Дженнифер Роу

Мертвая хватка

Jennifer Rowe

STRANGLEHOLD

© Jennifer Rowe, 1995

© Перевод. Т. А. Осина, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

С любовью и благодарностью Бобу

Пролог

Макс Талли дал своему дому название: «Третье желание». Оно вызвало удивление и интерес не только в узком кругу друзей и знакомых, но и в обширном, не поддающемся точному определению сообществе преданных поклонников – слушателей национального радио. Ни один человек, включая давнюю соведущую Изу Траби и столь же давнего продюсера Ангуса Бердвуда, знавшего Макса как никто другой, не представлял, что резкий, упрямый, острый на язык Талли способен таить в душе желания. Страсти – да. Ради воплощения страстных устремлений он действовал быстро и решительно, не заботясь о приличиях и последствиях. Потребности – разумеется. Все они удовлетворялись энергично, щедро, а если сталкивались с препятствиями в виде потребностей других людей, то и безжалостно. Но желания? Эфемерная субстанция, свойственная сказочным феям и мечтательным чудакам? Нет, для Макса это слишком мелко.

И все же дом получил название «Третье желание» – если вдуматься, чрезвычайно интригующее. Действительно, поскольку есть третье желание, то непременно должны существовать первое и второе. Друзья и враги – надо заметить, что Макс не испытывал недостатка ни в тех, ни в других, – размышляли, обсуждали, шутили, а потом без стеснения задавали вопросы. Как и журналисты, являвшиеся взять интервью якобы по поводу нового дома, а на самом деле в надежде услышать пикантные подробности о прекрасной таинственной незнакомке по имени Ингрид, с которой Макс в последнее время часто появлялся. Впрочем, в ответ на вопросы он лишь заразительно хохотал. Его смех плохо сочетался с невысокой жилистой фигурой и худым загорелым обезьяньим лицом. Он снисходительно объяснял:

– Дорогая (или «дружище», если спрашивал мужчина), я впервые побывал на море в десять лет. Всю жизнь провел в Сиднее, однако пляж видел лишь на картинках. Верите? И вот в десятый день рождения наконец-то решился прогулять школу и отправиться в Бонди. Сам не знаю зачем. Просто так. А когда очутился на белом горячем песке, долго стоял неподвижно, не понимая, что со мной происходит. – Он качал головой и надолго умолкал, погрузившись в воспоминания. – Представьте: одинокий, никому не нужный тощий паренек без гроша за душой вдруг оказался лицом к лицу с Тихим океаном. Загадал три желания и поклялся исполнить их. Абсолютно серьезно, без тени игры или шутки. – Маленькие темные глаза за стеклами очков в роговой оправе смягчались, голос затихал.

– Прекрасный дом на берегу, – прервал журналист затянувшуюся паузу. – Составлял третье желание?

Макс кивал и окидывал взглядом сияющий дворец на вершине скалы, откуда открывался вид на безбрежный голубой океан. В стеклах очков блестело солнце.

– Потребовалось тридцать лет, но я все-таки получил его.

– А как насчет двух других желаний?

Снова низкий смех и широкая, напоминающая волчий оскал улыбка с проблеском золота.

– Ха! Второе желание – стать до неприличия богатым и знаменитым. О чем еще может мечтать бедный мальчишка?

– Оно тоже исполнилось?

– Да. Полагаю, что так.

– А первое?

Легкая гримаса, быстрый взмах руки.

– Что ж, два из трех – не так уж и плохо, правда? Не пора ли что-нибудь выпить? Знаете, недавно встретил одного парня…

Незаметно разговор переходил на другие темы. Лишь когда посетитель – очарованный, завороженный, польщенный, изрядно озадаченный – возвращался в город, перед глазами возникал образ нищего мальчика на берегу океана. Хозяин дворца представал в новом облике. Глубоко тронутый, журналист приникал к рулю и осторожно вел машину по узкому серпантину, опасно нависавшему над морем. Удивительный человек этот Макс Талли. Что за жизнь. Что за тайна? Какими мыслями полнится его голова? Каким было первое желание? О чем мечтал?.. И так далее. Вопросы возникали бесконечной чередой: в этом и заключался замысел кудесника.

«Третье желание» стало важной вехой в жизни Макса Талли. То обстоятельство, что он отлично знал, как использовать дом в рекламных целях, ничего не меняло. Тогда, на пляже Бонди, действительно настал незабываемый момент: тучи несчастного убогого детства разомкнулись, пропустив луч мечты и надежды. А по-настоящему Макс мечтал только о доме.

Достижение цели потребовало времени, энергии и денег. Покупка защищенного от посторонних взглядов, расположенного на обрыве особняка с живописным видом на океан и одним-единственным соседом оказалась самой простой частью проекта. Продававшие дом пожилые супруги Клайв и Мэри Скиннер пришли в восторг от знаменитого Макса Талли.

Нельзя сказать, что Мэри и Клайв сразу согласились продать дом, но дочь давно звала переехать поближе, в Таггерах, и они наконец-то решились. К тому же взбираться по высокой лестнице с каждым годом становилось труднее. Все это так. Но, с другой стороны, Клайв построил дом собственными руками. Здесь родились и выросли Сандра и Билл. Тут прошли почти пятьдесят лет жизни. С агентом по торговле недвижимостью супруги связались главным образом ради того, чтобы узнать цену и обдумать возможность продажи.

Однако уже на следующий день агент позвонил и попросил разрешения привезти клиента, заинтересованного в приобретении дома в этом районе. Более того, заинтересованного в приобретении именно их дома. Узнав имя покупателя, Мэри и Клайв не смогли отказать. Еще бы! Почти десять лет, изо дня в день, они слушали по радио голос Макса Талли. Этот обаятельный, остроумный человек стал частью их жизни, едва ли не членом семьи.

Когда Макс приехал, то действительно оказался почти родным. Позднее Мэри и Клайв рассказывали, что с трудом поверили собственным глазам: вольготно расположившись в старинном глубоком синем кресле, Талли беседовал так же свободно и увлекательно, как в эфире, а вот внешность слегка удивила: Макс выглядел в большей степени джентльменом, чем представлялся по голосу, и в то же время оказался значительно миниатюрнее. Впрочем, последняя особенность быстро утратила значение. Гость заговорил о доме, не скрывая, что давно влюблен в это восхитительное место, и сразу предложил такую сумму, о какой мистер и миссис Скиннер даже не мечтали.

Прежде чем принять окончательное решение, Мэри и Клайв хотели бы спокойно подумать. Что ни говори, а расставаться с родным гнездом непросто. К сожалению, Макс (а он настоял именно на таком обращении) ждать не мог. Покупать нужно было сейчас же, немедленно. Они даже не поняли причину спешки. Клайв решил, что дело в работе, налогах или еще в чем-то подобном. Мэри не сомневалась, что Макс очень скучает по маленькой дочери, оставшейся с матерью, его бывшей женой. Она помнила, как он сказал, что развод – это ужасно, и как хорошо, что они с Клайвом нашли друг друга и вместе идут по жизни и в радости, и в горе. Мэри уточнила, что пятьдесят лет брака незаметно пролетели в этом доме, а Макс задумчиво заметил, что здесь чувствуется любовь и царит настоящая семейная атмосфера. После этих слов Мэри стало жаль человека, которому ни слава, ни деньги не принесли настоящего счастья.

В кухне, убирая чайную посуду, Мэри и Клайв тихо переговаривались с агентом, а Макс сидел в гостиной и смотрел на океан. Агент уверенно заявил, что второго такого шанса не представится. И они решились на продажу. Вот так, сразу, не оставив себе времени на сомнения. Вообразили, в какой восторг придет Макс, услышав о согласии. И он действительно очень обрадовался. Горячо пожал руку Клайву, а Мэри крепко обнял, расцеловал в обе щеки и прошептал слова благодарности. И вот через шесть недель Мэри и Клайв с легким головокружением и подписанным мистером Талли чеком отправились на поиски лучшей жизни.

В тот же день Макс явился в дом, отныне безраздельно принадлежавший ему, остановился в гостиной возле окна, сунул руки в карманы и, глядя на океан, вспомнил Мэри и Клайва. Чудесная пожилая пара. Трудолюбивые, добрые люди. Хотелось, чтобы в Таггерахе они нашли новое счастье. Медленно прошел по дому, с удовольствием осматривая простые пропорции трех спален – розовой, голубой и лимонной; восхитился сверкающей чистотой старомодной кухни с застекленными шкафами; по достоинству оценил пресс для белья, спрятанный в нише холла. Мебели уже не было, однако атмосфера дома волновала ничуть не меньше, чем во время первого визита.

Выйдя, Макс сорвал возле крыльца несколько цветков гардении, и сладкий аромат наполнил салон машины. Жаль, что роскошный куст не переживет завтрашнего разрушения. Нужно будет обязательно посадить новый.

Воплощение своей мечты Макс увидел в журнале – в рекламе какого-то ликера. Розовый дом выгибался навстречу океану подобно роскошному лайнеру. Золотистый свет множества огромных окон падал на гребни зеленоватых волн и встречался с лучами заходящего солнца. Красивую картинку и фотографию места Макс показал четырем знаменитым архитекторам. Сэмюэл Най покачал лохматой головой и сразу отказался. Линли Смит поправил галстук, вежливо выслушал, а через шесть дней прислал записку с извинениями: к сожалению, только что получил другой срочный заказ. Худой энергичный Джонатан Чемберс выразил энтузиазм, лично осмотрел место строительства и вскоре представил проект, напоминавший первоначальный образ лишь постольку, поскольку в его доме тоже присутствовали стены, крыша и обращенные к морю большие окна. Заявил, что дух замысла полностью сохранен. Возразив, что никакого духа не осталось и в помине, Макс послал архитектора куда подальше.

Гектор Пейн с первого взгляда удивил прической: оставшиеся вокруг обширной лысины волосы он не стриг, а связывал в длинный тонкий «хвост». Выслушав предложение, архитектор широко улыбнулся, сказал: «Почему бы и нет, если деньги не проблема?» – и принялся подробно выяснять количество спален и ванных комнат. Пять спален наверху, пояснил Макс, все со смежными ванными. Еще две ванные комнаты внизу. Квартира экономки. Кабинет с прилегающей звуконепроницаемой радиостудией. Приличная удобная кухня, где можно свободно двигаться, – хозяин любит готовить. Бильярдная. Бассейн. Просторная светлая гостиная с видом на море, где не стыдно принимать гостей. Как звучит? Перебрасывая карандаш из руки в руку, Гектор Пейн ответил, что звучит как лучшая на свете музыка. Вечером, по пути домой, купил бутылку дорогого шампанского и розы жене. За ужином сказал, что, если дело выгорит, будет великолепно, и жена улыбнулась. Она занималась журналистикой и в последнее время часто пребывала в дурном расположении духа, но розы любила, как и французское шампанское. Да и самого Гектора тоже.

– Каков Макс Талли в жизни? – спросила жена. – Так же груб, как в эфире?

– Еще грубее. И значительно меньше, чем представляется по голосу. Однако есть в нем нечто…

Жена глубокомысленно кивнула и снова наполнила бокалы. Верхняя пуговица на блузке как-то сама собой расстегнулась.

– Говорят, в постели он просто зверь, – заметила она. – Самый настоящий зверь. Барбара Байерс рассказывала…

– К чертям Барбару Байерс! – усмехнулся Гектор, разгоряченный шампанским и перспективой больших денег. – Сейчас увидишь, кто здесь зверь, женщина!

Он потянулся через стол, жена довольно рассмеялась и руку не оттолкнула.

Следующие несколько месяцев Максу пришлось направлять поток своей безграничной энергии на достижение поставленной цели: воплотить в реальность милые рисунки Гектора Пейна. К счастью, Талли любил хорошую драку и никогда не уставал от преодоления трудностей. Блестя прикрытыми стеклами очков маленькими черными глазками, он набрасывался на каждого нового оппонента своей мечты подобно неутомимому гладиатору, разящему одного противника за другим. Радуясь победам кумира, сочувствуя ироничным отчетам о временных неудачах и редких поражениях, слушатели изо дня в день преданно внимали рассказам о битвах с муниципалитетом, стычках с соседом, спорах с водопроводчиками, пререканиях с электриками, дискуссиях с поставщиками строительных материалов, переговорах с телефонной компанией. И не только внимали, но и звонили в студию, чтобы пожелать стойкости и успеха. Делились увлекательными воспоминаниями о собственных попытках построить беседку, перголу, домашний офис, флигель для бабушки или дорожку, убрать деревья, выкопать погреб или развести кур, вопреки злой воле соседей. Единомышленники пылко осуждали очевидное стремление местных властей пресечь любое яркое, полезное, практичное или интересное начинание в пользу тусклых, а порой и откровенно безобразных, проектов. Доброжелатели давали ценные советы, призывали на помощь Бога и присылали по почте пироги.

Сидя в кухне чистого, опрятного дома, вот уже почти два года принадлежавшего ей одной, Соня Талли пила чай и между выпусками новостей, беседами с гостями, музыкой и прогнозами погоды слушала отчеты бывшего мужа о строительных буднях, больше напоминавших боевые сводки. Когда в эфире звучали голоса восхищенных слушателей, а в ответ раздавался низкий, густой смех Макса, губы ее сжимались в тонкую линию. Вся эта история с новым домом вполне в его духе. Он просто не мог жить без проблем. Почему не купить готовый особняк? Денег у него достаточно. А уж если строить, то почему не так, как нормальные люди? Зачем затевать ненужную суету, создавать лишние проблемы? Почему у Макса все должно быть особенным, из ряда вон выходящим? Можно подумать, будто обычные вещи его недостойны. В душе росла и зрела неприязнь.

Всегда, всегда Макс был таким. Отец предупреждал еще до свадьбы… Да, папа уже тогда все знал и говорил: «Тебе придется крепко держать его, Соня. Потребуется немало сил. Не хочу сказать, что парень совсем плох: сердце у него доброе, – но не забывай, что твоих преимуществ у Макса нет. Вряд ли можно целиком на него положиться».

Бедный папа! Разумеется, он не ошибся. И, несмотря на слова о добром сердце, наверняка попытался бы помешать свадьбе… если бы не ребенок. Но в девятнадцать лет Соня оказалась в положении, так что даже если бы не влюбилась по уши, все равно вышла бы замуж. Об абортах в те дни лишь шептались по углам, а о том, чтобы растить ребенка одной, не могло быть и речи. Позор убил бы мать и помешал карьере отца. Разумеется, отдать Уэнди в чужую семью Соня даже не помышляла.

Она и сама была почти ребенком, не понимала, во что ввязывается. С ума сходила по Максу, который отличался от ее прежних парней и оттого казался чарующе экзотичным. По сравнению с ним остальные выглядели такими… молодыми. Соня вспомнила, как в ресторане «Сирень» он явился на смену прежнему кондитеру, и все вокруг мгновенно изменилось. Она и представить не могла, что работа бывает настолько интересной. Как и прежде, шесть дней в неделю приходила к восьми тридцати, но теперь вместо ворчливого старого Фреда, от которого доброго слова не дождешься, в кухне царствовал божественный Макс: без устали месил тесто; дюжинами лепил торты, пироги, кексы и булочки; в белой футболке парился возле духовки, насвистывая и напевая, поигрывал мускулами; улыбался, поддразнивал и сыпал бесконечными шутками.

Нет, красивым он не был. Соня знала это. Но никто прежде не заставлял ее смеяться с утра и до вечера. Никто не флиртовал, не дарил ощущения собственной женской привлекательности и полной безопасности. Пока Макс находился рядом, не могло случиться ничего плохого. Он в равной степени знал законы и повадки уголовников и полицейских, и оттого Соня увереннее чувствовала себя в мире, оказавшемся более непредсказуемым и опасным, чем представлялось ее родителям. Макс никогда не терялся. Услышав в свой адрес брань, сразу отвечал бранью. А если субботним днем, во время тайной поездки на поезде, в вагоне появлялся пьяный, немедленно наводил порядок.

Когда настала пора познакомить Макса с родственниками и друзьями, Соня подавила смущение и неловкость, убедив себя, что никто не сумел понять любимого так, как она. Вдвоем они чудесно проводили время, и все же Соня намеревалась последовать совету отца и проявить волю. Собиралась с самого начала захватить власть: хотела помочь Максу, помирить его с прошлым, создать для него дом, найти цель, ради которой стоило работать, – совсем как в кино.

Первое время все так и складывалось. Пару лет они жили замечательно. Сняли маленькую квартирку – две комнаты, кухонька и ванная, – и этого вполне хватало. Макс обожал Уэнди: как только отец возвращался с работы, светловолосая кудрявая малышка не отходила от него ни на шаг. И он прекрасно с ней занимался, хотя порой не знал меры: тормошил и подкидывал до тех пор, пока у девочки не начинала кружиться голова. Уэнди любила эти игры. И Макс тоже. Правда, потом Соне приходилось успокаивать дочь, кормить и укладывать спать. Детям необходим режим, но объяснить это Максу оказалось невозможно. Ему вообще ничего нельзя было объяснить.

Например, он так и не понял, что жизнь не могла оставаться такой же, как до рождения Уэнди, – с бесконечными вечеринками, ночными походами из одного паба в другой, беспорядочной едой и прочими безумствами. Не понял, как материнство меняет женщину. После целого дня возни с Уэнди Соня смертельно уставала, а когда наконец поздно вечером добиралась до постели, меньше всего на свете думала о сексе, тем более что дочка спала в кроватке здесь же, у противоположной стены. Но Макс думал лишь об одном: секс, секс, секс и твердил об этом подобно испорченной пластинке, словно на свете не существовало ничего другого. Соня чувствовала себя куском мяса и никак не могла понять, почему он так часто этого хотел. Как правило, мужчины не нуждаются в непрерывном совокуплении – во всяком случае нормальные.

Однажды Соня проснулась среди ночи и обнаружила мужа в гостиной: тот услаждал себя на диване, раскрыв какой-то эротический журнал. Не смогла забыть своего ужаса, страха и растерянности: оказывается, до сих пор она совсем не знала человека, с которым жила, – грязного, безобразного, чужого. Он совсем не любил ее и не дорожил совместной жизнью. Не считался с чувствами жены, не уважал потребностей и желаний. Если чего-то хотел, то просто делал – тайно, не обращая на нее внимания.

Поначалу Макс пытался отшутиться, однако Соня продолжала плакать, и в конце концов он рассердился и закричал:

– Чего ты ожидала? Я не могу жить как чертов монах! По-твоему, лучше снимать шлюх?

Она тоже закричала, назвав его грязным и мерзким, и оттолкнула, едва он попытался прикоснуться. И тогда Макс сорвался. С искаженным бешенством лицом поднял на нее руку, а потом побелел так, что Соня испугалась, хлопнул дверью и ушел. На следующий день явился, и они ни словом не обмолвились о том, что произошло. Вскоре жизнь вошла в норму. Альтернативы все равно не существовало: приходилось думать об Уэнди и родителях, – но вернуть прежние чувства к мужу Соня уже не смогла. Никогда. Через несколько лет Макс оставил попытки наладить отношения с женой и пошел своим путем. Ссорился и даже дрался с хорошими людьми, путался со странными типами, по пятницам вел в пабе глупое, непристойное шоу. Едва дочери исполнилось пять лет, бросил хорошую работу, а все, что нажили вместе, вложил в вечернюю программу на радио. Через пару месяцев Макса передвинули на дневное время – сначала поставили в пару с вульгарной грубиянкой Изой Траби, а потом перевели в амплуа солиста. Известность не заставила себя ждать, а вместе с ней появились женщины. В первую очередь, разумеется, Иза. Всегда Иза. Но и другие тоже. Дюжины, если не сотни женщин. Как только Макс прославился, они вцепились в него мертвой хваткой. Отвратительно и нелепо. Пока работал кондитером, ни одна из этих поклонниц на него даже не смотрела.

Если бы они знали, эти женщины, что значит жить с таким человеком, как Макс. Что ж, пусть попробуют. Очень быстро поймут, что к чему. В том числе и последняя подружка – гламурная штучка Ингрид Файф. Думает, будто поймала ценную добычу. На фотографии улыбается, как кошка, которая наелась сметаны. В интервью признается, что намерена выйти за Макса Талли замуж. Ничего, скоро узнает правду. Сразу, как только тот начнет шляться по ночам, приводить домой пьяных приятелей, смотреть своим хитрым упрямым взглядом и отвергать любые разумные доводы. Да и Макс быстро сообразит, кого потерял. Соня представить не могла, что Ингрид будет стирать носки и гладить рубашки. Или мириться с безумными идеями. А сама она целых двенадцать лет все это делала. Двенадцать лет пыталась создать Максу дом, из которого он просто ушел, словно там не было ничего, кроме пустоты.

Соня ссутулилась, обхватила чашку обеими руками и сжала колени. Боль в животе тянула и крутила. В последнее время, как бы аккуратно она ни питалась, боль не исчезала. Уэнди вернется из школы не скоро. В доме полный порядок. В магазины уже сходила. На окне, между стеклом и жалюзи, зажужжала муха. Соня сидела, неподвижно глядя в пространство, и слушала голос Макса.

Через год после отъезда Мэри и Клайва «Третье желание» обрело завершенный вид – с нависающего над океаном бассейна до витой медной решетки на камине в просторной гостиной и пушистых белых полотенец, аккуратно сложенных в зеркальных шкафах многочисленных ванных комнат. Из того, что построил своими руками бывший хозяин, остались лишь каменные ступени, ведущие с дороги к дому. Теперь крутую лестницу окружали пышные заросли тропических кустарников и аккуратные большие пальмы, привезенные из питомников на грузовиках, с обернутыми мешковиной корнями, и послушно прижившиеся в щедро обогащенной почве.

Макс явился в роскошные владения на закате, за день до собственного сорокалетия. Въехал медленно, бережно ведя «мерседес» по затененной аллее, наслаждаясь шуршанием толстых шин на мелком красном гравии, шепотом бамбука и банановых пальм, спустивших ветки так низко, что листья касались сияющего металла. Остановился перед домом, выключил зажигание и замер, вслушиваясь в шум волн у подножия скалы. Настал час прилива. Макс взял сумку и вышел из машины, решив, что сегодня не надо ставить ее в гараж. Пусть побудет здесь. Дом словно купался в розовом свете – безупречный, нетронутый, девственный – и ждал хозяина.

Ингрид понятия не имела, куда отправился Макс. Если бы узнала, непременно тоже захотела бы поехать, чтобы разделить с ним первую ночь. Поэтому Макс постарался не выдать планов. Глядя из-под полуопущенных век, как эффектная подруга раздевается в своей элегантной спальне, он часто и с удовольствием представлял ее на королевской кровати в «Третьем желании»: вечером – прохладной, гладкой, соблазнительной в черном шелке. Утром – великолепно обнаженной и необузданной, удовлетворенно и лениво смыкающей веки в потоке света, такого же яркого, как ее спутанные волосы. Но все это потом, позднее. А сегодня дом должен принадлежать ему, и больше никому.

Сжимая в руке ключ, Макс поднялся на крыльцо. В теплом морском воздухе запах краски смешался с ароматом гардений.

В «Третьем желании» время текло плавно. Дни измерялись приливами и отливами, месяцы отсчитывались растущей и убывающей луной, годы венчались пышным цветением гардений у порога. Розовая штукатурка сияла в солнечных лучах. Пальмы росли. Бамбук по обе стороны подъездной аллеи энергично выбрасывал побег за побегом. В теплом влажном климате кусты, деревья и лианы буйно росли и цвели. Светлыми вечерами загорелые мужчины и женщины, нежившиеся на палубах белоснежных яхт и круизных лайнеров, замечали на берегу огни и показывали друг другу дом Макса Талли – «Третье желание». Вульгарно. Слишком ярко. Невероятно дорого, стоит целого состояния. Они выстраивались вдоль борта, задирали головы и прищуривались, чтобы лучше разглядеть на террасе знакомую фигуру: обычно Макс в своей фирменной цветастой рубашке стоял, облокотившись на перила, и смотрел на океан.

Иногда рядом появлялась светловолосая девушка. С обожанием глядя на Макса, внимательно слушала его. Было ей лет шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Уэнди Талли, единственный плод долгого союза великолепного Макса с рано увядшей респектабельной женщиной, ставшей его первой женой. Соня Талли умерла от рака, и теперь Уэнди жила во дворце вместе с отцом.

Часто на террасу выходила женщина – высокая, роскошная, со спускавшейся на плечи пышной гривой. Пять с лишним лет волосы оставались золотистыми. Это была Ингрид Талли, вторая жена и мать маленького Дугласа Талли. Она вышла замуж за Макса в тот самый год, когда он окончательно обосновался в «Третьем желании». Светские издания назвали свадьбу событием года. Барбара Байерс, сладкоречивый редактор самого глянцевого из всех глянцевых журналов, лично составила эксклюзивную подборку фотографий. В изящной рамке из кружевных сердец Ингрид являлась задумчивой невестой в воздушной фате и в венке из живых цветов, со скромно опущенным взором. В следующей рамке Ингрид, только что ставшая женой, ослепительно улыбалась, положив ладонь на рукав мужа. Затем Ингрид и Макс целовались.

– Обезьяна целует Грейс Келли, – заметила Барбара. – И все же девушке несказанно повезло. Ничто не мешает ему оставить шлепанцы под моей кроватью. – А поскольку Макс никогда не проявлял ни малейшего интереса, добавила: – И какие деньги!

Семейное счастье продлилось недолго. Через три года Ингрид забрала двухлетнего Дугласа и ушла – или ее выгнали (можете принять любую версию). Барбара Байерс утверждала, что выгнали, а она знала все. С тех пор цвет волос на террасе менялся каждые несколько месяцев, по мере того как рядом с Максом и в его пылких объятиях появлялись все новые и новые красавицы.

Случались и вечеринки. Много вечеринок – шумных многолюдных веселых сборищ, когда из окон «Третьего желания» доносилась громкая музыка. Здесь собирались звезды. Они были друзьями и знакомыми Макса, а также спутниками и спутницами друзей и знакомых. Королевы мыльных опер и девочки из пивных падали в бассейн. Актрисы неопределенного возраста пели возле рояля вместе с продюсерами радио и телевидения. В кухне, пока Макс готовил гостям сырные слойки и сосиски в тесте, безработные комедийные актеры рассказывали анекдоты топ-моделям. На узкой улице возле дома выстраивались шеренги «роллс-ройсов», «ягуаров» и «мерседесов». Впрочем, попадались здесь и более скромные автомобили, потому что звезды, переживающие не лучшие времена, тоже должны как-то перемещаться.

Раздражительный сосед негодовал и жаловался в полицию, однако там мер не принимали. Он собирался продать свой дом и уехать, потому что без Клайва и Мэри жизнь стала невыносимой. Впрочем, Скиннеров сосед тоже недолюбливал: за двадцать лет не перекинулся с ними и десятком слов, – но те хотя бы вели себя тихо. Успешное противостояние намерению Макса возвести между участками каменную стену оказалось пирровой победой. Деревья на границе по-прежнему росли вдоль покосившейся проволочной изгороди. Ворчливому старожилу не пришлось платить за высокий забор, окружавший его землю вместе с землей Макса, однако из-за этого две территории объединились, а сам он оказался в отвратительной близости к чудовищному богачу.

Не так-то просто обвести меня вокруг пальца, думал упрямец, скорчившись перед телевизором, в то время как сквозь тонкие стены в комнату врывалась музыка. Сосед знал, что клоун мечтает купить и его дом, чтобы снести, но он не позволит. Скорее продаст на сторону за пригоршню гвоздей и банку собачьего корма, чем уступит Максу Талли.

Жизнь на скале текла своим чередом: люди с любопытством глазели издалека, читали в журналах сплетни и утром постоянно слушали программу Макса, бесконечно раздувая рейтинги. В итоге рекламное время настолько поднялось в цене, что стало практически недосягаемым. Хозяева радиостанции, включая Ангуса Бердвуда, который к этому времени из работодателя превратился в личного друга, с трудом сохраняли спокойствие во время подписания очередного контракта, когда неизбежно возникали слухи о переходе звезды на телевидение, а сам Макс становился особенно колючим, ироничным и несговорчивым. В конкурирующих компаниях сотрудники сменялись подобно партнерам в кадрили, возмущенно и обиженно покидая студию после нескольких месяцев, а то и лет, работы, чтобы «получить более выгодные условия» или «посвятить больше времени семье».

Жизнь текла естественным образом, а Макс Талли по-прежнему обитал в «Третьем желании» – абсолютно счастливый и самодостаточный. Во всяком случае, так казалось со стороны. А в пятьдесят пять лет тихо, без объявления и суеты женился на молодой художнице Бервин Кайт, которая за три месяца до этого написала его портрет, удостоенный престижного приза Арчибальда.

Бервин Кайт не была высокой, не обладала великолепными формами. Локоны не спадали на плечи пышной золотистой гривой. Миниатюрная, с мальчишеской фигурой, с короткими жесткими черными волосами и живым лицом, она мгновенно замыкалась, если кто-нибудь проявлял излишнюю фамильярность. Уэнди Талли, в свои тридцать лет по-прежнему жившая с отцом, при первом взгляде на новую мачеху поняла, что настала пора проститься с затянувшимся девичеством, и через полгода после свадьбы Макса отправилась к алтарю, чтобы соединиться с солидным добрым инженером Роджером Лейдлоу. Жених был на двадцать лет старше невесты, два года назад овдовел и с благодарностью принял сочувствие и внимание милой мисс Талли. Супруги поселились в фамильном доме семейства Лейдлоу, и Уэнди вступила во взрослую жизнь, посвятив себя исполнению двойной миссии: уничтожению всех следов первой жены Роджера и скорейшему превращению в собственную мать.

Макс не собирался снова жениться. После двух неудачных браков, каждый из которых начался с надежд на счастье, а завершился скукой и разочарованием, он пришел к выводу, что роль любовницы удается женщинам значительно лучше, чем роль жены. Во всяком случае, его женщинам. Макс не избегал непредвзятой оценки собственной персоны, а потому полагал, что в силу происхождения и отличий от большинства знакомых мужчин стать достойным мужем и отцом не способен.

Однако Бервин Кайт тоже оказалась иной – совершенно не похожей ни на одну из женщин, каких ему доводилось близко знать прежде. За несколько недель, проведенных в качестве модели в залитой солнцем неряшливой квартирке-студии, где на окне смиренно засыхала герань, а на захламленном столе в открытом пакете терпеливо кисло молоко, он прошел все стадии влечения – от удивления, интереса и любопытства к восхищению, восторгу и страстной влюбленности.

Постоянно хотелось видеть Бервин. Макс с нетерпением ждал следующего сеанса, в назначенное время взлетал по узкой лестнице, садился в кресло и внезапно цепенел от смущения. Естественная осторожность мгновенно пасовала перед своеобразной темной красотой, энергией, концентрацией на работе, независимостью, сосредоточенной страстью. Он отчаянно желал Бервин, но впервые в своей взрослой жизни робел. Что найдет в нем неистовая, талантливая художница? Легкость в общении, покорявшая женщин, которых он менял часто и небрежно, не подготовила Макса к новым, глубоким отношениям. Как семейная жизнь с Соней, элегантное существование в холодильнике рядом с Ингрид и даже роман с Изой Траби – испытанной, надежной боевой подругой, которую он считал почти идеальной любовницей.

Максу казалось, будто прежде он жил во сне и вдруг проснулся. Выходя на улицу после очередного сеанса, растерянно щурился и подолгу неподвижно сидел в машине, не заводя мотора.

Когда работа над портретом завершилась, повода для новых встреч не нашлось, и Максу пришлось смириться с разлукой. Альтернативы не предвиделось. И все же лицо Бервин в те минуты, когда она стояла перед мольбертом или, скрестив ноги, сидела в плетеном кресле и лист за листом покрывала карандашными набросками – лицо сосредоточенное, замкнутое, отрешенное, – возникало перед глазами, заслоняя действительность.

Макс попытался вернуться к прежнему разгульному существованию, но не получил ничего, кроме скуки и пустоты. Впервые в жизни, а в этот период многое случалось впервые, будущее предстало в виде плоской унылой равнины, без целей, задач и интересов. Прежде обожаемый дом перестал казаться желанным убежищем. Макс бродил из комнаты в комнату, переходил из кабинета в гостиную, подолгу стоял возле окна, засунув руки в карманы и глядя на океан. Когда дочь задавала вопросы относительно жалованья экономке или мелкого ремонта, отвечал невпопад. Поступившие за время его отсутствия телефонные сообщения не слушал, трубку не снимал. Ни Ангусу Бердвуду, ни Изе Траби никак не удавалось связаться с ним.

На работе редакторы удивлялись нехарактерной рассеянности и уступчивости, пытаясь понять, что случилось с несгибаемым Максом: заболел или все-таки устал и перегорел. Однако в эфире ничего не изменилось. Включенный микрофон по-прежнему служил сигналом к вдохновению, а милая сердцу радиослушателей вступительная мелодия программы словно распахивала ворота, сквозь которые он изо дня в день с облегчением попадал в собственное, до предела насыщенное пространство, куда не проникали мысли о суетном внешнем мире.

Неожиданно позвонила Бервин и спросила, не хочет ли Макс прийти и посмотреть законченный портрет. Он подъехал к ее дому, когда день уже клонился к вечеру, в спешке и нервозности запер ключи в автомобиле, выругался и тут же забыл о неприятности.

Бервин встретила гостя возле распахнутой двери студии – с бледным лицом и сжатыми по-монашески, непривычно чистыми руками. Обменялись любезностями. Более озабоченно, чем хотелось бы, Макс осведомился о здоровье: уж очень слабой она выглядела. Бервин засмеялась и ответила, что скорее всего просто нервничает. Вероятно, работа ему не понравится. Он не придал значения обстоятельству, что его мнение вообще имело какое-то значение. Бервин показала на мольберт в дальнем конце комнаты. Макс пробормотал что-то невнятное и стал смотреть.

Он ничего не понимал в живописи, а позировать для портрета согласился лишь потому, что попросила сама Бервин Кайт, которую представили как подающую большие надежды художницу, а несколько человек даже назвали гением. Внимание польстило и заинтересовало. Несколько недель Макс наблюдал за девушкой, поначалу исполняя просьбу не смотреть на незаконченный портрет, а затем сосредоточившись на ее собственном образе и почти забыв о конечном результате. В итоге он понятия не имел, какого результата следует ожидать.

Первой реакцией стал шок от встречи с самим собой в новом, трансформированном облике. Разумеется, Макс часто фотографировался и давно привык к собственному образу, представленному миру в двух измерениях, – но сейчас перед ним оказалось произведение иного порядка, обладавшее недоступной фотокамере мощью воздействия. Он смотрел не отрываясь, не находя сил хотя бы на мгновение отвести взгляд. На портрете Макс Талли сидел на стуле, наклонившись и положив руки на колени. Брюки задрались, обнажив сползшие носки, а цветастая рубашка неаккуратно сбилась. Бервин изобразила его с устремленным вдаль взглядом, с губами, искривленными ироничной усмешкой, вместо обычной широкой улыбки. Она безошибочно уловила характер: это лицо Макс миллион раз встречал в зеркале. Портрет получился очень похожим и убедительным: сомневаться не приходилось, – но что же в нем так… тревожило?

Вглядываясь в растянутый на подрамнике холст, Макс постепенно начал понимать, что дело не только в абсолютном внешнем сходстве. В работе присутствовало глубокое знание. Художница уловила нечто такое, в чем он не признался бы даже самому себе, а тем более другим людям, и показала миру истинного Макса Талли. Истинный Макс Талли сидел в центре большого полотна, заполненного приглушенным светом. Нетерпеливо подавшись вперед на краешке неустойчивого стула, в кричаще яркой рубашке, с блестящими за стеклами очков глазами, он готовился дерзко встретить любой вызов судьбы. Фигуру переполняла энергия. Герой портрета выглядел эксцентричным. Комичным. Независимым. Мужественным. Безжалостным. Необычайно замкнутым. Бесконечно одиноким.

Горло и грудь сжались от невыносимо острой, парализующей боли. К глазам подступили горячие слезы. Макс стоял, моргая, почти не дыша, пораженный увиденным. Попытался обуздать чувства, но не смог и отвернулся, чтобы скрыть слабость. Волнами накатывала жалость к человеку на портрете, а особенно к мальчику, которым этот человек когда-то был и остался в душе. Внезапно на руку легла теплая ладонь, раздался взволнованный, участливый голос:

– Макс, Макс, не надо! Все в порядке, все хорошо.

Он замер, сгорая от унижения.

– Все в порядке, – повторила Бервин и замолчала, словно задохнувшись. – Пожалуйста, Макс…

Наконец он повернулся и увидел, что она тоже плачет и по-детски вытирает слезы рукой. Бервин не смутилась, не пришла в ужас, не осудила холодно и строго, как Макс предполагал. Нет, девочка заплакала: нос распух и покраснел, губы задрожали в попытке улыбнуться, одна рука сжала его руку, а другая поднялась к залитому слезами лицу.

– Не плачьте, – беспомощно промолвил Макс, хотя сам продолжал постыдно всхлипывать. Он провел пальцами по ее щеке и ощутил теплую живую влагу. – Господи, Бервин! Неужели один из нас настолько плох? Что вы со мной делаете?

Она рассмеялась, отошла и вернулась с пачкой салфеток. Оба вытерли глаза. Выпили по чашке чаю с бренди. Легли в постель.

Макс проснулся среди ночи, полный дурных предчувствий. Он повел себя по-идиотски. В полутьме рядом лежала Бервин. На белой подушке чернели короткие волосы, лицо оставалось в тени. Она казалась очень красивой и невероятно молодой. Макс ощутил во рту горечь. Он отчаянно желал Бервин и в то же время боялся. Она пожалела его. Почувствовала себя виноватой. И, чтобы успокоить, отдала собственное тело. Макс начал осторожно передвигаться к краю постели, намереваясь встать и уйти, пока Бервин не проснулась, чтобы не встретиться с ней взглядом и не увидеть неловкости, подтверждающей худшие опасения.

