм (музыкальная звукопись) — звукоизобразительные приемы, направленные на отражение содержания текста в вокальной или в инструментальной (часто программной) музыке — устойчиво ассоциируемого внемузыкального образа.

40

Бруно Вальтер (1876–1962) — немецкий оперный и симфонический дирижер и пианист.

41

Петер Штайн (р. 1937) — немецкий театральный режиссер, работающий в разных странах, включая Россию.

42

Габриэле Адорно — персонаж оперы «Симон Бокканегра», знатный генуэзец. «Adorno» (исп.) означает, в частности, человека, наделенного благородными качествами.

43

Хойригеры (от нем. Heuriger) — букв.: молодое вино) — недорогие кабачки в Гринцинге, одном из районов Вены.

44

Клаудио Магрис (р. 1939) — журналист, эссеист, исследователь. Его монография по истории европейской культуры «Дунай» (1986) переведена более чем на 30 языков (в том числе на русский).

45

Тфили́ны, или филактерии (букв.: охранные амулеты) — элемент молитвенного облачения: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Пятикнижия.

46

Талес — молитвенная белая накидка с черными полосами.

47

Кафарнаум — латинское название Капернаума (Кфар Наху́м), древнего города в Израиле, на северо-западном побережье (ныне Кинерет). Здесь: хаотическое нагромождение вещей, свалка.

48

…умершую дочь… — У Малера было две дочери, Мария и Анна. В 1907 г. семья уехала из Вены на отдых в Каринтию, где старшая дочь Мария умерла от дифтерита в возрасте четырех лет.

49

Фридрих Рюккерт (1788–1866) — немецкий поэт, переводчик и ученый, профессор восточной литературы в Эрлангенском и Берлинском университетах.

50

Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832) — великий немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель.

51

Порцеллангассе — Фарфоровый переулок (или узкая улочка).

52

Вёртерзее (Вёртер-Зе) — озеро на юге Австрии, в Каринтии.

53

Аль-Фараби (Абу Наср Мухаммад ибн Тархан ибн Узлаг аль-Фараби;?–950/951) — философ, математик, теоретик музыки, автор трактатов на социально-этические темы.

54

Дэвид Лодж (р. 1935) — известный британский литературовед, писатель, драматург и сценарист, автор юмористического романа «Мир тесен», где главный герой Перс Мак-Гарригл гоняется по всему миру (вернее, по всем научным конференциям мира) за романтическим призраком своей возлюбленной, очаровательной Анжелики.

55

Абуль-Хасан Али ибн аль-Хусейн аль-Масу́ди — арабский историк, географ и путешественник, впервые объединивший разрозненные прежде исторические и географические наблюдения в крупномасштабную работу энциклопедического характера, за что его прозвали арабским Геродотом.

56

Хайнфельд — город в Австрии и одноименный замок в федеральной земле Нижняя Австрия.

57

Йозеф фон Хаммер-Пургшталь (1774–1856) — австрийский историк, востоковед и дипломат, исследователь и переводчик восточных авторов.

58

Шамсуддин Муха́ммад Хафиз Ширази (ок. 1325–1389/90) — персидский поэт, один из величайших лириков мировой литературы.

59

Замок, окруженный рвом с водой (нем.).

60

Замок (нем.).

61

Внутренний двор (ит.).

62

Рааб — город и одноименная река в Штирии.

63

Терьяк — здесь: смесь опия-сырца и целебных трав.

64

«Кармилла» (1872) — готический роман англо-ирландского писателя Ле Фаню (1814–1873), история о том, как молодая женщина стала объектом желания женщины-вампира по имени Кармилла. «Кармилла» вышла в свет на 25 лет раньше «Дракулы», известного готического романа ирландского писателя Брэма Стокера.

65

Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) — философ-мистик, композитор и путешественник.

66

«Пеллеас и Мелизанда» — опера французского композитора Клода Дебюсси, написанная на сюжет одноименной пьесы бельгийского писателя, драматурга и философа Мориса Метерлинка (1862–1949).

67

Букв.: кнедли из булки (нем.) — колбаски из хлеба, бекона, сыра, лука с чесноком и яйцами. Подаются к жареной или запеченной свинине или просто к салату.

68

Франкония — историческая область на юго-востоке Германии, где сейчас находятся три административных округа федеральной земли Бавария.

69

Бешноу аз ней чу хикайат миконад Ney — первая фраза «Ней-наме» («Повесть свирели»), вступления, открывающего «Маснави» Руми.

70

Уходи в лучший мир (англ.).

71

Зальцкаммергут (нем.) — историческая область в Австрии, к востоку от Зальцбурга.

72

Франц Легар (1870–1948) — венгерский и австрийский композитор, дирижер.

73

Бад-Ишль — город в федеральной земле Верхняя Австрия, горный курорт в лесной зоне. В этом городе жил и умер Франц Легар.

74

Пратер — большой общественный парк и зона отдыха в Вене.

75

Турень — старинная провинция Франции со столицей в городе Туре.

76

Все остальные (ит.).

77

Препарированное (или подготовленное) фортепиано — инструмент, звук которого создается с помощью различных предметов, положенных на струны или между струн или же на молоточки.

78

Арво Пярт (р. 1935) — один из крупнейших ныне живущих композиторов, работает в жанре минималистской музыки, член Американской академии искусств и литературы, кавалер ордена Почетного легиона; живет в основном в Берлине.

79

Кредо (лат.) — начало молитвы «Символ веры»: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым».

80

Центральная (срединная) Европа (нем.).

81

Рультабий (фр. жарг. «разуй глаза» или «гляди в оба») — прозвище репортера Жозефа Жозефена, героя ряда детективных романов французского писателя Гастона Леру (1868–1927).

82

Мехтер — древнейший военный оркестр в мире. В Османской империи в XIV в. мехтер создавался как своеобразный элемент штурмовой тактики корпуса янычар. Оркестр всегда находился рядом с боевым знаменем и играл для поднятия боевого духа воинов.

83

Жанна Мари Дарре (1905–1999) — французская пианистка.

84

Раду Лупу (р. 1945) — румынский пианист-виртуоз.

85

Алисия де Ларроча (1923–2009) — испанская пианистка.

86

Джина Бахауэр (1913–1976) — греческая пианистка с австрийскими корнями.

87

Дьёр — город на северо-западе современной Венгрии, на полпути между Будапештом и Веной.

88

Шлоссберг (нем.) — Замковая гора, на которой расположен одноименный замок, популярное у туристов место в Граце (Австрия).

89

Драгоман — переводчик, или толмач.

90

Арнавуткёй, Бебеке — исторические кварталы в районе Бешикташа (Стамбул, Турция), расположенные на европейском берегу пролива Босфор.

91

Тревожная сирена — корабельный гудок, включаемый во время тумана, чтобы предотвратить столкновение с другим судном.

92

Князь Пал I Эстерхази (1665–1713) — первый князь из рода Эстерхази. Принимал активное участие в Четвертой австро-турецкой войне (1663–1664) и Великой турецкой войне (1662–1669). Сочинял стихи и музыку, в том числе цикл кантат «Harmonia caelestis» (лат. «Небесная гармония»).

93

«Марш Радецкого»… — Во время революции 1848–1849 гг. австрийский композитор Иоганн Штраус (1804–1849), основатель музыкальной династии Штраусов, поддержал монархию и написал верноподданнический «Марш Радецкого» — в честь Йозефа Радецкого (1766–1858), австрийского фельдмаршала, активного организатора подавления революции в Италии.

94

«Па-де-патинер» (фр.) — бальный танец, который называют современной полькой.

95

Игорь Стравинский (1882–1971) — выдающийся русский композитор, пианист и дирижер.

96

Пауль Хиндемит (1895–1963) — немецкий композитор, альтист, скрипач, дирижер, педагог и музыкальный теоретик.

97

Бела Барток (1881–1945) — венгерский композитор, один из наиболее глубоких новаторов музыки XX в.

98

Абдул-Азиз (1830–1876) — 32-й султан Османской империи, правивший в 1861–1876 гг.

99

Мустафа Кемаль Ататюрк (1888–1938) — основатель современного турецкого государства.

100

Джузеппе Доницетти (1788–1856) — итальянский композитор и музыкант, старший брат композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848), прожил 40 лет в Турции, скончался и похоронен в Стамбуле.

101

…в каждом явлении есть что-то от другого… — Отсылка к сентенции из книги Ж.-П. Сартра «Бытие и Ничто»: «И мы знаем, что эта истина может быть достигнута, только поскольку мое сознание становится объектом для другого в то же самое время, как другое становится объектом для моего».

102

Здесь: общий дом для всех местных жителей (англ.).

103

Семантра — род колокола для оповещения жителей деревни — изогнутый деревянный брусок, в который бьют палкой или молотком.

104

Джеймс Брук (1803–1868) — английский офицер, служивший в Малайзии. За поддержку султана Борнео в борьбе с повстанцами получил титул первого белого раджи и стал основателем династии белых раджей на острове.

105

Аннемари Шварценбах (1908–1942) — швейцарская писательница, журналистка, путешественница и фотограф. Неоднократно посещала Афганистан и другие восточные страны.

106

Фернандо Пессоа (1888–1935) — португальский поэт, прозаик, драматург, мыслитель-эссеист.

107

Карл Фридрих Май (1842–1912) — немецкий писатель, поэт, композитор, автор знаменитых приключенческих романов для юношества.

108

Дэвид Робертс (1796–1864) — шотландский художник, прославившийся своими рисунками, привезенными из поездок в дальние и экзотические страны.

109

Луи Хаг (1806–1885) — бельгийский литограф и художник-акварелист.

110

Истикляль Каддеси — одна из самых популярных пешеходных улиц в Стамбуле, расположенная в районе Бейоглу.

111

Ракка (Эр-Ра́кка) — город на севере Сирии, в 160 км к востоку от Алеппо. За свою историю неоднократно подвергался набегам персов, арабов, монголов, турок.

112

Куфия — неотъемлемая часть мужского гардероба в арабских странах, головной платок, служащий для защиты головы и лица от солнца, песка, жары и холода.

113

Телль (археол.) — холм, образующийся над древним поселением.

114

Ду́ра-Е́вропос — античный город на Евфрате, существовавший примерно с 300 г. до н. э. по 256 г. н. э. //

115

Ма́ри — город-государство в III–II тыс. до н. э. в Северной Сирии. //

116

Халабия — крепость, основанная в 272 г. н. э. царицей Пальмиры Зенобией.

117

Телль-Халаф, Телль-Бья, Телль-Халула — сирийские поселения, относящиеся к так называемой халафской культуре — неолитической археологической культуре 5-го тыс. до н. э. в Северной Месопотамии.

118

Саргон (Шаррумкен) — царь Аккада и Шумера, правивший приблизительно в 2316–2261 гг. до н. э., основатель династии Аккада. В современной историографии он обычно называется Саргоном Древним или Саргоном Аккадским.

119

Сахара — хлопчатобумажная рубашка песочного цвета, с коротким рукавом, первоначально — форма английских колониальных войск.

120

«Хороший, плохой, злой» (1966) — германо-испано-итальянский фильм итальянского режиссера Серджо Леоне в жанре спагетти-вестерн.

121

Да-да. Только осторожно! (араб.)

122

Стилобат — основание, подножие колонны.

123

Бюйюкдере — дачная местность на Босфоре, в 18 км от Стамбула.

124

Анатолия — равнозначно понятию «Азиатская Турция»: оба термина обозначают азиатскую часть современной Турецкой Республики.

125

Видные деятели (нем.).

126

Золотой Рог — узкий изогнутый залив (называется также бухтой), впадающий в Босфор в месте его соединения с Мраморным морем.

127

Франц Грильпарцер (1791–1872) — австрийский поэт и драматург, серьезно изучавший историю, философию и литературу многих стран — как древнюю, так и современную.

128

Джихангир — небольшой район в самом сердце европейской части Стамбула, одна из точек притяжения для творческой интеллигенции и иностранцев. С его вершин открывается прекрасный вид на Босфор и Золотой Рог.

129

Сезен Аксу (р. 1954) — турецкая поп-певица, продюсер и автор многих песен, известная как в Турции, так и за рубежом.

130

Ибрагим Татлысес (р. 1952) — популярный турецкий певец курдского происхождения, прозванный императором турецкой эстрады.

131

Хайдарпаша — железнодорожный вокзал на азиатской стороне Стамбула. Построен в 1906–1908 гг. как начальный пункт железной дороги Стамбул — Багдад.

132

— Я интересуюсь историей музыки. // — Значит, ты музыкант? // — Нет, я… я изучаю музыку. Я… э-э-э… музыковед. // — Как здорово! На каком инструменте ты играешь? // — Я… я не играю ни на каком инструменте. Я только изучаю — читаю, пишу, если вам так понятнее. // — Ты ни на чем не играешь? А ноты читать умеешь? // — Да, конечно, это ведь часть моей работы. // — Значит, читать ноты умеешь, а играть — нет? // — Ну… в настоящее время я могу играть на нескольких инструментах, но плохо (англ.).

133

Хаси-Эмин-Эфенди — название одной из турецких мечетей.

134

…играл перед султаном… — Лист играл перед турецким султаном Абдул-Меджидом 8 июня 1847 г. на рояле, который создал Себастьян Эрар — талантливый французский фортепианный мастер. Новую конструкцию механизма рояля, существенно обогатившую технические возможности инструмента, он назвал двойным ходом (позднее его стали называть механизмом с двойной репетицией).

135

«Guns N’Roses» — американская хард-рок-группа из Лос-Анджелеса, сформированная в 1985 г.

136

«Pixies» — американская альтернативная рок-группа, образовавшаяся в Бостоне в 1986 г.

137

«Nirvana» — американская рок-группа, созданная вокалистом и гитаристом Куртом Кобейном и басистом Кристом Новоселичем в Абердине.

138

Бафур (тур.) — глиняная трубка для курения опиума.

139

Пьер Жюль Теофиль Готье (1811–1872) — французский поэт и критик романтической школы.

140

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) — французский поэт, критик, эссеист и переводчик; основоположник эстетики декаданса и символизма.

141

…в своей нескончаемой агонии. — В последние годы жизни Генрих Гейне был прикован к постели, которую с горькой иронией называл «матрасной могилой».

142

Йорг Фаузер (р. 1944) — немецкий писатель, сценарист и актер.

143

Уильям Сьюард Берроуз (1914–1997) — известный американский писатель, один из ключевых представителей бит-поколения.

144

Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек (1781–1826) — французский врач и анатом, основоположник клинико-анатомического метода диагностики, изобретатель стетоскопа.

145

Новалис (псевдоним барона Фридриха фон Гарденберга) — немецкий писатель-романтик.

146

Георг Тракль (1887–1914) — австрийский поэт.

147

Телемах (также Телема́к) — в греческой мифологии сын легендарного царя Итаки Одиссея и Пенелопы, один из главных персонажей поэмы Гомера «Одиссея», упомянут также в «Илиаде» (II, 260).

148

Непентес — зелье, трава забвения, в древнегреческой мифологии и литературе — происходящее из Египта лекарство от грусти, своего рода средство, чтобы забыть о горестях.

149

Полидамна — по преданию, жена египетского царя Тона, у которого нашли приют Менелай и Елена во время своих скитаний после взятия и разрушения Трои.

150

Галац — город и порт на востоке Румынии, в устье Дуная, при впадении в Черное море.

151

Лемберг — немецкое название города Львова, официальное в австрийский и австро-венгерский периоды его истории (1772–1918).

152

Мари Дюплесси (1824–1847) — знаменитая французская куртизанка, послужившая Александру Дюма прототипом его «Дамы с камелиями». Первая парижская красавица, муза и возлюбленная Ференца Листа.

153

Гарриет Смитсон (1800–1854) — английская актриса ирландского происхождения, в которую был влюблен Гектор Берлиоз, героиня его Фантастической симфонии.

154

Бедной Офелии (англ.).

155

«Ориенталии» (1829) — сборник романтической поэзии, который стал особенно значимым событием в творчестве Гюго и создал ему репутацию выдающегося лирика.

156

Пера — район в европейской части Стамбула, окруженный водами Босфора и бухты Золотой Рог. До начала XX в. именовался Пе́ра-Бейоглу.

157

«Благословение Божье в одиночестве» — 3-я часть фортепианного цикла Листа «Поэтические и религиозные гармонии», отразившего духовные искания музыканта-мыслителя, который призывал к обновлению музыки путем внутренней связи с поэзией.

158

Мари д’Агу (Мари Катрин Софи де Флавиньи, в замужестве графиня д’Агу; 1805–1876) — французская писательница, публиковавшаяся под псевдонимом Даниэль Стерн. В 1835–1839 гг. — гражданская жена Ференца Листа, мать его троих детей. Их дочь Козима стала женой композитора Вагнера.

159

Каролина Сайн-Витгенштейн (Елизавета Ивановская, в замужестве светлейшая княгиня Витгенштейн; 1819–1887) — автор ряда сочинений на религиозные темы, жена князя Н. П. Витгенштейна, с 1848 по 1861 г. гражданская жена Ференца Листа.

160

Исфахан — административный центр провинции Исфахан, третий по величине город Ирана.

161

Satori — медитация, отрешенность (в буддизме). Здесь: расставание с обувкой.

162

Перевод И. Тхоржевского.

163

Синдром Стендаля — психическое расстройство, характеризующееся учащением пульса, головокружением и галлюцинациями. Проявляется, когда человек находится под воздействием произведений изобразительного искусства, поэтому нередко возникает в месте их сосредоточения — музеях, картинных галереях.

164

Август фон Адельбург (1830–1873) — скрипач-виртуоз и композитор, автор сонат и концертов для скрипки, струнных квартетов и трех опер: «Зриний», «Валленштейн» и «Мартинуцци».

165

Жорж Леопольд Кювье (1769–1832) — французский естествоиспытатель, натуралист. Аноплотерий — ископаемое млекопитающее из группы толстокожих.

166

Цит. по: Бальзак. Собр. соч. М., 1955. Т. 13. С. 32. Перевод В. Станевич.

167

Всемирный еврейский альянс — международная еврейская организация во Франции, основанная в 1860 г. юристом и государственным деятелем Адольфом Кремье (1796–1880) с целью «защищать права евреев в странах, гражданами которых они являются».

168

Вы еврей? (англ.)

169

Я могу устроить вам хорошую еврейскую экскурсию (англ.).

170

Ладино — диалект испанского языка евреев.

171

В 1848 году он наконец-то женился… — На самом деле брак был заключен в 1850 г., за пять месяцев до смерти Бальзака.

172

…повидать поля сражений… — Имеются в виду сражения армии Наполеона (Ваграмская и Асперн-Эсслингская битвы) с австрийскими войсками в 1809 г., закончившиеся победой французов.

173

…жизнь завязывает узлы, такие хитрые узлы, каких не бывало и на веревочном поясе святого Франциска… — Имеются в виду пять узлов на веревочном поясе святого Франциска, символизирующие пять ран Иисуса на кресте.

174

Туранжо — житель провинции Турень и города Тура.

175

На самом деле Маджуэль был на десять лет моложе Джейн Дигби.

176

…сочтя убитым… — Авторская неточность: Теотоки был не убит, а только тяжело ранен. Супруги увезли его в Париж, где Джейн выхаживала его.

177

Леди Дэдлей. — По мнению С. Цвейга и других бальзаковедов, прототипом героини романа «Лилия долины» послужила Лора де Берни, первая любовь Бальзака, сыгравшая большую роль в его жизни.

178

…само название этого опуса… — Имеется в виду книга Э.-Э. Шмитта «Кики ван Бетховен», куда включено его эссе «Подумать только: Бетховен умер, а столько кретинов живы…». (СПб., 2012).

179

Венский конгресс 1814–1815 гг. — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий.

180

Тереза фон Аппоньи (Marie Thérèse de Nogarola; 1790–1874) — уроженка Вероны, хозяйка прославленного парижского салона, где в 1833–1835 гг. часто бывал Ф. Шопен, посвятивший красавице-графине ноктюрны op. 27 (1 и 2).

181

Антон фон Аппоньи (1782–1852) — австрийский дипломат, посол Австрии во Франции с 1826 по 1849 г.

182

…смутьянов 1830 года. — Имеются в виду участники Парижского восстания в июле 1830 г.

183

«Сто дней» — период французской истории между возвращением Наполеона с Эльбы 1 марта 1815 г. и роспуском 7 июля 1815 г. правительственной комиссии, которая отвечала за исполнительную власть после второго отречения от власти Наполеона I.

184

Полное название — «Путешествие из Парижа в Иерусалим через Грецию и обратно из Иерусалима в Париж через Египет, Варварию и Испанию». Книга вышла в 1815 г.

185

«Западно-восточный диван» (1814–1819) — занимает особое место в творчестве Гёте. Это произведение воплотило в себе литературные традиции Востока и Запада. Оно пронизано духом гуманизма, который воплощен в идее «Запад и Восток неотделимы».

186

Талейран, этот хромой бес… — Отсылка к роману «Хромой бес» французского писателя А.-Р. Лесажа (1668–1747). Талейран в детстве сломал ногу и остался хромым.

187

…Египетскую кампанию Бонапарта… — Участие в Египетском походе Наполеона 1798–1799 гг. принимала и археологическая экспедиция под руководством Денона, который в 1802 г. выпустил книгу «Описания Египта».

188

Доминик Виван, барон Денон (1747–1825) — французский гравер, египтолог-любитель, основатель и первый директор Луврского музея.

189

Двадцать седьмая соната закончена в августе 1814 г. и посвящена князю Морицу Лихновскому.

190

«An die ferne Geliebte» («К далекой возлюбленной») — цикл из шести песен на слова А. Эйтелеса, op. 98. // Далекая возлюбленная. — Имеется в виду Тереза фон Брунсвик.

191

«Возьми же ее туда, эту песню…» (нем.) — начало шестой песни цикла «К далекой возлюбленной».

192

«Возьми же ее туда, эту песню» (нем.).

193

Речь идет о музыке Бетховена к пьесе Коцебу «Афинские развалины».

194

Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу (1761–1819) — немецкий драматург и романист, подозревался в шпионаже в пользу России и был убит немецким студентом Карлом Людвигом Зандом якобы за свою пророссийскую деятельность.

195

Каа́ба — мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе мечети Масджид-аль-Харам (Заповедная мечеть) в Мекке.

196

Рамон Гомес де ла Серна (1888–1963) — один из самых значительных испанских писателей XX в.

197

Маленький Ганс — один из пациентов Фрейда, сын его друзей, которого он лечил с помощью психоанализа.

198

Вотивкирхе. — Имеется в виду церковь Обета, вторая по высоте церковь Вены.

199

«Пианистка». — За этот роман Эльфрида Елинек (р. 1946) — австрийская романистка, драматург, поэт и литературный критик — была удостоена в 2004 г. Нобелевской премии.

200

Сансара — вечная жизнь, с точки зрения буддизма и других индийских религий бесконечная череда перевоплощений, смена телесных оболочек.

201

Максимилиан Австрийский — имя нескольких представителей династии Габсбургов.

202

Литературного мастерства (англ.).

203

Sachertorte — изысканный шоколадный торт.

204

Обувь римских солдат, прочные высокие сандалии с открытыми пальцами (лат.).

205

Ицхак Йегуда Гольдциер (1850–1921) — венгерский востоковед (арабист, гебраист, исламовед) еврейского происхождения.

206

Гершом Шолем (1897–1982) — еврейский философ, историк религии и мистики.

207

«После смены караула…» — песенка мальчиков из четвертого акта оперы «Кармен».

208

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — американо-английский поэт.

209

Баб-аль-Фарадж — одни из семи городских ворот Дамаска.

210

Конья — город в Турции, в центральной части Анатолии.

211

«Пера-палас» — знаменитая стамбульская гостиница, открытая в 1895 г. для пассажиров, прибывавших в Стамбул на Восточном экспрессе. В проекте архитектора А. Валлури смешались ар-нуво, неоклассицизм и восточный стиль.

212

Т. Э. Лоуренс (1888–1935) — британский офицер и писатель, также известный под именем Лоуренса Аравийского.

213

Фейсал II бен Гази (1935–1958) — последний король Ирака из династии Хашимитов.

214

«Один народ, одна империя, один фюрер!» («Eine Volk, Ein Reich, Ein Führer!») — Под этим лозунгом Гитлер требовал от Австрии присоединения к Германии.

215

Арак — ароматизированный анисом самогон, популярный в южных странах.

216

Мухабарат — служба общей разведки, главная гражданская спецслужба, отвечающая как за внутреннюю, так и за внешнюю безопасность страны.

217

…французского мандата в Сирии… — В апреле 1920 г. Франция получила мандат Лиги Наций на управление Ливаном и Сирией, которые в то время представляли собой единое целое в административном, экономическом и финансовом отношении.

218

Робер Монтань (1893–1954) — французский востоковед, этнолог и антрополог.

219

Анри Лау (1905–1983) — французский востоковед.

220

Кат — аравийский кустарник и галлюциногенное вещество, добываемое из его листьев.

221

Аль-Джахиз Абу Осман ибн Бахр (775–868) — видный арабский прозаик и литературный критик.

222

Ибн Таймия (1263–1328) — исламский богослов, суфий, правовед, критик нововведений в религии.

223

Deutsche Morgenländische Gesellschaft (нем.) — Немецкое восточное общество. Ангелика Нойвирт — немецкий лингвист и переводчик с арабского, руководитель проекта по изучению Корана в Академии наук (Берлин — Бранденбург).

224

Айван (перс. эйван) — терраса с плоской крышей на столбах.

225

Джезире (Эль-Джазире) — плато в Ираке, Сирии и Турции, северная часть Месопотамии.

226

Макс Оппенгейм, барон фон (1860–1946) — немецкий дипломат, востоковед и археолог, работавший на Ближнем Востоке.

227

Марсель-Огюст Дьёлафуа (1844–1920) — французский археолог, более всего известный проводимыми им раскопками в Сузах.