Бервин шевельнулась, открыла глаза и сонно заморгала. Положила ему ладонь на грудь, прижалась к нему всем телом.

– Макс, не уходи, – пробормотала она, снова закрывая глаза. – Еще рано, спешить некуда. Останься со мной.

Ощутив, что он успокоился и расслабился, Бервин удовлетворенно вздохнула, уткнулась лбом ему в плечо и уснула. И Макс остался. На рассвете Бервин снова проснулась и, ничуть не смущаясь, попросила его еще раз подарить ей то, что он дарил днем и вечером. Потом Макс принял душ в крошечной ванной, позавтракал. Оставался до тех пор, пока не сообразил, что если немедленно не покинет студию, то «Утро Макса Талли» впервые за двадцать лет выйдет в эфир без Макса Талли. Вспомнил, что запер ключи в машине. Рассмеялся, попросил проволочную вешалку-плечики и с ее помощью открыл замок. Наконец-то поехал на работу. Завернув за угол, начал скучать, а в здание радиокомпании ворвался за три минуты до начала программы, насвистывая и думая не о том, что будет говорить в прямом эфире, а представляя, какую роскошную студию создаст для Бервин, объединив вторую и третью спальни в «Третьем желании».

Уговаривать возлюбленную пришлось долго. Необузданная и на все готовая в постели, Бервин становилась упрямой и колючей, стоило ему заговорить о совместной жизни и браке. Зачем что-либо менять? Она не создана для семьи и скорее всего сделает его несчастным. Возможно, и он сделает ее несчастной. В любом случае ничего хорошего не получится.

Но Макса не устраивали встречи в маленькой захламленной квартирке и безудержные уикенды в «Третьем желании». Он хотел постоянно видеть любимую рядом, в своем доме. Мечтал, чтобы мощная творческая энергия, сразившая его, продолжалась и развивалась в том прекрасном мирном пространстве, которое он специально обустроил. Мечтал о женитьбе, о том, чтобы Бервин принадлежала только ему. Хотел оставаться рядом в любое время дня и ночи и думать с восторгом: «Это моя жена».

Бервин сдалась внезапно – в тот вечер, когда узнала, что портрет удостоен приза Арчибальда. Вероятно, подумала, что нахлынувшая в минуту успеха уверенность в себе закалит, придаст силы и защитит от того посягательства на независимость, которое она ощущала в любимом мужчине. Или вспомнила первый день в студии, решив, что одинокий, отчаявшийся, беспомощный мальчик, спрятанный под панцирем сильного, блестящего, ироничного, мужественного человека, сможет выбраться на свободу и обрести счастье рядом с чуткой, понимающей подругой.

Разумеется, Бервин ошиблась. Довольно скоро, по мере того как стены залитых светом комнат «Третьего желания» заполнялись ее картинами, тайком купленными Максом в галереях и на выставках и с триумфом привезенными домой, она поняла, что перестала быть художником. Растворилась в жизни Макса, утонув в его внимании. Личность любимого мужчины оказалась слишком властной. Панцирь больше никогда не раскалывался. А вот ее защитные силы слабели и таяли с каждым днем, оставляя безоружной перед любой болью или обидой, которую мог причинить господин. Нет, Макс не давал повода для опасений, во всяком случае сознательно. Бервин не сомневалась в его любви, граничившей с обожанием и преклонением. Он осыпал ее подарками, ограждал от всех тревог, опасностей и даже раздражения. Отдавал все, кроме того, в чем она особенно нуждалась – самого себя, – одновременно вытягивая из нее творческую сущность. Великолепная студия на втором этаже с кондиционером и роскошью, о которой художники лишь мечтают, начала угнетать. Клиенты, чьи портреты писала Бервин – а после престижного приза заказы текли рекой, – впадали в транс от окружающего богатства, а когда приходили в себя, то говорили только о Максе. Бервин понимала почему. Дом был наполнен яркой личностью хозяина.

Однажды днем, года через два после свадьбы, она сидела в гостиной «Третьего желания» и ждала, когда Макс вернется с работы. Написанный ею портрет висел над камином. За окном млел очередной жаркий день. Внизу, у подножия скалы, плескались волны. В саду шелестели пальмы. Бервин прислушивалась в ожидании шуршания шин, чтобы снова стать настоящей. Вместе с этой мыслью в воображении возник яркий образ: вот она сидит, утонув в огромном кожаном диване, – маленькая, в клетчатой рубашке, с коротко остриженными черными волосами – и смотрит на портрет. Застывшая неподвижно, отрешенная и безвольная. Ничего не делает, лишь прислушивается и ждет.

Бервин встала, поднялась в свою комнату, собрала кое-какую одежду, положила в сумку альбом для набросков, нацарапала записку и сбежала. Села в машину и уехала, хотя в дороге плакала так отчаянно, что почти ничего не видела. Возвращаясь домой, Макс встретил ее на узкой улице и едва не зацепил; хорошо, что успел резко вывернуть руль «мерседеса».

– Кажется, женушка сошла с ума, – с нежной укоризной произнес он вслух, останавливаясь возле своего дворца. – Ничего, как только вернется, объясню, что к чему.

Однако Бервин больше не вернулась. Купила в Голубых горах маленький домик, чтобы приезжать в Сидней лишь раз или два в месяц. Помимо портретов занялась пейзажами. Картины хорошо продавались. Примерно через полгода, появляясь в городе, начала встречаться с Максом за ленчем или обедом, но не вернулась ни в «Третье желание», ни к нему. Через пять лет получила второй приз Арчибальда за поразительный портрет загадочного Гарриета Дила – слепоглухого поэта. Картину приобрела Национальная галерея, положив начало коллекции произведений Бервин Кайт.

Художница пользовалась успехом в свете, однако вернисажам и премьерам предпочитала тихий дом, уединение и творчество. Текущие потоком деньги не означали для нее ничего, кроме возможности писать только то, что хочется. И вот наконец настало время, когда Макс Талли научился спокойно смотреть на собственный портрет. Вечером, после того как гости расходились, экономка удалялась к себе, а очередная пассия готовилась провести ночь в роскошной спальне, он бросал на картину быстрый взгляд, криво усмехался, пожимал плечами и думал, что, как всегда, оказался прав. Он особенный. И Бервин особенная. Ни один из них не создан для брака, так что лучше жить врозь.

Макс становился старше, однако возраста не замечал. Миновал шестидесятый день рождения, а потом и шестьдесят пятый. В «Третьем желании» часто собирались гости. Утром в воскресенье он пек печенье и бриоши. Регулярно плавал. Позволил саду расти свободно. Приветливо встречал каждую новую экономку, найденную овдовевшей и встревоженной дочерью, а вскоре грубо увольнял ее или доводил до безумия и выгонял. Шутил и пикировался с Изой Траби, разбогатевшей благодаря роли тетушки Доры в рекламе маргарина «Спрингдейл» и обосновавшейся по соседству. Обедал с Бервин, мягко отбивался от навязчивых забот Уэнди, изредка вел натянутые, пустые телефонные разговоры с сыном Дугласом, с которым не имел ничего общего, и продолжал нескончаемый роман с микрофоном. Рейтинги его утренней программы по-прежнему оставались недосягаемо высокими. О пенсии речь не заводил никто, кроме самого Макса, когда приходило время обновлять контракт.

Это была хорошая жизнь: яркая, полная озарений и в то же время устойчивая. По общему мнению, мятущийся корабль достиг спокойной гавани. На пороге семидесятилетия Макс Талли наконец-то стал предсказуемым.

Так думали те, кто его знал, но… ошибались.

Глава 1

Сад превратился в джунгли. Из окон розового дома лился яркий свет, однако сад тонул в темноте. Густой, черный, таинственный, он возвышался по обе стороны крутой каменной лестницы, по которой они медленно взбирались, наступая на улиток и побеги, раздвигая руками мясистые листья и гибкие плети лиан. Вокруг шуршали, шмыгали, вскрикивали невидимые существа. Верити Бердвуд остановилась и устало ссутулилась.

– Кошки, – произнес спутник.

– Похоже, их здесь сотни, – пробормотала Верити. – Хочешь сказать, что на старости лет Макс пристрастился к кошкам? Совсем на него не похоже.

– Пристрастился? Да он их ненавидит. Являются с соседнего участка, от Изы Траби. У нее двадцать пять или тридцать кошек, если не больше. Макс их отстреливает.

– Что? – Берди рассмеялась. – Отстреливает кошек? Пап, ты серьезно?

– Тише, не кричи. Конечно, серьезно. Во всяком случае, регулярно стреляет по ним. Иди, детка. Если я остановлюсь, то упаду. Эта лестница когда-нибудь меня прикончит. Да, так вот. Недавно слышал, что его любимое развлечение – палить из пневматического ружья. Макс говорит, что половина этих существ дикие: ловят птиц, дерутся, орут и гадят. Разумеется, Иза очень недовольна.

– Еще бы. – Берди улыбнулась и обернулась: низенький полный отец тяжело переступал со ступеньки на ступеньку, сжимая в руке подарок Максу – бутылку бренди семидесятилетней выдержки. Сверху было видно, как поредели на макушке седые волосы. Дышал он тяжело, и Берди вдруг с болью осознала, что восхождение дается отцу с огромным трудом.

Она вздохнула и пришлепнула зудевшего возле уха комара. Идти на вечеринку не хотелось.

Во-первых, предстояло впервые за много лет встретиться с дочерью и сыном Макса – Уэнди и Дугласом. В детстве Берди проводила вместе с ними много времени, поскольку родители тесно общались, однако подружиться так и не сумела. Тогда она об этом не задумывалась: просто жила как жилось, – однако стоило повзрослеть до такой степени, чтобы в гостях у Макса нашлись другие занятия, как отношения расстроились сами собой. В пять лет Берди не очень любила встречаться с Уэнди и Дугласом, в десять очень не любила, а в пятнадцать не постеснялась посмотреть правде в глаза и принять необходимые меры, чтобы избежать общения.

Берди поморщилась в темноте. С какой стати сейчас вдруг потребовалось изменить отношение к потомкам мистера Талли? И все же Уэнди и Дуглас составляли часть ее детства, как сам Макс и этот дом, а потому имели право претендовать на внимание. Право, которое Уэнди с готовностью реализует при первой же возможности.

Во-вторых, сегодня непременно соберутся старые приятели Макса Талли. Многие из них в разные годы работали с отцом сначала на радио, а потом и на телевидении. Кое-кто и по сей день продолжал сотрудничество. Некоторые знали Верити с рождения: для них она не была загадочной, надменной, а потому несколько пугающей взрослой особой, а по-прежнему оставалась щуплой вертлявой дочерью отличного парня Ангуса Бердвуда. Эти люди знали о ней все. В памяти и теперь звучали голоса. Добрые, заинтересованные, озлобленные, любопытные… Забавная девочка. Всегда была необычной. Говорила очень странные вещи. Однажды в шесть лет… совсем не похожа на мать, правда? Вылитый Ангус. Что ж, по крайней мере, он может не сомневаться… А какой красавицей была Джейн Бердвуд! Трагично, что так рано погибла… автомобильная авария… Верити была подростком… и с тех пор Ангус один… Бедняга. Возможно, то, что случилось, к лучшему… Блестящий человек, он был настолько влюблен, что ничего не замечал и не хотел слышать. А все вокруг знали… мужчины, дорогая! Не пропускала ни одного! Да… я слышала, что даже…

Берди тяжело вздохнула и двинулась дальше. В том мире, где она существовала обычно, мало кто подозревал о родстве с легендарным Ангусом, а о матери не знал никто, как и о жизни самой мисс Бердвуд – прошлой или настоящей. Неизвестность вполне устраивала Верити.

– В последний раз я была здесь пятнадцать лет назад, – произнесла она, глядя на возвышавшуюся впереди громаду дома. – Сегодня ровно пятнадцать лет со дня свадьбы.

– Ах да. Наверное, Бервин тоже приедет. – Отец не поднял головы.

– Свадьба в день пятидесятипятилетия, – уточнила Берди. – Совсем в духе Макса: подарил себе Бервин на день рождения.

– Вот только удержать сокровище не сумел, так ведь? – улыбнулся Ангус.

Они добрались до последнего пролета и остановились на площадке. Внизу снова душераздирающе заорала кошка. Из сияющих окон розового дома доносились звуки музыки, гул голосов, высокий смех. А дальше, внизу, угрюмо бились о камни невидимые черные волны.

– Пятнадцать лет. – Ангус поморщился. – А ведь кажется, будто это случилось вчера. Да и дом Макс построил вроде недавно, однако с тех пор прошло целых тридцать лет. – Он рассеянно посмотрел на особняк. – Тогда ему исполнилось сорок. А мне… Сколько? Сорок два? С той поры много воды утекло, детка. Все мы стареем.

– Папа, перестань! – Берди поежилась.

– Ангус, это ты? – раздался снизу глубокий женский голос. По ступенькам застучали быстрые шаги. – Подожди меня!

Отец обернулся, прикрыл глаза ладонью и всмотрелся в темноту.

– Бервин?

– Да. – Тяжело дыша и подняв к свету взволнованное лицо, она спешила их догнать. – Как хорошо, что я тебя встретила, Ангус! Ненавижу появляться на этих сборищах в одиночестве.

– Всегда рад служить, мадам. – Бердвуд галантно поклонился.

Бервин преодолела две последние ступеньки, обняла Ангуса и горячо расцеловала в обе щеки. Берди с интересом наблюдала за дружеской встречей. Все эти пятнадцать лет она часто рассматривала в газетах фотографии Бервин Кайт, а отец рассказывал, что встретил ее в ресторане в обществе Макса или на открытии выставки. Однако после свадьбы столкнуться с художницей лицом к лицу довелось впервые. Удивительно, как мало она изменилась за долгое время. В коротких черных волосах появилась заметная проседь, бледное лицо казалось усталым, словно от бессонницы, однако фигура по-прежнему удивляла и привлекала живой мальчишеской энергией.

– Помнишь малышку Верити, мою дочь? – безмятежно осведомился Ангус. – Она только что сказала, что в последний раз была в «Третьем желании» на вашей с Максом свадьбе.

Бервин пристально посмотрела на Берди:

– Конечно, помню. Рада новой встрече, Верити. – Губы растянулись в вежливой улыбке, но внимательные глаза художницы профессионально оценивали, запоминали, впитывали. Ощущение оказалось интересным, хотя и не совсем приятным. Затем взгляд скользнул к дому. – Вы же работаете в корпорации Эй-би-си, не так ли? – спросила Бервин, старательно поддерживая беседу. – Аналитиком на телевидении?

– Уже нет, – ответила Берди. – По-прежнему занимаюсь расследованиями, но в штате не состою несколько лет. – Она плотно сжала губы, намекая отцу, что не следует пояснять, что теперь расследования касаются не столько телевидения, сколько преступлений.

Частным детективом Берди никогда себя не называла – определение ей казалось нелепым. Маленькая, худенькая, не очень тщательно за собой следившая, да еще и в очках, Верити Бердвуд мало соответствовала распространенному представлению о детективе. В любом случае Бервин наверняка думала о чем-то своем и не интересовалась подробностями ее работы.

В доме зазвучал рояль.

– Кажется, все уже в сборе, – проворчал Ангус. – Пора и нам сделать последний рывок. Готова к испытанию, Бервин? Не забыла затычки для ушей, кислородную маску, лопату, чтобы разгребать дерьмо?

Художница взглянула на него с недоумением:

– Судя по всему, ты единственный на свете человек, кто ненавидит подобные сборища так же, как я.

– Полагаю, не будет преувеличением сказать, что Берди ненавидит их еще больше. – Ангус слегка дернул дочь за рукав. – Пошла со мной, подчиняясь святому чувству долга, благослови Господь ее носочки. Макс очень просил, чтобы девочка явилась. Сказал, что на старости лет стал сентиментальным.

Берди смущенно пожала плечами.

– Макс получает все, что пожелает, не так ли? – сухо заметила Бервин. – И сегодняшний вечер окажется убедительным тому подтверждением.

– Да, – кивнул Ангус. – Предстоит сенсация.

– Ты в курсе событий? – осведомилась Бервин.

– Разумеется.

– Эй, что происходит? – воскликнула Берди. – Что ты от меня скрыл, папа? Какие-то неприятности? Макс в очередной раз поссорился с Дугласом?

Бервин прикусила губу.

– Ничего нового, все как обычно. Подавленное взаимное недовольство. Им следует держаться подальше друг от друга. Но Дуглас все-таки приехал на вечеринку. Должна признаться, что не ожидала его появления, однако он здесь. Нет, никаких особых неприятностей не предвидится. Скорее неожиданность. Один из маленьких сюрпризов Макса. Честно говоря, думала, что, кроме меня, о нем никто не знает. – На лице художницы застыло напряжение, взгляд стал непроницаемым. – Пойдемте, а то он начнет беспокоиться. Не захочет огласить новость без нас.

Бервин Кайт повернулась и как могла быстро зашагала вверх по лестнице, Берди и отец поспешили за ней.

– Понятия не имею, с какой стати она вдруг рассердилась. Был уверен, что о намерении Макса известно только мне и больше никому, – раздраженно заметил Ангус.

– О чем ты? Объясни, ради бога! – попросила Верити, хотя по выражению лица поняла, что больше не услышит ни слова.

Любезное, пусть и запоздалое, предупреждение Бервин не прошло даром. Мучило любопытство: а вдруг вечер окажется не таким уж скучным? В конце концов, Макс наделен ярким артистическим талантом. Если он всерьез решил отметить собственное семидесятилетие неким неожиданным объявлением, то можно не сомневаться, что оно действительно будет сенсационным и важным для большинства гостей. А если судить по реакции Бервин, то далеко не все присутствующие обрадуются.

Чем ближе к дому они подходили, тем отчетливее ощущался аромат гардений, смешанный с запахом терпкого морского бриза. Розовые стены дворца мягко светились в темноте. Бервин нажала кнопку звонка. Все по-прежнему, подумала Верити, глядя, как сквозь стеклянную панель двери на крыльцо льется яркий свет. Миновало много времени, а ничего не изменилось. Тот же порядок, та же безупречность. Она вспомнила о наполненном таинственной жизнью саде и повернулась, чтобы посмотреть вниз. Да, отсюда, сверху, было особенно заметно, как выросли деревья. Улица полностью скрылась из виду. Причудливые черные силуэты устремились в ночное небо, жадно впитывая влажный воздух, соперничая за пространство и пищу, разрастаясь едва ли не на глазах. Около деревьев расположились массивные кустарники – жуткие в своей стихийной бесформенности, окончательно скрывшие землю и превратившие дом в остров. Сад не остался прежним, он изменился до неузнаваемости. В нем не сохранилось ни порядка, ни безупречности, ни знакомых черт.

Дверь распахнулась, выплеснув волну света и шума, мгновенно вырвав всех троих из ставшей привычной темноты. Они оказались на пороге огромной, разделенной на два уровня комнаты, заполненной движущейся, смеющейся толпой, насыщенной яркими красками и громкой музыкой.

– Ангус! Бервин! Наконец-то, черт возьми! – Широко улыбаясь, Макс пробирался навстречу в ослепительно-яркой рубашке с красными и желтыми цветами на зеленом фоне. Подошел, обнял каждого и крепко расцеловал. – Чем вы занимались? Знаю, знаю. Стыдитесь. Да еще и в присутствии ребенка. – Он подмигнул Верити. – Ты, Ангус, уже не мальчик. Пора бы отдохнуть.

– Сам отдыхай, – с улыбкой произнес Бердвуд. – Возьми длительный отпуск. – Он протянул бутылку. – С днем рождения, приятель!

– Что это? – Макс посмотрел на этикетку, заморгал и хлопнул друга по плечу. – Пытаешься всучить новодел? Эй, Бервин, этой бутылке столько же лет, сколько мне! Придется долго хранить ее, чтобы дозрела.

Бервин пожала плечами и слабо улыбнулась. Веселиться ей явно не хотелось.

– Спасибо, дружище, – промолвил Макс, понизив голос. – Чудесный подарок. Получу истинное удовольствие. С наслаждением вылижу все до последней капли. – Глаза за стеклами очков внезапно повлажнели от хорошо знакомого Верити наплыва чувств.

Растроганный до глубины души, Ангус кивнул.

– Честное слово! – Макс без стеснения засунул пальцы под очки и вытер слезы. – Пожалуй, лучше сразу припрятать. Если оставить на виду, то какой-нибудь умник непременно встряхнет, чтобы проверить, выстрелит или нет. Выпейте что-нибудь. Иза где-то здесь – бешеная, как змея.

– Бешеная, как лиса, – поправил Ангус.

– Возможно. – Макс расплылся в улыбке, прижал бутылку к груди и исчез в толпе.

– Так и будет, – тихо произнесла Бервин, глядя ему вслед.

– Что?

– Получит истинное удовольствие. С наслаждением вылижет все до последней капли. Он такой. С вещами. С людьми. С жизнью. Со всем вокруг. – Она повернулась, заметила на лицах спутников недоумение и рассмеялась. – Собственно, какое это имеет значение? Все хорошо. – Бервин взяла с подноса бокал шампанского и жестом пригласила Ангуса и Верити сделать то же самое. – За Макса!

Ангус углубился в толпу, приветствуя всех направо и налево. Берди двинулась следом, страдая от дурных предчувствий: неподалеку, активно жестикулируя, стояла изящная Клаудиа Бадд – редактор известного, влиятельного глянцевого журнала и давняя знакомая Берди. Интересно, она явилась в качестве приятельницы Макса или с профессиональными целями? Скорее всего и то, и другое. Этот ответ казался самым точным: Клаудиа никогда не переставала работать и слишком любила скандалы, чтобы разумный человек отважился назвать ее своей подругой. Удастся ли сегодня с ней поболтать? Не исключено, но только в том случае, если Клаудиа не поставила себе определенной задачи. Тогда к ней не подойдешь.

Комнату наполняли разнообразные звуки. Голоса, смех, музыка…

– Помнишь, когда… и вот она говорит, что я уже стала историей. А я ей отвечаю… однажды Макс, пьяный в стельку… честное слово… и «Я пройду тысячу миль»… оставил пластинку крутиться до рассвета, а сам направился в бар, и она поцарапалась, и… как обезьяна, честное слово… помнишь?.. А она сказала… «На цыпочках, по тюльпанам»… потом. Чистая правда. Тсс… это продолжалось целых десять минут… коммутатор завис от перегрузки, причем ночью!.. Боже, Иза Траби выглядит лет на сто. А ведь она моложе Макса. Трудно поверить. Да-да, долгие годы… знаю, знаю… помнишь… помнишь, когда…

Отец подтолкнул Верити локтем.

– Нами интересуются, – пробормотал он.

– О, Верити! Верити Джейн, привет! Как чудесно, что ты смогла прийти! Добрый вечер, мистер Бердвуд! – Сияя улыбкой, на них надвигалась грузная особа средних лет.

Господи, это же Уэнди! Выглядит старше Макса, подумала Берди и опустила нос в бокал, чтобы привести в порядок выражение лица. Все мы стареем, прозвучал в сознании печальный голос. Проклятие!

Пухлые руки обняли ее и прижали к пышной, обтянутой ярким платьем груди. Берди приказала себе не сопротивляться и постаралась не расплескать шампанское.

– …так давно, – лопотала Уэнди. – А ты ничуть не изменилась, Верити Джейн!

Чувствуя на себе взгляд отца, Берди слабо улыбнулась. В детстве, когда доводилось вместе с родителями приезжать в «Третье желание» на дневные праздники, играть в безупречно ухоженном саду и купаться в бассейне вместе с другими детьми, пока взрослые развлекались по-своему, Уэнди неизменно становилась душой компании. Затевала игры в прятки и в «ночное убийство», отвечала за угощение, объясняла, где расположен туалет, никогда не тонула и не падала с террасы. Не спуская с рук маленького Дугласа, уверенно командовала своими гостями, улаживала ссоры и разнимала драки, откровенно наслаждаясь собственным авторитетом и всевластием.

Долгое время Берди считала, что Ингрид – высокая надменная красавица, которую Макс постоянно обнимал – доводилась Уэнди матерью, однако удивляло то обстоятельство, что Уэнди никогда не упоминала о ней, хотя постоянно говорила об отце. И вот однажды, качаясь на старой шине, которую повесил в саду Макс, Берди прямо спросила:

– Ты не любишь свою маму?

Уэнди стояла перед ней с Дугласом на руках. Миловидное дружелюбное лицо внезапно застыло.

– Моя мама умерла, – произнесла она и отвернулась.

Восьмилетняя Берди смутилась и сообразила, что больше ничего говорить не надо.

Когда она приехала в гости в следующий раз, Ингрид исчезла, а вместе с ней и Дуглас. Макс обнимал другую высокую красивую леди в красно-белых полосатых брюках и красном топе. Звали ее Бонита. Она улыбалась гораздо чаще Ингрид и угощала детей шоколадными эклерами. Берди заметила, как Макс похлопал ее по попе и засмеялся вместе с другими взрослыми. Уэнди густо покраснела.

– Не смей сплетничать, Верити Бердвуд, – прошипела Уэнди, перехватив ее взгляд. – Не вздумай рассказывать о моем отце мерзкие истории, иначе никогда больше сюда не придешь.

По сей день Берди помнила лицо Уэнди в эту минуту – юное, полное, симпатичное; за маской справедливого возмущения скрывались тревога, неуверенность и одиночество. Потом Берди замечала это выражение еще много раз – по мере того как Уэнди медленно превращалась во все более полную и менее симпатичную женщину, приходивший в гости Дуглас взрослел, говорил хриплым голосом и держался самоуверенно, сама она мучительно переживала подростковый возраст, а Макс, подобно Питеру Пэну, оставался прежним.

– Дуглас где-то здесь, – продолжила Уэнди. Чтобы ее услышать, приходилось напрягаться. Низкий голос звучал почти без модуляций. Говорила Уэнди быстро, долго и ровно, без выраженных подъемов и спадов в интонации. Царивший вокруг гул поглощал едва ли не каждое второе слово. – Несколько дней назад специально приехал из Перта и остановился у меня, но до сих пор я его почти не видела. А тем более не успела обстоятельно поговорить с ним. Носится повсюду, общается с друзьями. Ты, конечно, понимаешь: от школьных товарищей не спрячешься. Приятно снова встретить тебя. И Дуглас обрадуется. Не виделись сто лет, правда? Помнишь, как все играли в саду в прятки, а вы вдвоем перелезли через камни на пляж и до смерти меня напугали? О, вы были невыносимы. Правда, они с Дугласом были невыносимы, мистер Бердвуд?

Верити слабо улыбнулась.

– Макс говорил, что ты надолго уезжала, – сменил тему Ангус. – Кажется, в Англию?

Уэнди закатила глаза:

– Восхитительно провела время. Папа сделал мне подарок на день рождения. Представляете, путешествовала целых два месяца, только вчера вернулась. – Она вздохнула. – Вот только очень волновалась за папу. В его возрасте оставаться одному тяжело. Конечно, спасает любимая работа, да и новая экономка оказалась настоящим сокровищем – прекрасно ведет хозяйство. Но все равно это не семья. Дуглас живет в Перте, Бервин предпочитает Голубые горы… Однако папа заверил, что все будет хорошо, и подарил билеты. Это моя первая поездка за границу, если не считать Фиджи во время медового месяца. Никогда прежде не приходилось так надолго оставлять дом без присмотра. К счастью, сосед согласился кормить кошку и поливать сад. Боялась, что залезут воры: сейчас это часто случается, – но ничего, обошлось. В Англии остановилась у школьной подруги, которая теперь живет в Лондоне. Это было чудесно. Мы побывали повсюду и все видели. К концу второго месяца ноги едва не отвалились. Ну и, разумеется, я почти не выходила из «Би энд Эй»… – Уэнди бросила на собеседников быстрый взгляд и снисходительно объяснила: – Так лондонцы называют Музей Виктории и Альберта. Он стал для меня настоящим домом! Там столько необыкновенного, что просто необходимо сохранить в памяти! Я накупила открыток и буклетов, но многие экспонаты на них не представлены, поэтому пришлось взять бумагу и карандаш и рисовать, рисовать…

– Зачем, Уэнди? – перебила Берди, чтобы как-то остановить поток восторгов и не потерять не только нить разговора, но и собственный разум.

Краем глаза она наблюдала, как отца атаковало визгливое существо с неестественно блестящими глазами, невозможно длинными фальшивыми ресницами, кричаще-яркими губами и копной кудрявых рыжих волос. На худых запястьях звенели браслеты, темные морщинистые руки с кроваво-красными когтями преувеличенно жестикулировали; экзотическое розовое одеяние с широкими рукавами и бахромой на подоле стекало на пол пышными шелковыми складками. Такой предстала Иза Траби в боевом облачении. Судя по всему, упорные попытки Макса сократить поголовье кошачьей стаи не испортили соседке настроения, во всяком случае сегодня. Она пребывала в прекрасном расположении духа, болтала и смеялась. Под театральным гримом, накладными ногтями и ресницами, под рыжим париком скрывалась милая, вполне разумная пожилая леди, известная всей Австралии как тетушка Дора – главная продавщица маргарина «Спрингдейл». Однако чтобы узнать ее сейчас, пришлось бы очень постараться. Морщины и седина принесли Изе Траби богатство, которого она так и не смогла добиться благодаря таланту, молодости, уму и красоте. И все же тетушка Дора оставалась лишь ролью и в свободное от работы время решительно отодвигалась в сторону. Настоящая Иза, с макияжем, ресницами, ногтями и прочим, присутствовала здесь и сейчас.

– Дорогой, не видела тебя целую вечность! Как, черт возьми, поживаешь? Представь, Максу семьдесят! Господи, да мне и самой в августе исполнится шестьдесят девять. Невыносимо! – Иза вопила прямо в ухо Ангусу Бердвуду, крепко обняв его, окутав невысокую коренастую фигуру бескрайним розовым хитоном и спутанными рыжими кудрями.

Берди смотрела, как отец невозмутимо высвободился из объятий, вытащил изо рта прядь волос и отступил на шаг.

– Шестьдесят девять – не так уж плохо, Иза. Думай по-французски: soixante-neuf. Тебе же всегда это нравилось.

Берди удивилась: не представляла, что отец способен хотя бы на легкую фривольность. Подобный тон вообще не был ему свойственен. Но здесь только так и следовало себя вести. Иза восторженно расхохоталась и снова залопотала. Со стороны беседа напоминала общение попугая с совой, однако сами участники не ощущали ничего странного. Они были знакомы сорок лет, а благодаря отношениям с Максом Талли считали себя друзьями.

Тем временем Уэнди отвечала на вопрос. Берди прищурилась и подалась вперед, чтобы услышать, что она говорит.

– Фасоны, – пробубнила Уэнди. – Для моих девочек.

– Для девочек? – повторила Берди, хоть и знала, что в этой жизни ничему нельзя удивляться. И все же…

Уэнди всплеснула руками и улыбнулась:

– Для кукол. – Она сложила руки так, как качают ребенка. – Фасоны для кукольных платьев. Конечно, тебе об этом ничего не известно. Папа о таких вещах не упоминает. Я делаю кукол, это моя страсть на протяжении многих лет. Но с тех пор как… как Роджера не стало… – Ее губы дрогнули, а на глаза навернулись слезы. – Извини! Так глупо, прошло уже столько времени, а я все еще… – Голос Уэнди снова утонул в общем гуле.

Берди крутила в пальцах бокал и смотрела, как Уэнди шевелит губами. За спиной заливалась визгливым смехом Иза. Может, если немного повернуться, удастся привлечь внимание отца? Она словно невзначай повела плечами.

– Вот он! Дуглас! Иди скорее сюда! – Уэнди повысила голос и схватила Берди за руку. – Смотри, кто здесь!

– Верити! – Дуглас Талли пробился сквозь толпу и приветливо улыбнулся.

Высокий, прекрасно сложенный, красивый, безупречно одетый мужчина в ослепительно-белой рубашке и желтом галстуке. Вот каким стал малыш Дуглас! Кажется, занимается торговлей. На Макса не похож ни капли: неудивительно, что отец с сыном не ладят. Наверное, сейчас ему около тридцати, а когда они с Берди виделись в последний раз, было лет двенадцать-тринадцать: отпустили из закрытой школы по случаю свадьбы отца. Тогда Берди не обратила на Дугласа внимания. Разве мальчишка способен что-то собой представлять? Да и он не интересовался ею. Казался существом иной породы. Молчаливый на людях, разговорчивый в тесной компании. Симпатичный, сознающий свою привлекательность подросток. Слегка полноватый, с немного размытыми чертами лица, покрытыми подростковым пухом щеками и вялым ртом, тогда он густо покраснел, стоило Изе Траби ущипнуть его за подбородок и сказать Максу, что со временем парень превратится в покорителя женских сердец.

Пророчество сбылось уже через год-другой после окончания школы. Максу пришлось откупиться от девушки, но поползли разные слухи, и Дуглас уехал за границу от греха подальше. Берди помнила те разговоры и сплетни, помнила, насколько отвратительной показалась ей история. В юношеском запале она с равным презрением осудила и Дугласа, и глупую, неразборчивую, наивно-доверчивую девчонку, связавшуюся с таким ничтожеством.

Глава 2

Через пару секунд «ничтожество» уже целовало ее в щеку. Губы были теплыми, сладко повеяло мылом и лимонным одеколоном.

– Только представьте: мы снова собрались в «Третьем желании», через столько лет! – не унималась Уэнди, крепко держа брата и гостью за руки. – Дуглас, правда, Берди ничуть не изменилась? Мы с ней только что вспоминали доброе старое время – до того, как папа женился на Бервин.

– По-прежнему терпеть не можешь Бервин, сестричка? – ехидно улыбнулся Дуглас.

– Не говори таких ужасных слов! – возмутилась Уэнди. – Я никогда не относилась к Бервин плохо. Всегда ее любила и люблю. Считаю невероятно талантливой художницей. И Роджер тоже так думал. Просто у нас с ней мало общего, и все. По-моему, она немного странная. Да, странная. Как Бервин обошлась с папой? Бросила его тут одного, потому что захотела рисовать свои картины в горах. Несправедливо. Но, с другой стороны, отношения – личное дело. Если папа смирился с уходом Бервин, то и я не могу осуждать ее. Мы с Бервин всегда ладили. С какой стати ты решил, будто я к ней плохо отношусь? Ни разу не сказала дурного слова.

– Разумеется. – Дуглас залпом осушил бокал и оглянулся в поисках официанта.

– Так вот, я вспоминала, что в прежние времена мы прекрасно проводили время здесь, в «Третьем желании». Разве не так?

– Естественно. – Дуглас слегка дернул подбородком, будто хотел ослабить слишком жесткую хватку безупречного воротника. – Чудесно проводили время. – В его голосе прозвучало раздражение. – Отлично помню, как приезжал из концентрационного лагеря, который почему-то принято называть школой, и все лето наблюдал, как толпа разномастных идиотов напивается за счет отца – прости, Верити, твои родители составляли исключение, – в то время как сам папочка развлекается на террасе с дорогими шлюхами. А мамочка тем временем порхает по Европе вместе с отчимом, который меня ненавидит. Чудесно, просто восхитительно! Именно то, что нужно подростку. Не сомневаюсь, что Верити тоже безмерно наслаждалась изысканным обществом. О, слава богу! – Дуглас поставил пустой бокал на поднос проходившего мимо официанта и взял полный.

– Дуглас, не надо так говорить. – Уэнди помрачнела. – Можно подумать, что ты всегда был несчастен. Но ведь это неправда.

Он посмотрел на сестру, и горькая складка губ смягчилась.

– Конечно, я просто шучу. Ты права: мы прекрасно проводили время, благодаря тебе и тому обстоятельству, что наш дорогой папочка использовал тебя в качестве бесплатной няньки. В итоге всем было хорошо.

Уэнди неуверенно улыбнулась. Дуглас жадно осушил второй бокал и, сделав над собой заметное усилие, продолжил:

– Дом остался таким же, как прежде. А вот сад, как ты справедливо заметила, старик действительно запустил.

– Ужасно, правда? – с готовностью подхватила Уэнди. – Жду не дождусь, когда представится возможность самой взяться за дело. Нужно все подстричь, привести в порядок, вычистить. Тогда можно будет гулять. Сад страшно зарос, Верити Джейн. Везде пауки. Уверена, что и змеи тоже есть. Однако садовника папа даже близко не подпускает. Говорит, так лучше. Надеюсь, что после сегодняшнего вечера…

– Ах, тот самый знаменитый сюрприз! – воскликнул Дуглас. – А вдруг окажется, что он решил выйти на пенсию? Разве от этого что-нибудь изменится?

– Тише, Дуглас, – возмущенно прошипела Уэнди. – Иза услышит. Мы даже не знаем, что произойдет. Я лишь предположила… Верити Джейн, ты ведь никому ничего не скажешь, правда?

Берди пожала плечами и покачала головой.

– Почему она должна об этом заботиться, Уэнди? – Дуглас воинственно вздернул подбородок. – Ей нет дела ни до самого Макса, ни до его затей; вполне хватает собственного отца. В конце концов, радиокомпания Ангуса теряет звезду. Но у него наверняка припасено немало других вариантов, тем более что отставку Макса вполне можно ожидать, в его-то возрасте.

– Полагаю, папа уже все знает от самого Макса, – сказала Берди.

Утомленная, скучающая официантка прошла мимо с подносом, полным разноцветных кусочков странной формы, которые преподаватели домоводства называют горячим угощением. Вслед за Уэнди Берди наугад взяла одно из причудливых кулинарных изделий и надкусила. Сандвич оказался мягким, теплым, вкусным, с начинкой из морепродуктов, неузнаваемых от обилия специй.

– Восхитительно, – улыбнулась Уэнди, аккуратно вытерла пальцы салфеткой и повернулась к официантке. Заметно просветлев лицом, та предлагала закуски Дугласу. – Дорогая, не могли бы вы передать поварам, чтобы быстрее подавали еду? Стоим здесь уже довольно долго, а явился лишь первый поднос.