228

Фока (547–610) — император Византии Flavius Phocas Augustus с 602 по 610 г.

229

Комнины — аристократическое семейство из Комнэ, близ Филиппополя (древнегреческое название г. Пловдива в Болгарии), давшее шесть императоров Византийской империи.

230

Марга (Маргёрит) д’Андюрен (1895–1948?) — французская шпионка и авантюристка, работавшая на Ближнем Востоке.

231

…развеселило Сару… — Супруга императора Франца-Иосифа I Амалия Евгения Елизавета Баварская (1837–1898) известна под уменьшительно-ласкательным именем Сисси.

232

Хумус — распространенная на Ближнем Востоке пюреобразная холодная закуска из нута (бараньего гороха) с тхиной — кунжутной пастой.

233

Мутабаль — паста из печеных баклажанов.

234

Суджук — восточная сыровяленая колбаса.

235

Долина Бекаа — славится своим вином «Ксара».

236

Ситар — старинный струнный щипковый инструмент, распространенный на всем Востоке.

237

Фелисьен Сезар Давид (1810–1876) — французский композитор, родоначальник ориентализма в музыке, автор в том числе симфонии для оркестра, мужского хора, солистов и спикера-чтеца «Пустыня». Родился в городе Кадене.

238

Сенсимонизм — течение социального утопизма, основанное графом Анри де Сен-Симоном (1760–1825). Догматизация учения привела к тому, что в скором времени оно превратилось в узкую религиозную секту.

239

Исмаэль (или Тома) Урбен (1812–1883) — французский журналист и переводчик, арабист, ренегат, офицер ордена Почетного легиона, личный советник императора Наполеона III.

240

Эмир Абделькадер (1808–1883) — первый избранный правитель первого независимого государства Алжир начала XIX в.; в 2010 г. посмертно стал лауреатом премии за толерантность.

241

Кохинхин. — Имеется в виду регион Вьетнама в дельте Меконга.

242

Альма (альмея) — египетская танцовщица.

243

Пустыня, степь (араб.).

244

Дейр-эз-Зор (Дайр-эз-Заур) (араб.) — город на северо-востоке Сирии, на правом берегу реки Евфрат.

245

Ибн Маан — сторожевая крепость, построенная в XVII в. по приказу Фахреддина (Фахр ад-Дин аль-Маан II), правившего Ливаном, частью Сирии и Палестины.

246

Тетрапил (от лат. tetrapylum) — памятник, имеющий четыре двери или арки.

247

Загро́с (перс.) — крупнейшая горная система современного Ирана.

248

Абдул-Хамид (1842–1918) — турецкий султан в 1876–1909 гг.

249

Мехарист — погонщик верблюдов. Здесь: верблюжий кавалерист.

250

Бадр Шакер ас-Сайяб (1926–1964) — арабский поэт (Ирак).

251

Эстер Люси Стэнхоуп (1776–1839) — британская светская львица, авантюристка, путешественница по Ближнему Востоку, археолог; известна в том числе как участница восстания друзов против ливанского правителя Башира Шихаба.

252

Тадмор — древнее название Пальмиры.

253

Уильям Питт-младший (1759–1806) — на протяжении почти двадцати лет премьер-министр Великобритании, дядя леди Стэнхоуп.

254

Овсянка — здесь: небольшая птица, которую запекают в духовке, предварительно вымочив в арманьяке. Считается изысканным блюдом европейской кухни.

255

Эшмун — финикийский бог врачевания, покровитель растительности и плодородия, отождествляемый с Асклепием.

256

Шуф — район в Горном Ливане, там проживает несколько этноконфессиональных шиитских групп — сирийские алавиты (крестьянство горной северо-западной области) и друзы, населяющие нагорье Хауран на границе Сирии и Израиля, горную область Джебель-Друз на юго-востоке Сирии и селения вдоль путей, соединяющих эти три области.

257

Поэт Альфонс Ламартин (1790–1869) — активный политический деятель: с 1823 по 1829 г. работал секретарем посольства в Неаполе и во Флоренции, в 1829 г. назначен посланником при герцоге Леопольде Саксен-Кобург-Готском, в 1833 г. избран в палату депутатов Франции. В 1848 г. Ламартин решительно восстал в палате против регентства герцогини Орлеанской и произнес горячую речь, предлагая учредить временное правительство и созвать Национальное собрание. В качестве члена временного правительства Ламартин взял портфель министра иностранных дел.

258

Междуречье (фр. Entre-Deux-Mers переводится как «меж двух морей», на самом деле — «меж двух рек») — область, расположенная к юго-западу от г. Бордо (департамент Жиронда), которая славится своими белыми винами. Там же находится и замок Монтеня.

259

Изабель Эберхард (1877–1904) — исследовательница и писательница, путешествовавшая по Северной Африке. Для своего времени была весьма свободомыслящим человеком, отклонившим традиционную европейскую мораль в пользу своего собственного пути, который заключался в переходе в ислам. Погибла во время наводнения в пустыне в возрасте 27 лет.

260

Алоис Музиль (1868–1944) — профессор, доктор теологии, моравский католический священник, востоковед, библеист, путешественник, троюродный брат писателя Роберта Музиля.

261

Энн Изабелла Ноэл Блант (1837–1917) — английская путешественница.

262

Гертруда Белл (1868–1926) — британская писательница, путешественница, шпионка, сотрудник по политическим вопросам, администратор и археолог.

263

Неджд и Хиджаз — государство на Аравийском полуострове, образованное после того, как королевство Хиджаз в 1920-х гг. было завоевано Недждом.

264

Хашимиты — представители одного из основных мекканских кланов, из которого происходил пророк Мухаммед. Этот клан был очень влиятельным.

265

объединились под эгидой принца Ибн Сауда, который разбил и изгнал хашимитов с завоеванной территории… — В 1925 г. отряды саудитского принца Ибн Сауда захватили Хиджаз — священную землю ислама на западе полуострова, омываемую Красным морем. Здесь находились порт Джидда и два священных города — Мекка и Медина. В 1926 г., после коллективной молитвы в Великой мечети Мекки, Ибн Сауд был провозглашен королем Хиджаза. Династия Саудитов стала хранительницей святынь ислама, а Ибн Сауд оказался хозяином Аравии. В течение четверти века искусный воитель и мудрый политик установил власть Саудов над девятью десятыми Аравийского полуострова.

266

Шериф Мекки (или шериф Хиджаза) — титул лидера Мекканского шарифата, традиционного хранителя двух священных городов — Мекки и Медины.

267

Ваххабизм — религиозно-политическое движение в XVIII в., названное по имени Мухаммада ибн Абдаль-Ваххаба (1703–1787), являющегося последователем Ибн Таймия (1263–1328). Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб полагал, что настоящий ислам практиковался только первыми тремя поколениями последователей пророка Мухаммеда, и протестовал против всех последующих инноваций, считая их привнесенными извне.

268

Кади — мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата.

269

…Поль Метадье… превратил замок Саше в музей Бальзака. — В 1951 г. Морис Сюзор и его сын Бернар-Анри создали музей Оноре де Бальзака. В 1958 г. новые владельцы замка — семья Метадье — передали замок и его коллекции Генеральному совету департамента Эндр и Луара. Сперва хранителем музея был Бернар-Анри, а с начала 2000-х гг. — Поль Метадье.

270

…бандой Бонни и Лафона… — Французский кинорежиссер Клод Лелюш о банде Бонни и Лафона во время войны: «Первый был осведомителем, второй — бандитом. Случалось, что гестапо отпускало некоторых заключенных из тюрьмы с условием, что те будут на него работать. Эти подонки, находившиеся на содержании оккупантов, оказывали разнообразные услуги фашистской полиции — например, доносили на евреев. Бонни и Лафон являли собой самый отвратительный образчик подобных злодейских шаек». В 1944 г., после освобождения Франции, расстреляны.

271

Доктор Петьо (по прозвищу Доктор Сатана) — серийный убийца — врач, который во время войны завлекал людей обещаниями помочь им покинуть Францию, убивал их и сжигал останки в камине у себя в кабинете. Был казнен в 1946 г.

272

Леопольдштадт — район Вены, названный в честь императора Священной Римской империи, расположен близко к центру города.

273

Вифиния — историческая область, древнее государство и римская провинция, существовавшая на северо-западе Анатолии (Малой Азии) между проливом Босфор и рекой Сангариус.

274

Элам — древнее государство (3-е тыс. — сер. VI в. до н. э.) в районе нижнего течения Тигра и Евфрата, в юго-западной части Иранского плоскогорья.

275

Кар Бен Немси — герой приключенческого фильма (реж. Франц Йозеф Готтлиб) по роману немецкого писателя Карла Мая.

276

Здесь: чистокровный, то есть вошедший в studbook (англ.) — генеалогический справочник чистокровных конских пород.

277

Трансоксиана — охватывает территории нынешних Узбекистана, Западного Таджикистана, Западной Киргизии, Северо-Восточного Туркменистана и Южного Казахстана.

278

Артур Конолли (1807–1842) — британский разведчик, путешественник, писатель. Автор термина «большая игра».

279

Сахель — природная область в Африке, переходная зона от Сахары к саваннам шириной до 400 км. Преобладают полупустыни и опустыненные саванны.

280

Томбукту (устар. Тимбукту) — город на севере центральной части Мали, в 13 км к северу от реки Нигер.

281

Луи-Жубер Лиоте (1854–1934) — генерал, командующий французскими колониальными войсками в Марокко и Алжире в начале XX в.

282

Стэн Лорел и Оливер Харди — американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер — толстым.

283

Эдвард Вади Саид (1935–2003) — американский интеллектуал арабского происхождения, литературовед, историк литературы, литературный и музыкальный критик, пианист.

284

«Западно-восточный диван» — созданный в 1999 г. знаменитым израильским маэстро Баренбоймом и его другом писателем палестинского происхождения Эдвардом Саидом симфонический оркестр, призванный доказать возможность диалога между израильтянами и палестинцами.

285

Доброе утро, леди и джентльмены, добро пожаловать в замок Факр эд-Дина! (англ.)

286

Жан-Мартен Шарко (1825–1893) — французский врач-психиатр, учитель Зигмунда Фрейда, специалист по неврологическим болезням.

287

Ганс Герхард Кройцфельдт (1886–1964) — врач, давший описание нейродегенеративного заболевания, при котором ткани мозга приобретают губчатую структуру. Спустя год описание было дополнено Альфонсом Якобом, после чего болезнь получила название Кройцфельдта — Якоба (широко известна и как коровье бешенство).

288

Тома Диафуарус — персонаж комедии Ж.-Б. Мольера «Мнимый больной», изображающий лекаря.

289

Того (или Тоголанд) — область на Невольничьем берегу Гвинеи, в Западной Африке.

290

Готфрид Бенн (1886–1956) — немецкий мыслитель, поэт, эссеист, врач. Наряду со Стефаном Георге и Райнером Марией Рильке считается величайшим мастером немецкого стиха в XX в. Вначале был сторонником, а затем критиком нацистского режима.

291

«Морг», «Плоть» — книги стихов Бенна «Морг»; первая вышла в 1912 г. и в связи с арестом тиража приобрела скандальную известность. Стихи этой и двух последующих его книг — «Сыновья» (1913) и «Плоть» (1917) — действительно можно назвать экспрессионистскими. Его поэтика — поэтика смерти и распада плоти.

292

«Сестра мятежных уныний…» — стихотворение Г. Тракля «Жалоба» (из сборника 1912–1914 гг.), перевод С. Аверинцева.

293

Омейяды — первая халифская династия, правившая арабской империей в 661–750 гг. К тому же роду относился и халиф Осман (644–656).

294

Фердинанд Макс Бредт (1860–1921) — немецкий живописец, чье творчество отмечено восточным влиянием. Бредт много путешествовал по Греции, Италии, Турции и Тунису.

295

Уд — струнный плекторный инструмент, распространенный в странах Закавказья, Европы, Ближнего Востока и Магриба.

296

Медина, Рияд (Эль-Рияд), Таэф и Халиль — города в Саудовской Аравии.

297

Мухаммад Асад (наст. имя Леопольд Вайс; 1900–1992) — австрийский журналист, исламский писатель и мыслитель, дипломат, представитель Пакистана в ООН. Сын львовского адвоката еврейского происхождения, внук черновицкого раввина Дориана Фейгенбаума. Живя в Германии, принял ислам и взял имя Мухаммад Асад. В 1954 г. написал книгу воспоминаний «Путь в Мекку», имевшую большой успех и переведенную на несколько языков.

298

…от рождения пророка… — Мусульманский пророк Мухаммед родился в 571 г. в Мекке; скончался в 632 г. в Медине, где и похоронен; его гробница — место поклонения пилигримов.

299

Авиценна (Абу Али аль-Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина; 980–1037) — философ и медик, естествоиспытатель и математик, поэт и литературовед, принадлежит к числу величайших ученых Средней Азии. Свет Авиценны: согласно легенде, первый младенческий крик Авиценны раздался на восходе солнца, когда на небе померкла последняя звезда и птицы огласили землю радостным пением. Говорится, что его мать Ситара (переводится с таджикского как «звезда») была в то время дома одна и, увидев пробегавшую мимо кошку, испугалась и накрыла новорожденного тазом. Авиценна не оставил свой первый опыт без внимания и отразил его в автобиографии: «Я видел свет, а потом опять настала тьма».