Вспомнив о своем предназначении, официантка прервала зрительный контакт с красивым джентльменом, кивнула и удалилась. Дуглас проводил ее томным взглядом и отправил в рот мясной шарик.

– Симпатичная задница, – произнес он, не переставая жевать. – Ммм…

Берди внимательно посмотрела на Дугласа: что-то в нем вызывало недоверие. Но что именно?

– О, Дуглас! – Уэнди снисходительно засмеялась.

– И все же не идет ни в какое сравнение с маленькой китайской куколкой, Уэнди. Должен заметить, что твой вкус развивается. – Дуглас все еще смотрел в сторону кухни.

Берди проследила за его взглядом. Официантка, чью соблазнительную фигуру он столь откровенно одобрил, разговаривала с миниатюрной, изящной азиатской женщиной в простом белом платье. Наверное, это и есть маленькая китайская куколка Мэй – экономка. Она спокойно выслушала официантку и отправила ее в кухню.

– Прежняя экономка, кажется, миссис Капуфс, носила косы и такую физиономию, от которой молоко кисло, – усмехнулся Дуглас. – А малышка Мэй прелестна. Какое тело!

– Бедная миссис Карстерс! – возмущенно воскликнула сестра. – Дуглас, это было сто лет назад. С тех пор папа сменил несколько дюжин экономок. Я очень довольна Мэй. Сначала сомневалась. Ну, ты понимаешь: все-таки вьетнамка. Однако рекомендации превосходные, да и стоит не слишком дорого. Оказалась настоящим сокровищем. Очень тихая. Похоже, боится даже собственной тени. Подозреваю, что прячет разбитую посуду. Представляешь? Стесняется признаться. Но невероятно чистоплотна. Работает здесь уже шесть месяцев. Рекорд! Тебе хорошо жить в Перте, от греха подальше, а на мне лежит обязанность заботиться о папе. Должна признаться, он ужасен. – Журча подобно монотонному ручью, Уэнди повернулась к Берди: – Пока я жила тут, все было замечательно. Сама разбиралась с экономкой и слугами, так что проблем не возникало. Люди работали в доме годами. А с тех пор, как папа взял управление на себя, все пошло вкривь и вкось. Поручает мне нанимать этих бедных женщин, а потом так грубо с ними обращается, что они сразу убегают. Или говорит, что они сводят его с ума своей тупостью, и увольняет их. Одна продержалась всего пять часов!

Берди улыбнулась. Она не представляла, как можно работать на Макса даже пять минут.

– Что ж, будем надеяться, что Мэй продержится дольше – хотя бы до моего отъезда, – многозначительно произнес Дуглас.

– Шутки шутками, но не вздумай ее обидеть! – строго предупредила брата Уэнди. – Кажется, во время предыдущей встречи ты уже успел напугать ее.

– Все улажу, Уэнди.

– Не говори глупостей. Девушка стеснительная, да и по-английски говорит не лучшим образом. В общем, держись от нее подальше. Если она уволится сейчас, то я умру. Потом станет проще.

– Почему? – Дуглас не сводил с Мэй жадного взгляда.

– Ну… – Она слегка смутилась. – Думаю, папа уже составил план. Видишь ли… наверное, тебе можно сказать, правда? Полагаю, что теперь, собравшись на пенсию, он постарается уговорить меня вернуться и жить вместе с ним, вести все дела: заниматься канцелярией и домашним хозяйством. Тогда я снова смогу управляться с экономкой, уборщицами и прочим персоналом. Папа уже несколько раз намекал на грядущие перемены. – Уэнди вздохнула. – Жаль, конечно, бросать свой дом, но ничего не поделаешь. Тем более что без Роджера там стало невыносимо пусто и грустно. А папа так добр ко мне! Если я ему нужна, то сделаю все, что смогу.

Дуглас открыл рот, чтобы выразить собственное мнение, но не успел: раздался резкий свист. Мгновенно наступила тишина, сменившаяся глухим невнятным бормотанием. Все взгляды устремились на Макса Талли. Неотразимый в цветастой рубашке, хозяин дома остановился возле рояля. Добившись всеобщего внимания, он улыбнулся и вытащил пальцы изо рта. Торжественно поднял бокал. Официанты начали разносить свежее шампанское.

– Вот, начинается, – не к месту прокомментировала Иза Траби. – Слабительное, пожалуйста!

Уэнди обернулась и взглянула с нескрываемым осуждением. Иза захихикала и, залпом осушив бокал, пробормотала:

– Прошу прощения.

– Друзья! – начал Макс. – Буду краток.

– Знаем, знаем! – насмешливо воскликнул кто-то из гостей.

– Оставлю реплику без внимания. Спасибо за то, что пришли, за добрые пожелания и за подарки. Особенно за подарки. Для тех, кто запамятовал, напомню, что принимаю чеки, а также карты «Дайнерс клаб» и «Американ экспресс», так что на обратном пути не пройдите мимо Уэнди.

Раздался дружный смех.

– Сегодня мне исполнилось семьдесят лет. Число «круглое»: семь и ноль. К этому возрасту человек уже начинает понимать, кто его друзья. Во всяком случае, я прекрасно понимаю. – Маленькие черные глазки за стеклами очков увлажнились. – Мои друзья собрались здесь. Люблю вас всех. За долгие годы мы провели вместе вот в этой самой комнате немало счастливых часов. Мне повезло.

– Это нам повезло, Макс, – произнесла Иза.

– Спасибо, Иза, – улыбнулся Макс, немного помолчал, глядя в бокал, а потом продолжил: – Пожалуй, пора закончить прелюдию. Должен сделать заявление. Точнее, два заявления. Я наконец-то решил сделать мисс Клаудиу Бадд честной женщиной и исполнить то, что ее журнал обещает из года в год, насколько хватает памяти, а именно уйти на пенсию. В пятницу состоится последнее утреннее шоу Макса Талли.

Раздались удивленные возгласы и возражения. Берди ощутила судорожное рукопожатие: Уэнди заметно нервничала.

– Я же говорила, – прошептала она со слезами на глазах. – Знала, что это произойдет. Бедный старенький папа. Какой удар для него! Но это к лучшему, Верити Джейн, к лучшему. Он очень устал.

Берди обернулась и посмотрела на своего отца. Тот поморщился. «Ничего не поделаешь, подобное рано или поздно случается, – словно говорило его мгновенно погрустневшее лицо. – Все мы стареем». Потом он вскинул голову, и Берди отвернулась. Увидела, что Бервин стоит рядом с Максом и выглядит удивленной, будто не ожидала услышать его слова. Может, думала, что, несмотря на планы, Макс все же не решится сделать последний шаг?

Макс поднял руку, призывая к тишине:

– Честно говоря, страшно утомился от постоянного напряжения. Уже слишком стар для ежедневных прямых эфиров. Пора уступить дорогу молодым – тем, у кого язык подвешен лучше, лицо симпатичнее и плечи шире. Найти дюжину-другую таких молодцов не составит труда.

Снова раздался смех.

– А я тем временем посвящу остаток своих дней более приятным занятиям. Одним из них, благодаря моему старому другу Ангусу Бердвуду, который уже месяц как обо всем знает, станет десятиминутное обозрение по будням, перед шестичасовыми «Новостями». Радиоволны все-таки не окончательно очистятся от невежественного, фанатичного эгоизма Макса Талли, как выразился на прошлой неделе кто-то из недоброжелателей.

Последовали громкие сочувственные возгласы. Макс опять поднял руку.

– Ну а теперь главная и лучшая новость. – Глаза за стеклами очков заблестели. – Решил сообщить об этом именно сегодня, потому что все вы сейчас здесь и сможете разделить мое счастье.

– И что же? – нетерпеливо пробормотал Дуглас. – Собрался в политику? Снарядился в антарктическую экспедицию? Жертвует миллион долларов на борьбу с раком? Намерен участвовать в конкурсе «Мистер Вселенная»?

– Тише! – Уэнди нахмурилась и подалась вперед, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Я собрался жениться, – произнес Макс Талли, широко улыбнулся и повысил голос, чтобы перекричать гул: – Хочу представить молодую леди, которая согласилась стать моей женой. Знакомьтесь: мисс Мэй Тран. – Он вытянул руку, и «сокровище» Уэнди – очаровательное и очень юное, в простом белом платье – подошло и встало рядом с Максом.

Воцарилась мертвая тишина. Берди посмотрела по сторонам. На лицах присутствующих читалось изумление. Отец тихо выругался, и Иза ответила, словно эхо. Рука Уэнди разжалась и выпустила ее ладонь. Бервин, единственная из всех, для кого сообщение не стало новостью, опустила голову, сосредоточенно рассматривая что-то на полу. А в следующее мгновение разразился шторм: восклицания, громкие поздравления, бесконечные обсуждения последней сенсации от Макса Талли слились в единый бурный порыв. Гости обступили пару и заговорили наперебой. Сияющий Макс обнял невесту, а та застыла неподвижно и безучастно, словно фарфоровая статуэтка.

– Ничего не понимаю, – заикаясь, пролепетала Уэнди. – Что папа делает? Шутит?

– Не похоже, – усмехнулся Дуглас и показал в сторону отца: обняв Мэй, тот позировал фотографу, которого протолкнула в первый ряд изнемогавшая от наслаждения Клаудиа Бадд.

– Дуглас! – испуганно воскликнула Уэнди. – Они фотографируются! Пора прекратить это безобразие! Папа из ума выжил. Эта девушка – экономка! По возрасту годится ему во внучки! И к тому же… вьетнамка!

– На здоровье, – отозвался брат. – Может себе позволить на старости лет. Почему бы не развлечься на пенсии?

– Дуглас, что ты говоришь? Он ведь женат на Бервин! О чем только думает?

Уэнди вытянула шею, осматривая толпу, нашла того, кого искала, и настойчиво поманила рукой. Берди увидела, как Бервин Кайт слегка покачала головой, а потом пожала плечами и начала осторожно пробираться к ним, по-прежнему изучая пол, чтобы не натыкаться на следившие за каждым ее шагом любопытные взгляды. Как только она оказалась в зоне досягаемости, Уэнди схватила ее за руку и вовлекла в тесный кружок.

– У меня нет слов! Папа сошел с ума!

Бервин криво усмехнулась.

– Ничуть. Просто остается самим собой, – ответила она и посмотрела на Берди. – Я не знала о пенсии, и Ангус определенно не знал. Вот и он! – Она призывно помахала рукой. – В общем, Макс обвел вокруг пальца нас обоих. На пенсию! Мне даже не намекнул!

Ангус подошел и, покачав головой, растерянно пробормотал:

– Не знаю, что и сказать. Подумать только, снова женится! Вот уж никак от него не ожидал!

Словно из-под земли, рядом возникла Иза Траби и хрипло рассмеялась:

– Почему бы и нет? Опыт у Макса богатый. Было три жены, так почему бы не появиться четвертой? Ах-ах, взгляните, что за прелесть!

Макс только что застегнул на стройной шее нареченной ожерелье и теперь возился с серьгами, а Мэй продолжала стоять неподвижно. В свете фотовспышек драгоценности переливались зелеными и золотыми отблесками.

– Изумруды, – выдохнул Ангус. – Боже мой!

– Изумруды! Ничего не понимаю! – Уэнди едва не плакала. – Бервин, папа женат на тебе и не может жениться на… на ней.

– Не может, пока не разведется, – спокойно возразила та. – Но развод скоро состоится. На прошлой неделе Макс говорил со мной, так что проблем не возникнет. В конце концов, мы уже тринадцать лет живем врозь.

Уэнди заморгала и посмотрела туда, где стоял Макс, по-хозяйски положив одну руку на плечо Мэй, а другой обняв за тонкую талию.

– Зачем он это делает? Можно понять ее мотивы: роскошный дом, обеспеченность… Но что получит папа? Что способна дать ему такая девушка?

Простодушное восклицание заставило всех с интересом посмотреть на Уэнди, и она ответила искренне недоумевающим взглядом. Бервин отвернулась, а Иза засмеялась.

– Прекрати! – резко оборвал сестру Дуглас. – О чем ты думаешь? Посмотри: он же не может рук от нее оторвать.

Щеки Уэнди покрылись красными пятнами.

– Дуглас, это отвратительно! Папе семьдесят лет!

– Лучше признай, что, наняв эту куколку, ты поступила как безмозглая гусыня. Лакомый кусочек получил великолепный шанс в лице старого распутника. Чего ты ожидала? Никто, кроме тебя, не удивился бы. – Дуглас хлопнул по лбу в притворном отчаянии. – Все, наследство уплыло! Бервин отказалась бы, и мы с тобой отлично это знаем, но китайская куколка слеплена иначе. Когда старик отдаст концы, захватит все, до последнего пенни. Большое тебе спасибо, сестричка!

– Дуглас! Не говори так…

Берди стало жаль Уэнди. Всего пару минут назад бедняжка наслаждалась пленительной картиной: Макс в состоянии старческого слабоумия – милый, благодарный, безопасный. И сама она – преданная, деловитая, заботливая, властная хозяйка роскошного дома. И вдруг в один ужасный, шокирующий момент идиллия оказалась вдребезги разбитой самим Максом, который выскочил неожиданно, как черт из табакерки, и с ослепительной, полной жизни улыбкой облагодетельствовал новым планом, новой судьбой, новой мачехой, причем мачехой в два раза моложе Уэнди, которую она сама же и привела в дом. Берди сочувственно наблюдала, как Уэнди безуспешно пытается примириться с новыми обстоятельствами. Интересно, в какую сторону качнется маятник? Постепенно губы начали сжиматься в тонкую линию, а глаза сузились, превратившись в щелочки. Понятно. Значит, вот как это будет.

– Маленькая хитрая дрянь, – выдохнула Уэнди и обвела собеседников негодующим взглядом. – Постоянно крутилась поблизости, плела паутину. Пока я находилась в Англии, папа страдал от одиночества. Говорят, такое нередко случается. Ради благополучия подобные девушки готовы на все. Похоже, Мэй действовала по заранее намеченному плану.

– Не исключено, – заметила Иза Траби, – однако не все потеряно. Поверь моему слову: скоро девчонка вылетит из дома, как последняя шлюха. Я хорошо знаю Макса. Рано или поздно ему станет скучно. Полгода поиграет со своей рабыней, готовой не только сдирать с винограда кожицу, но и сосать член, и на этом идиллия закончится.

Дуглас громко расхохотался, а Уэнди покраснела еще гуще.

– Вы правы, – согласилась Бервин. – Именно поэтому история представляется настолько… нелепой. Понятия не имею, что на него нашло. Сказал мне… – Она замолчала, словно сомневаясь, нужно ли продолжать, а потом откашлялась и произнесла: – Объяснил, что они хотят создать семью. Вот почему Макс решил жениться.

– Дети? – Лицо Изы напряглось. – Невероятно!

– Так он сказал, причем серьезно.

– Неужели? – Дуглас Талли заскрежетал зубами. Сейчас он выглядел по-настоящему рассерженным. – Это уж слишком! Эгоистичный, самоуверенный старый осел. Новые дети, подумать только! Чтобы показать, что может иметь все, что пожелает, делать все, что задумает. У него же куча денег и успех, да и вообще он неподражаемый Макс Талли. А все мы…

– Привет, привет! – пропела Клаудиа Бадд сквозь звон браслетов, подплывая в облаке мускусного аромата. – Семейство в сборе! Иза, выглядишь просто великолепно. Привет, Берди. Что за потрясающая новость! До сих пор не могу поверить! А ты, дорогая Бервин, наверное, в шоке!

– Ничего подобного, – сухо отозвалась та. – Нисколько.

– Правда? – Густо подведенные глаза Клаудии округлились в невинном удивлении. Она встряхнула браслетами и небрежно поправила рукава. – Значит, Макс обсуждал с тобой планы?

– Ищешь бесплатные цитаты, Клаудиа? – заметила Берди.

Бервин не очень-то умела давать отпор, а Берди давно знала змеиную натуру мисс Бадд.

– Не говори глупостей! – Светская львица раздраженно скривила губы. – Все, что нужно, я уже выяснила у самого Макса. И у Мэй. До чего же малышка мила! Правда, Уэнди? Кажется, служила в доме экономкой.

– Вы фотографировали, – недовольно произнесла та.

– Конечно! Хорошо, что я прихватила с собой Дэрила! Обязательно поместим снимки в следующем номере. Невероятная удача!

– Кругом везет, – пробормотал Дуглас и заработал еще один осуждающий взгляд.

– Если хотите, могу попросить Дэрила сделать семейный снимок, – прощебетала Клаудиа, оглядываясь. – Полагаю, будет приятно сохранить память о чудесном вечере. Почему бы вам не подойти к Максу и Мэй – Уэнди, Дугласу и даже тебе, Иза?

– Да, это будет чудесно, – покорно согласилась Уэнди. – Пойдем, Дуглас.

– Бервин, и ты, разумеется, тоже, – небрежно добавила Клаудиа. – Слышала, что собираешься написать портрет Мэй и подарить Максу на день рождения. Он сам мне рассказал. Восхитительно!

– Ничего особенного. Мне пора, до свидания. – Бервин повернулась к Клаудии спиной и ушла, кивнув на прощание Ангусу.

– Она обиделась? – Клаудиа удивленно вытаращила глаза. – Неужели я сказала что-то не то? Видимо, бедняжка тяжело переживает новость. В этом все дело, правда? Что же, не трудно понять. И явно не хочет фотографироваться. Можно было просто сказать. Разве я возражаю? Но напрасно она капризничает: ради рекламы надо ловить любой шанс. Галереи не пользуются большой популярностью, и люди скоро забудут…

Клаудиа внезапно сообразила, что, бурно отреагировав на уход Бервин, совершила грубую ошибку. Глаза ее померкли, хотя рот по-прежнему продолжал широко улыбаться. Берди с интересом наблюдала, как Уэнди запоздало осознает ход событий.

– Я не знала, что вы собираетесь опубликовать наши фотографии в журнале, – засуетилась она. – Думала, это для нас, на память. Нет-нет, не нужно…

– О! – Клаудиа вскинула голову и прикрыла глаза. – Возможно, вставим парочку, если найдем место. В любом случае это не важно.

– Еще как важно, – театральным шепотом возразила Иза, обращаясь к Ангусу. – Макс, Бервин и Мэй. Господи, что за трио! Муж, жена и невеста. Очаровательно!

– Ах, Уэнди! – не обращая внимания на Изу, продолжала источать яд Клаудиа. – Наверное, нелепо вдруг получить мачеху, которой всего-то двадцать пять лет! Тебе это не кажется странным?

– А ей двадцать пять? – Уэнди с трудом успевала реагировать.

– Эй! – крикнул Макс, пробираясь сквозь толпу. – Эй, Бадд, оставь мою семью в покое, хитрая старая ведьма! Бервин рассказала, что ты затеяла, по пути к выходу из-за твоих интриг. Она ненавидит всякую публичность, и ты вспугнула ее. Веди себя прилично. Я и так подарил сенсацию, а если будешь хорошо себя вести, то подарю еще и свадьбу. И первого ребенка. Иначе все получат соперники!

– За попытку не судят. – Застигнутая на месте преступления, Клаудиа принялась выкручиваться. – Ребенок? И когда ждать пополнения?

– Расслабься, – улыбнулся Макс, поймал взгляд Ангуса, вскинул бровь и добавил: – Она умирает, умирает.

Это была старая шутка.

– Желаю счастья, Макс! – воскликнула Иза, дипломатично сгладив конфликт.

– Папа… – Уэнди мучительно страдала.

– Довольна? – Макс похлопал дочь по плечу. – Знал, что обрадуешься, ведь тебе больше не надо беспокоиться обо мне.

Берди подумала, что он действительно верит в то, что говорит. Даже не подозревает… или все понимает и просто храбрится?

– Простите, но должен выдворить эту скандалистку! – громко заявил Макс. – Пойдем, Бадд. Считай себя уволенной. Вы с фотографом уже и так получили достаточно.

– Мне нужно позвонить.

– Телефон в кабинете. Пойдем, покажу. – Макс повел ее прочь, но оглянулся и беззвучно, одними губами произнес: – Скоро вернусь.

Он пошел дальше, разговаривая и смеясь, на каждом шагу отвечая на поздравления, рукопожатия и даже поцелуи.

Оставшись в одиночестве возле рояля, Мэй Тран проводила жениха взглядом, а потом опустила голову и принялась что-то бормотать в ответ на бесконечные вопросы, доносившиеся из возбужденной гудящей толпы. Маленькие ножки в белых туфлях на шпильке – так захотел Макс – очень устали. Голова разболелась от сигаретного дыма, шума и тяжести драгоценного гребня, скреплявшего на затылке массу блестящих черных волос. Облегающее белое платье сжимало талию и диафрагму, затрудняя дыхание. Изумрудное ожерелье сдавливало шею, а серьги, неумело застегнутые Максом, кололи уши. Однако гладкое, милое личико оставалось спокойным и кукольно неподвижным. Никто не догадался бы, о чем думает Мэй Тран.

Глава 3

Через две недели, ровно в девять утра, в крошечной загроможденной комнатке, которую Берди называла своим рабочим кабинетом, зазвонил телефон. Сжимая в руке кружку с чаем, она пришлепала из кухни и сняла трубку.

– Берди! – раздался знакомый глубокий голос, совсем не подходивший человеку, которому принадлежал.

– Макс?

Кто же еще это мог быть? Но зачем он звонит? И вдруг сердце оборвалось. Папа! Неужели с ним что-нибудь…

– Ангус дал мне твой телефон, дорогая. Надеюсь, не станешь возражать. Нужно кое-что обсудить. Точнее, есть для тебя работа.

– Да?

Берди села за стол, сердце все еще бешено стучало. Она злилась: на Макса – за то, что испугал ее, и на себя – за то, что испугалась. Поводов для страха не существовало. С папой все в порядке, и иначе быть не может. Силен как бык. Виновата та самая вечеринка. Все так заметно постарели, что внезапно стало ясно, как быстротечно время. Вероятно, отрицательно сказалось отсутствие строгого рабочего графика. И при этом неполная загрузка. Свобода, конечно, великолепна, но без постоянной принудительной занятости остается много времени для размышлений. А как раз сейчас с заказами негусто. Пассивный сезон, успокаивала себя Берди. Жарко, дети на каникулах. В общем, целую неделю пришлось довольствоваться разбором бумаг. Она считала это упадком.

Макс что-то говорил. Черт возьми, она прослушала. «Возьми себя в руки, Верити Джейн Бердвуд! У мистера Талли есть работа».

– Простите, Макс. Повторите, пожалуйста.

– Я сказал, что дело запутанное, Берди. Понимаешь… происходит нечто странное. Здесь, в «Третьем желании». Хочу, чтобы ты приехала и разобралась.

– Я?

– На вечеринке Ангус сказал, что ты занялась частными расследованиями. Давно пора! Я ему ответил: с какой стати тебе бесплатно выполнять для них работу полицейских? В любом случае…

– В чем проблема, Макс?

Берди взяла карандаш и засунула за ухо. Любопытно! Трудно представить, что она способна сделать для Макса Талли такого, что не в состоянии сделать он сам, с его-то связями!

– Объясню, когда приедешь. Договорились? Так будет надежнее. Только появись, а дальше дело за мной. Сможешь прямо сейчас?

– Видите ли… – Верити не хотелось выглядеть чересчур доступной. Детектив не имеет права сразу все бросить и прибежать по первому зову. Разве можно довериться такому человеку? – Сейчас обдумаю текущие вопросы и перезвоню. Минут через пять.

Она повесила трубку и посмотрела на распахнутые шкафы в углу комнаты, на неаккуратные кучи бумаг на полу. Одна папка сползла и открылась, выплеснув на ковер содержимое. Очевидно, это знак. Берди приняла решение, подождала, пока проползли три минуты, и набрала номер Макса Талли.

– Приветствую, – раздался его красивый голос, записанный на автоответчик. – Если пытаетесь что-нибудь продать, лучше сразу повесьте трубку и больше не звоните, особенно если вас зовут Йен Фридман. Немедленно сдам в полицию. Ко всем остальным просьба после сигнала назвать себя и свой номер. Спасибо.

Берди улыбнулась, послушно дождалась гудка и произнесла:

– Это Берди.

Трубку сразу подняли.

– Берди? – взволнованно крикнул Макс. – Что скажешь?

– Буду у вас в полдень, – доложила она сухо. – Мои расценки…

– О господи! Об этом не беспокойся. Заплачу сколько скажешь. Прихвати все необходимое: хочу, чтобы ты осталась на несколько дней: на два-три – а может, и дольше. Поживешь в комнате экономки – совершенно независимо. Согласна?

Она пожала плечами:

– Согласна.

– Хорошо. И еще. Наверное, прозвучит странновато, но просто поверь. Сейчас здесь гостят Уэнди и Дуглас. А Бервин пишет портрет Мэй. Работает в своей прежней студии. Не хочу, чтобы они или кто-либо другой знали, зачем ты приехала. Скажешь, что собираешься помочь мне в работе над книгой, над автобиографией.

– Не знала, что вы пишете автобиографию, Макс.

– А я и не пишу.

– Понятно.

– Ну вот и отлично. Умница. Буду ждать в двенадцать. Пока!

– До встречи, Макс.

Берди положила трубку, поправила очки и вытащила из-за уха карандаш. Итак, требуется особая осторожность. Очень интересно.

Однако через минуту она уже снова набирала номер – на сей раз номер отцовского рабочего кабинета. Секретарша Маделейн ответила со второго гудка и с обычной обольстительной четкостью произнесла:

– Офис мистера Бердвуда.

– Маделейн, это Верити Бердвуд. Отец у себя?

– Соединяю.

Линия щелкнула. Маделейн не была расположена к легкомысленной болтовне. В ее представлении мир ограничивался четырьмя стенами обширного густонаселенного здания, сердцем которого являлась ее тихая обитель, и представлял собой серьезное пространство.

– Что случилось, детка? – раздался мягкий голос Ангуса Бердвуда.

– Привет, пап. Звоню, чтобы предупредить: несколько дней меня не будет дома: поживу у Макса, – на тот случай, если вдруг захочешь связаться со мной.

– Ага, значит, он все-таки добрался до тебя. Времени не терял. Мы с ним разговаривали полчаса назад.

В трубке повисло молчание. Так похоже на отца, подумала Берди. Никаких вопросов, никакого вмешательства. Следовательно, нет необходимости врать.

– У него появилась для меня работа, – пояснила она. – Дня на два.

– Хорошо, детка.

– Как только вернусь домой, сразу позвоню.

– Отлично.

– Пока.

– Верити! – Голос отца неожиданно сорвался. – Будь осторожна.

– Постараюсь.

Прежде чем положить трубку, Берди задумалась. «Будь осторожна»? Она предусмотрительно включила автоответчик, вышла из комнаты и направилась в кухню. Вскоре созрел план действий. Выпить чашку свежего крепкого чая. Или даже кофе. С горячим тостом. Потом принять душ, переодеться и собраться. Оплатить несколько счетов. Бензин, банк, почта. В это время дня дорога в «Третье желание» займет около часа. Получается, что навести порядок в бумагах уже некогда. Придется отложить до возвращения.

Жара и духота угнетали. Тяжелая поездка, даже с опущенными стеклами. Наверное, скоро начнется гроза, подумала Берди. В пляжных пригородах, по которым пролегал путь, толпились отдыхающие. Ничего не поделаешь, сейчас школьные каникулы. От Мартинс-Бич дорога поднималась в гору и круто огибала скалу. Внизу плескались волны. Дальше вниз с холма к последнему пляжу, а оттуда к дому Макса. «Вы въезжаете в рай, – гласил яркий плакат. – Пожалуйста, будьте осторожны!» Не такая уж большая проблема, угрюмо подумала Берди, когда поток машин уплотнился и медленно пополз по бульвару Парадиз. Казалось, будто едешь по раскаленному тоннелю. Жар отражался от стекла, металла и кафеля витрин, выстроившихся по обе стороны дороги, поднимался от черного шоссе, тек с огромной асфальтовой автостоянки, тянувшейся из конца в конец невидимого пляжа.

Внезапно Берди осознала, что уже давно не ездила в это время дня. С детских лет Парадиз заметно изменился. Увеличилось количество магазинов, торговавших едой навынос. Кинотеатр, куда Уэнди когда-то водила их по субботам, превратился в супермаркет. Появились бутики. Сувенирные лавочки. Аптеки. Мясные магазины. Рыбные магазины. Теннисный магазин. Магазин товаров для серфинга. «Макдоналдс». Магазин для рукоделия. Зоомагазин. Компьютерный магазин. Банк. Видеосалон. Пекарня «Милли». Магазины деликатесов, выглядевшие так, словно продавали не только ветчину, солонину и копчености. Две темные арки с вывесками, энергично объявлявшими о присутствии скрытых от глаз толпы обитательниц. Однако знакомый отель «Парадиз» по-прежнему оставался на месте. Берди заметила его вдалеке, в том конце пляжа, где шоссе поднималось, огибая мыс: симпатичное старинное здание в два этажа, опоясанное ажурной верандой.

Тихо застонав, она притормозила перед пешеходным переходом. Изнемогая от зноя, терпеливо смотрела, как толпа движется по горячему асфальту: из магазинов и ресторанов на пляж: с пляжа в магазины и рестораны. Коричневые от загара девушки в бикини, с завязанными на талии полотенцами. Лохматые подростки босиком и в широких шортах. Вульгарные мужчины с волосатыми спинами и в ничего не скрывающих плавках. Измотанные мамаши в широкополых шляпах, с колясками, где пухлые липкие малыши щурятся от солнца и расталкивают ногами загромождающие пространство полотенца, сумки и бутылки с водой. Дети. Десятки и сотни детей с намазанными разноцветным защитным кремом носами, с полными песка трусами, с мороженым, напитками, чипсами, гамбургерами, пончиками, коктейлями в грязных руках. Рай. Больше похоже на ад, подумала Берди, сжимая скользкий руль в мучительном ожидании, когда же наконец толпа схлынет и последний пешеход благополучно шагнет на тротуар. На лбу выступил пот, причем не только от жары.

Машины тронулись. Поползли. Остановились. Снова поползли. Опять остановились. Два водителя направились к одному и тому же месту на парковке возле супермаркета. Стоп. «Ну давайте же!» – взмолилась Берди, из гордости не позволяя себе сигналить, но радуясь, что тот, кто стоит за ней, все-таки не вытерпел и нажал на гудок. А в следующее мгновение она увидела Дугласа Талли. Он быстро шел по тротуару, словно старался не отстать от хорошенькой девушки в джинсах, с собранными в «конский хвост» светлыми волосами. Улыбался, как акула, и что-то оживленно говорил, явно стараясь обворожить спутницу. Покоритель женских сердец не жалел ни времени, ни усилий. Берди отвернулась и съежилась на сиденье, стремясь стать невидимой. Поползли. Остановились. Поползли. Остановились. Вереница машин, бампер в бампер, пыталась свернуть поперек движения, чтобы въехать на парковку. И вдруг дорога очистилась. Наступила вожделенная свобода.

В сопровождении свистящего в ушах морского бриза Берди помчалась мимо отеля «Парадиз» вверх по холму, в объезд мыса, по плоской ленте прочно обхватившей скалу и свернувшей влево дороги. На короткое время шоссе ушло прочь от моря. Праздные путешественники, конечно, расстроились, потеряв живописные прибрежные виды, однако, чтобы приехать в дом Макса, следовало двигаться по главной дороге вместе с толпой, чтобы потом с чувством превосходства свернуть направо – туда, где узкая, укрытая разросшимися деревьями и звенящая цикадами улочка извивалась и медленно взбиралась в гору. Здесь не существовало ни бордюра, ни кювета. Налево и направо ветвились едва различимые переулки, отмеченные грязными знаками с изображением тупика. Казалось, люди здесь не обитают, однако время от времени дорожка и ворота указывали на скрытое от глаз жилище.

Достигнув вершины, улица выпрямлялась. Сюда доносился шум бьющихся о камни волн. Скалу венчали два дома: наполовину скрытый деревьями скромный коттедж Изы Траби и огромный особняк «Третье желание». Берди остановилась на песчаной площадке возле высокой каменной стены и вышла из автомобиля. В нос ударил своеобразный запах – смесь солевого тумана и гниющих на жаре фруктов. На ветках кричали попугаи. За стеной слабо колыхались пальмы. Берди приблизилась к калитке и, как рекомендовала малозаметная табличка возле почтового ящика, нажала кнопку переговорного устройства. Динамик что-то прохрипел.

– Верити Бердвуд, – произнесла Берди в пространство. – К мистеру Талли.

Калитка щелкнула и открылась. Второй раз за две недели пришлось взбираться по каменным ступеням – теперь еще и с тяжелой сумкой на плече, – по пути проклиная путавшихся под ногами кошек и щекотавшие лицо ветки. Макс стоял на вершине лестницы и ждал ее.

– Как раз вовремя! – воскликнул он, блестя стеклами очков.

Берди увидела, что хозяин возбужден. От ярко-желтой рубашки с черными закорючками рябило в глазах. Приветливая улыбка казалась слишком широкой, а вытянутая рука чересчур крепко сжала ладонь.

– Входи. Душно, правда? Хочешь пить? Может, холодного чая?

Макс увлек Верити в прохладу кондиционера, быстро, настороженно осмотрелся, достал из кармана связку ключей и указал на закрытую дверь.

– Давай спрячемся в кабинете. Здесь полно народу.

Берди показалось, будто в доме пусто и тихо, как в склепе, однако она промолчала. Макс отпер дверь кабинета, слегка подтолкнул Берди вперед и оставил у входа, не предложив сесть. Она с любопытством огляделась. Бывать в священной обители ей еще не доводилось: комната всегда оставалась запертой и недоступной, особенно для детей. Даже Уэнди смотрела на закрытую дверь с суеверным ужасом. На деле же здесь оказалось очень мило. Преобладали мягкие цвета – кремовый и коричневый. С одной стороны вольготно расположился большой стол с двумя телефонами, автоответчиком, факсом и прочими высокотехнологичными устройствами. Противоположную половину пространства занимали кресла, удобный диван, кофейный столик. Огромные окна позволяли любоваться океаном. На стенах, между книжными полками, уютно устроились картины и фотографии в рамках.

Раздались интригующие звуки: два щелчка холодильника – дверца сначала открылась, а потом закрылась. Шорох льда в хрустале, глухой стук. Затем шаги, легкое позвякивание, и Макс появился с подносом в руках. Хозяин все приготовил заранее.

– Предстоит деловой разговор. – Макс толкнул ногой дверь, та послушно захлопнулась, и поставил поднос на стол возле окна. – Не стой там, дорогая: присядь, отдохни.

Верити наконец-то избавилась от сумки, подошла к дивану и устало опустилась на мягкую прохладную кожу лицом к пейзажу. Воистину кондиционер – воплощение счастья. За окнами приветливо шелестела листва. Невыносимый бульвар Парадиз казался явлением из иного мира, чем и был на самом деле. Макс сел напротив и принялся старательно наливать холодный чай в высокие стаканы.

– Мяту? Лимон?

На мгновение он превратился в образцового джентльмена: передал Берди стакан и поднял свой, удовлетворенно наблюдая, как жадно она пьет. Берди облизала губы.

– О, замечательно! – Она сделала еще пару глотков и с интересом взглянула на автоответчик. – Кстати, хотела спросить: кто такой Йен Фридман?

Макс презрительно усмехнулся:

– Наглый страховой агент. Где-то раздобыл мой номер и теперь надоедает. «Женились и вышли на пенсию, мистер Талли? Значит, изменились обстоятельства. Знаете, как мы говорим? Новые обстоятельства – новая страховка». О да! Знаешь, сколько стоит страховка в семьдесят лет? Агент получит отличные комиссионные. Я уже дважды объяснял этому Фридману, что никогда не страхуюсь, поскольку не верю в систему и не хочу участвовать в чужой игре. Денег у меня столько, что хватит на содержание небольшой армии в течение десяти лет после того, как я покину этот мир. Так что отвали, парень. Но он все равно лезет. Поэтому я записал на автоответчик сообщение специально для него. Надеюсь, подействует. Если Уэнди пожелает сама снимать трубку, на здоровье. Мое отношение ей известно.

Отдав дань вежливости и гостеприимству, Макс решил, что уже можно перейти к делу. Поставив стакан, к которому так и не притронулся, он сунул руку в карман брюк и извлек три конверта. Из двух первых достал два листка, быстро взглянул на них и положил на стол перед Берди.

– Что скажешь? – В ожидании реакции Макс откинулся на спинку кресла. – Достал из почтового ящика позавчера и вчера.

Дешевая разлинованная бумага из купленного в сетевом магазине блокнота; наверху – в месте соединения – заметны следы красного пластика. В каждой из записок неровными печатными буквами нацарапано по две строчки. Берди прочитала первую записку:

«Тебя водят за нос, как старого болвана. Спроси свою подружку. Она мошенница и лживая сучка. Поскорее вышвырни ее из дома. Если не сделаешь этого, то сильно пожалеешь».

Вторая записка:

«Считаешь себя умным, Макс Талли, а на самом деле ты лишь глупый старый мерзавец. Избавься от своей сучки, а не то расскажу о тебе всю правду».

Берди перевернула листки, но больше ничего не увидела и, вздохнув, пожала плечами:

– Мерзко. Можно взглянуть на конверты?

Макс протянул ей оба конверта. Они оказались одинаковыми: стандартного размера, без марок. Значит, автор не отправил пасквили по почте, а опустил в почтовый ящик. Адрес отсутствует, написано только имя адресата.

– А вот это появилось сегодня утром. Такое же, как два предыдущих. Собственно, поэтому я и позвонил. – Макс протянул ей третий конверт.

Берди сдвинула брови. На конверте значилось только имя: Мэй, – а внутри скрывался сложенный вдвое листок.