300

Эрнст Симон Блох (1885–1977) — немецкий философ, социолог и публицист неомарксистской ориентации, автор трехтомного произведения «Принцип надежды» (1954–1955). Ключевой парадокс философии Блоха: «В мире через нас возникает нечто радикально новое, которое вместе с тем исходит из сокровеннейших глубин нашей личности».

301

Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) — выдающийся немецкий поэт-романтик.

302

Энно Литтман (1875–1958) — немецкий востоковед и переводчик с арабского.

303

Теодор Нёльдеке (1836–1930) и Юлий Эйтинг (1839–1913) — немецкие востоковеды, филологи и историки.

304

Хауран — историческая область к северу от Башана (ныне часть Сирии), вероятно идентичная библейскому Харану.

305

Рене Генон (1886–1951) — французский мыслитель, считающийся основоположником интегрального традиционализма.

306

«Симфония грабителей» (1937) — фильм немецкого режиссера Фридриха Фехера (1889–1950).

307

Роберт Вине (1873–1938) — немецкий кинорежиссер, один из зачинателей киноэкспрессионизма.

308

Аббасиды — вторая (после Омейядов) династия арабских халифов (750–1258), происходившая от Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба, дяди пророка Мухаммеда. В 747 году в Хорасане началось антиомейядское восстание, закончившееся победой Аббасидов.

309

Жюльен (Джалаледдин) Вайс (1953–2015) — французский музыкант, виртуозный исполнитель, игравший на классической гитаре, уде и кануне; дал более пятисот концертов; в 1983 г. создал ансамбль «Аль-Кинди», названный в честь выдающегося ученого, философа, основоположника научной теории арабо-мусульманской музыки, великого мыслителя Аль-Кинди. В 1986 г. принял ислам.

310

Кану́н (Кано́н) — щипковый струнный музыкальный инструмент с трапециевидным корпусом.

311

Дюринг Жан (р. 1947) — французский музыковед, руководитель Французского национального научно-исследовательского центра; 9 лет жил в Иране, изучал народную музыку, осваивал исламское мировоззрение. В 1981 г. вернулся во Францию.

312

Усама ибн Мункыз (1095–1188) — арабский писатель и полководец, участник сражений с крестоносцами. Путешествовал по Сирии, Египту, Палестине, Месопотамии.

313

Каср (дворец) аль-Хейр аль-Гарби — арабский дворец к востоку от Хомса (Сирия). Построен в 727 г., сохранился в руинах.

314

Дейр-эз-Зор (Дайр-эз-Заур) — город на северо-востоке Сирии, на правом берегу реки Евфрат.

315

Маа́н — город на юге Иордании.

316

В 1898 г. Алоис Музиль нашел в пустыне дворец Каср Туба — великолепный образец ранней исламской архитектуры, крупнейший и самый отдаленный из всех дворцов, построенный в начале VIII столетия под покровительством халифов Омейядов.

317

«Человек без свойств» — роман в трех книгах австрийского романиста и эссеиста Роберта Музиля.

318

…клана мутаиров, знаменитого воинственного племени, которое в 1920-е годы объединилось с Ибн Саудом и помогло ему захватить власть, а потом восстало против него же. — Восстание ихванов началось в 1927 г., когда племена мутаир и аджман восстали против власти Ибн Сауда и совершили вооруженные вылазки в районы Трансиордании и Месопотамии. Главные зачинщики восстания были разгромлены в битве при Сабилле. Фейсал аль-Давиш, лидер мятежников и племени мутаир, бежал в Кувейт, где был задержан англичанами и передан Ибн Сауду. Правительственные войска окончательно подавили восстание 10 января 1930 г.

319

Графиня (искаж. ит.).

320

Андре Грабар (Андрей Николаевич Грабарь; 1896–1990) — выдающийся французский медиевист русского происхождения, один из создателей французской школы современного византиноведения, основатель и научный редактор журнала «Cahiers archéologiques» («Археологические записки», 1945).

321

Ричард Эттингхаузен (1906–1979) — немецко-американский историк-исламист.

322

Кэрол Хильдебрандт — автор книги «Крестовые походы. Взгляд с Востока: мусульманская перспектива».

323

Австрийский Ллойд (нем. Österreichischer Lloyd) — бывшая крупнейшая австро-венгерская судоходная компания, основанная в 1833 г.

324

Кэтлин Ферриер (1912–1953) — британская певица (контральто).

325

Лу Андреас-Саломе, или Лу Саломе (урожденная Луиза Густавовна фон Саломе; 1861–1937) — русско-немецкая писательница, философ и психоаналитик. Состояла в близких отношениях с Ф. Ницше, З. Фрейдом и Р. М. Рильке.

326

Burschenschaft (немецкое студенческое братство) — германская ассоциация студентов, основанная в XIX в. и проповедующая либеральные и националистические идеи. По традиции ее члены были обязаны сражаться на дуэлях; за отказ следовало исключение.

327

Нет, нет, нет, любимый! (нем.)

328

«Geistervariationen» (нем.) — тема с вариациями, последнее произведение Роберта Шумана, записанное в феврале 1854 г. Шуман уверял, что ему продиктовали ее внутренние голоса.

329

Нахаванд и хеджази — разновидности макамов, представляющих современную ладовую систему арабской и ирано-азербайджанской музыки, исполняемых в определенном ритме, но допускающих значительную импровизацию.

330

Монжуа! — боевой клич, который использовали средневековые французские рыцари в разгар битвы, чтобы подбодрить, а заодно распознать своих.

331

Сен-Дени! — девиз королей Франции при Людовике VI То́лстом (1081–1137) из династии Капетингов, чьим покровителем был святой Дени.

332

Напиток любви или смерти? — Аллюзия на конец первого акта оперы Вагнера «Тристан и Изольда».

333

Молли Блум — героиня романа Джеймса Джойса «Улисс», жена главного героя Леопольда Блума, «антипод» Пенелопы в «Одиссее».

334

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психиатр, основоположник одного из направлений глубинной, аналитической психологии. С 1907 г. работал в тесном сотрудничестве с Зигмундом Фрейдом, но в 1912 г. опубликовал «Психологию бессознательного», в которой опроверг многие из идей Фрейда. В 1921 г. увидела свет работа «Психологические типы», в которой Юнг разделил всех людей на интровертов и экстравертов, а также впервые обосновал свою теорию архетипов.

335

Жозеф-Шарль Мардрюс (1868–1949) — французский врач, поэт и переводчик, родившийся на Кавказе. Как он говорил о себе сам, «я мусульманин по рождению и парижанин по случайности». Его перевод «Тысячи и одной ночи» выходил в 1898–1904 гг.

336

Пьер Луис (наст. имя Пьер Луи; 1870–1925) — французский поэт и писатель-модернист, разрабатывавший античные стилизации и эротическую тематику.

337

Йозеф Рот (1894–1939) — австрийский писатель и журналист, автор произведений, написанных в эмиграции, — «Ложный вес» (1937) и «История тысяча второй ночи» (1937).

338

«Голестан» Саади является настольной книгой каждого перса и заучивается с детства в школах.

339

Кайс Безумец… — История Лейлы и Меджнуна основана на реальных событиях и описывает жизнь арабского юноши, жившего в VII в. на территории современной Саудовской Аравии и обезумевшего от разлуки с любимой, отчего он и получил прозвище Меджнун (араб.) — Безумец.

340

…ковер Соломона… — По легенде, Всевышний подарил царю Соломону летающий ковер, который позволял ему «завтракать в Медине, а ужинать в Дамаске».

341

Вильгельм Гауф (1802–1827) — немецкий писатель, наиболее известный как автор сказок для детей.

342

Антуан Галла́н (1646–1715) — французский востоковед, антиквар, переводчик.

343

Анри Рабо (1873–1949) — французский композитор и дирижер.

344

Рейнальдо Ан (1874–1947) — французский композитор, пианист, музыкальный критик, дирижер и руководитель оркестра, один из наиболее известных музыкантов Прекрасной эпохи (начало XX в.).

345

…«Каравана» Готье… — Имеется в виду актер Жан-Ив Готье, сыгравший в фильме «Караван в Ваккарес» (1974).

346

Жюль Леметр (1853–1914) — французский театральный и литературный критик, писатель, поэт, драматург.

347

«Дё Маго́» — знаменитое кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре в Шестом округе Парижа.

348

Натали Клиффорд Барни (1876–1972) — французская писательница американского происхождения.

349

Комбре… — В детстве Пруст проводил каникулы в городке Иллье (в романе «В поисках утраченного времени» назван Комбре).

350

…эпитет Гомера… — В «Одиссее» Гомера заря выступает в образе розоперстой юной богини Эос (в переводе В. Вересаева).

351

Узеир Абдул-Гусейн-оглы Гаджибеков (1885–1948) — азербайджанский композитор, дирижер, музыковед, публицист, драматург, педагог, общественный деятель.

352

Физули Мухаммед Сулейман-оглы (1494–1556) — азербайджанский поэт. Писал на азербайджанском, персидском, арабском языках.

353

«Хосров и Ширин» — вторая по счету поэма классика персидской поэзии Низами Гянджеви из его сборника «Хамсе», написанная в 1175/76–1191 гг.

354

«Вис и Рамин» — короткий любовный роман в стихах Фахриддина Гургани, написанный в Исфахане, по всей видимости, около 1054 г.

355

Элла Майяр (1903–1997) — известная франкоговорящая швейцарская путешественница, писательница, фотограф.

356

Карсон Маккалерс (1917–1967) — американская писательница.

357

Тадмор — древнее название сирийской Пальмиры.

358

«Лондон — Багдад за 8 дней на поездах Симплон Восточный экспресс и Таурус-экспресс» (англ.).

359

Вальтер Беньямин (1892–1940) — немецкий философ, теоретик культуры, эстетик, литературный критик, эссеист и переводчик, один из самых влиятельных философов культуры XX в.

360

«Плакать, жаловаться, заботиться, робеть» (нем.).

361

«Weinen, Klagen, Sorgen, Zagen» (нем.) — начало хора из духовной кантаты И. С. Баха (BWV 12), созданной в Веймаре в 1714 г. Ференц Лист использовал эту хроматическую баховскую тему во второй части своих вариаций для органа на смерть дочери.

362

Фернандо Антонио Ногейра Пессоа (1888–1935) — португальский двуязычный поэт, прозаик, драматург, переводчик, мыслитель-эссеист, ставший посмертно из непризнанного одиночки символом португальской словесности нового времени.

363

Алвару де Кампуш — гетероним Фернандо Пессоа, переживший своего автора. Стихи приводятся в переводе А. Полякова.

364

Анри Жан-Мари Леве (1874–1906) — французский поэт, хроникер, дипломат.

365

Луи Брокье (1900–1976) — французский писатель, поэт и художник.

366

Габриэль Фабр (1858–1921) — французский композитор, чье творчество находилось под сильным влиянием поэзии символизма.

367

Перевод А. Полякова.

368

Жюль Лафорг (1860–1887) — французский поэт-символист.

369

Леон-Поль Фарг (1876–1947) — французский поэт и прозаик из круга символистов.

370

Валери Ларбо (1881–1957) — французский писатель.

371

Пуло-Кондор — крупнейший остров архипелага Кондао на юге Вьетнама.

372

«Арман-Беик» — пакетбот французской Компании морских перевозок, названный в честь французского политика Луи Анри Армана Беика (1809–1891); спущенный на воду в 1891 г., он ходил в Австралию и Новую Каледонию.

373

Пьер Лоти (наст. имя Луи Мари-Жюльен Вио; 1850–1923) — французский офицер флота и писатель, известный своими колониальными романами из жизни экзотических стран.

374

Виктор Сегален (1878–1919) — французский поэт эпохи позднего символизма, а также врач, медик, археолог, путешественник-этнограф.

375

Лоренс Джордж Даррелл (1912–1990) — английский писатель и поэт, старший брат писателя-анималиста Джеральда Даррелла.

376

…позволил ампутировать себе ногу… — В феврале 1891 г. в Адене (Йемен) Рембо обратился к врачам по поводу болей в правом колене. Вердикт медиков гласил: срочная ампутация. Поэт отбыл во Францию, где в марсельском госпитале ему ампутировали правую ногу. Послеоперационный диагноз показал, что у него рак кости.

377

Сабзи (перс.) — зелень, приправы из зелени.

378

Амоль — город на севере Ирана, в провинции Мазендаран.

379

Зейла (Сайла) — город и порт в Сомалийской Республике, на берегу Аденского залива.

380

Жермен Нуво (1851–1920) — французский поэт, друг А. Рембо и П. Верлена. Вместе с Рембо отправился в Англию, в Лондоне переписывал сборник «Озарения», и с тех пор некоторые считают, что «Озарения» принадлежат перу не Рембо, а Нуво. Под псевдонимами Нуво писал в газеты, с 1878 г. работал преподавателем. Побывал на Востоке. В 1891 г. попал в психиатрическую лечебницу Бисетр, после чего совершил паломничество в Рим и Сантьяго-де-Компостела. Скончался в нищете после продолжительной голодовки.