– Разумеется, я ей не показал, – пояснил Макс. – Получив вчера второе письмо, испугался, что злоумышленник примется за нее, и каждый час проверял ящик. Вечером, в половине одиннадцатого, там еще ничего не было, а сегодня в шесть утра лежал этот конверт. Прочитай.

Такая же бумага, такой же корявый почерк:

«Ты хитрая сучка, Мэй, но напрасно стараешься: дед все равно тебя выгонит. Вот увидишь».

Макс провел ладонями по редеющим волосам и произнес:

– Полагаю, были и другие письма, адресованные Мэй, которые прошли мимо меня. Бедняжка всю неделю выглядит расстроенной. Сидит дома, даже не гуляет, хотя прежде очень любила сад и выходила каждый день. А теперь, начиная с воскресенья, ни шагу за порог. Когда спрашиваю почему, говорит, что, мол, устала, кошки пугают. Она никогда их не любила, но и не боялась.

– Вы сказали ей о письмах?

– Нет. – Судя по реакции, вопрос не просто удивил, а шокировал Макса. – Никому не говорил ни слова, тем более Мэй.

Берди вздохнула и заметила, продолжая внимательно рассматривать листки:

– Честно говоря, даже полиции вряд ли удалось бы что-нибудь с этим сделать, конечно, если заинтересованное лицо не предпримет новых шагов. И все же считаю, что вам следует показать письма своим домашним. Скорее всего это дело рук какого-нибудь психа, который, прочитав статью в журнале и посмотрев фотографии, теперь сгорает от зависти. И, к несчастью, знает, где вы живете.

– Не исключено. – Макс сжал губы. – Но послушай, Берди, это глупо. Раньше я получал множество угроз. Они приходили по почте так же регулярно, как письма от поклонников и реклама. Одно время даже обклеивал ими стену студии, пока не надоело. Предположим, какой-то чудак действительно увидел фотографии и узнал адрес. Но зачем же приносить письма и бросать в ящик? Почему не отправить их по почте? У нас не оживленный район, где регулярно ходят автобусы. Добраться сюда нелегко. Да и зачем рисковать, подвергая себя опасности быть пойманным на месте преступления? Не один раз, а три, если не больше. – Он замолчал и посмотрел на конверты.

– Значит, вы считаете, что действовал кто-то из здешних обитателей, – спокойно заключила Берди. – Кто-нибудь из тех, кто живет или в доме, или по соседству. Правильно?

– Примерно так, – вздохнул Макс. – Хотя звучит нелепо. Причем сейчас, когда мы с тобой разговариваем, еще более нелепо, чем раньше, когда я впервые об этом подумал. И все же не могу выкинуть из головы подозрение, а неизвестность тревожит и требует срочного выяснения. Надеюсь, разобраться можно. Мэй говорит, что Уэнди и Дуглас к ней плохо относятся, сердятся. Послушай… – Он снова провел рукой по волосам. – Когда после вечеринки она впервые об этом упомянула, я не поверил. Какое им дело? А если и есть дело, то мне наплевать. Однако Мэй это беспокоило, да и сейчас беспокоит. И вот начали приходить эти проклятые письма.

– Сколько человек живет в доме? Когда они появились и где сейчас? Я пока никого не встретила.

– Время такое. Перед твоим приездом я отправил всех наверх, заниматься своими делами. Уэнди в своей комнате, шьет кукле платье. Она здесь с воскресенья, поскольку в ее доме начался ремонт. Попросила разрешения пожить у меня. Дуглас явился вместе с ней, потому что приехал из Перта и остановился у сестры. Куда-то умчался на машине Уэнди. Как обычно.

– Видела его на бульваре Парадиз, по дороге к вам, – призналась Берди, и Макс поморщился.

– Мог бы ради приличия проводить дома хоть немного времени. Уэнди совсем его не видит. По мне, пусть делает что хочет, но она явно разочарована: так ждала этой встречи. Что касается других, то Бервин приехала в субботу и сидит в своей студии, а Мэй я отправил в спальню, отдохнуть. Бедняжка провела бессонную ночь. – В голосе прозвучала нежность. – Фарфоровая куколка, – мягко произнес Макс и вдруг нахмурился. – Она не заслужила страданий, и в обиду я ее не дам.

– Кто же, по-вашему, подкидывает эти записки? Ведь вы наверняка кого-нибудь подозреваете?

– Нет. Ровным счетом никого. – Макс упрямо сжал губы. – Особенно в подобной формулировке. Не представляю, что Бервин способна на шантаж. Было бы нелепо думать, что она может поступить так низко и безвкусно. И не верю в виновность Уэнди. Вряд ли она произнесет слово «сучка», даже в таком ядовитом послании. – Неожиданно он улыбнулся. – Невероятно: моя дочь выросла абсолютной пуританкой. Ничего не поделаешь, сказывается наследственность: в этом отношении Уэнди уродилась в мать, а вот Дуглас, разумеется, всегда создавал проблемы. Ты и сама это знаешь. Когда вы были детьми, я надеялся, что рано или поздно найдете общий язык. Ему требовалась девушка, способная направить его на верный путь: немного постарше, разумная… – Макс заметил, что Берди поежилась, и поднял руку. – Не собираюсь отвлекаться на посторонние рассуждения и вгонять тебя в краску, но правда заключается в том, что Дуглас плохо начал: связался с неподходящими людьми, а потом не нашел сил исправиться. Неизвестно, что ему придет в голову. Особой фантазией парень не отличается, однако способен изменить почерк и написать несколько нескладных предложений. Что же касается бедной старушки Изы… Господи! Даже не знаю, умеет ли она вообще писать. Окончательно сошла с ума. Ты наверняка и сама это заметила. Ведет себя непредсказуемо. После вечеринки уже позволила себе несколько отвратительных реплик в наш с Мэй адрес. И при этом сама путается с туповатым смазливым парнем, которого называет своим садовником. Похоже, Иза вообразила себя леди Чаттерли. Так вот, леди Чаттерли спятила. Держит двадцать шесть кошек. Двадцать шесть! До чего же я их ненавижу!

– Значит, Дуглас или Иза, – сухо проговорила Берди. – Подозреваете одного из них?

– Если отказываешься ходить вокруг да около, то да, подозреваю! – сердито воскликнул Макс. – Вот он, голос крови: ничем не отличаешься от отца!

– Спасибо, – улыбнулась Берди и допила остатки чая, который хоть и успел согреться, но все-таки остался прохладным. – Итак, вы хотите, чтобы я выяснила, кто виноват, чтобы или приказать ему сидеть тихо, если вредит родственник либо знакомый, или сдать в полицию, если действует чужой. Правильно?

– Совершенно!

Макс обрадовался, что она так быстро все поняла. Неожиданно Берди осознала, что этот человек привык иметь дело с теми, кто не способен соображать так же стремительно, как он. Привык к постоянному интеллектуальному превосходству и, как следствие, легкой снисходительности к окружающим.

– Считаете, что письма попадают в почтовый ящик по ночам?

– Да.

– Первое вы обнаружили во вторник, второе в среду, а третье, адресованное самой Мэй, появилось сегодня, в четверг.

– Точно.

– Хорошо. – Берди деловито поправила очки. – Постараюсь пару ночей покараулить ящик. Посмотрим, не появится ли что-нибудь новенькое. Согласны?

– Отлично! Великолепно! – Макс потер руки, отчего послышался сухой скребущий звук, и заметно воодушевился предстоящим действием. – Спрячешься в саду? На всю ночь?

– Конечно. Но сегодня останусь на улице. Если шантажирует чужой, то письма он будет опускать с внешней стороны. Иза тоже скорее пройдет по улице, чем станет пробираться сквозь заросли. Логично для начала исключить подобную возможность, вам не кажется? – «А уж потом следить за родственниками», – добавила она мысленно.

– Правильно! Прекрасная идея! Где собираешься спрятаться?

– Наверное, устроюсь в машине. Или найду другое удобное место. Не беспокойтесь, что-нибудь придумаю.

– Нужно решить вопрос немедленно, сейчас же! – Макс поднялся. – Давай прогуляемся по дорожке, бесстрашно и открыто. Сделаем вид, будто хотим что-то забрать из автомобиля.

– Макс, будет лучше, если…

Но он уже подскочил к двери, рывком распахнул ее и, энергично закивав, прошипел пронзительным театральным шепотом:

– Путь свободен. Пойдем!

Понимая, что переубедить разгоряченного хозяина невозможно, Берди неохотно двинулась следом по крутой дорожке. Туфли скользили на красном гравии, и приходилось с силой упираться пятками, чтобы сохранить равновесие. Внезапно Макс остановился, а потом издал грозный вопль:

– О нет! Прочь отсюда, скотина!

В ответ раздалось яростное мяуканье. На дорожку прыгнуло черное существо, но, увидев Берди, шмыгнуло в кусты.

– Грязная, подлая, мерзкая тварь! – С перекошенным от злости лицом Макс повернулся, тяжело дыша, промчался вверх по склону, взлетел на крыльцо и скрылся за дверью.

Глава 4

– Что случилось? – растерянно спросила Берди, но тут же увидела возле ног зеленое перышко, а чуть дальше – растерзанное окровавленное тельце.

Приблизившись, она поняла, что только что погиб радужный попугай. Совсем молодой, маленький и пушистый, с короткими крылышками. Если бы в эту минуту черный разбойник попался ей под руку, то получил бы по заслугам.

Сжимая что-то под мышкой, Макс вышел из дому и медленно спустился с крыльца. Губы были решительно сжаты, а глаза сосредоточенно изучали кусты, разросшиеся по обе стороны от лестницы. С любопытством и ужасом наблюдая за действиями воинственного хозяина, Берди подумала, что в эту минуту он похож на Рэмбо в миниатюре.

– Папа! – Следом за отцом, беспомощно размахивая руками, выбежала Уэнди. – Папа, не нужно! Иза дома, услышит. Вспомни, что случилось в прошлый раз.

Макс, не обратив внимания на ее слова, наклонился, набрал пригоршню гравия и свирепо швырнул в заросли. Снова послышался шорох. Будто черная молния, убийца ни в чем не повинной птички запрыгнул на пальму и вцепился в ствол в нескольких метрах от земли, на открытом участке. Желтые глаза ярко светились, когти царапали скользкую кору в попытке забраться выше, длинный пушистый хвост покачивался из стороны в сторону. Макс издал воинственный клич, быстро прицелился и выстрелил. Кот дернулся, взвыл и с глухим шлепком рухнул на землю.

– Готов! – воскликнул Макс, и Берди услышала в его голосе не только торжество, но и шок. – Черный злодей!

– Что здесь происходит? Нет! О нет! – донесся из соседнего сада голос Изы Траби. – Макс, не надо! Я уже иду! – Треск, шарканье, а потом тяжелый глухой удар и громкие проклятия подтвердили серьезность ее намерений. – Подожди!

Яростное содрогание кустов обозначило бешеный бросок сквозь заросли, преграждавшие путь от металлической сетки между участками к каменной лестнице. И вот наконец мисс Траби появилась на нижней ступеньке – с застрявшими в седых волосах листьями, в запачканной землей изумрудно-зеленой рубашке и в оранжевых садовых перчатках. Глаза лихорадочно шарили по сторонам, из приоткрытых ярко накрашенных губ судорожно вырывалось тяжелое дыхание.

– Папа, – обреченно прошептала Уэнди.

– Один из твоих гадких зверей, Иза, только что убил попугая, – спокойно проговорил Макс, хотя глаза его зловеще сверкали. – На сей раз я настиг врага на месте преступления и ликвидировал.

– Что? – Иза с ужасом прикрыла рот грязной перчаткой.

Макс высокомерно указал в основание высокой пальмы, куда упал подстреленный кот.

– Сожалею, но я тебя предупреждал: если не будешь следить за своими животными, мне придется защищаться единственным возможным способом.

Иза бросилась вверх по лестнице, нырнула в кусты и упала на колени.

– Отелло! О господи! Отелло, милый!

Она с трудом поднялась, прижимая к груди убитого кота, затем повернулась к Максу с искаженным от горя лицом и полными боли и ненависти глазами.

– Убийца! Жестокий, подлый убийца! Ты за это заплатишь! Я тебя уничтожу!

Берди услышала, как застонала, вбежав на крыльцо, Уэнди, однако Макс держался стойко.

– Ты ненормальная, Иза! – крикнул он в ответ на угрозы. – Сумасшедшая старуха, которой кошки заменили детей. Пойми, это не ребенок, а кот. Животное. Одумайся, очнись!

Иза Траби смотрела на него с отвращением.

– Очнулась. Наконец-то. Очнулась настолько, чтобы понять, каков ты на самом деле. Чтобы осознать, что если я и сумасшедшая, то не одна такая. И не одна здесь старая. Ты старше меня. А чтобы доказать себе, что это не так, используешь потаскушку в три раза моложе, предав семью и друзей.

– Убирайся прочь из моего сада! – Макс резко повернулся и зашагал к дому.

– Девчонке нужны твои деньги! – взвизгнула Иза. – Иначе зачем ты ей, глупый старик? Тебе семьдесят лет. Кого пытаешься обмануть?

Она еще долго что-то кричала, но дверь уже захлопнулась.

Ближе к вечеру Берди прошла по засыпанной красным гравием террасе и по каменным ступеням спустилась в сад. Дом погрузился в гнетущую тишину. Макс сидел в кабинете и работал над очередной программой. Выяснилось, что это обязательное ежедневное занятие: с четырех до пяти часов он неизменно готовил и доводил до совершенства будущее выступление. Ровно в пять сотрудники радиокомпании звонили по специально установленной частной линии, и Макс начитывал текст на пленку. В половине шестого они звонили снова и представляли окончательный вариант. Макс никому не доверял. Без десяти шесть вместе со всей страной он слушал собственное выступление по радио. И горе тому продюсеру, редактору или технику, который изменил хотя бы мелочь! Таковы правила человека, привыкшего всегда поступать по-своему. Хотя время в эфире значительно сократилось, опускать планку он не собирался, как не желал облегчать жизнь кому бы то ни было из сотрудников. С понедельника по пятницу, с четырех до шести – без исключений, – Макс существовал в собственном закрытом мире, бросив «Третье желание» и его обитателей на произвол судьбы. Неудивительно, что в отсутствие хозяина дом замирал, словно лишался жизненной энергии.

Наверху, в студии, Бервин прилежно делала наброски к портрету. Мэй так же прилежно позировала. В своей комнате, умиротворенная мыслью, что взбалмошный отец по меньшей мере два часа занят и безопасен, Уэнди шила наряды куклам. Наряды куклам, подумать только! Берди представляла нечто вроде «тряпичной Энн»: с косичками, в платье в горошек и в переднике с оборочками, – но лишь до той минуты, когда после ленча Уэнди привела ее к себе и показала работу. На стуле, как живое, сидело изысканное существо с фарфоровым личиком, в вышитой батистовой нижней юбочке, а рядом на столе лежало бледно-голубое шелковое бальное платье, щедро украшенное воланами и рюшами. В процессе изготовления находились крошечные розочки из лент и прочие миниатюрные украшения, требующие ювелирного искусства. Наверное, на лице Берди отразилось изумление, поскольку Уэнди заметно воодушевилась и с восторженным пылом истинного энтузиаста, вдруг получившего свежую публику, продемонстрировала, каким образом после завершения вышивки тончайший голубой тюль придаст шелку необходимую твердость. Объяснила, что венок из роз обхватит золотистые кудри, и рассказала о престижной выставке, для которой предназначалось все это великолепие.

Глядя под ноги, Берди медленно спускалась по каменным ступеням. Какие странные занятия выбирают люди! Очевидно, сами того не подозревая, пытаются восполнить некий пробел, удовлетворить неосознанную, но острую потребность. За примером незачем далеко ходить: множество знакомых и едва знакомых собеседников, проявляя широкий спектр эмоций – от любопытства до изумления и дальше, вплоть до отвращения, – открыто заявляли, будто считают интерес к убийству ненормальным. Однако тема привлекала Берди с подросткового возраста. Почему? Дело не в тяге к насилию как таковому. Нападение на прохожих из-за денег, убийство домовладельцев и торговцев, отважно защищающих свое имущество, рождали в душе простое, хотя и отстраненное сочувствие к жертвам. Настоящий острый интерес возникал только в том случае, если убийство становилось преступлением против личности, намеренным уничтожением одного человека другим. Только тогда загадка увлекала, настойчиво требуя внимания. Бесстрастная по натуре, Берди любила обнажать страсти других людей, выявлять мотивы поступков, приводить в порядок неизбежно окружавший преступление хаос чувств, конфликтов и лжи, оставаясь при этом сторонним наблюдателем и, что немаловажно, находясь в полной безопасности. Мысль оформилась сама собой, без малейшего волевого посыла. Берди покачала головой. Откуда это? Что за глупости?

Внимание привлек шум в саду Изы Траби. Берди спустилась еще на пару ступенек и присмотрелась, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь деревья. Возле забора, под большой магнолией работал человек. Копал. По пояс голый мужчина. Потом мелькнуло ярко-зеленое одеяние. Иза стояла рядом, прижимая к груди коробку. О господи! Берди вдруг сообразила, что стала случайной свидетельницей похорон трагически погибшего кота Отелло. Затаив дыхание, она повернулась и на цыпочках, стараясь ничем не выдать своего присутствия, пошла обратно по садовой лестнице. Незачем привлекать внимание Изы.

Добравшись до верхней ступеньки, где соседи уже не могли увидеть ее, Берди остановилась. Сад оказался запретной зоной. Чем же заняться до возвращения Макса из добровольного заточения в кабинете? Место ночного дежурства она уже выбрала. Машина показалась малоподходящим убежищем, поскольку стояла слишком близко к почтовому ящику и любое передвижение сразу вызвало бы подозрение, а вот растущие заросли на той стороне не только позволят увидеть любого, кому вздумается подойти к ящику, но и надежно защитят от посторонних глаз.

После ужина придется подняться к себе – якобы для того, чтобы лечь спать, – и сразу же незаметно выскользнуть из дома. Макс отвлечет всеобщее внимание, во всяком случае женщин, а вот Дуглас… Дома его не было, и никто не знал, где он. Появился к ленчу, побыл час-другой, расхохотался в ответ на рассказ Уэнди о коте и опять удалился, пробормотав на прощание, что постарается вернуться к шести.

Однако перед уходом Дуглас улучил минуту и отозвал Берди в сторонку, чтобы перекинуться парой слов. Бервин и Мэй поднялись в студию, а Макс обсуждал с Уэнди хозяйственные вопросы.

– Ты, насколько могу понять, занимаешься расследованиями, – начал он, с шутливой фамильярностью ткнув Берди пальцем в ребро. – В свободное время, когда не пишешь книги вместе со звездами эфира и не ходишь по вечеринкам в паре с богатеньким папочкой.

Она взглянула невозмутимо, лишь слегка вскинув брови. Неужели что-нибудь заподозрил?

– Дело в том, что… – Дуглас замялся. – Короче говоря, мы с Уэнди подумали, что было бы неплохо найти человека, способного выяснить, что она собой представляет, та девица.

– Мэй?

– Да. – Дуглас смутился. – Потому что, как справедливо заметила Уэнди, мы совсем ничего о ней не знаем.

– Принимая Мэй на работу, Уэнди читала рекомендации.

– Разумеется. Рекомендации. Но я имею в виду личную жизнь и чем она занималась раньше, до приезда в Австралию. Могла делать что угодно и быть кем угодно.

Например уличной проституткой, мысленно добавила Берди. Интересно, если в биографии Мэй обнаружатся подобные страницы, Макс изменит свое отношение к ней? Скорее всего нет. Но вот если Мэй ни слова об этом не сказала, ситуация меняется.

– По-моему, данные вопросы должны волновать исключительно Макса, – чопорно ответила Берди и ужаснулась собственному лицемерию.

Дуглас презрительно усмехнулся:

– Макс не видит ничего дальше симпатичных сисек, да и не хочет видеть. – Он потер переносицу и посмотрел в пространство. – Честно говоря, мне наплевать. По мне, так пусть старый бабник делает что хочет и проваливается в любое дерьмо, но Уэнди волнуется. Поселилась здесь, чтобы хоть немного присмотреть за отцом. Кстати, никакого ремонта в ее доме нет. И… ты же знаешь старушку Уэнди. Она сводная сестра, но всегда хорошо относилась ко мне. Почти по-матерински. Поэтому я и пообещал ей, что поговорю с тобой. – Дуглас повернулся, взглянул в лицо Верити и взмахнул рукой. – Попрошу, чтобы ты по возможности выручила нас. Ради старой дружбы. Гонорар, разумеется, за нами. – Дуглас сунул руку в карман и принялся нервно звенеть мелочью.

Промелькнула заманчивая мысль: почему бы его не обнадежить? Если Дуглас поверит, будто она работает на него, то, вероятно, признается в авторстве анонимных писем. И все же Берди не решилась на столь вероломный шаг: в этом и заключается одна из трудностей работы с людьми, чья жизнь каким-то образом переплетается с твоей собственной. Дуглас ей совсем не нравился, а Уэнди не вызывала ничего, кроме скуки и безразличия, однако с обоими ее связывали долгие, пусть и прохладные, отношения. Следить за ними по просьбе Макса – одно, и совсем иное – обманом добиться откровенности и предать их.

Берди решила мужественно принять поражение и произнесла, прищурившись за толстыми стеклами очков (так проще врать):

– Прости, Дуглас. Рада бы помочь, но очень занята книгой Макса. Было бы неправильно одновременно приняться за другую работу, так тесно с ним связанную.

Дуглас слегка покраснел и, отвернувшись, пробормотал:

– Раньше ты не отличалась излишней педантичностью.

«Ты даже не представляешь степень моей педантичности, – подумала Берди. – Только что отказалась от возможности выполнить задание в рекордно короткий срок и благополучно отсюда убраться. – И добавила, глядя на запущенный сад, где деревья давно скрылись под плотным покрывалом лиан: – Что было бы желательно». Клаустрофобия уже давала себя знать: с одной стороны жизненное пространство ограничивалось бескрайним океаном с острыми скалами и вечным гулом волн, с другой – разрослись непроходимые джунгли, а в середине высился полный загадок дом, где даже кондиционер был не в состоянии разогнать духоту и напряжение.

Берди посмотрела на часы: ровно пять. Макс сказал, что Мэй освобождается от сеансов с Бервин в половине пятого, и предложил побеседовать с ней:

– Возможно, она тебе откроется, расскажет о своих тревогах. Подруга. Молодая современная женщина, свободная от предрассудков. Сама понимаешь. Она хорошо относится к Бервин, они много разговаривают, но о письмах не упоминала. Наверное, Мэй не захотела ей признаться: все-таки Бервин моя жена: вдруг передаст мне. Мэй – нежная, наивная, честная девочка, к тому же полностью доверяет мне. Но, похоже, не хочет беспокоить и огорчать, особенно если подозревает, что эти записки – дело рук кого-то из домашних.

Что ж, пожалуй, можно попробовать вызвать Мэй на разговор. Берди неторопливо вернулась в дом, закрыла дверь в раскаленный сад, ощутила прохладу кондиционера и мгновенно встряхнулась, ожила. Постояла в гостиной, внимательно посмотрела по сторонам. Дверь кабинета, разумеется, оставалась плотно закрытой, но портрет хозяина над камином как бы наблюдал за пустующим пространством. Раздвижные стеклянные двери к бассейну оставались сомкнутыми, и за ними голубело гладкое зеркало воды. Лишь слева, со стороны кухни, доносились едва слышные звуки. Там кто-то работал.

Оказалось, что Мэй. Она сняла черный костюм, в котором позировала, и надела мягкие зеленые брюки с белой рубашкой. Тонкую золотистую шею обхватывал простой плетеный черный ремешок. Волосы спускались на спину свободной косой. Выглядела она очень изящной, усталой и молодой. Двадцать пять лет, уточнила Клаудиа Бадд. На вечеринке это показалось возможным, а сейчас, в домашней одежде, можно было дать и пятнадцать. Мэй резала овощи на огромной гранитной рабочей поверхности. На стене, над склоненной головой, сверкали кастрюли и сковородки. Услышав шаги, она слегка вздрогнула.

– Прости, – беззаботно промолвила Берди. – Я не хотела тебя напугать.

Мэй не ответила, продолжая работать. Маленькие руки ловко бросили на разделочную доску новую порцию овощей. Наверное, какой-то сорт шпината, подумала Берди и облокотилась на консоль, приняв свободную, приглашающую к дружеской беседе позу.

– Только что была в саду, – добавила Берди тихо, словно боялась спугнуть дикое существо.

Мэй молчала. Блестящий нож в тонких пальцах мягко стучал по доске, создавая аккуратные кучки шпината (если это был шпинат). Берди откашлялась и заговорила громче:

– Недавно видела, как на соседнем участке хоронили кота. Того самого, которого подстрелил Макс.

Мэй замерла, подняла голову и медленно произнесла:

– Черного кота. Хорошо, что Макс его убил. Я рада, что кот мертв.

Берди решила не сдаваться:

– Готовишь обед? Давай помогу? В доме много народу – нелегко всех накормить.

Мэй пожала плечами:

– Я привыкла готовить. Макс любит мою еду, а мне нравится кормить его.

Она покончила со шпинатом и занялась луком-шалотом.

– Вьетнамскими блюдами?

– Часто вьетнамскими. Макс любит азиатскую кухню. А Уэнди нет.

Ясно, подумала Берди и решила применить тактику шока. Дождалась, пока Мэй снова углубится в работу, и спросила:

– Когда сюда приходит почта?

Лицо Мэй осталось невозмутимым, и пальцы не дрогнули.

– Обычно перед ленчем. Иногда позднее.

– Люблю получать письма. А ты?

Разговор получился совершенно идиотским, однако Мэй не выразила ни тени удивления: наверное, успела привыкнуть, что дом Макса наполнен странными людьми.

– Мне никто не пишет, потому что во Вьетнаме родных не осталось. – Она порезала шалот и переложила в миску. – Надо почистить рыбу.

Берди восприняла реплику как вежливый намек на то, что пора и честь знать. Видимо, разделка рыбы требовала большей концентрации, чем нарезка овощей. Или же чувствительному зрителю операция могла показаться неприятной. В общем, настало время прощаться. Оживленной болтовни, на которую так надеялся Макс, не получилось, однако прояснились два существенных обстоятельства: во-первых, сама Мэй до сих пор не получила ни одной угрозы. Во-вторых, она вообще ничего не знала об анонимных письмах.

Берди вышла в гостиную и устроилась в одном из кресел с видом на бассейн и дальше, на океан. С удовольствием провела ладонью по мягкой кремовой коже. Сомневаться не приходилось: Мэй чем-то встревожена. Похоже, она острее Макса воспринимала неловкость своего положения и в полной мере ощущала недовольство семьи. Да уж, воспринимать ситуацию острее Макса труда не составляло. Поразительно, что столь циничный и опытный человек не понимал, как другие могут отнестись к его поступку. Неужели ничего не видел дальше собственного носа? Или просто не желал видеть? Какая разница? Результат один и тот же.

Берди посмотрела на океан, такой голубой, что вода плавно перетекала в безоблачное небо. Волны негромко плескались о скалы, успокаивая и убаюкивая. Она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и принялась размышлять о Максе.

– Спим на работе? – раздался очень знакомый голос.

Берди вздрогнула: Макс собственной персоной стоял рядом и улыбался. Голый по пояс, с полосатым полотенцем на одном плече и белым махровым халатом на другом, он воплощал радость жизни.

– Хочешь поплавать? Сразу проснешься.

– Нет, спасибо. – Смутившись, Берди быстро выпрямилась и, поправив очки, пробормотала: – Плохо спала ночью.

И тут же мысленно себя отругала за нарушение золотого правила: никогда не оправдывайся и ничего не объясняй.

– Мэй в кухне, – многозначительно оповестил Макс.

– Знаю. Мы с ней уже побеседовали.

Скрипнула лестница. Они подняли головы и увидели Бервин, которая спускалась медленно, в глубокой задумчивости.

– А, Бервин! – воскликнул Макс. – Вот и ты! Мэй готовит обед. Нальешь Берди чего-нибудь выпить? Я как раз собрался искупаться. Немного поплаваю, взбодрюсь и составлю вам компанию.

Хитро подмигнув, он вышел на террасу, аккуратно сдвинул стеклянные двери, снял очки, положил на полотенце и сразу, без малейшей подготовки, нырнул в бассейн.

Гладкое зеркало воды разлетелось вдребезги, заблестело и вспыхнуло светом. Худое загорелое тело в пестрых шортах пронзило прозрачную глубину. Словно по волшебству, дом ожил. Бервин стала копаться в холодильнике и в баре. На лестнице появилась Уэнди. Она только что подкрасила губы, а сейчас на ходу поправляла прическу и потуже затягивала пояс. С улицы вошел Дуглас, громко всех приветствуя и объявляя о невыносимой жажде.

Все трое уселись вокруг Берди. Дуглас потянул носом и мечтательно произнес:

– Обед.

Дневная отлучка, в чем бы ни заключалась, вернула ему хорошее настроение.

– Опять азиатская еда, – поморщилась Уэнди. – Конечно, Мэй превосходно готовит, но все эти острые приправы быстро надоедают. Все бы отдала в обмен на хорошую отбивную или нечто подобное.

Дуглас рассмеялся. Бервин беспокойно поднялась и начала бродить по большой комнате. Уэнди дождалась, пока она отойдет в противоположный угол, наклонилась к Дугласу и прошептала:

– Тебе удалось что-нибудь сказать Мэй?

Тот смутился и залпом проглотил треть стакана пива.

– Нет. Пока нет.

– Лучше поговорить тебе: ведь ты мужчина.

– Хорошо.

Берди бросила на них вопросительный взгляд. За стеклянной дверью Макс кувыркался в голубой воде.

– Я… мы с Дугласом подумали… конечно, звучит ужасно, Верити Джейн, но вдруг Мэй решила выйти замуж за папу потому, что у нее очень мало денег? – тихо произнесла Уэнди.

– Уэнди, ради всего святого, – прошипел Дуглас. – Только не начинай…

– Ничего страшного. Верити свой человек, давно и хорошо знает папу и понимает, как все это ужасно. – Уэнди кивнула Берди. – Вероятно, у девушки какие-нибудь серьезные неприятности, требующие значительной суммы. Или возникла необходимость помочь родственникам. В азиатских семьях всегда так. – Она вздохнула. – Вот я и подумала, что если предложить небольшой подарок от нас с Дугласом, то она решит, будто…

– Она решит убраться отсюда, – усмехнулся Дуглас и покачал головой. – Вот только ты, сестричка, не понимаешь, что мы не в состоянии предложить ту сумму, которая могла бы ее устроить. У меня ничего нет. Тебе придется заложить дом, а ведь ты этого не хочешь, правда? У Бервин деньги водятся, но она не согласится объединиться с нами. А если бы даже и согласилась, только представь, как смешно прозвучит наше предложение: любые деньги покажутся мелочью по сравнению с той ставкой, на которую рассчитывает Мэй.

Стеклянная дверь раздвинулась, и в гостиную вошел Макс в белом махровом халате и с мокрыми волосами. Все вскочили.

– Так-то лучше, – заметил он, умиротворенно оглядев компанию. – Сейчас переоденусь и приду. Довольны? Отлично.

Насвистывая, Макс легко поднялся по лестнице и скрылся в спальне.

– Кому что налить? – спросил Дуглас. – Бервин, иди к нам, а то пропустишь следующий круг. – Он шагнул к бару и, пытаясь перевести разговор в более приемлемое русло, громко поинтересовался: – Какие новости насчет Изы и кота?

– Пока ничего нового, и слава богу, – вздохнула Уэнди. – Что делать с папой? Несчастная Иза. – Она подвинулась, освобождая место Бервин, но та с улыбкой покачала головой и устроилась на валике дивана.

– Сегодня днем садовник закапывал кота, – сообщила Берди. – Внизу, возле забора, под большой магнолией.

– Ах да. Там бедняжка устроила кошачье кладбище, – пояснила Уэнди. – Под деревом.

– Я не стал бы так щедро расточать сочувствие, сестра, – иронично заметил Дуглас, ставя на стол напитки. – Этот садовник не только хоронит убитых животных, но и исправно утешает хозяйку. Не понимаю, как у парня хватает терпения. Лично я даже за три куска в день не стал бы спать со старой каргой.

– Не смей так говорить! – воскликнула Уэнди. – Отвратительно и глупо!

На мгновение перед Берди предстала тень добропорядочной юной Уэнди, отважно защищающей собственное понимание допустимого и приличного от всего, что происходило перед глазами.

Макс услышал реплику с лестницы и рассмеялся.

– Молодец, Уэнди! – похвалил он, подошел и похлопал дочь по плечу. – Неизменно верна себе. Кстати, что ты думаешь о моей сегодняшней программе?

– Замечательно. Вот только ты собирался обсуждать импорт товаров, а говорил о…

Макс усмехнулся:

– Так случилось, что тема одичавших кошек оказалась актуальнее, поэтому выбросил скучные рассуждения об импорте и за полчаса настрочил новый текст.

– Надеюсь, Иза тебя не слушала?

– Обычно слушает. Чертовски хочется верить, что и сегодня не пропустила. Говорил специально для нее.

– О, папа…

Берди отвлеклась и переключила внимание на другой диалог.

– … на самом деле, Дуглас, – серьезно рассуждала Бервин, – ты удивишься, но Иза до сих пор великолепно выглядит. Вчера я решила, что должна написать ее портрет. Как только она успокоится, обязательно попрошу позировать. Великолепный образ.

Макс засмеялся:

– Да, старушка в порядке! А в молодости была просто сногсшибательной. Сногсшибательной во всех смыслах. И все же, Бервин, с парнями ей пора заканчивать: что ни говори, а ведь почти семьдесят.

– Тебе, друг мой, уже семьдесят, а заканчивать ты, похоже, не собираешься.

– У женщин все иначе, – заметила Уэнди. – Женщины… с одной стороны, с возрастом теряют интерес, не так ли? Особенно после известной границы. С другой стороны, утрачивают привлекательность, чего с мужчинами не происходит. К тому же пожилая женщина должна сохранять достоинство. В возрасте Изы подобное поведение просто неприлично.

Бервин возразить не успела: помешал звонок в дверь.

– Ну вот, помяни дьявола… – вздохнул Макс. – Наверное, перелезла через забор. Открой, Уэнди, мой добрый ангел, и защити!

Нахмурившись, дочь послушно направилась в холл. Послышался невнятный разговор, а потом она тревожно, громко позвала:

– Папа! Папа!

– Только не это! – Макс вскочил и с бокалом в руке поспешил к двери.

– Кто там? – шепотом спросила Бервин. – На Изу не похоже.

Берди встала и взглянула вслед Максу.

– Садовник.

– Любовник! – захохотал Дуглас. – Наверное, отправила беднягу, чтобы разобрался с обидчиком. Это надо видеть!

– Бессмысленно предъявлять претензии, приятель, – донесся холодный, уверенный голос Макса. – Кот находился на моей территории и…

Бервин и Дуглас тоже встали и вместе с Берди направились к месту событий. Они увидели трепещущую от волнения Уэнди и Макса, застывшего лицом к лицу с огромной, слегка покачивающейся мужской фигурой, почти заслонившей дверной проем.

– Мне плевать на кота! – прорычал нетрезвый взбешенный садовник. – Плевать, и прекрати о нем говорить. Скажи лучше, испугался моих писем? Задумался? Наверное, и она тоже. Но все это мне уже надоело, так что катись куда подальше, старик. Хочу видеть жену. Да, я пришел за своей женой. За Мэй.

Глава 5

– Не сказала, что замужем? – Садовник хрипло засмеялся. – Не упомянула, что один муж у нее уже есть. Господи, я прочитал в каком-то грязном женском журнале, что моя жена… выходит замуж за сумасшедшего старика, у которого денег больше, чем мозгов. Решил проверить. И нашел ее с…

– Замолчи! – спокойно и зловеще произнес бледный как полотно Макс, потом повернулся и громко окликнул: – Мэй! Иди сюда.

– Вот правильно. Позови ее. – Садовник ухмыльнулся. – Она ничего не сказала? Я так и знал. Скрыла, обманула. Хитрая, лживая сучка!

– Заткнись. Мэй! – повторил Макс еще громче.

Берди увидела, как из кухни медленно, словно во сне, выплыла Мэй, так крепко сжав руки, что побелели костяшки пальцев. Глаза испуганно расширились, а шея судорожно напряглась.

– Мэй! – Садовник бросился к ней.

Макс преградил ему путь и оглянулся на дрожащую фигуру.

– Мэй, ничего не бойся, – нежно промолвил он и протянул ей руку. – Этот человек утверждает, будто он твой муж. Это правда?

– Дорогая! Это же я, Уоррен! – воскликнул садовник. – Почему ты от меня убежала? Что делаешь здесь, с ним?

Мэй Тран стояла молча, неподвижно, приоткрыв рот и прижав руки к груди. Призыв остался без ответа.

– Мэй! – Голос Уоррена изменился, теперь он звучал умоляюще. – Иди сюда, ко мне. Ты моя жена и должна вернуться.

– Ничего она тебе не должна, – спокойно возразил Макс.

– Должна! Должна! Она моя! Моя жена! – Уоррен покачнулся и оскалился, в углах рта скопилась слюна.

– Мэй, – тихо произнес Макс, по-прежнему протягивая ей руку. – Хочешь уйти с ним? Тебе достаточно лишь сказать «да». Я пойму. Отвечай: хочешь?

– Нет, – выдохнула она, обеими руками схватила его ладонь и прижала к щеке.

Уоррен взвыл, оттолкнул Макса и подскочил к ней. Уэнди закричала, а Дуглас шагнул вперед и прорычал:

– Отвали, парень! Разве не видишь, что ты здесь лишний?

Мгновение двое крупных разъяренных мужчин стояли возле двери, оценивая друг друга. Дуглас отреагировал первым и с силой толкнул противника в грудь. Тот, не устояв, попятился и покачнулся.

– Убирайся немедленно, – сурово приказал Дуглас. – И больше не смей совать сюда нос.