381

Шоа — провинция (с 1974 г. — регион) Эфиопии по старому административному устройству.

382

О, были неспроста шторма со мной любезны! — Строфа из стихотворения «Пьяный корабль» А. Рембо.

383

Анри Корбен (1903–1978) — французский философ и исламовед, авторитетный исследователь иранской суфийской мистики и шиитского гностицизма.

384

Ас-Сухраварди Шихаб ад-Дин Йахйа (1152–1191) — персидский философ и мистик, создатель философии ишракизма (просветления), одного из философских направлений суфизма, известен также как Шейх аль-Ишрак (Шейх Озарения). Обвинен в ереси и казнен, в связи с чем также его стали называть аш-Шейх аль-Мактуль, то есть Убитый Шейх.

385

Перевод Е. Витковского.

386

И стал купаться я в светящемся настое… — Строфа из стихотворения «Пьяный корабль» А. Рембо.

387

Париж всегда Париж! (фр.)

388

«Paris sera toujours Paris» («Париж всегда Париж…») — слова из песни Мориса Шевалье (1888–1972), впервые прозвучавшей в 1939 г. Во время оккупации Франции в 1940–1944 гг. Шевалье, выступая перед французскими военнопленными, исполнял эту песню.

Париж всегда останется Парижем!

Самым красивым городом на земле.

И несмотря на глубокую темень,

Его блеск не может быть омрачен,

Париж всегда останется Парижем.

(Перевод В. Антушева)

389

Афонсу де Албукерке, по прозванию Великий Албукерке (1453–1515) — мореплаватель, главный созидатель Португальской империи, первой европейской колониальной империи Нового времени.

390

Ибекс — альпийский горный козел, вид парнокопытных из рода горных козлов.

391

«Йа, Али!» («О, Али!») — шиитское приветствие; имам Али — зять пророка Мухаммеда, первый праведный халиф, почитаемый шиитами наравне с пророком.

392

Перевод Н. Гребнева.

393

Есть ли полный перевод «Маснави»… — Полный перевод на английский Р. Николсона и полный перевод на русский см.: Маснави-йи Манави: Руми Джалал ад-Дин Мухаммад («Поэма о скрытом смысле») Дафтары 1–6. СПб.: Петербургское востоковедение, 2007–2012. Перевод: О. Ф. Акимушкин, О. М. Ястребова, М.-Н. О. Османов, Н. И. Пригарина, М. А. Русанов, Н. Ю. Чалисова, Хисматулин, Ю. А. Иоаннесян.

394

Швайнфурт — название образовано от нем. Schwein (свинья).

395

«Библиотека Плеяды» — наиболее престижная французская книжная серия. Совмещает комментированное издание текста и удобный карманный формат. Публикация в данной серии означает для писателя высочайшую степень признания. Случаи, когда сочинения автора выходят в этой серии прижизненно, крайне редки.

396

Жозеф Артюр де Гобино (1816–1882) — французский писатель-романист, социолог, автор арийской расовой теории, впоследствии взятой на вооружение национал-социалистами.

397

Навсегда (лат.).

398

Лотреамон (наст. имя Изидор Люсьен Дюкасс; 1846–1870) — французский прозаик и поэт, поздний романтик, предтеча символизма и сюрреализма.

399

Humilis (лат.) — ничтожный, смиренный; один из псевдонимов Жермена Нуво.

400

«Les Lettres françaises» — литературное приложение, основанное во Франции во время оккупации участниками Сопротивления; до 2014 г. существовало в бумажном варианте, в настоящее время публикуется только в Интернете.

401

«Табуре» — кафе в Париже на углу улиц Мольера и Вожирар; в кафе было два зала: один для почтенной публики, а другой — именуемый курительной, куда приходили покурить табак студенты и богема.

402

«Полидор» — ресторан в Париже на улице Месье-ле-Пренс.

403

Баб-Идрис — район Бейрута.

404

Перевод А. Полякова.

405

Морская звезда (лат.).

406

Перевод А. Полякова.

407

Бенедикт Иосиф Лабр (1748–1783) — католический святой, бывший при жизни нищенствующим монахом и юродивым.

408

Перевод А. Полякова.

409

Леонс де Ларманди (1851–1921) — французский поэт, романист и драматург.

410

Ормуз — остров в Ормузском проливе; в 1507 г. португальцы под предводительством Афонсу де Албукерке захватили его и построили на нем Ормузскую крепость. В 1622 г. остров перешел под контроль Персии.

411

«Пайкан» — марка иранского автомобиля, самого популярного и распространенного в стране.

412

Ванак — один из 112 районов Тегерана.

413

Шемиран — один из 112 районов Тегерана.

414

Аббас I Великий (1571–1629) — шах Персии (1587–1629) из династии Сефевидов.

415

Лузофония (от названия древнеримской провинции Лузитания, располагавшейся на большей части территории сегодняшней Португалии) — употребление португальского языка.

416

Стражи революции (Пасдаран) — элитное иранское военно-политическое формирование, созданное в 1979 г. из военизированных отрядов исламских революционных комитетов, сторонников лидера Исламской революции аятоллы Хомейни.

417

Адамастор — мифический персонаж, гигант, выведенный Луисом Камоэнсом в песни пятой эпической поэмы «Лузиады» (1572). Здесь речь идет об опере «Африканка» (1864–1865), посвященной Васко да Гаме, где индиец Нелуско уверяет, что из-за Адамастора, бога штормов, разбились те два корабля. Со зловещей радостью он грозит европейцам гневом грозного владыки морей и, созвав матросов, поет свою балладу «Adamastor, roi des vagues profondes» («Адамастор, грозный царь океана»).

418

Мануэл I (1469–1521) — король Португалии с 1495 г.

419

Малакка — полуостров на юго-востоке Азии.

420

Саудади — специфическая черта культуры и национального характера португальцев и галисийцев, эмоциональное состояние, которое можно описать как сложную смесь светлой печали, ностальгии по утраченному, тоски по неосуществимому и ощущения бренности счастья. Саудади выражает тоску от невозвратимой утраты чего-либо дорогого сердцу; это пустота, утрата, горестная, но сладкая.

421

Абадан — город на юго-западе Ирана, на границе с Ираком.

422

Ахваз — город на западе Ирана, административный центр.

423

Село Джайкур — селение в Ираке.

424

«Стали перлами глаза» — слова из песни Ариэля в «Буре» Шекспира.

425

Перевод А. Сергеева.

426

Ауда Абу Тайи (1874?–1924) — вождь (шейх) одного из родов бедуинского племени ховейтат, участвовавший в великом арабском восстании. Энтони Куин исполнил роль Ауды в фильме «Лоуренс Аравийский» (1962) Дэвида Лина.

427

Антонен Жоссан (1871–1962) — доминиканский монах, этнолог и археолог, специалист по Ближнему Востоку.

428

Принц Фейсал — Фейсал I ибн Хусейн (1883–1933) — основатель и первый король (с 1921 г.) современного Ирака, первый и последний король Сирии.

429

Арабское восстание (великое арабское восстание) — освободительное движение арабов в 1916–1918 гг. на Ближнем Востоке.

430

Реза Шаджариан (р. 1940) — иранский певец.

431

Тар — струнный инструмент, на котором играют с помощью металлического плектра — мезраба, вставленного в шарик воска.

432

«Klassiknacht» (нем.) — «Ночь классической музыки», передача австрийского музыкального канала «Ö-1».

433

Samsara Chai, Red Love — сорта чая.

434

Дэниел Перл — американский журналист, шеф южноазиатского бюро газеты «Wall Street Journal», похищенный 23 января 2002 г. в Карачи и убитый 1 февраля.

435

Способ действия (лат.).

436

Йозеф Ланг (1855–1925) — последний палач Австро-Венгрии; он занимал эту должность с 1900 по 1918 г. и за это время привел в исполнение 39 смертных приговоров.

437

Кара-Мустафа (1634/35–1683) — великий визирь Османской империи при султане Мехмеде IV.

438

После смерти (лат.).

439

Макс фон Оппенгейм (1860–1946) — немецкий дипломат, востоковед и археолог. Во время Первой мировой войны выдвинул идею поднять восстание мусульманского населения в Индии и Египте против британских властей под лозунгами джихада.

440

Вильгельм II (1859–1941) — последний германский император и король Пруссии с 15 июня 1888 г. по 9 ноября 1918 г.

441

…Кровавым султаном… — За массовые убийства армян в Османской империи, произошедшие во время его правления, султана Абдул-Хамида II прозвали Великим убийцей.

442

Тройственный союз (Антанта) — военно-политический блок России, Великобритании и Франции, сложившийся в 1904–1907 гг. в качестве противовеса Тройственному союзу, военно-политическому блоку Германии, Австро-Венгрии и Италии, сформировавшемуся в 1882 г. Противостояние Антанты и Тройственного союза привело к Первой мировой войне.

443

…мечети Мехмеда Завоевателя… — Мехмед II Фатих (Завоеватель) (1432–1481) — османский султан в 1444–1446 гг. и 1451–1481 гг.

444

Фетва — разъяснение, богословско-правовое заключение, сделанное для разъяснения и практического применения какого-либо предписания шариата, мнение авторитетного правоведа по поводу неправильных действий властей или отдельных лиц.

445

Луи Массиньон (1883–1962) — французский востоковед-арабист, исламовед.

446

…поход… завершился успехом. — Имеется в виду поход арабских революционеров под предводительством Фейсала ибн Хусейна и Лоуренса в качестве военного советника на Акабу, завершившийся разгромом тамошнего турецкого гарнизона.

447

Ньяфунке — город в Республике Мали.

448

Гуркхи — коренной народ Непала, потомки индийцев, населявших территории исторического Непала, знамениты своей воинственностью; так, во время британского правления в Индии войска набирались из гуркхов.

449

Бамана — язык народа бамбара (группа мандинго), проживающего в африканских странах Мали, Кот-д’Ивуар, Гвинея, Мавритания и Гамбия; мусульмане-сунниты.

450

Фридрих Карл Андреас (1846–1930) — немецкий лингвист, востоковед, иранист.

451

Праздник Ид — мусульманский религиозный праздник — праздник прекращения поста, отмечаемого в месяце Рамадан.

452

Фердинанд Георг Фробениус (1849–1917) — немецкий математик.

453

Шакиб Арслан (1869–1946) — друзский принц (эмир) из Ливана.

454

«Еврейство в музыке» («Das Judenthum in der Musik») — в 1850 г. Вагнер напечатал этот памфлет под псевдонимом Вольнодумец в журнале «Neue Zeitschrift für Musik». Основные положения этого сочинения: «Евреи воспользовались силою денег, чтобы захватить искусство в свои проворные руки, они господствуют и будут господствовать, пока за деньгами сохранится сила… Романтические по своей натуре немцы притесняются и унижаются евреями — торгашами и спекулянтами… Все новое искусство приняло еврейский характер. Культурная жизнь немецкого народа контролируется евреями и подчинена им». И далее: «Европейская цивилизация и ее искусство остались чуждыми для евреев: они не принимали никакого участия в их образовании и развитии… Еврей может лишь повторять, подражать, но создавать, творить — он не в состоянии». Здесь Вагнер ссылается на трех деятелей искусства — евреев: Г. Гейне, Ф. Мендельсона и Дж. Мейербера.

455

…Мейербера, способствовавшего продвижению постановок «Риенци» и «Летучего голландца». — Мейербер, в ту пору властвовавший на оперном олимпе, в самом деле оказал решающее воздействие на судьбу ранних вагнеровских опер, которые не вызывали интереса у директоров театров: по его настоянию «Риенци» был поставлен в Дрезденском оперном театре (Ганс фон Бюлов метко пошутил, сказав, что «Риенци» — самая удачная опера Мейербера), а затем состоялись премьеры «Риенци» и «Летучего голландца» в Берлине, где Мейербер стал художественным руководителем Оперы.

456

Томас Бернхард (1931–1989) — крупнейший австрийский прозаик и драматург.

457

Абдул-Азиз (1830–1876) — 32-й султан Османской империи, правивший в 1861–1876 гг.

458

Музей Абгине — музей хрусталя и керамики в Тегеране.

459

В самом деле (англ.).

460

Тарбуш — красная шерстяная шапочка с синей кистью.

461

Кандис — леденцовый сахар.

462

Сетар — персидский народный струнный щипковый музыкальный инструмент, принадлежащий к семейству лютней.

463

Кнут (рус.).

464

Персеполь — древнеперсидский город, возникший в VI–V вв. до н. э. Захваченный Александром Македонским в 330 г. до н. э., был разрушен пожаром.

465

Хьюстон Стюарт Чемберлен (1855–1927) — англо-немецкий писатель, социолог, философ, один из основоположников расизма.

466

Ева Вагнер (1867–1942) — дочь Рихарда Вагнера и Козимы Лист.

467

Винифред Вагнер (1897–1980) — невестка Рихарда Вагнера; после смерти своего супруга Зигфрида стала руководителем Байройтского фестиваля.

468

Эжен Бюрнуф (1801–1852) — французский ученый-востоковед, сделавший значительный вклад в расшифровку древнеперсидской клинописи, крупнейший исследователь буддизма.

469

Август Фридрих Потт (1802–1867) — немецкий языковед, один из основателей современного индоевропейского и общего языкознания.

470

Жюль фон Моль (1800–1876) — французский лингвист и ориенталист немецкого происхождения.

471

Юлиус Ойтинг (1839–1913) — немецкий востоковед и арабист.

472

…из немецкого Страсбурга… — В 1870 г. Страсбург капитулировал перед Пруссией и стал столицей имперской земли Эльзас-Лотарингия. После отречения Вильгельма II в ноябре 1918 г. Страсбург вновь стал французским.

473

…цветы гибискуса из Египта или Ирана. — Цветы гибискуса содержат аскорбиновую, яблочную, лимонную кислоты, которые и придают им кисловатый, но приятный вкус. Из них готовят хорошо утоляющий жажду чай, известный под названием «каркаде». Но его еще называют «напиток фараонов», «суданская роза», «красная роза», «кандагар», «мальва Венеции», «роза шарон», «кенаф». Он является национальным напитком в Египте.

474

Полиция нравов (Гашт-э Эршад) — структура, задачей которой является контроль за соблюдением строгих исламских норм поведения в общественных местах, в частности за ношением женщинами хиджаба и употреблением косметики.

475

Парвиз Аболгассеми (р. 1930) — поэт, пишущий на французском и персидском; перевел на французский многих иранских поэтов.

476

Fondation des desherités — самый крупный благотворительный фонд Ирана.

477

Ануширван — Хосров I — шахиншах из династии Сасанидов, правивший Ираном с 531 по 579 г.

478

Парадиз. — Фигурирующее во многих европейских языках слово «парадиз» восходит через посредство греческого языка к зороастризму, где термин pairi-daeza (букв. «огороженное место») описывал то, что в Библии известно как Эдем, или Райский сад. Персы первыми стали создавать земные «райские сады», далекими потомками которых стали европейские дворцовые парки XVII–XIX вв., например Версаль и Петергоф.

479

Али Шариати (1933–1977) — иранский левый социолог и революционер, один из наиболее известных и влиятельных социологов религии, один из идеологов Исламской революции.

480

Хаджу Кермани (1280–1352) — персидский поэт и суфийский мистик, современник Хафиза; поэты часто вступали в поэтическую перекличку, отвечая на стихи друг друга.

481

Мирза Абд аль-Кадир Бедиль (1644–1720) — индийский поэт и мыслитель, возводивший свои корни к тюркскому племени барлас. Писал на персидском языке, автор многих мистических поэм и грандиозного «Дивана» — лирических стихотворений.

482

Нима Юшидж (1895–1960) — один из самых значительных иранских поэтов XX в., основоположник литературного течения «Новая поэзия» — ше’р-е ноу.

483

Ахмад Шамлу (1925–2000) — иранский поэт, писатель, критик и переводчик.

484

Сохраб Сепехри (1928–1980) — иранский поэт, художник, философ.

485

Мехди Ахаван-Салес (1928–1990) — выступал под псевдонимом М. Омид — популярный иранский поэт, некоторое время писал в стиле «нового стиха», следуя Ниме Юшиджу, потом вернулся к неоклассическому хоросанскому стилю.

486

En Vienna hay diez muchachas… — строфа из стихотворения Гарсиа Лорки «Маленький венский вальс»:

Десять девушек едут Веной.

Плачет смерть на груди гуляки.

Есть там лес голубиных чучел

и заря в антикварном мраке.

(Перевод А. Гелескула)

487

Фарид ад-Дин Аттар (1145–1221) — великий персидский суфийский поэт XII в.

488

Игнац (Исаак) Мошелес (1794–1870) — пианист-виртуоз, дирижер, композитор, педагог, один из основателей современной фортепианной школы.

489

…затем наступит безумие. — 27 февраля 1854 г., после обострения болезни, Шуман попытался покончить жизнь самоубийством, бросившись в Рейн, но был спасен и определен в психиатрическую клинику. Жена действительно не навещала его, первое письмо мужу она написала в сентябре 1854 г. Шуман умер 29 июля 1856 г.

490

Беттина фон Арним (1785–1859) — немецкая писательница, одна из основных представительниц романтизма; жена писателя Ахима фон Арнима.

491

…на Гёльдерлина в его башне. — На тридцать первом году жизни на меланхоличного, мечтательного и сверх меры чувствительного поэта обрушилось неизлечимое безумие, и остаток своей долгой, семидесятитрехлетней жизни он провел в Тюбингене, в замке Гёльдерлинов над Неккаром, погруженный во мрак шизофренического психоза.

492

Франц Рихарц (1812–1887) — немецкий психиатр и директор психиатрической лечебницы, где скончался Роберт Шуберт. Доктор Ф. Рихарц ратовал за гуманное обращение с душевнобольными. Композитора не только комфортабельно разместили в двух комнатах второго этажа, где было даже фортепиано, он мог в сопровождении двух санитаров совершать длительные прогулки за пределами клиники. Однако условием лечения была полная изоляция душевнобольных от ближайших родственников. Это объяснялось тем, что после посещения членов семьи больные часто становились беспокойными и агрессивными. И Кларе не было разрешено посещать мужа, в то время как его друзья, Иоахим и Брамс, в любое время получали разрешение на посещение, хотя и они иногда, в зависимости от состояния Шумана, довольствовались лишь взглядом в окно или смотровую щель.

493

«Прощальная соната». — Речь идет о Двадцать шестой сонате Бетховена (ми-бемоль мажор), op. 81a, «Les Adieux», посвященной ученику композитора эрцгерцогу Рудольфу. Бетховен закончил ее в начале 1810 г. и предпослал отдельным частям программные заглавия: Прощание, Разлука, Встреча (Der Abschied, Die Abwesenheit, Das Wiedersehen).

494

Бедный Эвзебий. Бедный Флорестан, несчастные соратники Давида. — В 1833 г. Роберт Шуман придумал музыкальное братство и назвал его в честь библейского царя Давида «Давидсбунд» (нем. Davidsbund — Давидово братство). Членами воображаемого общества являлись живущие на момент создания братства композиторы и те, кого уже не было в живых, а также выдуманные Шуманом персонажи Эвзебий и Флорестан: это ипостаси самого композитора — романтические порывы (Флорестан) и сомнения, рефлексия (Эвзебий). В 1837 г. были написаны «Танцы давидсбюндлеров», где пьесы построены в форме музыкального диалога между Эвзебием и Флорестаном.

495

Op. 111 — по ассоциации герой романа вспоминает о Тридцать второй фортепианной сонате Бетховена (до минор, op. 111). Это одно из последних сочинений композитора: написана в 1821–1822 гг., в период полной глухоты композитора. Как и Двадцать шестая соната, посвящена эрцгерцогу Рудольфу Австрийскому.

496

Серенус Цейтблом — вымышленный биограф Адриана Леверкюна, его преданный и единственный друг; оба — персонажи романа Т. Манна «Доктор Фаустус».

497

С соответствующими изменениями (лат.).

498

Теодор Людвиг Визенгрунд Адорно (1903–1969) — немецкий философ, социолог, композитор, музыковед. Автор библии послевоенного авангарда — книги «Философия новой музыки»; как известно, был консультантом Манна при создании романа «Доктор Фаустус».

499

Гуго Вольф (1860–1903) — австрийский композитор и музыкальный критик словенского происхождения.

500

…история с борделем кажется мне несколько надуманной. — Речь идет об эпизоде романа, когда Адриан Леверкюн вместо харчевни попадает в публичный дом. К нему подходит девушка с миндалевидными глазами и пытается погладить по щеке; он бросается прочь. Через год юноша отыскивает ее в Братиславе, но та предупреждает его, что больна сифилисом; тем не менее он настаивает на близости.

501

Дионисийское и аполлоническое — две стороны жизни культуры: динамично-экстатическое, порывистое, творчески-обновляющее, аморальное, отказывающееся от сложившихся форм и авторитетов и светлое, гармоничное, разумное начало, очищающее от страстей, выражающееся в чувстве меры и порядка и в созидании красоты законченных форм.

502

В ретроспективе (лат.).

503

Вильгельм Бакхауз (1884–1969) — немецкий пианист, дважды записал полный цикл фортепианных сонат Бетховена.

504

Альфред Дени Корто (1877–1962) — швейцарский пианист и дирижер. Услышанные в юности слова Антона Рубинштейна «Бетховена не играют, а заново сочиняют» воспринял как жизненный девиз.

505

Пабло Казальс (1876–1973) — каталонский виолончелист, дирижер, композитор, музыкальный и общественный деятель.

506

Аугартен — парк в Вене, созданный в XVIII в. по приказу императора Франца-Иосифа I.

507

Саладин (Аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа вад-Дин Абуль-Музаффар Юсуф ибн Айюб, в русской и западной традиции Саладин; 1138–1193) — султан Египта и Сирии, военачальник, мусульманский лидер XII в. Курд по происхождению.

508

Аверроэс (латинизированная форма имени Ибн Рушд Абуль-Валид Мухаммад ибн Ахмад аль-Куртуби; 1126–1198) — западноарабский андалусский философ.

509

Маздаизм (маздеизм) — название ряда древнеиранских религий, предшествующих зороастризму.

510

Велайат-е факих (попечительство законоведов) — современная шиитская государственно-правовая доктрина.

511

Махди — в шиизме «скрытый имам», который появится перед концом света.

512

Шариатмадари Мохаммад Казем (1905–1986) — шиитский богослов и иранский общественный деятель, один из пяти шиитских великих аятолл.

513

Эрфан. — Так в Иране называют теоретический суфизм, по типу более близкий к гносису.

514

Захир — батин — явленное — сокрытое, важные понятия мусульманской метафизики.

515

В прямом смысле (лат.).

516

Ахемениды — династия царей Древней Персии (705?–330 до н. э.).

517

Бруно Вальтер (1876–1962) — немецкий оперный и симфонический дирижер и пианист, с 1939 г. жил в США. Вальтер — давний друг Томаса Манна, в Мюнхене они жили по соседству, их дети ходили в одну школу. В 1913–1922 гг. Вальтер был «генеральмузикдиректором» Баварской оперы. Поздравляя великого дирижера с его семидесятилетием, писатель заметил: «Будь я рожден музыкантом, я сочинял бы музыку, как Цезарь Франк, и дирижировал — как ты».

518

Новелла Мериме — имеется в виду «Кармен», положенная в основу либретто оперы Бизе, созданного Анри Мельяком и Людовиком Галеви (племянником композитора Галеви).

519

Жак Франсуа Фроманталь Эли Галеви (1799–1862) — французский композитор, автор многих произведений, самое известное из которых — опера «Иудейка».

520

«Годы учения Вильгельма Мейстера» — второй по счету и самый длинный роман Иоганна Вольфганга Гёте. Его публикация в 1795–1796 гг. обозначила появление нового литературного жанра — романа воспитания.

521

Карлос Клайбер (1930–2004) — австрийский оперный и симфонический дирижер.

522

Сабир — средиземноморский торговый жаргон, состоящий из арабских, французских, итальянских и испанских слов.

523

Рома — одна из западных ветвей цыган. Художественная культура рома является одной из двух самых известных в мире цыганских культур.

524

Сакромонте — яркий и удивительно самобытный цыганский квартал на одноименном холме близ Гранады.

525

Альмохады — династия и государство в Северной Африке и мусульманской Испании (1121–1269).

526

Абенсерраги (Бану Саррадж) — влиятельный аристократический клан в Гранадском эмирате XV в.

527

Доменико Скарлатти (1685–1757) — итальянский композитор и клавесинист; провел бо́льшую часть своей жизни в Испании и Португалии.

528

Цыганская гамма (венгерская гамма) — лад с двумя увеличенными секундами.

529

Сасаниды — династия персидских правителей; Сасанидская империя просуществовала с 224 по 651 г.

530

Бахрам V Гур — правитель Ирана из династии Сасанидов; правил в 420/421–438/439 гг.

531

Мадам Созострис — персонаж поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля»; имя гадалки, совпадающее с именем египетского фараона Созостриса, Элиот заимствовал из комедии О. Хаксли «Желтый король».

532

Когда же смерть близка, // Напрасно убегаешь — // Так решено судьбой. // Неумолимы карты, все в них прочитаешь. // Ответ немой — жди смерти… // Да, если смерть близка, // Напрасно убегаешь, // Все в картах прочитаешь. // Ответ немой: жди смерти. // Опять, опять, опять мне смерть (фр.).

533

Mais si tu dois mourir… — ария Кармен из сцены гадания (3-й акт).

534

Ахурамазда — имя верховного божества зороастризма, творца всего доброго в духовном и материальном мире; он пребывает в горнем раю и в области «бесконечного света».