Уоррен наконец обрел равновесие и презрительно поджал губы:

– Ах, оказывается, богатенький карлик держит телохранителя! И как тебе работенка?

– Я его сын, – сдержанно пояснил Дуглас. – А теперь скройся.

– Сын? Неужели? Так сказала твоя мамочка? В таком случае старика тянет к шлюхам. Если ты – его сын, то я – королева…

Кулак Дугласа угодил ему в челюсть, и оскорбительная речь осталась незавершенной.

– Ой! – Бервин вздрогнула и отвернулась.

Прижимая ладонь ко рту, Уоррен с трудом поднялся. Сделал шаг, зашатался, едва не упав с крыльца, но все-таки устоял на ногах и в итоге очутился на посыпанной красным гравием террасе.

– Еще пожалеешь, ублюдок! – крикнул он. – Чертовски пожалеешь! Напущу на тебя полицию! Расскажу газетам! Не выкрутишься! Никогда не отпущу Мэй! Она моя жена и останется ею!

Дуглас угрожающе поднял руку. Садовник повернулся и торопливо, спотыкаясь, засеменил к каменной лестнице. С криками и проклятиями скатился по ступеням, нырнул в заросли и исчез. Несколько секунд доносился треск веток, а потом наступила тишина.

– Ушел, – сообщил Дуглас, вернувшись в дом.

Макс продолжал стоять неподвижно, глядя в сад. Одна рука оставалась в ладонях у Мэй, а другая, сжатая в кулак, по-прежнему висела вдоль тела. Когда же дверь захлопнулась, он кивнул и отвернулся.

Дрожа от волнения, Уэнди вцепилась в рукав брата:

– Какой ужас! Что за страшный человек! Дуглас, что бы мы без тебя делали? Вдруг он действительно сообщит в газеты? Что тогда?

– Успокойся, Уэнди! – перебил ее Макс, однако голос прозвучал не так уверенно, как прежде.

Он обнял Мэй, но ни разу на нее не взглянул. Вьетнамка стояла, опустив голову и глядя в пол. Макс решительно вскинул подбородок и, увлекая за собой Мэй, подошел к телефону, нажал кнопку громкой связи и, не снимая трубку, набрал номер. Раздалось несколько гудков, а потом все услышали голос Изы Траби:

– Алло!

– Иза, это Макс. Тебе известно, что твой так называемый садовник явился в мой дом пьяным в стельку, с агрессивными намерениями?

Макс говорил жестко. Глаза за стеклами очков смотрели на каждого по очереди: Бервин, Дуглас, Уэнди, Берди, – но по-прежнему ни разу не взглянул на Мэй.

Иза хрипло рассмеялась:

– Ну и что из того, если Уоррен пьян? И я тоже пьяна. Мы справляли поминки. Ты, конечно, знаешь, по кому, не так ли? – Голос дрогнул, но тут же снова набрал силу. – Точно знаешь.

Макс заскрипел зубами:

– Иза, это серьезно. Человек, которого ты держишь, опасен. Немедленно избавься от него.

– Шутишь? Кем ты себя возомнил? Любой на его месте поступил бы так же. У тебя его жена. Уоррен привез ее в страну, заплатил за дорогу и за остальное. Потратил все свои деньги. А когда она поняла, что он не такой богатый, каким казался, то просто бросила его и отправилась на поиски лучшей доли. Уоррен все мне рассказал. Плакал как ребенок, бедняжка. – Иза опять издала звук, очень похожий на рыдание. – В общем, маленькая потаскушка замужем. Здорово, правда? Как одурачила! Поделом тебе, самоуверенный осел! Жаль только, что ты узнал правду до того, как женился на двоемужнице и окончательно оказался в заднице!

Потемнев как грозовая туча, Макс оборвал связь, отвернулся от присутствующих и тихо выругался.

– О господи! – прошептала Берди, подняла голову и с изумлением увидела, что Бервин улыбается.

Та заметила ее взгляд, наклонилась и пробормотала:

– Макс и Иза… они всегда так. На тропе войны.

Сникнув под защитой руки Макса, с мокрыми от слез глазами, Мэй наконец тихо промолвила:

– Прости, Макс.

Он повернулся к ней. Лицо оставалось суровым, однако голос звучал нежно:

– Ты действительно его жена, Мэй? Это правда?

– Я за ним замужем, – пролепетала та, словно повторяя заученный урок.

– Что ж… но, ради всего святого, почему до сих пор ты ничего не сказала? – горячо воскликнул Макс и болезненно сморщился, когда Мэй в страхе отпрянула. – Нет-нет, не бойся, я не сержусь на тебя. Ничуть. Просто стараюсь понять. Разве ты не знала, что не можешь выйти замуж за меня, если уже вышла за другого?

– Знала.

– Тогда…

Мэй подняла голову и посмотрела на своего господина. Слезы высохли. Лицо осталось непроницаемым.

– Сначала, когда ты сказал, что мы поженимся, я все повторяла: «Макс, я люблю тебя и буду с тобой. Жениться не нужно», – но ты… не хотел понимать. Поэтому я подумала, что, если скажу еще раз, ты рассердишься. И больше ничего не говорила. Просто слушала тебя. Думала, что слова вреда не принесут.

Макс ошеломленно молчал. Процесс осознания происходил почти наглядно. Вспомнились нежные разговоры, на деле оказавшиеся монологами. Страстные обещания, превратившиеся в навязчивые, опасные вторжения. Молчание любимой, на деле выражавшее не смущенное согласие, а хладнокровный расчет. Он мгновенно сжался и поблек, подавленный огромной комнатой, где стоял, уничтоженный собственным портретом над головой.

– Я не знала, что ты объявишь об этом гостям. Ты не предупредил. Сказал, что собираешься отпраздновать день рождения. Надо испечь торт. Придут друзья. Но не сказал, что объявишь…

– Это был сюрприз. Думал, что ты обрадуешься. Господи! – Макс убрал руку с плеча Мэй и прижал ко лбу ладонь. – Да еще позволил сфотографировать тебя для этого чертова журнала! И ты опять ничего не объяснила. Не произнесла ни слова! – Он покачал головой. – Ни единого слова!

– Не могла объяснить, – прошептала Мэй, и по щекам ее покатились слезы.

Дуглас что-то буркнул.

– Что ж… – Макс вздохнул, взглянул на сына, на Мэй и выпрямился. – Не плачь. Не плачь, Мэй. Послушай, почему бы тебе не подняться в спальню и не отдохнуть? А я вскоре приду, и все обсудим. Хорошо?

– Папа, а вдруг он действительно расскажет газетам? – произнесла Уэнди. – Что мы будем делать, если…

– К черту газеты! – крикнул Макс. – Пусть пишут что угодно! Пусть попробуют меня тронуть!

– Я уйду, – промолвила Мэй и дрожащими пальцами коснулась руки Макса. – Уйду, и тогда…

– Не говори ничего сейчас. Будь хорошей девочкой, поднимись к себе, приляг и постарайся уснуть. Пожалуйста.

Берди поняла, что Макс дошел до предела.

Мэй опустила голову и исполнила волю господина: неслышно прошла по комнате и поднялась по лестнице. Раздались лишь два тихих щелчка – открылась и закрылась дверь спальни.

Макс упал в кресло и закрыла лицо ладонями:

– Боже милостивый!

Квартира экономки состояла из гостиной, спальни, кухоньки, ванной и была выдержана в бежевых и синих тонах. Рассчитанная сразу на все вкусы, она не имела собственного стиля, но для Берди, наконец-то вырвавшейся из разгневанного и алчного обсуждения, устроенного Уэнди и Дугласом, после того как Макс отправился выяснять отношения с опозоренной невестой, а Бервин скрылась в мастерской, тихие комнаты стали истинным раем. Она с наслаждением осматривала свои владения, пусть и временные. Квартира укромно вписывалась в угол дома, а войти туда можно было из главной кухни. Окна гостиной с одной стороны выходили в сад, а с другой позволяли увидеть узкую боковую дорожку вдоль стены. Дальше, в саду Изы, боролись за существование разросшиеся деревья и кусты, уныло висела провалившаяся проволочная изгородь, и неуклюже возвышался громоздкий мусорный бак на колесах. Ничего не скажешь, пейзаж не самый живописный. Но даже в таком волшебном дворце, как «Третье желание», периодически скапливается мусор. А мусор должен куда-то деваться.

Окна спальни, где помещалась широкая кровать, телевизор и шкаф во всю стену, также смотрели на боковую дорожку. Скорее всего днем здесь было довольно сумрачно, зато в полной мере присутствовал гул разбивавшихся о камни волн. Похоже, прилив набирал силу. Ночь выдалась безлунной. Подавляя неприятное, подозрительно напоминавшее страх чувство, Берди вгляделась в темноту. Поднимался ветер. Царапая стекло, из сада Изы тянулись длинные ветки. Хорошо, что отпала необходимость следить за почтовым ящиком. Анонимный автор нашелся. Точнее, объявился.

Берди задернула шторы, разделась и легла в постель. На этой кровати спала Мэй – до тех пор, пока не перебралась в хозяйские апартаменты. Сейчас, наверное, главные герои сегодняшней драмы обсуждали следующий ход. Или один по-прежнему говорил, а другая слушала, опустив голову и молитвенно сложив руки…

Ветер завывал, волны ревели. Берди закрыла глаза. Ветки стучали в окно, кошка орала. Глаза снова открылись. Она размышляла о муже Мэй. Вспыльчивый, несдержанный – сразу заметно. Такие люди опасны. А если у него есть ружье? Он может прокрасться туда. Или спрятаться в заросшем саду, чтобы следить часами в ожидании удобного момента…

Берди повернулась на бок, поджала коленки, глубже забилась под одеяло и приказала себе уснуть. Постаралась дышать ровно и ни о чем не думать, но через две минуты встала, решив посмотреть телевизор.

Утром ветер стих, волны успокоились, океан жизнерадостно заискрился. Посмотрев в окно, Берди сразу почувствовала себя трусихой и лентяйкой, пропустившей лучшее время: из-за ночного сеанса старых фильмов проснулась в восемь часов. Макс вставал рано и к этому времени уже наверняка позавтракал.

Позавтракал и уехал. Это выяснилось после того, как Берди вышла из квартиры экономки и попала в сияющую чистотой кухню. На подносе возле духовки возвышалась гора пышных, румяных, пропитанных маслом булочек с изюмом. Рядом лежала записка:

«Всем доброго утра и приятного аппетита. Скоро вернусь. М.».

Оказывается, он работал совсем близко, за стеной спальни, а она ничего не слышала. Берди с интересом рассмотрела уверенный, энергичный почерк. Судя по всему, Макс едва сохранял присутствие духа. Она подумала о собственном положении. Лучше уехать, причем как можно скорее. Вот только обязательно нужно дождаться возвращения Макса, так что придется найти себе какое-нибудь занятие.

Пока Берди стояла в нерешительности и размышляла, пересилит ли потребность в кофе нежелание искать необходимые для его приготовления составляющие, скрипнула лестница. Отлично. Кто-то спускается.

Через минуту в кухне появилась Уэнди. Кажется, за ночь ей удалось немного прийти в себя. Цветастый сарафан, босоножки, яркая помада создавали жизнерадостный образ. Заметив Берди, она дружески улыбнулась и спросила с порога:

– Видела папу?

Берди покачала головой и показала на записку. Уэнди быстро прочитала ее и снисходительно пожала плечами:

– Он неисправим. И когда только успел столько напечь? Видимо, ему не спалось.

– Куда он мог отправиться? – поинтересовалась Берди.

– Вероятно, поехал на пляж, в Парадиз, чтобы заняться серфингом. Иногда он туда наведывается, особенно после плохо проведенной ночи. Признает пляж только рано утром, потому что в это время там никого нет. Чай или кофе?

Тихо напевая, Уэнди наполнила водой электрический чайник и принялась методично доставать из разных шкафов кофе, чай и чашки. Очень хорошо, подумала Берди и подошла к холодильнику, чтобы взять молоко. Никто не сможет назвать ее бесхозяйственной и ленивой.

Булочки оказались восхитительными, особенно в сочетании с превосходным кофе. Сидя за кухонным столом, Берди ощутила странное умиротворение. Несмотря на раздражающие манеры, в подобные минуты Уэнди составляла замечательную компанию. Практичная, умелая, она с удовольствием ухаживала за людьми, так что ничего не стоило представить ее заботливой, любящей женой, способной сделать мужа счастливым. Однако, несмотря на долгое ученичество, для жизни с Максом Уэнди не годилась. Как он сказал? Копия матери. Уэнди приняла образ жизни отца и его друзей, но осталась чужой. То же самое относилось и к Дугласу. Странно, но ни сын, ни дочь Макса не унаследовали его генов и не вдохновились примером отца. Можно было подумать, будто он так и остался стерильным одиночкой, не способным воспроизвести себя в потомстве.

Уэнди налила чаю из круглого коричневого чайника и встала, чтобы вскипятить еще воды.

– Пожалуй, приготовлю на обед котлеты из лосося, любимое блюдо Дугласа. – Она вздохнула. – Вчерашний вечер прошел ужасно. Правда, Верити Джейн?

Берди пожала плечами.

– Я долго не могла уснуть, – призналась Уэнди, вернулась к столу и добавила в чайник кипятку. – Все думала и думала. Очень жаль папу. И Мэй тоже. Попасться вот так, на глазах у всех! Наверное, не знает, куда деваться от позора.

– Ммм. – С булочкой во рту и с чашкой кофе в руках Берди слегка качнулась. Может, Уэнди решит, что она еще не окончательно проснулась.

Уэнди отхлебнула горячего чая.

– Но ведь все к лучшему, правда? Иногда, чтобы быть добрым, приходится поступать жестоко. Будто вскрываешь нарыв.

Берди перестала качаться. Стало совсем плохо. Подступила тошнота, и ей пришлось поскорее проглотить остаток булочки.

– Видимо, бедняжка сейчас наверху, складывает вещи, – продолжила Уэнди. – Дверь спальни заперта, поэтому папа и уехал. – Она тяжело вздохнула. – Действительно, все к лучшему. Но несчастный папа…

Берди с облегчением услышала, что лестница снова заскрипела. Бервин вошла в кухню, зевнула и запустила пальцы в короткие черные – теперь уже с заметной сединой – волосы. Сегодня она выглядела маленькой и бледной, а тени под глазами стали еще гуще.

– В чайнике остался чай, Бервин, – сообщила Уэнди. – И кофе есть.

– Спасибо.

Бервин слабо улыбнулась, присела в конце стола, налила себе чаю и начала сосредоточенно пить. Берди и Уэнди молча смотрели на нее. Вскоре она подняла голову:

– Макса видели?

– Нет, – ответила Уэнди. – Он куда-то уехал. Нам кажется, чтобы… ну, ты понимаешь… чтобы дать Мэй время собраться… Но прежде испек целую гору булочек, представляешь? Угощайся! – Она подвинула блюдо.

Бервин покачала головой:

– Спасибо, сейчас не хочется. – Она посмотрела на Берди и отвела взгляд.

Уэнди допила чай и поднялась:

– Пожалуй, пойду наверх и приберусь, пока есть время. Справишься здесь без меня, Верити Джейн?

– Конечно. Не беспокойся.

Уэнди поставила чашку и тарелку в раковину и с улыбкой вышла из кухни. С лестницы донеслись тяжелые шаги. Верити и Бервин сидели, уткнувшись в чашки, пока по звукам над головой не поняли, что Уэнди вошла в свою комнату.

– Как дочь может настолько не понимать собственного отца? – произнесла Верити. – Макс не отпустит Мэй. Теперь, помимо всего, это еще и вопрос чести.

– Не знаю. – Бервин снова запустила пальцы в волосы. – Вероятно, он не сможет остановить ее, удержать. – Она нахмурилась. – Или даже не попытается. Появление мужа Мэй сломило его.

Берди показала на записку, которую Уэнди положила на стол рядом с блюдом:

– Написано вполне жизнерадостно.

– Да. – Бервин пожала плечами. – Макс отлично умеет скрывать истинные чувства. Иначе и быть не может: всю жизнь этим занимается.

– Но наверняка… – Берди нахмурилась. – Послушай, Макс – человек слова. Может добиться развода для Мэй, и тогда…

– Ты не понимаешь. Конечно, может. Но захочет ли? Мы с ним разговаривали до вечеринки, и он напомнил мне ребенка, получившего новую игрушку. Восхищался ее мягкостью, чистотой, доверчивостью. Хотел о ней заботиться, оберегать. Едва ли не укутать и прижать к груди, чтобы никто не обидел. Говорил, что Мэй прозрачная, честная и открытая, как дитя. – Бервин поморщилась. – Мне стало любопытно, какова же она на самом деле. И вот на вечеринке я ее увидела…

– И что подумала?

– Не знала, что и думать. Точнее, знала. Подумала, что это ужасно. Непонятно, что их может связывать. – Она едва заметно улыбнулась. – Не хочу рассуждать в духе Уэнди. Естественно, Мэй хороша собой. Молода, потрясающе красива. Разумеется, Макс влюбился. К тому же о ней можно заботиться. Именно то, что требуется, с начала до конца. Но работать над портретом оказалось мучительно трудно. Загадочная модель. Я так и не сумела понять ее, сколько ни старалась. А теперь догадываюсь почему. Мэй постоянно играла роль. Странно, что я не сразу это осознала. Обычно быстро схватываю человеческую сущность.

Она сложила руки и посмотрела на тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями.

– Зачем Максу понадобилось на ней жениться? У него были дюжины сногсшибательных подруг, но ни одной не удалось по-настоящему окрутить его. – Бервин помолчала и добавила: – Вот это качество меня всегда в нем восхищало. Забавно, правда? Я на подобное двуличие не способна. Пока речь идет о легкой игре, Макс абсолютно аморален, но как только дело доходит до глубокой привязанности, становится весьма разборчивым. Полагаю, на сей раз он просто растерялся. Вышел на пенсию, испугался семидесятилетия и попался на крючок. Не смог устоять перед образом беспомощного доверчивого котенка. Для Макса это сильнейший магнит. На недолгое время.

Бервин потянулась и вздохнула:

– А теперь ее образ рассыпался на мелкие кусочки. Вот почему не верится, что он захочет удержать Мэй. Узнать, причем даже не от нее самой, что все это время девушка обманывала, жила за счет другого мужчины и потом того бросила, что и его самого водила за нос, поскольку не собиралась выходить замуж… Это как упасть с небес на грешную землю.

Они сварили вторую порцию кофе и снова сели за стол, превратившийся в островок крошек, замасленных тарелок и грязных чашек посреди сияющей пустынной кухни. Значительных налетов на гору булочек не совершали, и те одиноко стыли и черствели, внушая Берди смутное чувство вины. Казалось, не заставить себя съесть еще парочку – значит, ответить на гостеприимство Макса черной неблагодарностью.

Вскоре Бервин поднялась к себе, а Уэнди сразу спустилась, словно дожидалась подходящего момента, и начала проворно убирать со стола – автоматически, будто мысли были заняты чем-то иным. Она не сочла странным, что работу оставили ей, и отклонила запоздалое и неискреннее предложение Берди помочь.

– Одной удобнее, – объяснила Уэнди, споласкивая посуду, загружая ее в моечную машину, вытирая тряпкой липкий стол и безупречно чистые рабочие поверхности. – Хорошо знаю, что и как надо делать.

Берди показалось любопытным, что именно Уэнди приняла на себя обязанности хозяйки дома, хотя Бервин жила здесь с Максом после ее отъезда и должна была отлично ориентироваться в кухне. Тем не менее Бервин выглядела гостьей. Наверное, как всегда, ощущала себя чужой, в то время как Уэнди вернулась к себе домой.

В половине одиннадцатого появился Дуглас – чисто выбритый и, как всегда, безупречно одетый. Несчастье отца не помешало ему выспаться. Напротив, он излучал безмятежное довольство.

– А где несчастная пара? – спросил Дуглас с широкой улыбкой.

– Зачем ты так? – шепотом упрекнула Уэнди. – Мэй наверху, собирает вещи, а бедный папа оставил ее и уехал. Когда вернется, постарайся держаться сочувственно. Он пережил шок.

– Поделом старому ослу, – усмехнулся Дуглас и хлопнул себя по животу. – Поесть дадут?

– Если пообещаешь не говорить глупостей, то что-нибудь придумаю, – ответила Уэнди. – Пойдемте в гостиную. Мы ведь как раз собирались пить кофе. Правда, Верити Джейн? – Она многозначительно посмотрела на Берди.

– Да-да, – кивнула та, хотя чувствовала, что от избытка кофеина, затянувшегося безделья и невыносимых пустых разговоров у нее начинает кружиться голова.

В гостиной Дуглас плюхнулся в кресло и, продолжая улыбаться, уставился в окно. Через несколько минут Уэнди поставила перед ним поднос и нервно затараторила:

– Дуглас, до возвращения папы нам нужно составить план действий. Когда Мэй соберет вещи…

Берди почувствовала, что пора вмешаться:

– Уэнди, мы ведь не знаем наверняка, что Мэй пакует чемоданы. Ты лишь предположила…

– О! – Уэнди растерялась. – Да, пожалуй…

С улицы донесся звук мотора, а потом раздались гудки: два коротких и один длинный. Все встрепенулись.

– Макс вернулся? – спросила сверху Бервин.

Хлопнула дверца машины. Распахнулась входная дверь, и показался сияющий Макс – худой, загорелый, в рубашке с красными цветами и в белых брюках.

– Всем привет! – воскликнул он. – Отличный денек, не так ли?

Если он и работал на публику, то весьма убедительно. А выглядел так, словно ничего из ряда вон выходящего не случилось и жизнь шла своим чередом.

– Папа… – Уэнди заерзала в кресле и нервно посмотрела на отца.

Макс подмигнул ей.

– Все отлично, дочка, – заверил он и потер руки. – Мэй уже спустилась? Нет? Тогда поднимусь. – Макс шагнул к лестнице, но на первой ступеньке неожиданно обернулся, положив руку на перила. – Не смотрите так испуганно, дети. Все в порядке. Произошел небольшой сбой в коммуникации. Случается даже в лучших семьях. Ночью мы с Мэй славно поговорили, так что теперь обстоятельства прояснились. – Он рассмеялся. – Занимаюсь устранением объективных препятствий. Как только состоятся разводы, сыграем запланированную свадьбу. Больше сложностей не возникнет. – Его глаза сверкнули. – А потом родим кучу детей. Троих или четверых. Или пятерых. Почему бы и нет? Мэй любит детей. Времени впереди полно. Лично я собираюсь жить до ста двадцати лет, не менее. Ну а теперь никуда не расходитесь: приготовлю на ленч пиццу.

Глава 6

Ленч состоялся в половине первого и прошел как во сне. Знаменитая пицца Макса, истекающая соком помидоров и расплавленным сыром, украшенная крохотными креветками, оказалась гастрономическим чудом. Во главе стола сидел хозяин – полный неистощимой энергии, обаятельный и решительный. А напротив него Мэй: безупречная, миниатюрная и умиротворенная, в мягкой черной тунике и таких же брючках, в сандалиях, с черным кожаным ремешком на шее, с собранными на затылке, закрепленными жемчужным гребнем черными волосами. В присутствии восточной красавицы Уэнди замерла, Дуглас погрузился в мрачное молчание, а Бервин притихла. Макс много рассуждал о свадьбе, семейном счастье, детях и необходимости поторопить развитие событий. Говорил и о своей книге, которая, как с тревогой заметила Берди, за сутки сменила статус, из удобного вымысла превратившись в реальный план. О нынешнем муже фарфоровой куклы не прозвучало ни слова, хотя Берди ждала, что с минуты на минуту громкий стук в дверь провозгласит начало нового раунда поединка за сердце и ум непостижимой вьетнамки. Но ничего не произошло. Шестеренки таинственного механизма, влекущего день к неизбежному завершению, начали медленно, незаметно и беззвучно занимать свои привычные, устоявшиеся места.

В половине второго Дуглас отодвинул стул и заявил, что должен уехать. Как обычно, на машине Уэнди. И, как всегда, не ответив на ее вопрос, куда направляется, но пообещав, что вернется к шести часам. Не сказав ни слова отцу и не взглянув на Мэй, Дуглас удалился. Макс рассмеялся, подмигнул Берди и обозвал сына геморроем. Уэнди вздохнула.

Ровно в два, по тихому указанию Макса, Бервин и Мэй вышли из-за стола. Мэй уже была одета для позирования. Работа над портретом продолжалась. Макс проводил дам до лестницы, поклонился Бервин и нежно поцеловал Мэй, приподняв согнутым пальцем точеный подбородок. Старый влюбленный дурак. Фраза, словно змея, заползла в сознание Берди. Она попыталась вытряхнуть ее, однако образ темного загрубевшего пальца на фоне фарфоровой кожи врезался в память. Запомнился и взгляд Мэй в тот момент, когда она подняла на любовника обычно опущенные глаза. Взгляд, сияющий затаенным торжеством.

В половине третьего Берди оказалась в кремово-коричневом кабинете в окружении множества фотографий. Макс со знаменитостями. Макс и Иза в наушниках, весело кривляющиеся перед микрофоном. Макс рядом с нервной Соней и хорошенькой, пухлой, златокудрой пятилетней Уэнди. Макс с джентльменами в строгих костюмах. Макс с королевами красоты. Макс с животными. Макс с элегантной Ингрид и толстым, похожим на поросенка Дугласом в крестильной рубашке. Макс в ночном клубе, на яхте, в поезде, возле самолета, на верблюде. Макс с ее, Берди, матерью и отцом. Макс, раздающий автографы, говорящий в микрофон, идущий по улице, смеющийся, с тортом на лице. Макс и Бервин рука об руку. Макс и дюжины людей, которых сам он не помнил.

– Здесь полно всего, – заметил энергичный Макс и открыл следующую коробку. На пол посыпались вырезки, письма слушателей, открытки, документы, деловая и личная корреспонденция. Он широко улыбнулся: – Всегда обходился без секретаря. Пока Уэнди жила здесь, она пыталась навести порядок, но я боролся за каждый дюйм личного пространства. Терпеть не могу чрезмерную организованность. Ограничивает свободу. Нервирует. Искушает судьбу. Почему-то кажется, будто если я наведу полный порядок в делах, то на следующий день умру. Слишком определенно. Порождает депрессию. Так же как составление завещания. Как только начинаешь об этом размышлять, превращаешься в объект истории.

– Вам следует составить завещание, Макс. Вы так богаты, – педантично заметила Берди, однако не добавила, что при этом отношения в семье весьма запутанны.

– Когда Ангус отойдет в лучший из миров, все его состояние – тоже немалое – достанется тебе. Ты уже сочинила завещание?

Нет, Берди завещание не сочинила. Кому передать имущество? Дом. Рояль. Книги. Стереосистему. Машину. Деньги – нынешние и будущие. Лучшей и единственной подруге Кейт? Дочери Кейт, Зое? Или Дэну Тоби – сержанту уголовной полиции, с которым ее связывают столь же близкие и неопределенные отношения, как Макса с Изой, но только без пылкого прошлого?

Берди подумала о Дэне. Вдвоем они раскрыли множество преступлений, а с годами, устав от одиночества, приобрели привычку проводить вместе свободное время. Однако Берди не видела Тоби с тех самых пор, как заявила, что больше не желает заниматься дилетантскими расследованиями и намерена работать независимо в качестве частного сыщика. Берди вспомнила, как изменилось лицо Дэна. Они находились в пабе, и он только что смеялся. Смех еще сохранился в веселых морщинках, когда она смущенно сообщила новость. Внезапно морщины разгладились, глаза Дэна сверкнули, губы сжались и превратились в тонкую прямую линию. Стало ясно, что он в шоке – и в гневе.

Берди удивилась. Она ожидала насмешек, сарказма, но никак не гнева. Впрочем, Тоби быстро пришел в себя. Недовольство заменил иронией. Отпустил несколько рискованных шуток. А потом сказал, что уже поздно, встал и ушел, так и не допив свое пиво. Раньше ничего подобного не случалось.

Через пару дней Берди встретилась с отцом и как бы между прочим упомянула, что сообщила коллеге о принятом решении.

– Вряд ли парень обрадовался, – заметил Ангус.

Берди удивленно взглянула на него, и отец с улыбкой покачал головой.

– В вашем сотрудничестве он был профессионалом. Таковы условия. А ты переступила границу дозволенного.

– Не вижу ничего…

Ангус пожал плечами и мягко пояснил:

– Никому не нравится, когда напарник становится конкурентом, детка. Какое-то время придется обращаться с приятелем деликатно.

Неожиданно Берди ощутила жуткое одиночество. Уголки губ печально опустились. Она подняла голову и заметила озорную улыбку Макса.

– Видишь? – торжествующе подытожил он.

В три часа дня Уэнди сидела у окна своей спальни и пришивала на голубой шелк крошечные розовые цветы. Чтобы лучше видеть, ей пришлось надеть очки. В больших умелых руках иголка послушно тянула за собой тонкую серебряную нить. Стежки получались мелкими и ровными. Работа доставляла удовольствие. Свободно опустив полные плечи, Уэнди ровно, глубоко дышала. Мысли отсутствовали. В сознании и в душе царил покой. Кукла сидела рядом в ожидании роскошного платья. Скоро ее нарядят и она станет настоящей красавицей. Тогда можно будет приняться за следующий маленький шедевр.

В половине четвертого муж Мэй, садовник Изы и соперник Макса – в одном лице, – заказал в баре отеля «Парадиз» очередную порцию виски. Голова закружилась. Он облокотился на стойку и призывно улыбнулся барменше. Та довольно захихикала. Звали ее Джулия. Это была блондинка не старше восемнадцати, с обтянутой клетчатым топом пышной грудью и в очень коротких джинсовых шортах.

Мужчина понравился Джулии. Она охотно смеялась его шуткам. Большие голубые глаза, старательно подведенные черной тушью, округлились при виде стодолларовой купюры. Джулия работала посменно, три дня в неделю. Сегодня после работы она собиралась на пляж. Не отводя взгляда от ее декольте, Уоррен Дейли заявил, что обязательно придет, чтобы посмотреть, какой у нее купальник. Джулия снова захихикала.

Без пятнадцати четыре Макс почувствовал, что устал от собственного прошлого, к тому же выбился из привычного расписания. Так же неистово, как недавно разбрасывал фотографии и документы, он начал собирать их обратно в коробки. В голову пришла отличная идея.

– Отдам все это Уэнди, – решил Макс. – Пусть рассортирует по периодам, хотя бы приблизительно. Задание ей понравится, все равно больше делать нечего. В четыре придется тебя отсюда выгнать, Берди. Можешь отнести ей первую коробку. Заодно передай, чтобы не беспокоилась об обеде. Мэй приготовит.

Берди с сожалением подчинилась. Как и Дуглас, она обожала котлеты из лосося.

В половине пятого Берди стояла у окна гостиной в квартире экономки и смотрела в сад. Небо затянули тяжелые тучи. Ни один листок не шевелился. Похоже, собиралась гроза. Несколько кошек занимались своими делами: ловили насекомых и ящериц, дремали на теплых каменных ступенях. К счастью, Макс работал в кабинете и ничего этого не видел. Берди испытала облегчение, а в следующее мгновение осознала, что помешательство уже близко. Она засмеялась, вышла из комнаты и, чтобы доказать собственную независимость, отправилась навестить Мэй.

Вьетнамка сидела возле туалетного столика в той же одежде, в которой недавно позировала Бервин, и надевала мягкие черные туфли. Маленькие сандалии валялись рядом. При виде Берди точеные губы изогнулись в улыбке лишь настолько, насколько требовала вежливость.

– Макс работает, – произнесла Мэй. Миндалевидные глаза скользнули вверх и вниз, оценив джинсы, потрепанные тапки и голубую футболку.

– Знаю, – кивнула Берди и улыбнулась, изображая дружелюбие, которого не испытывала. – Просто захотелось с кем-нибудь поболтать.

Не поддавшись на обман, Мэй снова занялась туфлями и бесстрастно промолвила:

– Уэнди в своей комнате. Дугласа нет дома.

– Его никогда нет дома, – жизнерадостно заметила Берди. – Интересно, куда он ездит?

– У него есть женщина.

– Правда?

Мэй быстро, по-кошачьи зевнула.

– Мне так кажется. – Трудно было понять, скучает она или утомлена. – Макс говорит, что нет. Но Макс… Он думает, что Дуглас женится на тебе. – Взгляд опять скользнул вверх и вниз. На сей раз улыбка была искренней. Мэй посмотрела на часы. – Пойдешь купаться? – спросила она многозначительно. Ей явно хотелось, чтобы нежданная посетительница поскорее ушла.

Берди ощутила неловкость и подчинилась. Едва она успела спуститься до середины лестницы, как послышался звонок, а следом раздался голос Уэнди – она звала ее к телефону. Берди вернулась, вошла в комнату и увидела Уэнди сидящей на кровати в окружении фотографий, с трубкой в руке.

– Это Иза. Спрашивает тебя, – прошипела она, зажав ладонью микрофон. – Кажется, в приличном состоянии. Хочешь…

Берди взяла трубку. Иза начала беседу чрезвычайно учтиво. Удобно ли разговаривать? О, хорошо, она так и подумала. Так вот, насчет автобиографии Макса. У нее скопилась целая куча полезной информации: фотографии, документы и даже вырезки из газет. Может, Берди придет и посмотрит? Сейчас? Ее это вполне устраивает. Кошек уже накормила. Насчет Уоррена волноваться не нужно. Заперся в садовом домике. Пьет, наверное. Кажется, Макс прав на его счет: придется уволить. Значит, Берди придет? Хорошо. Пусть позвонит в калитку. Иза поставит чайник.

Без десяти пять Берди сидела в гостиной Изы Траби в окружении четырнадцати кошек. Тринадцать застыли подобно маленьким сфинксам на обитых яркой тканью стульях, мягких табуретках, прекрасных старинных коврах и не мигая уставились на гостью. Четырнадцатая кошка – огромная, белая, пушистая – по какой-то неведомой причине прониклась к Берди особым доверием, забралась на колени и замурлыкала, противно возя лапами по ногам. Весила она около тонны и генерировала огромное количество тепла.

– Мечтаю завести павлинов, – призналась Иза. – Но кошки могут создать птицам проблемы.

Да, создавать проблемы кошки умели. С павлинами или без. Берди пошевелила ногами, пытаясь лишить кошку комфорта, однако та мурлыкать не перестала и лишь поерзала, устраиваясь всерьез и надолго. Животное было таким большим, пушистым, белым и мягким, что, несмотря на активность, казалось нереальным. Берди с неприязнью вспомнила популярные в детстве сумки для пижам – такие же мягкие и пушистые, – только сейчас сумка была набитой кирпичами.

– Твинки! Моя прелестная девочка! – заворковала Иза неестественным фальцетом.

Кошка презрительно прищурилась.

Комната выглядела очаровательно. По сравнению с гостиной в «Третьем желании» вид на океан серьезно проигрывал, поскольку дом стоял далеко от края скалы и не мог похвастаться панорамными окнами, однако с закатом солнца мягкий, изрядно захламленный уют не утратил привлекательности. Почти все доступные поверхности были заняты фотографиями, причем на многих присутствовал Макс. Парочка снимков демонстрировала Дугласа и Уэнди в детстве, но доминировал в интерьере образ самой Изы. Хозяйка гостиной представала во всех возрастах и нарядах, начиная с белого платья Джульетты («Безумство юности, дорогая, – хихикнула Иза. – Я была ужасна!») и заканчивая немыслимыми оборками тетушки Мэйм.

Берди подумала, что в свое время Иза действительно была своеобразно, порой восхитительно красива. Бервин права: красота сохранилась. Не случайно производители маргарина «Спрингдейл» настояли на естественном цвете волос: игра с париками в рекламе не приветствовалась, – а что касается подтяжек лица, то для подобных ухищрений Иза была слишком мудрой – или слишком бедной. Она осталась привлекательной, даже несмотря на прочно въевшийся загар.

На низком столе стояла хрустальная ваза с дельфиниумами и лилиями.

– Подарок Макса, – пояснила Иза, кивнув в сторону букета. – Прислал сегодня утром. Так бывает после каждой ссоры.

Она взяла с буфета карточку и протянула гостье.

Берди прочитала: «Иза. Как всегда, Макс». Иза улыбнулась, приложила карточку к губам, вернула на место и прошептала:

– Храню все до одной. Уже набралось несколько сотен. Но не говорите ему об этом, а то вообразит, будто я к нему неравнодушна.

Она лукаво подмигнула, и из-за знакомых миллионам телезрителей морщин тетушки Доры на мгновение выглянула юная кокетка.

Наверное, Берди не удалось скрыть изумления, потому что Иза рассмеялась:

– Мы уже помирились. Как же иначе? Всегда рано или поздно миримся. Макс вовсе не собирался убивать бедного Отелло. Произошел несчастный случай. Он же не в состоянии с двадцати шагов попасть в дверь амбара и отлично это знает. Для него ситуация стала не меньшим шоком, чем для меня. Я поняла это, как только успокоилась. Но, видит бог, вчера вечером задала ему трепку. Ах, бедняга Макс! – Глаза Изы радостно вспыхнули. – И все же он всегда возвращается. Неизменно возвращается ко мне, как бы жестоко и бессердечно я с ним ни обращалась. А я прощаю и принимаю своего дорогого злодея. Всегда. Вот уже сорок лет. – Она замолчала и задумалась, похоже, с грустью вспоминая прошлые предательства и былые прощения. – Впрочем, на сей раз я сама пошла на компромисс. Позвонила, чтобы поблагодарить за цветы, и пообещала надеть на кошек колокольчики, чтобы птицы знали о приближении хищников. Видите ли… – Иза понизила голос, словно их могли услышать. – Проблема, разумеется, в новой подружке. Мэй не любит кошек. Но я спрашиваю: неужели мои красавицы могут кому-то не понравиться? – Она наклонилась, сморщила нос и любовно залепетала что-то, обращаясь к Твинки, однако меховая сумка для пижамы высокомерно отвернулась, презрев внимание хозяйки.

– Итак, дорогая, расскажите, что там творится. Я приглашена на обед, а потому обязана знать правду, чтобы не вляпаться в семейные дрязги.

Берди улыбнулась. Что ж, во всяком случае, теперь понятно, с какой стати Иза вдруг захотела помочь в работе над книгой. Пожалуй, лучше выбрать путь благоразумной осмотрительности.

– Ничего особенного. Стоило Максу заявить, что он все равно намерен жениться на Мэй, как только состоятся разводы, все сразу притихли.

Иза хрипло рассмеялась:

– Представляю!

Старинные часы на камине мягко, мелодично зазвенели.

– Ровно пять! – провозгласила Иза. – Отлично. Можно заменить чай чем-нибудь покрепче. Ненавижу чай, а вы?

– Я люблю, – ответила Берди и поспешно добавила: – Но с удовольствием выпью что-нибудь другое.

– Вот умница! – Иза посмотрела в окно. – Собирается дождь. – Она исчезла в кухне. – Никогда не пью раньше пяти, – донесся ее голос из глубины дома. – И ненавижу пить в одиночестве. Правда, в прошлом меня это не останавливало. – Иза высунула голову из-за двери. – Правда, мои сладкие? – пропела она фальшивым фальцетом, обращаясь к кошкам. Видимо, этот голос хранился в арсенале специально для любимых питомцев.

Иза снова исчезла, и Берди не упустила возможности безжалостно столкнуть с колен белое чудовище. Зверюга укоризненно взглянула на нее и удалилась, сердито задрав хвост. Где-то зазвонил телефон, и хозяйка сняла трубку, а Берди шагнула к окну и посмотрела на океан. Сейчас он казался серым, маслянистым, в низком тяжелом небе с пронзительным криком метались чайки. Да, гроза действительно приближалась. Берди решила как можно скорее вернуться в «Третье желание».

– Йо-хо! – донесся призывный клич. – Сейчас приду… вот только немного поговорю…

– Хорошо, – отозвалась Берди.

Собственно, почему бы и нет? Легкая беседа с бокалом в руке в доме Изы, пусть даже безраздельно оккупированном кошками, все равно приятнее, чем молчаливое ожидание Макса в «Третьем желании». Минуты неспешно текли одна за другой. Берди бродила по гостиной, рассматривая фотографии и прочие мелочи, пока ее внимание не привлек угловой шкафчик на стене, выкрашенный в белый цвет. Любопытство заставило Берди приоткрыть дверцу. Первое впечатление вызвало шок, но вскоре она осознала, что перед ней не причудливая коллекция инструментов для отправления садомазохистского культа, а лишь богатый ассортимент ошейников, поводков, резиновых мышек и прочих кошачьих принадлежностей. Когда Иза наконец вернулась, гостья все еще всхлипывала от истерического смеха.

Дождь начался в половине шестого. Забарабанил по металлической крыше, наполнив дом жутким грохотом. Ворвался в садовые заросли, обрушился на деревья, разметал белые лепестки лиан, намочил кусты и траву, пропитал опавшие листья и землю. Иза и Берди выпили по второму бокалу вина и продолжили беседу. Правда, пришлось говорить громче. Прижав уши, кошки испуганно сбились в кучу. Тысячи улиток и слизней выползли из своих нор и приготовились пировать. Без десяти шесть, бросая вызов шуму дождя, из радиоприемника загремел голос Макса Талли. Он горячо выступил в поддержку современного либерализма в вопросах развода, защищая законы от недавних нападок сторонников крепкой семьи. Монолог прозвучал вполне в духе Макса, хотя и без обычного блеска, как показалось Берди. В десять минут седьмого дождь утих, хотя полностью не прекратился. Согретые хересом и сплетнями, Берди и Иза вышли из дома, с наслаждением вдохнули свежий, влажный, ароматный воздух и отправились в «Третье желание». Берди решила, что провела время с пользой.

Дуглас встретил их у входа. Он переоделся и старательно зачесал мокрые волосы.

– Вы тоже попали под дождь, – заметил хозяин дома и шагнул в сторону, уступая дорогу.

– А где все? До сих пор сидят наверху? Как не стыдно! Я уже здесь, а они не готовы! Сейчас накажу! – Иза направилась к лестнице, но остановилась, увидев, как Макс бороздит испещренную дождевыми каплями воду бассейна. – Не иначе как с ума сошел.

Дуглас проводил соседку недовольным взглядом.

– Кто бы говорил, – буркнул он.

Макс вылез из бассейна, тряхнул головой, как мокрая собака, и приблизился к двери. Отодвинул одну створку, протянул руку в комнату, взял с пола халат и очки, надел и добродушно улыбнулся Берди и Дугласу.

– Приятно беседуете? – осведомился он, входя и закрывая за собой дверь. – Иза уже здесь? А где остальные?

– Бервин и Уэнди через пару минут придут, – донесся с лестницы голос Изы. – А Мэй нигде нет.

– Конечно, она наверху! – рассмеялся Макс, вытирая волосы. – Наверное, в туалете. Сейчас я ее найду. – Он зашлепал вверх по ступенькам в белом халате, очень маленький и худой, с торчащими во все стороны волосами. – Достань пару бутылок шампанского, Дуглас! – крикнул он через плечо.

Он несколько раз позвал Мэй, однако ответа не получил. Потом раздался удивленный возглас, и на лестнице появился Макс – хмурый, с зажатым в руке листком бумаги.

– Папа, что это? – бросилась ему навстречу Уэнди.

Остальные смотрели молча.

В записке четким округлым почерком было старательно выведено:

«Я принесла тебе неприятности. А теперь и твоему дому. Мой муж – плохой человек. Понимаю, что должна уйти. Прости. Мэй».

– Она обещала, – выдохнула Иза. – Макс, какая жалость!

– Чушь! – воскликнул он. – Абсурд! С какой стати ей уходить? Мы уже все обсудили. Она сказала, что останется.

– Она? – спокойно уточнила Бервин. – Или ты, а Мэй промолчала, как обычно?

Воцарилась тишина.

– Она что-нибудь взяла с собой? – спросила Берди.

Макс прикрыл ладонью глаза, будто свет стал слишком ярким.

– На туалетном столе лежало изумрудное колье. Оно исчезло. Но Мэй не носила его, а постоянно надевала кожаную ленту, которую мы купили на рынке месяц назад. Это ее любимое украшение. Она говорила, что лучше ничего и быть не может.

Макс бросился к двери и, рывком распахнув ее, крикнул в нескончаемый дождь:

– Мэй!

Не услышав ответа, он обернулся. Лицо стало белым.

– Переоденусь и поеду ее искать. Обязательно найду. Обедайте, не ждите меня.

Макс уехал, и Иза сразу ушла домой, заявив, что надо соблюдать приличия. Остальные беспомощно смотрели друг на друга.

– Во время сеанса Мэй казалась вполне нормальной, – произнесла Бервин. – Такой же, как всегда, что бы это ни значило.

– Я потом ее видела, примерно в половине пятого, – добавила Берди. – В спальне. Мэй меняла сандалии на туфли. Мне показалось, что ей хочется поскорее от меня избавиться. Вполне естественно, если она собиралась уйти.

– Я только что вспомнила! Папа дал ей кредитную карту для супермаркета! – взволнованно воскликнула Уэнди. – Нужно немедленно аннулировать доступ к счету. Но банк работает до пяти часов, так что сегодня ничего не получится. О, если бы только…

Дуглас усмехнулся:

– Успокойся, сестра. Старик может позволить себе небольшую потерю. Несколько сотен сейчас ничто по сравнению с тем, во что могла обойтись эта аферистка, если бы осталась. Взгляни на ситуацию с этой стороны.

– Дуглас!

В дверь громко постучали. Это вернулась Иза в крайнем возбуждении и с порога объявила:

– Уоррен исчез. Забрал все, ничего не оставил. Ушел.

– Да-да, Мэй об этом упомянула, – произнесла Бервин. – Неужели сам он ничего тебе не сказал?

– Нет! – Иза выглядела расстроенной. – Когда упомянула?

– Во время сеанса. Мы разговаривали, как обычно.

– Но откуда она узнала? – Она обвела всех изумленным взглядом. – Получается, что он ушел раньше ее?

– Днем я заглянул в паб и встретил садовника, – сообщил Дуглас. – Пил возле стойки, в одиночестве. Флиртовал с барменшей.

– Надо срочно предпринять что-нибудь. Но что именно? – возбужденно воскликнула Иза.

– Ничего, – невозмутимо ответила Бервин. – Помочь мы не сумеем. Остается ждать Макса, и все.

Макс вернулся около семи часов – бледный, встревоженный, с плотно сжатыми губами. Бервин, Уэнди, Дуглас и Иза сразу обступили его, однако он не произнес ни слова и вышел на террасу, где, облокотившись на перила и глядя в пространство, стояла Берди.

– Нигде нет. Что-то случилось. Надо позвонить в полицию, – проговорил он нервно. – Послушай, у тебя есть связи. Хочу, чтобы ты…

– Макс, полиция ничего не сделает. Мэй ушла всего пару часов назад. Но… – Берди замялась. – Оказывается, и муж ее тоже ушел.

– Знаю! – отмахнулся он нетерпеливо. – Сам от него откупился. Мэй сказала, что ему вечно не хватает денег. Ясно, что против крупной суммы парень не устоит. Сунул ему пачку и пообещал еще столько же, если не будет лезть. И сам отвез на главную дорогу. Утром.

– Вы заплатили…

– И Мэй об этом знала. Как и о том, что он ушел. Убегать ей было незачем. Уоррен собирался взять такси до центра, а потом убраться в свой Квинсленд. Да, Берди, она знала, что здесь его больше нет. Неужели не рассказала об этом Бервин во время сеанса? Странно.

– Рассказала, но Уоррен Дейли никуда не уехал – во всяком случае сегодня утром. Днем Дуглас встретил его в пабе.

– Что? – Макс резко повернулся и взглянул на Берди с отчаянием. – Ты должна мне помочь. Пожалуйста…

Понимая, что поступает опрометчиво, Берди подошла к телефону, чтобы позвонить Дэну Тоби. Застать бывшего коллегу на месте удалось не сразу, но вскоре детектив снял трубку.

– Да? – Голос звучал нетерпеливо. – В чем дело? Давай быстрее!

Берди быстро объяснила цель звонка и передала трубку Максу, чтобы Дэн не успел отключиться. Мужчины разговаривали недолго: не прошло и двух минут, как Макс, хмурясь, протянул ей телефонную трубку.

– Во что ты играешь, Бердвуд, навязывая мне своих богатых дружков? – прорычал Тоби. – У нас и так не хватает сотрудников. Никогда больше этого не делай!

– Дэн, я действительно думаю, что может возникнуть проблема. Эта девушка…

– Да она же просто сбежала. Скорее всего с мужем или с другим любовником. История напоминает классическую аферу. Действует банда: выманивают у старика как можно больше денег и сматываются. Так было раньше, так поступают сейчас, ничего не изменится и в будущем. Жертвы не обращаются в полицию: стыдятся признаться в собственной глупости. В любом случае дело о побеге нас не касается. Мы занимаемся убийствами. В общем, расследуй свою историю сама, знаменитый частный сыщик… или надо говорить «сыщица»? – Тоби громко расхохотался. – Звони, как только появится труп. В ином случае советую укусить собственную задницу. – И он повесил трубку.

Берди лежала без сна. Далеко внизу волны бились о скалы, наполняя комнату глухим шумом. В темноте проплывали лица. Напряженное, замкнутое лицо Макса в ту минуту, когда он выходил из дома, чтобы уехать на поиски пропавшей невесты. Лицо мужа Мэй, искаженное гневом и ревностью. Сама Мэй: надевает туфли в роскошной спальне – бесстрастная, спокойная Мэй, которая сбежала, оставив грустную записку и благоразумно прихватив изумрудное колье.

Нет, непонятно. Берди откинула одеяло и села. Она снова подумала о Мэй, но с другой точки зрения – с точки зрения Макса, ведь он попросил ему помочь. Мэй была счастлива с ним и не могла убежать. Так почему все-таки убежала?

Ладно, представим, что Мэй никуда не убегала. Примем версию Макса: это честная, невинная, счастливая девушка. Тогда где же она? Что случилось днем?

Мэй узнала от Макса, что опостылевший муж принял выкуп и уехал. Значит, она наконец-то освободилась и от сцен ревности, и от чувства вины за то, что не призналась, не рассказала о замужестве. Теперь уже ничто не мешает официально оформить отношения с Максом. Откровенное неодобрение семьи компенсируется его безмерным обожанием и твердым намерением жениться, несмотря на внезапно возникшие препятствия. Мэй счастлива, спокойна и даже торжествует. Позирует для портрета, исполняя последнюю на сегодня обязанность перед Максом. А потом может делать все, что пожелает. До вечера далеко, до обеда остается несколько свободных часов. Как она проведет время? Так же, как проводила прежде, до тех пор, пока Уоррен не явился и не нарушил покой: наденет удобные туфли и пойдет гулять по саду.

Берди порывисто встала, достала из сумки фонарик и вышла в темную кухню. В доме было тихо. Макс не вернулся, а остальные, судя по всему, уже легли спать. Она на цыпочках подкралась к входной двери, осторожно приоткрыла ее и шагнула в теплую влажную ночь. Внизу раскинулся сад – густой, черный, мокрый от недавнего дождя. В кустах мерцали глаза кошек. Берди ступила в темноту и начала спускаться по каменным ступеням, освещая путь слабым лучом фонарика. По обе стороны лестницы в зарослях что-то шуршало. Стало страшно, и она остановилась. Глупо! Надо подождать до утра. Но вернуться в дом, ничего не выяснив, нельзя. Стыдно. Остается одно: подавить трусость и двигаться дальше.

У ворот Берди нырнула в сад и начала поиски, время от времени тихо окликая Мэй. Растительность вокруг стояла стеной, однако среди папоротников и кустов четко прослеживалась проложенная Изой тропа. Наверное, Уоррен Дейли шел той же дорогой, подумала Берди, настойчиво пробиваясь сквозь ветки. Наткнувшись на металлическую сетку забора, она осветила фонариком чужую территорию. Справа возвышалась огромная магнолия, слева стояла хижина, куда Иза поселила своего так называемого садовника, – темное пустое деревянное строение с плотно закрытой дверью.

Берди повернулась и двинулась обратно к лестнице, но уже через заросли. Ни сломанные ветки, ни примятая трава не указывали путь, и приходилось прорываться сквозь буйную мокрую растительность. Джунгли встали вокруг непроходимой стеной, лишая возможности увидеть что-нибудь дальше собственного носа. Она с трудом выбралась на каменную лестницу и остановилась. Абсурд! Мэй не могла находить удовольствие в подобных прогулках. Но Макс сказал, что она часто спускалась в сад. Значит, подобно кошкам, легко ориентировалась и бесшумно передвигалась в этих темных дебрях. Не боролась с растительностью, а ходила по собственным, ей одной известным тропам.

Поразмыслив, Берди поступила так, как должна была поступить с самого начала: остановилась и внимательно осмотрелась вокруг, поводя фонариком по темной массе деревьев, кустов и лиан, до тех пор пока глаза не привыкли к формам и очертаниям. Постепенно среди растений наметились узкие свободные пространства, и стало понятно, что дальше тоже что-то есть. Берди пошла вперед, постоянно наклоняясь, следуя за едва заметной тропинкой, огибавшей препятствия. Видимо, это и есть тропинка Мэй. Прихлопнув комара, Берди постаралась не думать о змеях.

В свете фонаря блеснула паутина и в следующее мгновение коснулась лица. Ноги по щиколотку утопали в мокрых листьях. В нос били резкие запахи гниющих фруктов, китайского жасмина и кошек. Берди упорно шагала вперед, хотя и вздрагивала всякий раз, как лиана цеплялась за ногу или за руку. Самыми громкими звуками были собственное тяжелое дыхание и торопливый, испуганный стук сердца.

На небольшой полянке она остановилась и осмотрелась. Луч фонарика выхватил кошачий глаз – неподвижный, яркий. Берди двинулась вперед, наклонилась и увидела в траве не кошку, а украшенный жемчужинами, отражающий свет гребень. Она затаила дыхание, обошла его стороной и сделала еще несколько осторожных шагов.

Мэй лежала под кустом жасмина, лицом вниз. Сияющие, как шелковая шаль, черные волосы, черные брюки, черные туфли. Почти невидимая в темноте, она была холодной, влажной и мертвой.

Глава 7

Прищурившись в резком белом свете прожектора, Дэн Тоби нагнулся над телом девушки и пробормотал, обращаясь больше к самому себе, чем к опустившемуся на колени молодому доктору:

– Задушена. Задушена мертвой хваткой сзади. Шейка как у цыпленка, особых усилий не потребовалось. Сопротивления не оказала. Где стояла, там и упала.

Доктор кивнул и нервно откашлялся. Он отлично знал свое дело и в спокойные минуты не сомневался в правильности выводов, но присутствие Дэна Тоби выбивало его из колеи.

– Шнур так и остался вокруг шеи, – заметил он, чтобы доказать собственную компетентность. – Необычно. Плетеный кожаный ремешок с узлами на концах. Убийца подготовился заранее.

– Да. – Тоби нагнулся ниже и демонстративно изучил ремешок. – Местное производство. Куплено на базаре, примерно месяц назад. Я бы сказал так. А что думаете вы?

За его спиной констебль с функциями детектива Милсон презрительно усмехнулся и взглянул на Берди. Молодой доктор вскинул голову. Тоби повернулся к фотографу:

– Закончил? Можно перевернуть? – Он отступил и тихо выругался: с мокрых листьев за шиворот стекла струя.

Легкое тело перевернули на спину, и Тоби прикоснулся пальцами к небольшому углублению в листве.

– Сухо. Пожалуйста, сфотографируйте вот в этом ракурсе! Берди, во сколько, ты сказала, начался дождь?

Она посмотрела на тело Мэй Тран и вздохнула:

– Примерно в половине шестого.

Сверкнула молния. Доктор занялся своим делом.

– Можете предположить время смерти? – вежливо осведомился Тоби.

– До тех пор… – начал доктор, однако Тоби предостерегающе поднял руку; на лице возникло выражение боли.

– Знаю, что необходимо вскрытие, Джерард. Прошу лишь примерно обозначить границы. Ваше экспертное мнение принесет огромную пользу.

«Негодяй! – подумала Берди. – Ведь ты злишься на меня. И на себя – за то, что днем послал нас с Максом куда подальше. А срываешь зло на ни в чем не повинном докторе».

– При прочих равных, – с достоинством произнес доктор, – смерть наступила от четырех до шести часов назад. Вряд ли раньше.

– Ах! – Тоби прищурился и посмотрел на часы. – Получается – при прочих равных, – что убийство совершено между пятью и семью часами вечера. Нам известно, что дождь начался в половине шестого. Следовательно, убийство произошло между пятью и пятью тридцатью. Что ж, вычислить нетрудно.

Тут его внимание привлек негромкий звук, и он вздрогнул.

– Боже!

В жутком свете прожектора между деревьями возникло лицо с открытым ртом, в ореоле развевающихся седых волос. Казалось, привидение парит во тьме.

– Это Иза Траби, соседка, – прошептала Берди. Она и сама испытала шок. Сетка была совсем близко.

Послышалась возня, и лицо исчезло из виду. Очевидно, Иза перелезала через проволоку.

– Нет! – крикнул Тоби. – Не ходите сюда!

Лицо появилось снова, как и прежде, с открытым ртом.

– Почему между участками нет надежного забора? – прошипел Тоби. – От улицы Талли отгородился мощно.

– Возник спор относительно деревьев, которые пришлось бы спилить, – пояснила Берди. – В конце концов, он за свой счет огородил обе территории.

– Кое-кто отлично устроился!

– Что происходит? – пронзительно крикнула из темноты Иза.

– Полиция. У нас тут проблема, мадам, – сухо ответил Милсон, подойдя ближе. – Хотелось бы задать вам несколько вопросов. Не согласитесь ли зайти сюда, но по дороге?

– Я не одета, – ответила Иза, тщетно пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. – Проблема? Что случилось? Макс, ты здесь?

– Макса нет дома, – отозвалась Берди. – Здесь я, Верити Бердвуд. Сможете обойти вокруг?

– Иди и приведи соседку сама, – распорядился Тоби, – а не то проторчим тут всю ночь. Буду ждать вас в доме; специалисты справятся. Милсон, пойдешь со мной, незачем затаптывать место преступления своими ножищами. – Он потянул галстук. – Черт возьми, ну и духота! Совсем нечем дышать.

– В доме прохладнее! – бросила через плечо Берди, пробираясь к лестнице.

– Ненадолго, – проворчал Тоби.

Уэнди, Дуглас и Бервин сидели на диване возле двери, ведущей к бассейну. Как можно дальше от входа и от сада, подумала Берди, переступив порог гостиной вслед за Изой. В восточном халате с поясом, в причудливо повязанном на голове широком платке та выглядела настоящей леди. Дэн Тоби расположился в кресле напротив, а Колин Милсон устроился неподалеку на стуле, закинув ногу на ногу, с раскрытым блокнотом на колене.

Тоби встал, поприветствовал Изу оскалом, призванным изобразить приветливую улыбку, и озадаченно произнес:

– Кажется, мы уже где-то встречались.

Та снисходительно склонила голову, заглянув ему в лицо.

– Вряд ли. Но вы могли видеть меня на сцене. Я актриса.

Однако Тоби возразил, покачав головой:

– Нет, я не часто бываю в театрах.

«Да ты, старый мошенник, вообще в театр не ходишь, – подумала Берди. – Скорее будешь в сотый раз смотреть по телевизору какую-нибудь чушь». Милсон демонстративно кашлянул и постучал карандашом по блокноту, но Тоби сделал вид, будто не слышит, жестом пригласил Изу присесть. Когда та опустилась в свободное кресло, детектив осведомился:

– Мисс Бердвуд уже сообщила о том, что произошло?

– Поверить не могу! – Иза вытаращила глаза. – Не могу поверить. А ты, Уэнди?

– Это ужасно! – Уэнди выглядела больной. – А папа до сих пор ее ищет. Что будет, когда вернется домой и узнает? Бедный папа!

– Вообще-то, сестра, убита Мэй, – пробормотал Дуглас, глядя на Тоби. – И жалеть нужно ее. Негодяй!

– Полагаю, вы имеете в виду мужа девушки? – уточнил Тоби. – Подозреваете, что он виновен?

– Конечно же, нет! – воскликнула Иза.

– Тогда кто? – вспылил Дуглас. – Он кричал на нее здесь. Выследил ее и явился в дом. А она до смерти испугалась, мы сразу заметили.

Тоби пронзил Дугласа острым взглядом и обратился к Изе:

– Вы приняли этого человека на работу в качестве садовника. Поселили в отдельном доме на участке. Как его имя?

– Уоррен Дейли. – Иза выглядела расстроенной, однако по-прежнему держалась так, как подобает истинной леди. – Он… показался мне очаровательным молодым человеком. Вот только… скоро выяснилось, что у него назревает проблема с алкоголем, хотя, когда он пришел, никаких тревожных признаков не было.

– Когда именно появился Уоррен Дейли?

– В прошлую субботу, перед ленчем.

– Неделю назад.

– Сегодня ведь пятница, правда? Да, все еще пятница. Завтра была бы неделя.

– Он дал вам свой домашний адрес? Показал какое-нибудь удостоверение? Представил рекомендации?

– Просто объяснил, что приехал из Квинсленда и ищет временную работу. А мне как раз требовался садовник, поэтому я приняла его. – Чувствуя неодобрение, Иза замолчала, а потом обиженно добавила: – Разве, нанимая садовника, кто-нибудь выясняет историю его жизни?

Тоби пожал плечами:

– Так поступают многие. Как он выглядит?

– Высокий, почти такого же роста, как Дуглас. Лет тридцати. Хорошо сложен. Симпатичный, но не красавец. Волосы каштановые.

– А во что он был сегодня одет?

– Не помню. Разве это имеет какое-нибудь значение? Всегда можно переодеться. Уходя, Уоррен забрал сумку.

– Можете ее описать?

– Мягкая дорожная сумка, черная, с ручками, со множеством застежек. Самая обычная. Послушайте, Уоррен выглядел вполне респектабельно. Уверена, он не мог совершить ничего подобного.

Тоби взглянул на Милсона:

– Распорядитесь начать проверку. Имя, насколько известно, подтверждено женой, а значит, настоящее. А вот фамилия вполне может оказаться вымышленной. Но попробовать следует. Позвоните из кабинета. А потом мне придется поговорить с каждым из этих прекрасных людей отдельно. Наверное, лучше в кабинете. Как, по-вашему, это удобно?

Он окинул взглядом присутствующих, и Уэнди смутилась.

– О… Даже не знаю…

Она нервно взглянула на Дугласа.

– Разумеется, удобно, – твердо произнесла Бервин.

Тоби кивнул:

– Благодарю вас, миссис Талли.

Уэнди едва не подпрыгнула, Иза оживилась, и даже сама Бервин, вздрогнув, открыла рот, однако говорить не стала ничего.

– Можно узнать, для чего вам понадобилось допрашивать нас по одному? – раздраженно осведомился Дуглас. – Никто не скажет ничего такого, чего нельзя сказать при всех.

– Установленный порядок, сэр, – вежливо ответил Тоби.

– Надо дождаться возвращения папы, – тихо, но настойчиво вставила Уэнди. – Вряд ли ему понравится, что мы…

– Уэнди, ради всего святого… – начал Дуглас, однако Тоби перебил его:

– Речь идет об убийстве, миссис… – Он уткнулся в записи, отыскивая фамилию. – Миссис Лейдлоу. – Боюсь, ждать некогда. Сейчас…

– Требую адвоката, без него не произнесу ни единого слова! – заявила Иза, мгновенно утратив благородные манеры. – Если парень укокошил маленькую потаскушку, клянусь: съем вилку для тостов, – но только он постоянно находился со мной, а мне отлично известно, на что способны вы, полицейские. Сейчас обвиняете его, а через минуту свалите преступление на меня. А мне скандальная известность ни к чему. Слышите? Если втянете в свои грязные интриги и дело дойдет до газет, обещаю, что засужу вас так, что останетесь без штанов!

– Тетушка Дора! – Усталые серые глаза Тоби прояснились. – Вы же тетушка Дора! Вот где я вас видел!

Берди закрыла лицо ладонями.

Первой Тоби пригласил для беседы Изу. Опытного Милсона он забрал с собой в кабинет, а охрану оставшихся в гостиной членов семьи поручил солидному молодому полицейскому по фамилии Барасси. Берди тоже вошла в кабинет.

– Если нуждаетесь в адвокате, мэм, то мисс Бердвуд к вашим услугам, – торжественно заявил Тоби. – Она многогранна: охотник за сенсациями, частный сыщик, адвокат. За многое берется и мало что доводит до конца.

Он усмехнулся собственной остроте, и, к досаде Берди, Иза раздраженно поморщилась.

История мисс Траби была простой. Уоррен пришел в ее дом в прошлую субботу и сказал, что ищет работу, а на улице, неподалеку, ему посоветовали обратиться к ней, потому что ей нужен помощник в саду. Поскольку в помощнике Иза действительно нуждалась, то встретила незнакомца с распростертыми объятиями. Уоррен сообщил, что потерял работу в Квинсленде, а жена спуталась с другим. Вот он и приехал в Новый Южный Уэльс, чтобы начать жизнь заново. Иза решила, что молодой человек выглядит прилично: не грязный, не длинноволосый, с хорошими манерами, умеет разговаривать с леди. В общем, она наняла его, а когда Уоррен попросил разрешения поселиться в сарае до тех пор, пока не найдет себе жилье, с радостью предложила пустующий садовый домик. Это означало, что платить придется намного меньше, пояснила она без тени смущения. Договорились о еженедельном жалованье. В итоге Иза так и не заплатила, поскольку неделя еще не закончилась. Берди показалось, что глаза Изы удовлетворенно сверкнули.

– Короче говоря, приятный парень, не так ли? – подытожил Тоби.

Осознав степень славы собеседницы, он избрал легкий шутливый тон. Иза пожала плечами и кивнула.

– Неплохой, – ответила она, пригвоздила Тоби пронзительно-острым взглядом и подчеркнуто добавила: – Но это вовсе не означает, что между нами возникли иные отношения помимо чисто деловых.

– Разумеется, нет, – согласился Тоби с таким искренним недоумением, что Иза почувствовала себя оскорбленной и дипломатично пояснила:

– Он был не в моем вкусе, а потому не вызвал ни малейшего интереса.

Он откашлялся, явно утратив душевное равновесие:

– Вы не подозревали о связи этого человека с невестой мистера Талли?

– Нет. До того дня, когда Макс убил Отелло, он не говорил об этом.

Тоби вопросительно вскинул брови.

– Кота, – объяснила Берди. – Из пневматического ружья. Случайно.

Иза поджала губы:

– Естественно, я очень расстроилась.

Тоби сочувственно кивнул:

– Какая жалость. Придется завести другого кота.

– У Изы уже есть другие, Дэн, – сухо заметила Берди.

Он мягко улыбнулся:

– Сколько же их у вас, мисс Траби?

– Осталось всего двадцать пять милых крошек. – Иза вздохнула и промокнула платком глаза.

– Ясно… – Тоби с застывшей улыбкой посмотрел на Берди. И та невозмутимо выдержала взгляд. – Итак, ваш кот погиб, и вы расстроились…

– Уоррен проявил понимание и помог похоронить несчастного Отелло в специальном месте, отведенном для дорогих усопших питомцев, неподалеку от садового дома.

– Очень любезно с его стороны, – буркнул Тоби.

– Да, чрезвычайно, – промолвила Иза, не уловив иронии. – А потом мы с ним вместе выпили… – она вдруг смутилась, – …причем немало и он рассказал, что Мэй его жена, что потратила все его деньги и сбежала после того, как он привез ее в Австралию, оплатив дорогу и все остальное. Мне стало очень его жаль. Уоррен горько плакал. Признался, что устроился ко мне, чтобы находиться рядом с ней.

– А как садовник узнал, что жена здесь?

Иза всплеснула руками:

– А глянцевые журналы на что? На прошлой неделе Мэй и Макс красовались на всех обложках, смотрели из каждого киоска. Вот Уоррен и увидел. Сказал, что сразу бросил дела и прилетел в Сидней.

– Странно, что она… покойная… позволила себя фотографировать в таких обстоятельствах. Вам не кажется?

Иза энергично закивала:

– «Странно» – мягко сказано, но она вообще была странной девушкой.

– Правда? – Тоби потер подбородок. – Вернемся на минуту к ее мужу: значит, он рванул в Сидней и сразу направился сюда. Но как же он узнал, куда именно нужно ехать?

Иза растерянно молчала.

– «Третье желание» – местная достопримечательность, Дэн, – негромко напомнила Берди. – Всем известно, где расположен дом мистера Талли. Разыскать Макса может любой, причем без особого труда, поэтому он и позаботился о прочном заборе и других мерах безопасности.

– Спасибо, – отозвался Тоби, даже не взглянув на нее.

– Я велела Уоррену раз и навсегда забыть об этой девушке, – возбужденно затараторила Иза. – Она не стоит переживаний. С первого взгляда стало ясно, что ничего хорошего в ней нет. Не то чтобы она не умела вести себя с мужчинами – еще как умела! Действовала профессионально. С легкостью обвела Макса вокруг пальца. Разумеется, все это скоро закончилось бы: Макс не тот человек, кого можно долго обманывать, но Уоррен ничего не хотел слушать. Он явился к Максу и устроил безобразную сцену. Хотя винить его трудно.

– Как выглядел садовник, когда вернулся?

Иза развела руками:

– Он не вошел в дом. Сразу направился к себе и закрыл дверь. После этого я его больше не видела. Утром неважно себя чувствовала. Наверное, подхватила какую-то инфекцию. Грипп или нечто подобное. – Иза поправила тюрбан и посмотрела Тоби в лицо. К чести детектива, ему удалось сохранить выражение вежливого интереса, и она продолжила: – Пролежала в постели гораздо дольше, чем обычно. А когда около полудня наконец вышла в сад, дверь Уоррена оставалась закрытой, а самого его нигде не было. Я решила, что он отдыхает. А теперь считаю, что к тому времени Уоррен уже сбежал, потому что, когда я вошла, чтобы сообщить об исчезновении Мэй…

– Во сколько?

Иза вопросительно взглянула на Берди.

– Около семи… без четверти семь, – подсказала та. – Мы собрались здесь примерно в шесть десять, а вы вернулись домой уже после того, как Макс отправился искать Мэй в первый раз. – Она повернулась к Тоби: – Потом Иза снова пришла сюда и сообщила, что садовый дом пуст, а Уоррен скрылся.

– Понятно. – Он взглянул из-под бровей. – Но давайте немного отступим во времени. До десяти минут седьмого вы обе находились…

– У меня, – сказала Иза и выпрямилась в кресле. – Я помогала Берди в ее исследовании. Для книги Макса.

– Ясно. Исследование.

– Иными словами, мы болтали. Сплетничали, – захихикала Иза. – Ну, вы знаете, как это бывает. Мы с Максом давно знакомы.

– Да, разумеется. А мисс Бердвуд пришла к вам примерно…

– Без четверти пять, а ушла вместе с мисс Траби в пять минут седьмого, – быстро подсказала Берди.

– За это время вы не заметили ничего необычного?

– Окна моей гостиной выходят на океан, как и у Макса, – ответила Иза. – Мы сидели, смотрели, как идет дождь, пили херес и слушали по радио программу Макса.

– А затем вместе вернулись сюда?

– Да. Изу пригласили к обеду, – объяснила Берди.

– Несмотря на… проблемы с котом накануне?

– Да, – вздохнула Иза. – Конечно, мы с Максом серьезно поссорились. Но в итоге все-таки помирились. Всегда миримся, поскольку знакомы сто лет.

– Да, вы уже об этом говорили. Что ж… – Тоби поднялся. – Спасибо за беседу, мисс Траби. Если не возражаете, хотелось бы взглянуть на жилище садовника.

– Дам вам ключ от калитки: у меня есть запасной, – а садовый дом не запирается, – произнесла она. – Можете приехать в любое время и осмотреть все, что нужно. Но вы и сами увидите, что там ничего нет. Пусто. – Она позволила Тоби проводить ее к выходу, но вдруг остановилась: – Если можно, я задержусь здесь на некоторое время. Хочу дождаться возвращения Макса.

– Хорошо, – кивнул он, распахнул дверь и вытянул руку, приглашая выйти в гостиную. Затем детектив обратился к по-прежнему сидевшим на диване Дугласу, Бервин и Уэнди: – Сейчас перекинусь парой слов с мисс Бердвуд и вернусь к вам.

Он захлопнул дверь и раздраженно взглянул на Берди:

– Двадцать пять кошек, черт подери! К тому же пьет как сапожник и неравнодушна к молодым мужчинам. И это наша любимая тетушка Дора! Воплощение добродетели и любезности!

– Иза Траби – настоящая актриса, – пожала плечами Берди, довольная его бурной реакцией. – Убедительно сыграть тетушку Дору ей ничего не стоит. К тому же Иза не более сумасшедшая, чем остальные. Видишь ли, со временем все яснее понимаю, что…

Сморщившись, как от зубной боли, Тоби поднял руку:

– Только без философии! День выдался жуткий. Мечтал выспаться, и вот, пожалуйста: подняли среди ночи. Почему убийства никогда не случаются днем?

– Это убийство случилось днем, – возразила Берди. – Мы с Максом звонили тебе и просили о помощи – как теперь выяснилось, почти сразу, – но тогда ты не счел нужным пошевелиться и начать расследование: велел позвонить, когда появится труп.

Сидевший возле окна Милсон усмехнулся. Тоби метнул в коллегу презрительный взгляд и снова посмотрел на Берди. Она широко улыбнулась – просто не смогла сдержаться. Разговор напоминал бесчисленные споры, которые они вели в иное время, в других местах. Ничего не изменилось. Неожиданно Тоби расслабился: не полностью, но заметно, достаточно для продолжения работы.

– Ты сообщила об исчезновении, Бердвуд. А это не известие о смерти. Ясно?

– Да.

Дэн взглянул на нее с подозрением и поправил ремень.

– Вот и отлично. А теперь поговорю с другими. Может, кто-то что-то видел. В доме полно народу! Логично предположить, что хотя бы один из этих бездельников обратил внимание на то, что происходит в саду.

Первой в кабинет вошла Уэнди. Она говорила быстро и много, но в итоге выяснилось, что с четырех часов, когда Берди принесла коробку с фотографиями Макса, и до шести, когда Иза позвала вниз, к обеду, трудилась в своей комнате. Хотела помочь отцу и ради этого отложила собственные дела. Разложила фотографии на кровати, а в окно ни разу не посмотрела.

Следующей в кабинете появилась Бервин – нервная, но собранная. Закончив сеанс с Мэй, она задержалась в мастерской, чтобы поработать над портретом, и оставалась там до тех пор, пока Иза не позвала вниз. В шесть с минутами. Так бывало часто, особенно в тех случаях, когда в творческом процессе возникали затруднения. Окна студии обращены к океану, и сад находится вне зоны видимости.

Дуглас, слегка раздраженный ожиданием, сообщил, что ушел из дома в половине второго, чтобы кое с кем встретиться. С девушкой, добавил он, покосившись на Берди. По имени Карен. Нет, он не знает, где она живет. Познакомился накануне. Даже фамилию не успел спросить. Договорились встретиться на пляже без четверти два, но Карен не появилась. Дуглас пожал плечами и грустно улыбнулся: мистер Тоби, разумеется, поймет. Неизвестно, где найдешь, где потеряешь. Подождал сорок пять минут и ушел. Ей же хуже. Примерно в половине третьего заглянул в паб и увидел возле стойки соседского садовника. Чтобы избежать стычки, устроился за столом в пивном дворе. В любом случае там приятнее, чем в зале. Когда Уоррен покинул бар, Дуглас не видел. В «Третье желание» вернулся около шести часов. Старик как раз выполз из своей норы, и в доме затеплилась жизнь. Его комната расположена рядом с комнатой Уэнди. Окна выходят в сад. Зашел туда на пару минут, чтобы переодеться, потому что промок под дождем. Но тоже ничего не видел.