535

…каджарские керамические тарелки… — Периоду правления династии Каджаров (с конца XVIII в. по 1925 г.) соответствует «каджарский стиль» в искусстве керамики со своими ярко выраженными художественными и стилистическими особенностями.

536

Иль-де-Франс (фр. Ile-de-France) — букв.: остров Франции, Французский остров.

537

«Парижских дам язык длинней» — «Как ни болтливы иностранки — Парижских дам язык длинней» — строка из «Баллады о парижских дамах» Ф. Вийона (перевод В. Г. Дмитриева).

538

…втиснувшийся между двух домов виноградник… — Виноградники Монмартра имеют долгую и славную историю. Первое упоминание о них восходит к хроникам Х столетия. В XII столетии производством вина занимались настоятельницы расположенного на Монмартре бенедиктинского монастыря, и их вино поставляли к королевскому столу. Со временем монастырь обеднел, но виноград продолжал расти, а виноделие развиваться. До 1859 г. монмартрская территория не входила в состав Парижа, поэтому вино, продававшееся в тамошних кабачках, обходилось дешевле, чем в городе, ибо не облагалось ввозными пошлинами. Когда Монмартр стал частью французской столицы, площадь виноградников изрядно сократилась за счет застройки холма. Но усилиями меценатов на северной стороне лозу удалось сохранить, и хотя на «королевский стол» монмартрское вино больше не идет, его вполне можно пить. С 1934 г. в первую субботу октября на Монмартре традиционно проходит праздник нового вина, полученного с местных виноградников.

539

Номадизм — образ жизни кочевников, ставший одним из символов номадологии — концепции нового видения мира, предложенной Ж. Делёзом и Ф. Гваттари.

540

Ризома (фр. rhizome — корневище) — одно из ключевых понятий философии постструктурализма и постмодернизма, введенное Ж. Делёзом и Ф. Гваттари. Ризома фиксирует принципиально внеструктурный и нелинейный способ организации целостности, оставляя открытой возможность для имманентной автохтонной подвижности и, соответственно, реализации ее внутреннего креативного потенциала самоконфигурирования; ризома противостоит неизменным линейным структурам (как бытия, так и мышления), типичным для классической европейской культуры.

541

…теории Саида… — Основные теории Эдварда Вади Саида (1935–2003), американского интеллектуала арабского происхождения, изложены в его книге «Ориентализм» (1978).

542

На основании опыта (лат.).

543

Постколониализм (постколониальная теория) — междисциплинарное направление исследований, состоящее из анализа культурного наследия колониализма.

544

Хоми Бхабха (р. 1949) — американский исследователь постколониализма индийского происхождения.

545

Гаятри Чакраворти Спивак (р. 1942) — американский философ индийского происхождения, теоретик литературы, инициатор постколониальных исследований культуры и общества.

546

…летучие ковры студии «Дисней»… — Скорее всего, имеются в виду фильмы студии «Дисней» «Аладдин» и «Аладдин и король разбойников», а также аттракцион «Летучие ковры Аладдина» в Дисней-парках.

547

Максим Дюкан (1822–1894) — французский журналист, редактор журнала «Revue Nationale» и писатель; близкий друг Гюстава Флобера и Теофиля Готье.

548

Кучук Ханем (ок. 1850–1870) — знаменитая египетская красавица — танцовщица из Эсны, о которой упоминает Г. Флобер в своих записках о путешествии по Египту.

549

Луиза Коле (1810–1876) — французская писательница и поэтесса, хозяйка литературного салона, где собирались тогдашние знаменитости, со многими из которых у нее установились близкие отношения. В частности, восемь лет продолжался ее бурный роман с Г. Флобером, хотя письма они, пожалуй, писали друг другу чаще, чем встречались; красота и обаяние Луизы притягивали Флобера, но ее взрывной характер отталкивал его. Несмотря на страстное желание красавицы, Флобер на ней не женился.

550

Филы — остров посреди Нила, где, по преданию, погребен Осирис. Храм в Филах считался посвященным Изиде. В XX в. храм был разрушен в ходе строительства Асуанского гидроузла.

551

Орас Верне (1789–1863) — французский художник и дипломат.

552

Теодор Шассерио (1819–1856) — французский художник, соединивший в своем творчестве черты неоклассицизма и романтизма; побывал в Алжире, где создал ряд примечательных ориенталистских композиций.

553

Халил-Бей (Халил Шериф-паша; 1831–1879) — турецкий дипломат и известный коллекционер живописи; в 1868 г. в связи с финансовыми трудностями продал свою коллекцию.

554

Ахмад Фарис аш-Шидиак (1804–1887) — арабский писатель и поэт.

555

Жанна де Турбе (в замужестве графиня де Луан; 1837–1908) — французская куртизанка, одна из самых влиятельных дам времен Второй империи и начальных десятилетий Третьей республики.

556

Осман Хамди (1842–1910) — турецкий живописец, известный археолог, основатель и директор Стамбульского археологического музея и Академии искусств в Стамбуле.

557

Кампосанто (ит. camposanto) — кладбище.

558

Телемское аббатство — утопическое аббатство, единственным правилом устава которого является девиз «Делай что хочешь»; описано Франсуа Рабле (1494–1553) в первой книге романа «Гаргантюа и Пантагрюэль».

559

…последователи линии имама… — Речь идет об имаме Хомейни.

560

САВАК — Министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Мохаммеда Реза Пехлеви.

561

…покойному маршалу Франции… — Имеется в виду Луи Юбер Гонзалв Лиоте (1854–1934) — французский военачальник, маршал Франции (с февраля 1921 г.), министр обороны Франции с 12 декабря 1916 г. по 14 марта 1917 г., известный своим участием в колониальных войнах в Индокитае и Марокко. В 1912 г. был избран членом Французской академии.

562

Шарль-Анри де Фушекур — специалист по классическим языку и литературе Персии, заслуженный профессор в Университете Paris III-Sorbonne Nouvelle, автор полного перевода «Дивана» Хафиза.

563

Жак Жан Мари де Морган (1857–1924) — французский археолог, который вел раскопки в Иране, Закавказье, Египте, Индии.

564

Марсель-Огюст Дьёлафуа (1844–1920) — французский археолог, известный своими раскопками в Сузах.

565

Лахути — поэтический псевдоним одного из знаменитых персидско-таджикских поэтов XX в.

566

Рупуш — головной платок.

567

Джамшид Амузегар (1923–2016) — иранский экономист и политик, занимавший пост премьер-министра Ирана с 7 августа 1977 г. по 27 августа 1978 г.

568

Огюстен Берк (р. 1942) — французский географ, востоковед и философ.

569

Дидье Лазар (1910–2004) — французский социолог и литератор.

570

Ниаваран — дворцовый комплекс, расположенный на севере Тегерана, состоит из нескольких зданий и памятников культуры.

571

Мухаррам — первый месяц мусульманского календаря. Первые десять дней мухаррама считаются благословенными, десятый день мухаррама у шиитов является траурным, в этот день отмечается убиение Хусейна в битве при Кербеле.

572

Имам Хусейн (626–680) — внук пророка Мухаммеда, третий шиитский имам; был убит в битве при Кербеле. Признан величайшим мучеником ислама. Каждый год 10-го мухаррама отмечается траур по Хусейну.

573

Партия Туде (туде — букв. «масса, народ») — марксистско-ленинская партия, действовавшая в Иране с 1941 г., ее преемницей в 1965 г. стала НПИ — Народная партия Ирана. С 1983 г. запрещена в Иране и ушла в подполье.

574

Дей — десятый месяц иранского календаря, состоит из 30 дней и является первым зимним месяцем. В григорианском календаре соответствует 22 декабря — 20 января.

575

Форуг Фаррохзад (1935–1967) — иранская поэтесса и кинорежиссер.

576

Никому нет дела до цветов, никому нет дела до рыбок, никто не хочет поверить в то, что сад погибает (перевод В. Полещука).

577

Шапур Бахтияр (1914 или 1915–1991) — иранский политик, последний премьер-министр режима Пехлеви.

578

Мохаммед Мосаддык (1882–1967) — демократически избранный премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 г., пытавшийся проводить прогрессивные реформы, в том числе национализацию нефтегазового сектора, за что был свергнут в результате переворота, организованного спецслужбами США и Великобритании (операция «Аякс»).

579

Топкапы (устар. Сераль) — главный дворец Османской империи до середины XIX в. Расположен в историческом центре Стамбула.

580

Газель — лирическое стихотворение; обычная тематика газели — любовь, вино и красота. Как жанровая форма — небольшое стихотворение от 5 до 14 бейтов, стихов, состоящих из двух полустиший. В зачине, который называется «матла газели», рифмуются оба полустишия, далее только вторые — по формуле aabacada. Последний бейт газели, как правило, содержит «подпись» — имя поэта — и называется «макта». Иногда поэт переносит подпись в предпоследний бейт.

581

Мехди Базарган (1908–1995) — иранский политический деятель, премьер-министр временного правительства Исламской Республики Иран.

582

Моджахеды иранского народа — Моджахедин-е халк, иранская леворадикальная организация, ведущая борьбу против Исламской Республики Иран.

583

Сангак («хлеб на камнях») — хлеб, который готовится в печи на раскаленной гальке, большие, плоские, прямоугольные ломти, закругленные с одного конца.

584

Садек Хальхали (1926–2003) — иранский религиозный деятель, аятолла и судья, одна из важных фигур Исламской революции в Иране 1979 г., ставший после нее председателем Верховного суда страны.

585

Ахмад Шамлу (1925–2000) — персидский поэт, писатель, литературный критик и переводчик.

586

Басидж — иранское полувоенное ополчение, одна из пяти так называемых сил в составе корпуса Стражей Исламской революции. Основано в 1979 г., после Исламской революции в Иране.

587

Хиджра — мусульманское летоисчисление, ведущее начало от 16 июля 622 г., даты переселения пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину. Календарь летоисчисления по хиджре является лунным, и перевод его дат на григорианский требует особых вычислений; в Иране действует так называемая солнечная хиджра, и, чтобы перевести дату солнечной хиджры, достаточно прибавить число 621 к указанной дате.

588

Жан Дюринг (р. 1947) — французский музыковед, руководитель Национального научно-исследовательского центра. 9 лет жил в Иране, изучал народную музыку, осваивал исламское мировоззрение. В 1981 г. вернулся во Францию.

589

Джанроберто Скарчиа (р. 1933) — итальянский востоковед, переводчик Хафиза.

590

Алессандро Баузани (1921–1988) — итальянский востоковед, религиовед и переводчик.

591

Наим Фрашери (1846–1900) — албанский поэт и прозаик. Выдающийся деятель албанского национального возрождения.

592

«Ходить под парусом и под пара́ми» — буквальный перевод выражения «Marcher a la voile et a la vapeur» (фр.), в переносном смысле означающего «быть бисексуальным».

593

Альмея — танцовщица, певица и женщина-музыкант высокого ранга, которая в гаремах арабского Египта развлекала богатых женщин и знатных господ.

594

Эфеб — в древнегреческом обществе юноша, достигший возраста, когда он обретал все права гражданина (16 лет, в Афинах — 18), становясь членом эфебии, общности молодых людей — граждан полиса.

595

Исна (Эсне) — город на западном берегу Нила, в 54 км к югу от Луксора.

596

Джордж Уильям Кертис (1824–1892) — североамериканский писатель.

597

«Записки путешественника по Нилу» (англ.).

598

Хорошо (ит.).

599

Единственное итальянское слово, которое она знала (англ.).

600

Хавейл — египетский танцор-мужчина, переодетый в женское платье.

601

Рhilia (фили́я) — древнегреческое слово, часто переводимое как «дружба» или «любовь»; однако оно обозначает не только «дружбу», но и «дружественность», «расположение», «притяжение», «влечение».

602

Аgape (ага́пе) — древнегреческое слово, переводимое как «любовь», понимаемая преимущественно как любовь к Богу.

603

Перевод Д. Минаева.

604

Марианна фон Виллемер (1784–1860) — австрийская актриса и танцовщица, поэтесса, супруга банкира Иоганна Якоба фон Виллемера. Иоганн Вольфганг Гёте увековечил ее в своей «Книге Зулейки» в «Западно-восточном диване» (1819), куда вошли и некоторые написанные ею стихи.

605

«Перечти мои творенья, сам я двойственно един» — строки из стихотворения И. В. Гёте «Гинкго билоба» (перевод Д. Минаева).

606

Путник, странник (нем.).

607

Хатем и Зулейка — центральные образы «Книги Зулейки», входящей в состав «Западно-восточного дивана» И. В. Гёте; комментаторы считают, что если под образом Зулейки скрывается Марианна фон Виллемер, то Хатам — сам Гёте. В литературах мусульманского Востока, особенно в персидской, имя Зулейки (Зулейхи) обычно выступает в паре с именем Йусуфа — библ. Иосифа Прекрасного, и пара Зулейка — Хатем новация Гёте.

608

Сарга Мусса (р. 1960) — швейцарский литературовед, востоковед.

609

Виланд и его «Джиннистан». — Речь идет о сборнике Кристофа Мартина Виланда (1733–1813) «Джиннистан, или Избранные сказки про фей и духов».