Едва Дуглас вышел из кабинета, как зазвонил телефон. Милсон снял трубку, молча выслушал и, коротко, деловито попрощавшись, доложил:

– В Квинсленде обнаружено три Уоррена Дейли. Один родился в прошлом году, второму восемнадцать лет, третьему восемьдесят два. Всех проверим: могут оказаться родственниками подозреваемого. В аэропорту не выявлено ни одного пассажира, который соответствовал бы имени или описанию. В такси тоже. Во всяком случае, пока.

– Имя наверняка фальшивое, однако рано или поздно мы его найдем, – проворчал Тоби и посмотрел на Берди. – Итак?

– Что?

– Не собираешься заявить, что Уоррен Дейли, или как там его зовут, не может оказаться убийцей? Парадоксы вполне в твоем стиле. Или, записавшись в профессионалы, сразу стала консерватором?

Берди вскинула брови:

– Не понимаю, о чем ты. Разумеется, в очереди подозреваемых муж бедной Мэй стоит первым. Думаю, он был от нее без ума. И так же безумно ревновал. Импульсивный. Неумный. Я удивилась, когда Макс сказал, что Уоррен согласился на откуп, – полагала, что для этого он слишком эмоционален. Вполне мог напиться до бешенства, вернуться, спрятаться в саду…

– На тот случай, если Мэй вдруг соберется на прогулку?

– Она часто гуляла до его появления, и узнать об этом не составляло труда. Например, могла сказать Иза, потому что Мэй не любила кошек и из-за нее Макс объявил им войну. К тому же Уоррен наверняка следил за женой.

Тоби откинулся на спинку глубокого кожаного кресла:

– А как семейство встретило новую невесту?

– Без восторга. Чего и следовало ожидать. Тебе бы понравилось?

– Что старик счастлив? Почему бы и нет? Везет некоторым.

Берди застыла в изумлении. «Почему бы и нет? Везет некоторым». Именно эти слова произнес ее отец, когда они возвращались с вечеринки Макса. Она помнила, насколько поразила в тот момент его улыбка – точнее, полуулыбка. Берди никогда не воспринимала отца как сексуального мужчину, не представляла, что после смерти своенравной красавицы жены он мог испытывать одиночество. И, уж конечно, не предполагала, что отец грустно улыбнется и позавидует давнему другу в обладании крошкой Мэй. Напрашивался тревожный вывод: Макс Талли, Ангус Бердвуд и Дэн Тоби мыслят в одинаковом направлении.

Следом за Тоби Берди вышла в гостиную. Входная дверь распахнулась, в дом ворвался Макс и с порога закричал:

– Берди! Ты нашла ее? Что здесь происходит? Где она?

– Простите, Макс. Плохие новости.

– О чем ты? Где она? – Он выглядел измученным.

– В саду. Мертвая. Мне очень жаль.

Макс прищурился:

– Мертвая? – Ладонь поднялась к лицу, от растерянности он едва ли не улыбнулся. – Что значит «мертвая»?

Из дальнего угла комнаты донеслось приглушенное рыдание.

– Макс, Мэй убита.

Он замер. Берди посмотрела туда, где сидели Бервин, Уэнди, Дуглас и Иза. Ей срочно требовалась помощь, но все они словно приросли к дивану. Подошел Дэн и представился:

– Инспектор уголовной полиции Тоби.

Берди подумала, что так же детектив представлялся множество раз. Для него очередное убийство лишь работа. А она знала Макса всю жизнь и не могла отстраниться от постигшего его несчастья.

– Позволите сказать пару слов? – учтиво спросил Тоби. – Очень не хочется беспокоить вас, но…

– Я хочу ее увидеть, – заявил Макс.

– Макс, ее задушили, – тихо пояснила Берди.

– Хочу увидеть.

Разумеется, он поступил по-своему. В саду, в резком свете прожектора опустился на мокрые листья, погладил холодную бледную щеку и прошептал:

– Бедняжка. Прости, Мэй. Я обещал ей безопасность, и она поверила. Всегда мне верила. И вот, посмотрите: посмотрите на это бедное личико. И шея вся разодрана.

– Это был кожаный ремешок, сэр, – сообщил Тоби. – Орудие убийства.

– Господи! – Макс закрыл лицо ладонями.

Берди тронула его за плечо:

– Нам лучше вернуться в дом. Пойдемте.

Он кивнул и позволил отвести его в гостиную, но едва оказавшись в ярко освещенной комнате, остановился. Сгорбившись, безвольно уронив руки, Макс посмотрел по сторонам, будто никого и ничего не узнавал.

– Папа, – промолвила Уэнди.

Иза подбежала, заливаясь слезами:

– Дорогой! Мой дорогой, какое горе…

– Иза! – Макс вцепился в нее, а она прижала его к груди и не отпускала, пока он рыдал.

– Несправедливо, правда? – произнесла она. – До чего же несправедливо, Макс.

Они долго стояли, судорожно вцепившись друг в друга, пока наконец Макс не выпрямился, не вытер глаза и не повернулся к Тоби.

– Прошу прощения за слабость. Шок, понимаете ли.

Он несколько раз глубоко вздохнул. Берди подумала: тянет время, пытается прийти в себя.

– Вы хотели со мной поговорить, – произнес наконец Макс почти спокойно. – Что ж, я готов.

Глава 8

Сначала подробности. Таков заведенный порядок. Достижение психологического равновесия. Берди смотрела, как, заполнив собой кресло, Тоби уверенно продвигался по знакомой дороге опроса. Милсон вел протокол и казался тенью в углу. Эти двое никогда не были сплоченной командой, однако работали хорошо. Берди наблюдала за ними неоднократно, но даже представить не могла, что в очередной раз придется встретить здесь, в этом доме, в кабинете Макса.

– Итак, мистер Талли, – проговорил Тоби, – вы беседовали с невестой позавчера вечером, после отъезда мужа. Не могли бы точно передать ее слова?

– Она с ним познакомилась во Вьетнаме. Он приехал туда с туристической группой. – Макс криво усмехнулся. – А уже через две недели сделал ей предложение. Убедил, что любит и хочет о ней заботиться, – обычные глупости. Семьи, родственников у нее не было. Мэй была… наивной. Человек показался симпатичным и добрым… – Макс замолчал, его лицо исказилось болью.

– Продолжайте, мистер Талли!

Макс вздохнул и заговорил снова, теперь уже торопливо:

– Уоррен оплатил переезд в Австралию, и они поженились. Мэй сказала, что первое время он относился к ней хорошо. А потом стал сердиться. Постоянно придирался, говорил, что она глупая, от ее еды его тошнит, она тратит слишком много денег. Вскоре дело дошло и до побоев. – Он нахмурился. – Трудно представить, кем надо быть, чтобы поднять руку на такую хрупкую девушку, как Мэй. Рассказывая, она плакала от унижения. Стыдилась признаться, что ее били. Взяла с меня слово, что я никому не скажу. Но сейчас, наверное, это уже неважно. – Макс глубоко вздохнул и посмотрел на свои сухие узловатые руки. – В то время Мэй плохо говорила по-английски. Муж держал при себе ее паспорт и другие документы. И не давал денег. Она сказала… что изо всех сил старалась стать такой, какой он хотел ее видеть. Хорошей женой – так она объяснила. Однако муж продолжал обижать ее. Дважды спустил с лестницы, угрожал убить. Ей казалось, что всерьез. Потом муж плакал и обещал, что больше никогда пальцем не тронет. Умолял простить. Ныл, наверное, так же, как вчера возле моей двери. Негодяй! Но через пару недель все повторилось. Классическая история, мы тысячу раз ее слышали. Так продолжалось три года. Три проклятых года. Уоррен сказал, что никогда не отпустит Мэй, не позволит ей уйти. И все же она ушла… правда, лишь на время.

– Как? – уточнила Берди. – Как ей это удалось?

– Не поверите, но Мэй слушала радио, смотрела телевизор. Почти весь день сидела дома взаперти, так что выбора не было. Постепенно выучила английский. И однажды, когда муж напился и уснул, опустошила кошелек, нашла свой паспорт и сбежала. Каким-то образом добралась до аэропорта и прилетела сюда, в Сидней.

– Почему именно в Сидней? – поинтересовалась Берди.

Макс грустно улыбнулся:

– Это единственный австралийский город, о котором она слышала во Вьетнаме. Арбор-Бридж, оперный театр, Бонди-Бич – всегда хотела увидеть знаменитые места. Однако Уоррен ненавидел Сидней, называл город мерзким. Мэй надеялась, что он никогда сюда не явится. Верила, что тут безопасно. – Макс судорожно вздохнул. – В общем, она приехала в Сидней, устроилась на работу под девичьей фамилией и постаралась забыть о прошлом. О замужестве никому не говорила. Считала, что так Уоррен никогда ее не найдет. Примерно через год пришла работать сюда и встретила меня. Так настал конец. Вместо того чтобы защитить, я на блюдечке преподнес бедняжку убийце. – Он заскрежетал зубами. – Если бы только она сказала… если бы…

– Прежде чем явиться собственной персоной, этот человек писал угрожающие письма, – холодно напомнил Тоби. – Они еще у вас?

– Да. – Макс шагнул к столу, достал из ящика три конверта, передал их Тоби, и тот рассмотрел все по очереди, осторожно взяв за края.

– Мэй свое письмо не получила, потому что я перехватил, – пояснил Макс. – Тем не менее вскоре она узнала, что Уоррен здесь, в соседнем доме. Увидела его в воскресенье днем, гуляя в саду. Испугалась, растерялась, не знала, как поступить. Поэтому ничего не предприняла. Просто сидела дома и дрожала от страха. А я не мог понять, что с ней происходит. Решил, что каким-то образом влияет семья или нечто подобное. А когда начали приходить письма, подумал, что ей тоже могли угрожать. И позвонил Берди.

– Ясно. – Тоби передал письма Милсону, и тот аккуратно сложил конверты в пластиковый пакет. – Что, по-вашему, было у мужа на уме, когда он все это писал?

– Вряд ли он обладал умом в традиционном понимании, – пожал плечами Макс. – Не верю, что Уоррен вообще сознавал, что и зачем делает. Приехал сюда и нашел Мэй. Скорее всего дальше план не распространялся. В письмах нет ничего, кроме ненависти и злобы. Трусливый способ заявить о себе и нарушить спокойствие. Судя по словам Уоррена, он просто надеялся испугать жену и заставить бежать. Или поссорить со мной, чтобы я ее выгнал. Наверное, считал всех такими же бешеными ревнивцами, как он сам. Тип, конечно, отвратительный, тупой как осел. Вероятно, он и сюда явился потому, что напился и решил произвести впечатление на Изу. Наверное, она его и подучила. Он рассказал какую-то жалостливую историю о том, что Мэй обобрала его и бросила. Когда я с ним разговаривал, это был угрюмый, озлобленный мужлан, страдавший тяжким похмельем. Я дал ему денег и велел убраться побыстрее и подальше. И он действительно куда-то отправился. Сказал, что в Квинсленд, но…

– Но передумал. – Тоби посмотрел в упор на Макса. – Сколько денег вы ему дали, мистер Талли?

Тот назвал сумму, и глаза детектива блеснули. Больше, чем сам он зарабатывал за год, подумала Берди.

– Ни к чему ходить вокруг да около, – произнес Макс. – Пообещал дать еще столько же после развода, если сдержит слово. – Он сжал кулаки и гневно воскликнул: – Что вы предприняли, чтобы найти его?

Тоби оставался невозмутимым. Берди решила, что ни деньги, ни слава мистера Талли не произвели на Дэна ни малейшего впечатления. Интересно, что при этом встреча с тетушкой Дорой привела его в восхищение. Впрочем, «Утро с Максом Талли» никогда не играло существенной роли в жизни инспектора уголовной полиции. Главное место занимала работа, и работы было много, так что, в отличие от домохозяек, с утреннего чая и до ленча в обществе известного радиоведущего Тоби не нуждался. А вот тетушка Дора являлась к нему домой каждый вечер, когда он в одиночестве сидел на розовом диване с коробкой китайской еды или рыбы с картофелем.

– Авиалинии, такси и прочие компании получили предупреждение, – сообщил Тоби. – А теперь, когда вы описали изумруды, можно…

– Ах, изумруды! – Макс посмотрел на свои руки. – Надо быть полным идиотом, чтобы попытаться их продать, но Уоррен наверняка так поступит, поскольку понятия не имеет, сколько они стоят. За бесценок уступит какому-нибудь скупщику краденого. – Макс поднял голову, в его глазах снова сверкнули слезы. – Девочка так их любила… никогда в жизни у нее не было ничего подобного. Бедняжка Мэй.

Тоби неловко поерзал в кресле и потер переносицу.

– Мистер Талли, не стану вас задерживать. Как я уже сказал, мы пытаемся разыскать этого человека. Но чтобы отмести возможные сомнения, все-таки спрошу: в последнее время больше никто не вызывал у вас подозрений? Вокруг дома не бродили незнакомцы? На улице не стояли чужие машины?

– Нет. Ничего подобного не происходило.

– О помолвке громко объявил популярный женский журнал. Не возникло ли у вас ощущения, будто кто-нибудь из ваших поклонниц возражает против союза с… такой молодой леди? – Тоби деликатно помолчал и добавил: – С молодой азиатской леди?

– Обычные психи! Радиокомпания давно всех их знает. Письма, конечно, пришли. Никаких угроз, только оскорбления. Да и сам журнал, кажется, тоже получил несколько гневных реплик. Можете проверить. Подобная истерика случилась, когда я женился на Ингрид. И на Бервин, кстати, тоже.

– Насколько могу судить, вы все еще женаты на Бервин Кайт.

– Бракоразводный процесс не стал бы проблемой. Мы давно живем раздельно.

– Бервин Кайт возражает против развода?

– Нет. Она не создана для брака. Даже не хотела выходить за меня замуж. Пришлось заставить. А уже через пару лет Бервин все равно меня бросила. – На мгновение его лицо омрачила тень давней боли, но Макс не поддался слабости. – Ей необходима свобода. Работа, творчество – вот что главное для талантливого художника. Наверное, жить со мной было невыносимо трудно, потому что быт сдерживал полет вдохновения. – Макс вскинул руки. – Но все это происходило давно, тринадцать лет назад. Просто до сих пор не собрались разрубить узел. Что ни говори, а брак дает обоим небольшую защиту.

– Теперь, в новых условиях, процедура развода продолжится?

Макс удивленно взглянул на детектива:

– Не думал об этом. Какой смысл? Сейчас все изменилось.

– А как отнеслись к помолвке ваши дети, мистер Талли?

– Послушайте, что за… – Макс заскрежетал зубами. – Не думаю, что Уэнди и Дуглас горячо полюбили Мэй. Не знали ее и не понимали. Впрочем, какое им дело?

– Речь идет о больших деньгах, сэр.

– Ради бога, инспектор! Если бы данное обстоятельство их беспокоило и хотелось бы кого-нибудь прикончить, они бы убили меня, а не бедняжку Мэй. Мы ведь даже не были женаты.

– Но собирались пожениться, сэр. К тому же опыт подсказывает, что, как правило, детям непросто убивать родителей, в то время как чужую…

– Что вы несете! – крикнул Макс и застучал кулаками по столу. Затем он схватился за голову и несколько раз глубоко вздохнул. А когда опустил руки, выглядел совершенно спокойным. – Простите, я не хотел кричать. Просто очень расстроен.

– Разумеется, – невозмутимо произнес Тоби.

– Я хотел сказать, что если бы вы знали Уэнди и Дугласа, то понимали бы, что подобные предположения – глупость. Уэнди получила неплохое наследство от мужа – милый домик и небольшой доход. К тому же дочь знает, что в любой момент может обратиться ко мне за поддержкой. Миссис Лейдлоу – приличная добрая женщина, которая и мухи не обидит, а Дуглас – свободный мужчина, без семьи и обязательств. Не слишком богатый, потому что много тратит и мало заботится о накоплении, однако в целом справляется. К тому же он не раз заявлял, что ничего от меня не хочет. Кстати, Берди знает обоих всю жизнь: мы с ее отцом старые приятели, – так что подтвердит.

Тоби улыбнулся:

– Отлично. – Он уперся ладонями в колени и встал.

Макс тоже поднялся – бледный, изможденный. Семьдесят лет, подумала Берди. Далеко не мальчик. Господи, что за испытание для пожилого человека! Нужно срочно позвонить отцу. Поговорить, рассказать…

– Вернусь в сад, – сообщил Тоби. – Сегодня больше не будем вас беспокоить, мистер Талли. Отдыхайте. Поговорим утром.

Макс облизал губы, отвернулся и посмотрел в темное окно.

– Вам, наверное, потребуется сделать вскрытие.

– Да. Вы понимаете…

– Конечно, понимаю. Когда это случилось? Есть версия?

– Известен временной промежуток: с без четверти пять, когда девушку видели в последний раз, до половины шестого, когда начался дождь. А часы на ее руке остановились в пять минут шестого, – ответил Тоби.

Берди удивленно взглянула на него: это что-то новое, а он добавил:

– Разумеется, часы нельзя принимать как безусловное свидетельство. Возможно, совпадение, или преступник сделал это специально, чтобы сбить нас со следа, но отметить все-таки стоит.

– Да, – кивнул Макс.

Когда детектив вышел, а вслед за ним, словно длинная тень, удалился Милсон, Макс повернулся к Берди. Усталое лицо ничего не выражало.

– Она умерла, когда я записывал свою программу, – медленно проговорил он. – Жизнь и смерть идут рядом.

В гостиной ждали Дуглас, Уэнди, Бервин и Иза. Судя по всему, констебля Барасси Тоби забрал с собой в сад, поскольку сидели они без охраны и защиты. Макс подошел к ним, стараясь держаться спокойно, и произнес:

– Иди домой, Иза, ложись спать. Ты устала, дорогая.

Иза действительно выглядела обессиленной. От обычной живости не осталось и следа, уголки губ безвольно поникли.

– А ты справишься? – спросила она озабоченно.

– Справлюсь, конечно, – заверил Макс и похлопал ее по руке.

Опершись на подлокотник, Иза тяжело поднялась, однако не сделала ни шагу. На лице застыли усталость и тревога.

– Вам не кажется, что он… Уоррен… может бродить где-то здесь? Постоянно думаю об этом.

– Разумеется, нет, – возразила Уэнди. – Наверняка уже уехал как можно дальше отсюда. К тому же, Иза, вы в полной безопасности. Сводить с вами счеты он не будет.

– Да и полицейских вокруг полно, – лениво добавил Дуглас.

– Не знаю, – вмешалась в разговор Берди. – По-моему, какое-то время лучше вести себя осторожно. Этот человек иррационален, а потому особенно опасен.

– Верно, – согласился Макс и взял Изу за руку. – Пойдем, дорогая. Попрошу полицейского проводить тебя домой. Необходима полная гарантия безопасности, не так ли?

Он подошел к двери, увидел на крыльце констебля Барасси, нарушавшего запрет на курение во время службы, поцеловал соседку в лоб и благополучно сдал ее с рук на руки. Затем вернулся к остальным, сел в кресло и ссутулился.

– Ты не виноват, Макс, не кори себя, – тихо проговорила Бервин.

Он вскинул голову.

– Разумеется, папа здесь ни при чем! – воскликнула Уэнди. – Что за странные слова, Бервин?

Та промолчала.

– Ты бы прилег, отец, – посоветовал Дуглас, наклонившись и тронув его за руку.

Макс поморщился и, отстранившись, пробормотал:

– Все в порядке. Просто оставьте меня в покое.

Дуглас обиделся.

– О папиной вине не может быть и речи, – продолжила Уэнди, ничего не заметив. – Несчастная жертва сама навлекла на себя неприятности. Вместо того чтобы поступить честно, обманула и…

– Уэнди! Замолчи же наконец! – Макс в ярости стукнул кулаком по столу.

Она вздрогнула, словно ее ударили, и покраснела.

– Не надо кричать на Уэнди, папа, – холодно процедил сквозь зубы Дуглас. – Понятно, что ты расстроен, но это не дает тебе права срываться на близких. Тебе и самому ясно, что Уэнди права. Мэй запуталась, принесла свою путаницу сюда, и теперь все мы оказались втянуты в отвратительную историю. Ей следовало бы проявить порядочность…

– Ты… ты… – Задыхаясь от гнева, Макс смотрел на сына едва ли не с ненавистью. – Не вмешивайся, черт возьми! Что тебе известно о судьбе Мэй, о том, что ей пришлось вынести? Как можно рассуждать о чужих ошибках, не разобравшись в собственной жизни? Не лезь в мои дела! Займись лучше своими!

– Папа! – воскликнула Уэнди. – Дуглас! Не надо ссориться!

Дуглас побелел:

– Если бы ты дал мне право разобраться с собственной жизнью, я бы непременно сделал это! Если бы позволил нам с Триш самим за себя решать, может быть…

– Что за чушь ты несешь! – презрительно усмехнулся Макс.

– Папа, Дуглас, перестаньте… – Уэнди едва не плакала. – Дуглас, нельзя так разговаривать с отцом. Ты сам не хотел жениться: боялся ответственности, а эта девушка…

– Чего ты хочешь? – крикнул Макс. – Тебе было девятнадцать лет. Неужели я мог позволить тебе жениться на какой-то беременной шлюхе, повторив мою ошибку? Вот тогда бы ты узнал! Вместо блондинок, шикарных автомобилей и веселых друзей погряз бы в болоте с нудной женой и вечно орущим ребенком.

Берди услышала, как судорожно вздохнула Уэнди, увидела на ее лице выражение боли, однако промолчала, а Макс и Дуглас слишком глубоко погрузились в выяснение отношений, чтобы подумать о ком-то, кроме самих себя.

– Нам надо было пожениться. Или хотя бы остаться вместе. Обязательно, – заявил Дуглас. – Неважно, что произошло бы потом. Я любил Триш, а она – меня. Но вы все напали на меня так, что я растерялся. Отправили за границу, заставили бросить…

– Ах, только не драматизируй, Дуглас! – Макс поморщился. – Триш быстро согласилась взять деньги. А ты вовсе не был влюблен. Даже не знал, что означает это слово. – Он судорожно вцепился в подлокотники и, сверкая очками, подался вперед. – И уж точно действовал не по принуждению. Считал себя вполне взрослым человеком. Согласился с тем, что тебе предложили. Вполне типично: взять все, что возможно, а потом пожаловаться на судьбу. Чтобы тебя вытащить, пришлось потратить целое состояние. Я до сих пор плачу́, регулярно, каждый месяц. Так прояви же хоть каплю благодарности!

– Триш согласилась взять деньги, потому что иначе не могла! – возразил Дуглас. – Она была беременна, а ее родители бедны. Что ей оставалось делать? Для тебя деньги – ничто!

– Дуглас, это случалось восемь лет назад, – вздохнул Макс, потирая глаза и внезапно утратив интерес к спору. – Какой смысл бурно обсуждать это сейчас?

– Какой смысл? – Лицо Дугласа из белого превратилось в багровое. – Невероятно! Ты отнял у меня сына, негодяй! За восемь лет я ни разу его не видел. Не имею права. Ты заставил Триш убрать из свидетельства о рождении мое имя. Благодаря тебе у меня нет ничего и никого. Но ты… не в состоянии остановиться. Хватаешь, хватаешь, хватаешь. Эта девушка… Ты едва ее знал. И все-таки собрался жениться. А дети? Решил завести детей! Собственных детей, когда давно пора мечтать о внуках! Меня тошнит от твоей наглости!

– Взаимно, – огрызнулся Макс. – «Ничего и никого» – смешно! У тебя было и есть все, что способны дать деньги. Ты похож на избалованного ребенка, требующего мороженого, которого еще минуту назад не хотел. У тебя не было ничего общего с этой девчонкой. Ты бы просто потратил свою жизнь зря…

– Я бы не потратил свою жизнь зря. У меня была бы жизнь или хотя бы возможность жить. А сейчас нет. И что значит – у нас не было ничего общего? Было. Это у тебя не было ничего общего с Мэй. А я на тебя не похож. Совсем не похож.

Макс отвернулся и презрительно скривил губы:

– Как заметил убийца-садовник, неудивительно.

– Что? – Дуглас схватил отца за руку. – Что это значит?

– А ты как думаешь? Спроси лучше свою мамочку, – прошипел Макс и, высвободив руку, вскочил и скрылся в кабинете, оставив Дугласа стоять с открытым ртом.

Потом даже не обернулся, чтобы посмотреть ему вслед, а вместо этого поднял голову к висевшему на стене портрету полного жизни, самоуверенного, сосредоточенного на себе человека. Долго стоял неподвижно, глубоко задумавшись, а потом, шумно вздохнув, словно все это время обходился без кислорода, заявил, обращаясь к Уэнди:

– Ухожу. Завтра заберу вещи.

Лицо сестры исказилось тревогой:

– Но, Дуглас, куда же ты пойдешь? Куда? Полиция…

– Пока не знаю. Лишь бы подальше отсюда. Объясню копам. Останусь на связи. – Он быстро пересек комнату, подошел к сестре и поцеловал ее в щеку. – Пока, сестричка. Не волнуйся.

У Уэнди задрожали губы. Дуглас бережно освободился от ее судорожной хватки, кивнул Бервин и Берди и, не оглядываясь, зашагал к выходу. Когда за ним захлопнулась дверь, Уэнди зарыдала и пробормотала сквозь слезы:

– Невыносимо! Как с нами могло такое случиться? Проклинаю тот черный день, когда эта девушка явилась к нам в дом. Как папа мог сказать Дугласу эти ужасные слова?

– Ради всего святого, Уэнди! – воскликнула Бервин. – Хотя бы постарайся посмотреть на вещи трезво. Мэй мертва! Макс не в себе. Дуглас сам напросился на все, что получил. Потому что дурак.

Уэнди взглянула на нее с неприязнью.

– Нет, Дуглас не дурак. Ему одиноко, горько, плохо. А теперь папа прогнал его. Опять. И на сей раз, похоже, навсегда.

– Может, так лучше для них обоих.

Уэнди встала:

– Пойду спать. Думаю, завтра утром тебе следует уехать отсюда.

Она поднялась наверх, а Берди и Бервин отправились в кухню. Обнаружив там рисовые крекеры и бутылку газировки, они сели за стол рядышком и принялись грызть, как мыши.

– Макс действительно считает, что Дуглас не его сын? – спросила Берди после долгого молчания.

Бервин пожала плечами:

– По-моему, он всегда сомневался в своем отцовстве, хотя никогда не говорил об этом прямо. Но я подозревала с самого начала. Макс прогнал Ингрид, потому что она с кем-то путалась. Он сам мне об этом сказал. Дугласу было всего два года, а роман продолжался не менее трех лет.

– Это был отчим Дугласа?

– Нет. Тот появился позднее. А тогда ее интересовал какой-то богатый, женатый мужчина. Макс рассказывал, что Ингрид добивалась, чтобы он бросил жену: вероятно, надеялась с помощью беременности, – но тот не поддался и от жены так и не ушел. По словам Макса, любовник Ингрид был крупный, тяжелый, мускулистый. Как Дуглас. Больше Макс ничего не говорил.

Бервин обвела кухню рассеянным взглядом. Медные кастрюли и сковородки блестели на крючках, отражая свет луны. Рабочие поверхности стола сияли чистотой.

– Макс не создан для отцовства – во всяком случае так было раньше. Он принял Дугласа, но никогда его не любил, потому что знал о том, другом мужчине. И все же столь откровенный выпад не в его духе. Уэнди права: если бы не история с Мэй, он не пустил бы в ход запрещенное оружие. Дуглас действительно дурак. – Она помолчала. – И ему действительно плохо, горько и одиноко. В этом Уэнди тоже права.

Берди проснулась внезапно, не понимая, сколько времени прошло и что ее разбудило. Включила свет, приблизилась к окну и раздвинула шторы. Темнота. Шум волн. Ветки скребут стекло. Не видно ничего, кроме собственного отражения. Вдруг возникло ощущение, будто за ней следят, и Берди быстро задернула шторы. Интересно, полиция все еще работает в саду? Дэн до сих пор здесь? Может, надо пойти посмотреть? Одеваясь, она уловила сладкий запах. Корица.

В кухню Берди вышла в тот самый момент, когда Макс доставал из духовки противень с печеньем. В ответ на удивленное выражение ее лица он пожал плечами.

– Сваришь кофе? Чайник уже вскипел.

– Макс, что вы делаете? – Берди взяла из его рук пачку кофе и начала насыпать в кофейник.

– Это помогает успокоиться, – произнес он, выкладывая печенье в плетеную корзинку. – Начинал кондитером и до сих пор люблю готовить, особенно печь.

– Да, знаю.

Берди внимательно посмотрела на него. Такой худой. Он редко ел то, что готовил, но очень любил угощать других, любил искушать, наполнять рты сладостью и видеть улыбки, при этом сам ни в чем не нуждаясь.

– С матерью Уэнди я встретился в пекарне, – продолжил Макс, подходя к холодильнику, тихий и подавленный, словно вся энергия испарилась. – Очаровательное, прелестное создание. Я потерял голову. Никогда не видел такой восхитительной девушки. – Он достал масло, молоко, сахар и поставил на стол. – Она умерла, когда родилась Уэнди.

– Что? А я думала…

Макс печально улыбнулся:

– В переносном смысле. Она… когда мы поженились… когда родилась Уэнди, Соня превратилась в автомат. Изменилась до неузнаваемости. Да, появилось много забот, согласен. Но она больше не смеялась. Не хотела веселиться, развлекаться. Нежная, мягкая девушка исчезла. Произошла метаморфоза. Фея превратилась в домохозяйку и захотела, чтобы я тоже стал другим. Может, мужем, который жарит на заднем дворе барбекю и моет машину. Не знаю. Очень сердилась, когда я не мог… или не хотел. Отчаянно боролась с моим желанием работать на радио. Ненавидела людей. Боялась всего на свете. На вечеринках стояла с таким видом, будто кто-то хотел ее ударить. Испуганная и в то же время агрессивная. Любое сказанное слово понимала по-своему, искаженно. А Иза…

– Нельзя винить жену за плохое отношение к Изе, Макс.

– Ах, Иза! – Он развел руками. – Иза всегда находилась рядом. Никогда никому не угрожала. Иза и я – это всего лишь Иза и я.

– Макс! – Берди поставила кофейник на стол. – Нельзя было требовать от Сони, чтобы она это поняла. Как и от любой другой женщины на ее месте. В конце концов, ваши с Изой отношения вряд ли можно назвать… платоническими.

– Вряд ли. По крайней мере, в то время. Но какое это имело значение? Иза никогда не стремилась к браку. Соня же… Как бы то ни было, из-за Изы любовь к женам не проходила. Любовь – во всяком случае, к двум первым женам – иссякла из-за них самих. А Иза всегда оставалась… просто Изой.

И остается до сих пор, подумала Берди. Но сейчас все изменилось. Иза состарилась. Макс тоже.

– Бервин была другой. При ней меня ни к кому не тянуло. Иза сразу это почувствовала и отступила, быстро нашла мне замену. Но у Бервин мозги вставлены правильно. Она понимает меня гораздо лучше, чем остальные. Знает, что я опасный негодяй: опасный лично для нее, – и потому держится в стороне.

– А Мэй?

– Мэй не задумывалась. Не спрашивала себя, кто я такой и что делаю. Приняла все как есть, и хорошее, и плохое. В этом и заключалась ее притягательность. Я не угрожал ей. Она не угрожала мне. Мы заботились друг о друге. Оба обрели спокойную гавань. – Макс повернулся к столу и начал методично расставлять тарелки, чашки, блюдца. – Она мне доверилась. И умерла.

– Макс, это не так!

Он не обернулся.

– Тебе нужен мужчина, Берди. Нельзя всю жизнь оставаться одной.

– Почему? Честно говоря, не вижу в отношениях особой радости. Посмотрите на Мэй и ее ужасного Уоррена. Вспомните моих родителей. Представьте себя самого с разными женами. Насилие, ложь, несчастье, опасные игры… три первых понятия невыносимы, а игры не люблю с детства. Да я и не встретила еще мужчину, в котором не разочаровалась бы уже через пять минут. Слишком быстро начинаю скучать.

Берди понимала, что в эту минуту выступает в роли громоотвода. Макс сосредоточился на ее «проблеме», чтобы отвлечься от собственного горя. Что же, отлично. Пусть будет так. Подобная роль ее вполне устраивала.

– Причина не в этом, – покачал головой Макс. – Сядь, попробуй печенье.

– Так в чем же, по-вашему, заключается причина моего одиночества?

– Боишься чувств. Не хочешь рисковать. Не готова хотя бы на минуту ослабить бдительность. Наблюдать со стороны безопасно, а влюбиться – значит, подставить себя под удар. Пустить кого-то к себе под панцирь. Испытать боль.

– Ерунда, Макс. Вы никогда не ослабляли бдительности. Все эти женщины… ни одну из них вы не пустили под панцирь. Разве не так?

– Не совсем так. – Макс подвинул корзинку с печеньем, и Берди взяла одно. – Бервин пустил. И Мэй тоже. Однако Мэй не потребовалось бы убегать, как Бервин. Мэй могла остаться со мной навсегда. Но я уже стар, Берди. Неважно, что я делал, а чего не делал. Всегда поступал жестко, а потом расплачивался за это. Признаю. Ты другая. Должна рискнуть. В этом и заключается жизнь. Надо жить и стараться получить все, что можно.

Берди размышляла над словами Бервин и смотрела, как Макс допивает кофе. До последней капли.

Глава 9

Макс медленно шел по пустынному пляжу. Соленая вода с шипением пенилась вокруг ступней и отступала. Мокрый песок блестел впереди яркой дугой. Было очень рано. Скоро он искупается. Скоро. Тогда странное ощущение нереальности исчезнет, и он сумеет встретить новый день.

Мэй. Лицо возникло перед глазами. Мягкое, доверчивое, милое. Мэй. Она любила сидеть у его ног, склонив голову на колени. А его ладонь лежала на шелковых черных волосах. Полный покой. Макс закрыл глаза. Море щекотало ноги. Так много лет. Так много женщин. Ей предстояло стать последней. И вот ее больше нет. Стало страшно, страх проник в сердце. Лицо Мэй поблекло и изменилось…

Соня. Откуда она явилась? Девятнадцатилетняя чистая девочка в белоснежной блузке, с ямочками на щеках, смеющаяся возле прилавка с горячими булочками. Прежде Макс никогда не встречал таких девушек. Она хорошо пахла. Носила мягкие пушистые кардиганы, связанные мамой. Кожа напоминала молоко. Дружила с юношей, с которым познакомилась в церкви. Однажды Макс видел его. Высокий, худой, с водянистыми голубыми глазами, в темном костюме с засыпанными перхотью плечами. Зануда. Хороший мальчик.

Но Соня… На работе Макс флиртовал с ней, поддразнивал, находя удовольствие в возбуждении и румянце, мгновенно выступавшем на мягких округлых щеках, а выходя из магазина, сразу забывал. Вечерами по пятницам и субботам пил с приятелями, знакомился с девчонками. Очень успешно, учитывая малый рост и скромные внешние данные. Макс рано понял, что способность рассмешить обеспечивает три четверти победы.

Однажды Соня пришла в магазин рано, задолго до открытия. Остановилась возле стола, на котором Макс месил тесто, засмеялась, а потом вдруг покраснела, замолчала и отвернулась. Он чувствовал ее напряжение, знал, чего она хочет, а потому дотронулся до щеки испачканной в муке рукой и легко поцеловал. Губы были нежными и теплыми.

«На вкус ты так же хороша, как и на взгляд», – пробормотал Макс. Эти слова он произнес не впервые, однако ее дрожь и огонь в глазах поразили и тронули. Ночью, лежа без сна в крошечной комнате, которую Макс снимал в пансионате, он думал о Соне. А на следующее утро она снова пришла в магазин очень рано.

Соблазнение Сони началось как похожая на мечту игра. Ее мягкая сладость пленяла. Волнистые волосы, тонкие пальцы с аккуратными розовыми ногтями и маленьким жемчужным колечком. На третье утро, целуя Соню, Макс скользнул ладонью под ее блузку, услышал нервный, испуганный вздох и почувствовал, как его самого бросило в жар. Они начали вместе проводить субботние вечера. По молчаливому взаимному согласию держали встречи в тайне. Знали, что родители Сони не одобрят их роман. Садились в поезд, уезжали из города и проводили время на природе. Ели сандвичи, пили теплый лимонад. Она что-то рассказывала. Макс думал о ее теле. Делился идеями и планами. Соня смотрела на него темными влажными глазами. Разговоры лишь занимали паузы между прикосновениями.

Они целовались, лежа на коврике, который Макс забирал из своей комнаты. Играли по ее подростковым девственным правилам, хотя ему уже исполнилось двадцать четыре года. Каждая встреча казалась первой. Близость не приходила сама собой. Макс шептал, что любит, и вскоре Соня расслаблялась, позволяла ему скользнуть ладонью под кофточку, расстегнуть пуговицы и крючки, чтобы ласкать и целовать грудь. Постепенно допускала все дальше. И вот наконец он оказался на ней, с рукой между белыми бедрами, сгорая от желания и бормоча: «Пожалуйста, Соня. Я люблю тебя. Прошу, позволь… пожалуйста…»

Но она остановила его, сбросила руку и встала; дрожа, поправила одежду. Они свернули коврик и пошли на станцию: она – раскрасневшаяся и взволнованная; он – сгорающий от вожделения, потный и липкий. «В следующий раз, – говорил себе Макс, – в следующий раз», – но дальнейших планов не строил.