610

Рудольф Штайнер (1861–1925) — австрийский доктор философии, эзотерик, оккультист, основоположник антропософии.

611

Генрих Фридрих фон Диц (1751–1817) — прусский дипломат, востоковед и библиофил, автор книги «Denkwürdigkeiten von Asien in Kunsten und Wissenschaften» («Достопримечательности Азии в искусстве и науке»).

612

Карл Фридрих Шинкель (1781–1841) — немецкий архитектор, художник.

613

Санкт-Пёльтен — городок в Австрии.

614

27 декабря 1985 г. билетная касса «El Al» в венском аэропорту подверглась атаке палестинских террористов.

615

Абу Нидаль (1937–2002) — палестинский националист и опаснейший террорист.

616

Луиджи Даллапиккола (1904–1975) — итальянский композитор, пианист и педагог.

617

Ападана — большой зал дворца в Персеполе, площадью около 1000 кв. метров, с крышей, поддерживаемой 72 колоннами высотой 24 метра.

618

…Хайям… забытый математик из Хорасана… — На мусульманском Востоке Хайям — в первую очередь математик, далеко не забытый. Как поэт он ценился гораздо меньше и обрел славу на родине действительно после того, как переводы Фицджеральда прославили его на Западе.

619

Перевод А. Полякова.

620

Мейхана — кабак, питейный дом.

621

Гетероним — имя, используемое автором для части своих произведений, выделенных по какому-либо признаку, в отличие от других произведений, подписываемых собственным именем или другим гетеронимом.

622

Перевод А. Полякова.

623

Парвиз Месхатьян (1955–2009) — иранский музыкант и композитор.

624

Томбак — небольшой цилиндрический барабан.

625

Гуше (букв. «угол») — фиоритура.

626

Рефрен — радиф, часть слова, слово или оборот, повторяющийся в конце каждого стиха.

627

Перевод А. Полякова.

628

Перевод А. Полякова.

629

Исмаилизм — одна из основных ветвей шиитского ислама, возникшая в середине VIII в.; вплоть до последнего времени (30-е гг. XX в.) оставалась плохо изученной в силу того, что оригинальные труды исмаилитских авторов оставались недоступными, поскольку тщательно скрывались исмаилитскими общинами от посторонних взглядов. В учении исмаилитов центральное место занимает концепция имамата. В исмаилизме праведными считаются семь имамов, в отличие от четырех у суннитов и двенадцати — ушиитов.

630

Аламут — горная крепость, центр общины исмаилитов в Персии, пала в XIII в. в результате нашествия монгольских завоевателей.

631

Дастгах, сегах, чаргах — названия ладов классического макама.

632

«Книга царей» («Шахнаме») Фирдоуси — грандиозная поэма Абулькасима Фирдоуси (написана в 976–1011 гг.), национальный эпос иранских народов, где описана история Ирана от древних времен до проникновения ислама в VII в. Работая над произведением, Фирдоуси использовал древнеиранские мифы, Авесту. Он включил в поэму также тысячу бейтов, написанных его предшественником Дакики, погибшим в молодости и не успевшим завершить свой труд.

633

Альба (обада) — утренняя песня, в противоположность серенаде, песне вечерней.

634

Ханс Бетге (1876–1946) — немецкий поэт, переводчик восточных литератур.

635

Виктор Ульман (1898–1944) — австрийский и чешский композитор еврейского происхождения.

636

«Песни Мирзы Шафи» Рубинштейна… — А. Рубинштейн, побывав у Листа в Веймаре, создал подлинный шедевр, навсегда вошедший в русскую романсовую классику. Из книги Боденштедта композитор отобрал 12 текстов и назвал «ZwoelfLieder des Mirsa Schaffi aus dem persischen von Bodenstedt». С таким названием сборник вышел из печати весной 1855 г. Позднее, в русском переиздании, он получил название «Персидские песни».

637

Фридрих Боденштедт (1819–1892) — немецкий писатель, переводчик и поэт.

638

Жюль Буассьер (1863–1897) — французский писатель и журналист.

639

Перевод А. Полякова.

640

Альбер де Пувурвиль (наст. имя Альбер Пюйу, граф де Пувурвиль; 1862–1939) — более известен под именем Матжиои. Один из основателей современного традиционализма, один из информантов и учителей Рене Генона.

641

«Циндао» — пиво, произведенное китайской пивоваренной компанией «Циндао»; название пива использует старую транслитерацию Французского института Дальнего Востока — Тsingtao.

642

Цзяо-Чжоу (Kiautschou) — германская колония в Цинском Китае, существовавшая с 1898 по 1914 г., затем в результате осады перешла к Японии.

643

«Боксеры» (ихэтуани, «отряды гармонии и справедливости») — подняли восстание против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая.

644

«Юнгло та-тьен» — «Великие документы эпохи Юнлэ» — самая большая неэлектронная энциклопедия в истории человечества. Созданная по приказу китайского императора Юнлэ в 1403–1408 гг., она включала содержание всех книг, имевшихся в императорской библиотеке, включая канонические, исторические, философские и художественные произведения.

645

Аннам (протекторат Аннам) — невьетнамское наименование территории, занимавшей северную часть современной Республики Вьетнам в период китайской колонизации («Аннам дохофу», 679–757 и 766–866) и самую узкую центральную часть современной Республики Вьетнам в период французской колонизации Индокитая 1874–1949 гг.

646

Жан-Теофан Венар (1829–1861) — святой Римско-католической церкви, священник, мученик, член миссионерской конгрегации «Парижское общество заграничных миссий».

647

Парижское общество заграничных миссий (фр. Missions Étrangères de Paris) — миссионерская организация Римско-католической церкви, организующая и объединяющая католических миссионеров (священников и мирян), желающих работать в странах Азии.

648

Хананейский гигант — считается, что святой Христофор был огромного роста, а возможно, даже киноцефалом.

649

Иоганнес Грубер (1623–1680) — австрийский священник, иезуит, миссионер, исследователь Китая и Тибета.

650

Эварист-Режи Гук (1813–1860) — французский миссионер и путешественник, автор трудов по истории, географии и религиозной истории Китая и Тибета.

651

Франсуа Куперен (1668–1733) — французский композитор, органист и клавесинист.

652

Музикферайн — центр классической музыки в Вене. Его здание на площади Карлсплац, построенное в 1870 г., напоминает античный храм.

653

Беотиец — житель Беотии, области Греции, с главным городом Фивы. Жители Беотии были известны отсутствием остроумия, что приписывалось сырому климату и тяжелому воздуху.

654

Раклет — швейцарское национальное блюдо, которое, как и фондю, готовится из расплавленного жирного сыра.

655

Берт Фрагнер (р. 1941) — австрийский ученый, специалист по Ирану.

656

Го — логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае, по разным оценкам, от 2 до 5 тысяч лет назад и в XX в. распространившаяся по всему миру.

657

Михраб — в исламской архитектуре молитвенная ниша в стене мечети, обращенной к Мекке.

658

Александра Давид-Неёль (1868–1969) — французская оперная певица, поэтесса и композитор, более известная как путешественница, писательница и исследовательница Тибета.

659

Дхарма — «учение», «закон», важнейшее понятие индийской философии и индийских религий. Дхарма является совокупностью установленных норм и правил, соблюдение которых необходимо для поддержания космического порядка.

660

Сангха — название буддийской общины. Этот термин может употребляться для обозначения религиозного братства в целом. В более узком смысле — сонм существ, достигших определенной степени просветления.

661

Ибн Нагрила — Иехосеф ха-Нагид (Юсуф ибн Нагрила, Иосиф Абу-Хусейн; 1035–1066) — визирь при дворе гранадского эмира. О литературной деятельности Ибн Нагрилы ничего не известно.

662

Хенералифе — бывшая загородная резиденция эмиров династии Насридов, правивших Гранадой в XIII–XIV вв.

663

Раст, байати и хеджази — названия традиционных макамов восточной музыки.

664

Старого друга (англ.).

665

Унс — дружба, приязнь.

666

Мунир Башир (1930–1997) — иракский музыкант, виртуоз игры на уде.

667

Севдалинка — традиционный фольклорный жанр городской любовной песни боснийских мусульман. Являясь транснациональным боснийским символом, севдалинка популярна также в странах бывшей Югославии. Синоним севдалинки — севдах — настроение, состояние ума и души, вызванное слушанием севдалинок. Название происходит от турецкого слова «севда», означающего «любовь», «желание».

668

Фаду — особый стиль традиционной португальской музыки, эмоциональной доминантой которого является сложное сочетание чувств одиночества, ностальгии, грусти и любовного томления, называемое по-португальски «саудади».

669

Дукха — «беспокойство», «страдание». Играет центральную роль в буддизме, где четыре благородные истины о страдании преподаются как ключ для достижения конечной цели — нирваны, освобождения от страданий.

670

Тинтин — молодой репортер с характерным чубом, главный герой серии комиксов «Приключения Тинтина», над которыми бельгийский художник Эрже работал с 1929 г. до конца 1970-х.

671

Савда — это слово также переводится как «любовная страсть».

672

Сафвет-бег Базаджик (1870–1934), известный как Мирза Сафвет — боснийский писатель, отец боснийского ренессанса, один из наиболее ценимых поэтов Боснии и Герцеговины.

673

Химзо Половина (1927–1986) — боснийский певец и песенный автор.

674

Такла-Макан — пустыня на западе Китая.

675

Кашгар — городской уезд в городском округе Кашгар Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая.

676

Ваханский коридор — узкая полоса земли в Восточном Афганистане, в районе Вахан провинции Бадахшан.

677

Святой Иосиф из Купертино (Джузеппе из Копертино; 1603–1663) — итальянский монах-францисканец, почитается как мистик и святой. Согласно легенде, был очень глуп, но при этом склонен к левитации и экстатическим видениям.

678

«Зогар» («Книга сияния», II в.) — литературный памятник еврейского народа на арамейском языке, главный источник учения каббалы.

679

…нет пещеры, где можно проспать двести лет… — Намек на пещеру Семи спящих: семь юношей, живших в Эфесе, отказались приносить жертвы языческим богам и вынуждены были скрываться в пещере у подножия горы Пион. Их заживо замуровали в пещере, где они и проспали свыше двухсот лет, по христианским легендам, и свыше трехсот — по мусульманским.

680

Сабии — в ближневосточной традиции религиозная группа, упоминаемая в Коране как принадлежащая к людям Писания наряду с иудеями и христианами.

681

Масуди (Абуль-Хасан Али ибн аль-Хусейн аль-Масуди; ок. 896–956) — арабский историк, географ и путешественник.

682

Будасаф — имя Будды Гаутамы (Сиддхартха) в арабской версии легенды о Варлааме и Иоасафе, согласно которой языческий царевич Иоасаф, обращенный в христианство пустынником Варлаамом, обращает и свой народ, а затем уходит в пустыню. Под именем Иосафа выведен сам Будда.

683

Бодхисаттва — в буддизме существо (или человек), принявшее решение стать буддой для блага всех существ. Путь бодхисаттвы прошли будды прошлого и Будда Шакьямуни — будда современного периода.

684

Марпа-переводчик — Марпа Чокьи Лодрё (1012–1097) — лама-мирянин, который принес из Индии в Тибет многие элементы буддийского учения Ваджраяны.

685

Миларепа — Миларепа Шепа Дордже (1052–1135), учитель тибетского буддизма, знаменитый йог-практик, поэт, автор многих песен и баллад, до сих пор популярных на Тибете. Его учителем был Марпа-переводчик.

686

Гомпа — сооружение для духовного обучения. Гомпами часто называют комнаты для медитаций в городских буддийских центрах.

687

Артур Шницлер (1862–1931) — австрийский писатель, драматург.

688

Исаак Зингер (Исаак Башевис-Зингер; 1904–1991) — американский еврейский писатель.

689

Исроэл Иешуа Зингер (1893–1944) — еврейский писатель, старший брат Исаака Башевиса Зингера.

690

«Пагоды» — пьеса из фортепианного цикла К. Дебюсси «Эстампы».

691

Ликвор (цереброспинальная жидкость, спинномозговая жидкость) — жидкость, окружающая головной и спинной мозг и заполняющая пространство между двумя их оболочками — паутинной и мягкой. Ликвор защищает эти органы от механических воздействий, поддерживает обменные процессы между кровью и центральной нервной системой.

692

Тома — трувер, автор «Романа о Тристане» (1175).

693

Бераваны — племя, обитающее на острове Борнео (Калимантан); живет за счет земли, практикует охоту за головами.

694

Дик аль-Джинн (Абд аль-Салам ибн Рахбан аль-Химси; 777 — ок. 850) — арабский поэт из Хомса, темная личность, возможно, был влюблен в христианку; вел распутный образ жизни.

695

Каруна — категория буддийской философии, означающая сострадание к людям и другим живым существам.

696

Перевод А. Полякова.

Content

Матиас Энар
Компас

23:10

23:58

0:55

2:20

2:50

3:45

4:30

5:33

6:00

Благодарности

Примечания