Когда же это наконец случилось, то произошло очень быстро. Он набросился на нее, мгновенно забыв обо всем, что успел выучить. Соня закричала от боли, и через две минуты наступил финал. В поезде, по пути домой, по щекам Сони текли слезы. Когда Макс целовал ее на прощание, она все еще плакала. Он ощутил укол раздражения, а потом, как только Соня ушла, прилив нежности и жалости. А к вечеру снова страстно вожделел ее.

Соня… Почему он думает о ней сейчас? Надежды. Чувства. Они поженились слишком молодыми, слишком быстро. Живот уже становился заметным: страсть не прошла бесследно. Убогая крошечная квартирка. Соня в розовом нейлоновом пеньюаре на старинной двуспальной кровати. Жена. Дом. Все желания двадцати четырех лет слились в единый поток и унесли в море надежды. На шесть месяцев. На год. А вскоре в душу закралось едкое, предательское разочарование. Возникла скука, а вместе с ней появилось недоумение и подавленный гнев.

Макс почувствовал, как глаза наполняются горячими слезами. Впереди блестела лента мокрого песка. Морская пена заполняла и стирала следы ног за спиной.

Мэй… Он попытался вспомнить ее лицо, но сейчас оно ускользало, таяло, теряясь в глубине сознания. Другие лица не позволяли рассмотреть его. Особенно одно. То, которое он не хотел видеть. «Не уходи, Мэй!..»

Макс обернулся и понял, что уже не один на пляже. В туманной дымке стоял маленький, смуглый, худой, беспомощный мальчик и смотрел на океан. Третье желание… Сердце распухло, язык отяжелел. «Я могу… я буду… я клянусь…»

Он повернулся и побежал.

– Талли уехал на пляж сразу после моего возвращения. – Тоби шагал рядом с Берди. Они прошли через калитку Изы и по дорожке направились к аккуратному строению возле просевшей проволочной изгороди. – Сказал, что через час будет дома. Чудак, правда?

Тоби кулаком толкнул дверь, она скрипнула и открылась. Они вошли. Ничего. Пустая комната с газовой плиткой и раковиной. Розовый обмылок. Несколько горелых спичек в жестяной крышке. Кровать. Смятое серое одеяло. В дальнем углу маленькая темная ванная комната. Туалет. Умывальник. Крошечная душевая кабина с еще влажной, слегка пахнущей плесенью цветастой занавеской.

– Вечером Милсон уже смотрел, – произнес Тоби. – Здесь и правда ничего нет.

Они вышли и вдохнули утренний воздух – густой, тяжелый, терпкий от соли. Возле проволочной изгороди белела огромная, усыпанная цветами магнолия. Под ее кроной из земли торчали деревянные таблички. Кошачье кладбище.

Тоби подошел ближе и, склонив голову набок, принялся внимательно разглядывать надписи, а потом прочитал:

– «Леди: покойся с миром»; «Отелло: мой дорогой», «Квики». Кажется, эта совсем свежая: «Сладких снов, малышка Сути». Вот дерьмо-то!

Берди шагнула к изгороди и удивленно заметила:

– Отсюда виден дом. Дом Макса.

– Знаю. – Тоби остановился рядом и предупредил: – Смотри, но ничего не трогай. – Показал туда, где за деревом изгородь просела особенно глубоко. К проволоке прилипли листья и грязь.

– Это могла быть Иза, когда позавчера лезла, чтобы спасти своего дорогого котика. Или вчера наш герой, когда спешил убить жену.

Сквозь просветы в зарослях на стороне Макса мелькала ярко-розовая пластиковая лента, ограждавшая место, где лежала Мэй. Рядом, то возникая, то скрываясь из виду, двигались полицейские, не подозревая, что за ними наблюдают с соседнего участка.

Берди с удивлением увидела, что, оказывается, отсюда можно наблюдать и при этом оставаться незамеченным. Сколько раз, сколько часов подряд человек, назвавшийся Уорреном Дейли, смотрел на дом, где, испуганная и молчаливая, пряталась беглая жена? Внезапно воздух показался спертым, а аромат магнолии из сладкого превратился в удушливо-резкий. Навязчивая идея словно сконцентрировалась под деревом, отравив пространство.

– Ужасно, – лаконично прокомментировал Тоби.

Берди взглянула в его сторону и увидела хмурое, напряженное лицо. Он, похоже, испытывал те же чувства, и от этого ее страх усилился.

– Пойдем обратно? – предложила она.

– Ни единого следа Уоррена Дейли, или как там его зовут, – вздохнул Тоби, когда они возвращались на дорогу через сад Изы. – Барменша из отеля «Парадиз», Джулия Биллингс, вспомнила посетителя, но не смогла сказать, когда именно тот ушел: примерно в половине пятого. За первый стакан заплатил стодолларовой купюрой, пил много, был с черной дорожной сумкой. Это она заметила.

– Благодаря Максу у него теперь куча денег, – произнесла Берди. – Вероятно, он остановился в отеле или купил машину и отправился обратно в Квинсленд. Все, что угодно.

– Пресса уже вцепилась мертвой хваткой в это дело. Кто-то развязал журналистам языки. Сегодня днем история появится на первых полосах газет. Убийца обязательно увидит. Узнает, что тело нашли. Занервничает, испугается, постарается избавиться от ожерелья и обналичить кредитные карты.

– Дэн, но почему Мэй попыталась убежать, если знала, что муж взял деньги и уехал? – тихо спросила Берди.

– А почему женщины вообще что-то делают? Это не повод для глубоких размышлений. Она наверняка знала мужа лучше, чем Макс Талли. Понимала, что Уоррен все равно не отступится, и хотела скрыться до его возвращения. Можно только гадать, она уже ничего не объяснит. Правда в том, что изумруды и сумочка пропали, а записка осталась – подлинная.

– Вы проверили? Сравнили с другими ее записями?

Тоби обиженно хмыкнул:

– Разумеется. Считаешь нас идиотами?

– Полагаю, что надо держать сознание свободным. Эта история с побегом выглядит подозрительно.

Тоби распахнул калитку Макса, сейчас приоткрытую и даже заложенную половинкой кирпича, и кивнул дежурному констеблю.

– Всегда держу сознание свободным, чтобы ты знала. Но все равно спасибо за заботу.

К ним подошел Милсон. В отличие от Тоби он побрился и надел чистую отглаженную рубашку. Уголки плотно сомкнутых тонких губ слегка опустились.

– Новость, – пробормотал Тоби. – У него есть новость. Сразу видно: в таких случаях он всегда выглядит мрачным. Что скажешь, Милсон?

Тот остановился напротив и многозначительно посмотрел на Берди. Тоби нетерпеливо произнес:

– Не беспокойся насчет нее. Выкладывай. Что-нибудь нашли?

– Пока нет, – ответил Милсон. – Но начали разбирать листья. Наверное, дождь смыл все, что могло бы остаться.

– Так что же тогда? Ну говори же! Это ведь не «Двадцать вопросов», в конце концов!

Милсон открыл блокнот:

– Один местный таксист заявил, что привез из отеля «Парадиз» в этот дом человека, соответствующего описанию Уоррена Дейли. По его словам, ровно без десяти пять. Сразу после этого принял по рации сообщение, которое подтверждает время.

– Понятно! – Взгляд Тоби просветлел. – Наконец-то конкретные сведения. Что-нибудь еще?

Милсон перевернул страницу:

– Примерно десять минут назад в полицейский участок квартала Парадиз поступила черная дорожная сумка, точно соответствующая описанию. Сотрудники ее не открыли, ждут тебя. Сумка была найдена вчера вечером под кустом, в дальнем конце пляжа.

– Кто ее обнаружил?

– Девушка. Уверяет, будто случайно увидела сумку во время пробежки. – Милсон усмехнулся. – Вообще-то место известно как укромный уголок для влюбленных парочек. Скорее всего девчонка оказалась там вместе со своим парнем, но не хочет, чтобы узнали родители.

– Неважно. Главное, что сдала сумку по назначению. Все мы когда-то грешили понемногу, не так ли? – Тоби улыбнулся.

Милсон презрительно усмехнулся. Уж он-то подобными глупостями не занимался.

О чем Тоби прекрасно знал.

Пока они поднимались к дому по каменной лестнице, ворота распахнулись сами собой, без видимого участия человека. Машина Макса въехала во двор и поползла по дорожке. Ворота закрылись. Дистанционное управление, подумала Берди. Волшебство.

Она остановилась рядом с Тоби на красной гравийной террасе, чтобы дождаться, пока Макс заведет автомобиль в гараж, и теперь с тревогой смотрела, как тот шел к дому. Кожаные тапки неаккуратно шлепали, шорты болтались вокруг тощих загорелых ног. Выглядел он ужасно – едва ли не волочил ноги. Он остановился на террасе и устало потер лоб:

– Я вам нужен?

Тоби коротко, без лишних подробностей, изложил последние новости. Макс рассеянно кивнул и отвернулся, не произнеся ни слова.

– Мистер Талли! – настойчиво окликнул Тоби.

Макс рассеянно взглянул через плечо. Возле губ залегли глубокие морщины.

– Мы до сих пор не знаем, где находится этот человек, мистер Талли. Вероятно, в сотнях километров отсюда, а возможно, совсем близко, – строго предупредил Тоби. – Не исключено, что он враждебно настроен лично к вам. Полагаю, вам следует соблюдать осторожность. Например, не гулять по пляжу в одиночестве, особенно рано утром и поздно вечером. Хотя бы некоторое время. Понимаете, о чем я?

Макс молча кивнул.

– То же самое относится и к другим обитателям дома, особенно к вашему сыну Дугласу.

– Дуглас. – Макс замер с пустым взглядом, будто пытаясь что-то вспомнить, наконец произнес: – Дугласа здесь нет.

– Сейчас нет, мистер Талли. Он снял номер в мотеле «Парадиз». Оставил адрес. Но если вдруг вернется…

– Не вернется, – заявил Макс, покачав головой, и зашагал вверх по лестнице, к дому.

Тоби и Берди переглянулись.

– Ему нехорошо, – заметила Берди и посмотрела на часы. – Пожалуй, позвоню отцу. Уже должен встать. Может, немного отвлечет Макса. Все равно надо сказать ему прежде, чем он узнает из газет.

– Давай, – кивнул Тоби. – Кажется, вчера старик поскандалил с сыном.

– Да, причем не на шутку. Они никогда не ладили, но вчера вулкан взорвался. – Берди решила, что вдаваться в подробности не следует, и только добавила, пытаясь найти оправдание: – Полагаю, оба страшно нервничали.

– Да, позвони отцу. А после этого разыщи Бервин Кайт и его дочь. Предупреди, чтобы не выходили за калитку, не поставив в известность дежурного полицейского. Новые неприятности нам не нужны. А я поеду в Парадиз и взгляну на сумку. Не успокоюсь, пока не найду Дейли.

Все правильно. Разумеется, все правильно. Разрозненные фрагменты постепенно складывались в некую картину, однако что-то все же тревожило Берди – нечто похожее на чувство вины. Словно существовало что-то такое, о чем не хотелось думать.

Вслед за Тоби она вошла в дом. Дверь оставалась открытой, но на первом этаже никого не было. Берди позвонила отцу из гостиной и подробно рассказала обо всем, что произошло в последние дни. Ангус слушал молча. Она представила его сидящим в халате возле кухонного стола, в очках на кончике носа и с чашкой чая в руке.

– Как Макс? – спросил Бердвуд.

– Неважно, пап. Он… потрясен.

Определение возникло само собой, неожиданно. Слово не входило в обычный лексикон Берди, но сейчас оказалось уместным.

– Позвоню ему по частной линии, – произнес отец. – Спасибо за информацию, детка.

– Не за что, пап.

– Ты там останешься?

– Нет. Пора уезжать. Здесь Дэн Тоби. А еще Бервин и Уэнди. Так что мне делать нечего.

– Хорошо. Чем быстрее, тем лучше. Так?

– Да.

Берди повесила трубку. Тревога не исчезала. Ситуация не поддавалась логическому осмыслению. Повсюду оставались темные пятна. Она засунула пальцы под очки и потерла глаза. Может, просто устала?

Берди поднялась в студию. Удивительно, но дверь оказалась открытой. Бервин собирала кисточки, краски и прочие художественные принадлежности. Студия представляла собой просторную светлую красивую комнату: в свое время Макс постарался от души. За огромными окнами переливались на утреннем солнце волны. Когда-то Бервин объяснила, что художники не любят утро и поздно подходят к мольберту. Сама она редко работала утром. Предпочитала дневное время, когда освещение становилось более мягким, комфортным.

Бервин выглядела так, будто только что встала. В углу дивана еще валялась неубранная постель. Волосы торчали во все стороны, а веки припухли.

В комнате царил беспорядок. Ручки, карандаши, краски, кувшины, бутылки, тряпки. Картонные ящики. Одежда. Кофейные чашки, апельсиновая кожура и пустые тарелки. Разорванная, скомканная бумага на полу. И повсюду Мэй. Сделанные углем наброски покрывали не только стены, но и почти все доступные поверхности. Некоторые из рисунков представляли собой лишь несколько линий. Форма, изгиб щеки.

«Пространство так же важно, как линия, – объяснила Бервин в одном из интервью. – Неизвестное так же существенно, как известное».

Мэй с распущенными волосами; с волосами, зачесанными наверх и просто собранными сзади. Мэй в профиль. Мэй с цветами в прическе. На мольберте в центре комнаты Мэй парила в пустоте – в черном топе, с плетеным кожаным ремешком на открытой беззащитной шее. Она смотрела прямо на зрителя и слегка улыбалась. Студийный портрет. Бесхарактерный. Безжизненный.

Бервин заметила, с каким сосредоточенным вниманием Берди рассматривает холст.

– Плохо, правда?

– Мэй получилась очень замкнутой, – ответила Берди. – Не чувствуется фона, внутреннего мира. Ты такой ее видела?

– Наверное. Она была очень хороша собой, но передать красоту оказалось непросто. Трудно проникнуть в суть натуры. Что бы я ни пробовала, все выглядело конфетной оберткой. Никак не могла найти подходящую образную идею. Во время сеансов Мэй почти не разговаривала, сидела молча, словно каменная. Между нами не было связи, хотя Макс надеялся, что мы здесь дружески болтаем. Так и не удалось поймать характер. – Бервин сжала губы. – А теперь уже и не нужно. Не придется решать проблему. Неоконченный портрет. Я рада.

– Ты ее не любила.

– Сильно сказано. Никак к ней не относилась – ни хорошо, ни плохо. – Не отводя глаз от мольберта, Бервин принялась снимать наброски со стен.

– А зачем тогда согласилась писать портрет?

Мэй спокойно смотрела с холста.

Бервин пожала плечами:

– Макс попросил. В день своего рождения.

– А для Макса не закончишь?

– Нет. Я и прежде чувствовала, что не в силах завершить портрет, а сейчас тем более.

Бервин резко отвернулась, отшвырнула наброски и принялась собирать с пола мусор и запихивать его в пустую корзину. Берди оглянулась. Из всех углов на нее смотрела Мэй. Хитрая. Умиротворенная. Понимающая. Царственная. Поверхностная. Смущенная. Довольная. Какой же ты была на самом деле, Мэй Тран?

В дверях появился Макс. Держась за ручку, посмотрел на обеих женщин, на наброски, на мольберт, и на лице мелькнуло удивление.

– Собираешься в дорогу?

Бервин бросила в корзину очередную скомканную бумагу и почти сердито примяла белую массу.

– Так будет лучше, Макс.

– Не уходи, Бервин. Ты мне нужна. – Он выглядел слабым и старым. – То есть нужно, чтобы рядом находились люди. Пожалуйста, прошу, останься, хотя бы на несколько дней. И ты тоже, Берди. – Он посмотрел в ее сторону. – Ты тоже останься.

Услышав его голос, из комнаты напротив вышла Уэнди, и, нахмурившись, она остановилась за спиной отца. Бервин неприязненно посмотрела на нее.

– Макс, а тебе не кажется, что в тишине и покое лучше?

Он тяжело оперся на дверную ручку. Костяшки пальцев побелели.

– Господи, тишина и покой тут же меня прикончат. Если вокруг не будет людей и шума, я сойду с ума. Тебе, Бервин, это известно. – Дрожащая рука поднялась ко лбу.

– Папа, тебе плохо? – воскликнула Уэнди и обняла отца за плечи. – Иди приляг. Обязательно нужно отдохнуть.

Уэнди попыталась увести Макса, однако тот раздраженно, нетерпеливо отстранился.

– Все в порядке! Я не ребенок и не нуждаюсь в опеке.

– Папа, ты не спал всю ночь. Измучился. Умоляю, отдохни. Если не для себя, то хотя бы ради меня. Я так волнуюсь! – Она едва не плакала.

– Послушай, Уэнди, если не можешь успокоиться, то отправляйся домой, а Берди и Бервин останутся здесь со мной.

– О, папа!

Макс словно забыл о дочери и, в упор посмотрев на Бервин, умоляюще спросил:

– Ты ведь не уйдешь, правда?

Неожиданно Бервин сдалась. В последний раз примяла в корзине бумагу и провела ладонью по лицу, оставив угольный след.

– Конечно, не уйду. Если ты просишь.

– Спасибо. – Макс закрыл глаза.

Бедная Уэнди права, подумала Берди. Он действительно плохо выглядит. Даже хуже, чем вчера вечером. Наверное, купание отняло последние силы. Если Макс вообще купался. Волосы совсем сухие. Она вспомнила о поручении Дэна.

– Детектив Тоби просил передать, чтобы никто никуда не уходил, не предупредив дежурного полицейского. В Парадизе обнаружили сумку Уоррена Дейли. Вероятно, он все еще где-то здесь.

– Замечательно, – пробормотала Бервин, нервно теребя в длинных пальцах кисточку.

– Господи! – вздохнула Уэнди. – А как же Дуглас? Он об этом не знает. А если…

– Дуглас предупредил полицию, что остановился в мотеле «Парадиз», – пояснила Берди. – А что касается Уоррена Дейли, думаю… – Она замолчала. Нет. Нечего сказать. Во всяком случае, ничего разумного в голову не приходит. Берди почувствовала, что все смотрят с ожиданием. Она откашлялась и продолжила: – В любом случае, Уэнди, сегодня утром Дуглас придет за вещами, и ты сама передашь ему слова Тоби. Хорошо?

– Может, удастся уговорить его вернуться домой? – Уэнди немного успокоилась. – Ну, чтобы присмотреть за всеми нами. Ведь преступник поблизости.

– Забудь об этом. Я его на порог не пущу, – заявил Макс. – Неблагодарный ублюдок. Приехал сюда и ни одного дня не провел с семьей: вечно где-то болтается, появляется лишь для того, чтобы поесть, – экономит. А потом снова убегает.

– Он ищет работу! – выпалила Уэнди и виновато прикусила губу. – Я не должна была говорить. Ему неловко, папа. Но в Перте фирма сократила тридцать пять сотрудников. Дуглас сказал, что из-за плохого управления…

– Конечно, бедняге просто не повезло. В очередной раз. – Макс презрительно усмехнулся. – Потерял дорогую машину, жирный счет в банке и решил вернуться сюда, чтобы жить на деньги мягкотелого старика, шляться по барам и снимать шлюх, рядом с которыми чувствует себя большим человеком. Притворяется, будто приехал, чтобы повидать дорогого папочку. Лицемерный негодяй! Но меня не обманешь – во всяком случае, сейчас. Да и Мэй сразу невзлюбила Дугласа. Решила, что тот скрывает любовницу. – Он посмотрел на портрет.

– Об этом Мэй говорила и мне, – произнесла Берди.

Она хорошо помнила, когда это произошло. Мэй сидела в спальне, смотрела на часы, с зачесанными наверх и скрепленными жемчужным гребнем волосами, с кожаным ремешком на хрупкой белой шее, от которого вскоре погибла. Такой ее изобразила Бервин – с улыбкой Моны Лизы на губах. Без характера. Без души. Только лицо. Непроницаемое.

– Да. – Макс поморщился и отвернулся от мольберта. – Мэй знала. Отлично разбиралась в подобных вещах. Понимала мужчин. Дуглас домогался ее, а потом оскорбил грубым словом.

– Она рассказала тебе об этом? – Уэнди покраснела от гнева.

– В ней не было ни капли коварства. Просто пришла и честно призналась. Правда, ей показалось, будто парень не в себе. Вот почему она решила, что у него есть женщина. При всей своей наивности в других вопросах Мэй трезво оценивала собственную привлекательность. Не скрыла, что Дуглас проявлял настойчивость, уговаривал, уверял, что без ума от нее, мечтает о ней заботиться и сможет сделать это лучше, чем такой старик, как я. – За стеклами очков глаза Макса сузились и гневно сверкнули. – Ей показалось, он стремится вовлечь ее в скандальную связь, чтобы потом сообщить мне в надежде, что я ее выгоню. Разумеется, Мэй была права.

– Она специально настраивала тебя против Дугласа! – воскликнула Уэнди.

– Нет. Мэй лишь изложила правду. Если правда выставляет Дугласа в плохом свете, то это его проблема.

Берди задумалась. Что ж, вполне справедливо. В том, что все именно так и произошло, сомневаться не приходилось. Тупой, примитивный план вполне соответствовал образу мыслей Дугласа. Вот только Мэй могла бы промолчать. Однако не промолчала. Ей хватило коварства сообразить, когда правда принесет пользу. Одним решительным ударом она защитила себя от дальнейших обвинений Дугласа и вонзила нож в душу Макса, чтобы еще больше отдалить его от сына и продемонстрировать свою безупречную честность. Умно для бесхитростной наивной девушки, предпочитавшей прятать разбитые тарелки, вместо того чтобы признать оплошность, и много месяцев подряд скрывавшей факт собственного замужества.

– А она сказала, когда это произошло? – уточнила Берди.

Макс посмотрел на портрет:

– Я потерял счет времени. По-моему, в четверг, в тот самый день, когда явился ее муж. Мэй поднялась в спальню, а я пошел за ней и застал едва ли не в истерике. Бедняжка рыдала в полном отчаянии. Начал утешать, успокаивать, чтобы расспросить об этом браке, и она сообщила, что семья настроена против нее. Нет, так Мэй говорила раньше, а на сей раз сказала, что все ее ненавидят, считают плохой, а этим утром Дуглас увлек ее в свою комнату и начал к ней приставать, пока я плавал в бассейне. – Он удрученно покачал головой.

Значит, маневр не был запланирован заранее, решила Берди. Мэй наговорила лишнего в расстроенных чувствах. Ситуация опять представала в новом свете.

Берди вышла из мастерской и медленно спустилась по лестнице. Почему мысли постоянно возвращаются к Мэй? Что так тревожит? Она открыла дверь и переступила порог. Несмотря на раннее утро, влажная духота угнетала. Казалось, солнце сегодня не вставало. Небо пряталось за огромной серой тучей.

Берди посмотрела в таинственный полумрак сада. Источником тайны оставалась личность самой Мэй. Разумеется, как во всех преступлениях, начинать расследование нужно с жертвы. Таково правило. Но в данном случае требовалось особенно четко и ясно определить, какой была Мэй: хорошей или плохой. Незавершенный портрет… Берди принялась мерить шагами террасу. Красный гравий скрипел под ногами. Гардении уже пожелтели, однако густой аромат тяжело висел в воздухе и, подобно магнолии в саду Изы, заполнял пространство.

Мэй. Хитрая маленькая шлюха, как назвала ее Иза? Деловая, способная позаботиться о себе женщина, занявшая удобное место под солнцем? Коварная вымогательница, по мнению Уэнди? Поверхностная, пустая молодая красавица – оболочка без содержания, – какой ее изобразила на портрете Бервин? Женщина легкого поведения с темным прошлым в глазах Дугласа? Или, если верить Максу, наивная, чистая душа, наделенная инстинктивным пониманием человеческой натуры?

Берди поддела ногой гравий. Теперь уже вряд ли удастся понять. Но так ли это важно? Если Уоррен Дейли, или тот, кто скрывается под этим именем, убил собственную жену, искать ответ бессмысленно. Просто незачем.

Вот только действительно ли убил он?

Глава 10

Вопрос заставил резко остановиться, и ответ возник сам собой: нет. Изумруды. Записка. Следы побега. Если Уоррен Дейли задушил жену, то поймал ее при попытке скрыться, выскользнуть из дома в то время, когда Макс записывал программу и путь оставался свободным. Но что бы там ни думал Тоби, Берди не сомневалась в правоте Макса: Мэй незачем было бежать. Она верила, что причины для страха больше нет.

И все-таки смерть настигла ее. В саду, где она любила гулять. Смерть, которая могла бы остаться тайной, потому что, кроме Мэй и кошек, по саду никто не ходил. Гибкие плети жасмина обвили бы тело, и оно бы просто исчезло, не вмешайся в историю Берди. А через много лет кто-нибудь под густой лозой обнаружил бы скелет: маленький, белый, с кожаным ремешком на шее, – но убийца уже находился бы в безопасности.

Снизу доносился шум волн. Снова подступал прилив. Скрытое тучей солнце поднималось все выше. Продолжался новый день. Сад лежал внизу – жирный, алчущий жертвы. В ветвях деревьев скандалили и дрались попугаи и крыланы. В темном подлеске таились и набрасывались на добычу кошки, ловили мух ящерицы, охотились друг на друга насекомые, грызли нежные листья улитки и слизни. Однако сверху безостановочное движение оставалось незаметным. Тайные сражения происходили внизу, под защитой густой листвы.

Берди вздрогнула, повернулась спиной к саду и направилась в дом. В кухне Уэнди разбирала холодильник. Погруженная в свои мысли Бервин спустилась по лестнице и прошла мимо двери с корзиной, наполненной бумагами, и картонной коробкой в руках. Жизнь продолжалась. Тени забились в угол.

– Злостная расточительность, – вздохнула Уэнди, плотно заворачивая в газету аккуратно порезанную рыбу и очищенные овощи. Сосредоточившись на хозяйстве, она, казалось, не сообразила, что продукты подготовила Мэй, но не успела пустить в дело.

– Где Берди? – послышался надтреснутый, нетерпеливый голос Макса, и Бервин что-то тихо ответила.

– Макс просил зайти к нему в кабинет, – невозмутимо произнесла она, появившись возле кухонной двери. – Хочет снова заняться книгой. По-моему, отличная идея. Ему требуется не отдых, а действие.

Бервин упорно не смотрела на Уэнди.

Та также проигнорировала появление мачехи, однако скрыть чувств не сумела: яростно схватила с полки большую жестяную банку и перевернула. Устилая крошками все доступные поверхности, на пол посыпались засохшие булочки с изюмом. Уэнди принялась собирать их, возмущаясь так, словно не сама стала виновницей хаоса.

Макс стоял в кабинете возле окна и смотрел на океан. На кофейном столе, на диванах громоздились коробки и валялись фотографии. Судя по всему, опустошение шкафов возобновилось. Он повернулся, и Берди с болью увидела разительную перемену. Загар не скрывал бледности и дряблости кожи. От крыльев носа ко рту залегли глубокие резкие морщины. Худые плечи ссутулились. В руках Макс сжимал старую, потертую жестянку из-под сигарет. Казалось, он съежился и усох.

– Вы хотите этим заниматься сейчас? – спросила Берди.

– Нужно какое-то дело, – ответил он. – До понедельника программ не будет. – Макс помолчал, а потом вздрогнул и поднял голову. – Совсем забыл. О программах больше вообще не следует говорить.

Шаркая, он подошел к столу, сел и положил жестянку перед собой.

Что в ней? – спросила себя Берди.

Наверное, какие-нибудь памятные вещицы. Что-то милое сердцу. Может, память о Мэй?

Она стояла и смотрела на кучи бумаг вокруг. В такой обстановке ничего полезного сделать не удастся, но надо как-то развлечь Макса, тем более что скоро придется найти повод для отъезда. Она не нужна Максу. Ему необходима Бервин, а ее, Берди, он попросил остаться лишь для того, чтобы сгладить обращенную к жене мольбу.

Зазвонил телефон: белый аппарат, соединенный непосредственно с радиостудией. Значит, это папа, подумала Берди. Макс снял трубку.

– Привет, Ангус. – Голос прозвучал тускло. Макс взглянул сначала на Берди, а затем снова на жестянку из-под сигарет и слегка подвинул ее пальцем. – Да. Да…

Берди выскользнула из комнаты и прикрыла дверь.

Внизу уже никого не было. Она шагнула к окну и посмотрела на бассейн с прозрачной бледно-голубой водой. Внезапно опять зазвонил телефон, и от неожиданности Берди подпрыгнула и даже испуганно пискнула. Что делать? Снять трубку? Оставить на волю автоответчика или Уэнди? Это мог быть Тоби с новостями, – например относительно содержимого сумки Уоррена Дейли. Но пока Берди размышляла, звонок оборвался. Кто-то наверху перехватил. Проклятье! Она с нетерпением ждала продолжения.

И оно последовало. По лестнице бегом спустилась встревоженная Уэнди.

– В чем дело? – воскликнула Берди. – Тоби звонил?

– Нет. Это была Иза. Она так говорила… даже не знаю. Папа на другом телефоне? Я слышала звонок.

– Да, разговаривает с моим отцом. Уэнди, в чем дело?

– Что случилось? – окликнула сверху Бервин. – Есть новости?

Уэнди посмотрела по сторонам, будто не знала, что делать.

– Иза, – наконец произнесла она. – Ужасно. Мямлила так, словно рот чем-то набит. Ничего толком не сказала. Только пробормотала: «Это Иза. Быстрее идите сюда». И повесила трубку прежде, чем я успела что-нибудь спросить. Надеюсь, с ней все в порядке.

– Разумеется. Вы же знаете, как она любит драматизировать. – Бервин снисходительно усмехнулась. – Просто хочет привлечь внимание к собственной персоне, с кем-нибудь поболтать.

С полупустыми тюбиками в руках она присела на ступеньку.

– Надо немедленно сообщить папе, – заявила Уэнди. – Она ему обязательно позвонит, и выяснится, что я не передала. А сейчас он разговаривает по другой линии. О боже! Что-то случилось. Ты не слышала ее голоса, Бервин, и не понимаешь.

– Успокойся! – Бервин встала. – В любом случае Макс ничего не сможет сделать. В его состоянии никуда идти нельзя. Дай ему хотя бы спокойно побеседовать с другом. Если так волнуешься, я сама могу сходить к ней, а потом сообщить ему, что произошло. – Она взглянула на краски и добавила с надеждой: – Или Берди сходит…

– Уже иду.

Берди направилась к двери. В отличие от Бервин ей не терпелось попасть в соседний дом. Сердце гулко билось, и пришлось напомнить себе, что возле ворот дежурит полицейский, у которого есть ключ от калитки Изы. Можно будет взять его с собой. Иза, конечно, обожает драматизировать, однако Берди не была уверена в том, что драма вымышленная.

– Верити! – окликнула ее Уэнди. Она казалась встревоженной. – Верити Джейн, будь осторожна! Не…

Дверь кабинета приоткрылась, выглянул Макс и недовольно спросил:

– Берди, куда ты направляешься? Мы же собирались…

– Хочу заскочить к Изе. Сейчас вернусь, – пробормотала та и поспешила к выходу.

– С Изой что-то случилось! – пронзительно крикнула Уэнди. – Она позвонила и попросила быстрее прийти. Говорила ужасно. Я попыталась объяснить, что ты не можешь, но она бросила трубку. Бервин уверяет, будто ничего особенного не произошло, а Берди хочет проверить и…

– Иза? – Тусклые глаза Макса мгновенно ожили. – Что? Берди, подожди! – Он шагнул к двери. – Я сам пойду.

– Ну и дура же ты, Уэнди, – прошипела Бервин. – Смотри, что наделала…

– Папа, пожалуйста… – вздохнула Уэнди.

Не обращая на них внимания, Макс оттолкнул Берди и выскочил на каменную лестницу, но, миновав ступеньки две-три, внезапно вскинул руки и закричал. А уже в следующее мгновение опрокинулся на спину, медленно сполз к изгибу лестницы и там застыл с закрытыми глазами, раскинутыми руками и ногами.

– Меня пытались убить, – бормотал Макс, беспокойно дергая головой на мягкой голубой подушке.

На двуспальной кровати, без очков, он выглядел маленьким, беспомощным и жалким. Бервин сидела рядом, испуганно глядя на него, и держала за руку.

– Все в порядке, Макс, не разговаривай. Просто отдыхай. Я здесь, с тобой. Все здесь.

– Вы уверены, что не следовало оставить его в больнице? – обратилась к доктору Уэнди.

– Да. Ничего серьезного. Просто потрясение, – успокоила та, захлопывая потертый кожаный портфель. – Рентген показал, что повреждений нет. Держать мистера Талли взаперти просто так, на всякий случай, незачем. – Доктор с улыбкой посмотрела на Макса. – Выполняйте мои рекомендации и не пугайте родных, иначе уложим вас в больницу, под строгое наблюдение. Ни о чем не беспокойтесь. А сейчас мне пора. Вы, разумеется, звезда, но и другие пациенты ждут.

Она кивнула Бервин и Берди, взглянула в зеркало, поправила седые волосы и в сопровождении Уэнди вышла из спальни.

– Считайте, что несказанно повезло, – донесся ее голос из коридора. – Недолго было и насмерть разбиться. К счастью, он споткнулся в середине пролета, а не наверху.

Повезло. Берди посмотрела на Макса. Левая рука забинтована, на лице царапины, но в целом ничего страшного. Ирландское счастье. Могло быть гораздо хуже.

Он мог разбиться насмерть. Все они это знали. Как понимали и то, что Макса обманом заставили бегом спуститься по садовой лестнице. Когда полицейские явились в дом к Изе, та еще спала, а проснувшись, категорично заявила, что в «Третье желание» не звонила и помощи не просила. И, наконец, выяснилось, что на четвертой ступеньке лестницы, куда падала густая тень от кустов, лежала длинная эвкалиптовая ветка. Самый примитивный, однако надежный капкан.

Иза могла слишком много выпить и не помнить, что звонила. Ветка могла попасть на ступеньку случайно. Или же все это было специально подстроено кем-то, кто точно знал, что Макс обязательно побежит на зов соседки. Кто не сомневался, что он сразу бросится на помощь. Кто хотел, чтобы он упал и разбился.

В половине седьмого, когда Берди спускалась в сад на встречу с Тоби, ветки на ступенях еще не было. Не было и в семь часов, когда они вдвоем поднимались к дому. До половины восьмого в саду дежурила полиция, но ни один из офицеров не заметил на лестнице никого, кроме них. Следовательно, если капкан был устроен специально, чтобы причинить Максу вред, то появился он между половиной восьмого и девятью, когда раздался телефонный звонок. И смастерил его кто-то из уже находившихся на территории людей: постовой у ворот не видел, чтобы во двор Макса или Изы входил кто-то посторонний.

Более того, злоумышленником не мог оказаться Уоррен Дейли. Если бы он проник в сад, то попал бы в лапы полицейских, поскольку наряды регулярно прочесывали оба участка. Да и вход постоянно охранялся с тех самых пор, как обнаружили тело Мэй.

– Берди! – позвал Макс, и она приблизилась к кровати.

Бервин отодвинулась, села возле больного и сжала его жесткую, но вялую ладонь.

– Скажи копам, – невнятно пробормотал Макс. – Этот тип здесь. Пытался убить меня.

– Обязательно передам, Макс. Не волнуйтесь. Постарайтесь уснуть, – успокоила его Берди, но не добавила, что Уоррен Дейли не мог тут оказаться и покушение не его рук дело.

Глаза Макса потемнели.

– Нет, не могу спать. Невыносимо… лица… окружают со всех сторон.

Подавляя эмоции, Берди повернулась к Уэнди:

– Где запасные очки? Принеси. Он ничего не видит.

– Папе надо отдохнуть, – возразила та. – Не нужны никакие очки.

– Нужны! Он не видит, что происходит вокруг, и от этого теряется. Не сомневайся, просто поверь опыту.

Обиженная Уэнди вышла из комнаты, а Берди поправила свои очки. Она хорошо помнила несколько случаев, когда оставалась без спасительных стекол. Помнила утонувший в тумане, расплывающийся мир, ощущение беспомощности и паники…

Узловатой, с выступающими темными венами и крупными суставами ладонью Макс пожал ее руку и сразу отпустил.

– Ты хорошая девочка, – прошептал он и вдруг приподнял голову. – Кто это?

Берди ничего не слышала, но, оглянувшись, увидела в дверях рядом с Уэнди Дугласа. На его лице застыло озабоченное выражение, но в целом Талли-младший изменился. Угрюмый, тяжелый взгляд исчез. Тщательно выбритый, загорелый, в аккуратной голубой рубашке, он излучал возбуждение и энергию.

– Это Дуглас, Макс, – тихо ответила Бервин.

– Дуглас.

Казалось, он задумался или забылся. Уронил голову на подушку и уставился в потолок. Сын подошел к нему и, глядя сверху вниз, хрипло спросил:

– Ты в порядке?

– Насколько возможно, – ответил Макс и попытался улыбнуться, а потом, облизав губы, с усилием проговорил: – Где ты был, когда мы нуждались в твоей помощи?

– Гулял, как обычно. – Дуглас быстро, но нежно коснулся ладонью темной худой руки. – Не переживай, преступника обязательно поймают.

– То, что я сказал… что ты не мой… не имел в виду…

– Нет, имел, – перебил Дуглас и взглянул на Макса со странным, почти снисходительным выражением. – Но ничего. Я не в обиде. Даже рад, что ты это сказал, потому что я многое понял. Обсудим позже, хорошо? – Он взял у Уэнди очки и вложил в руку отца. – Вот твои глаза, бедный слепой старик.

Макс долго надевал их, а когда наконец справился, заметно повеселел:

– Так гораздо лучше. Спасибо.

– По-моему, набив пару шишек, он стал намного вежливее, правда? – пошутил Дуглас, хотя его взгляд оставался серьезным. – Надо постараться, чтобы это случалось регулярно.

– Убирайся! – беззлобно огрызнулся Макс и закрыл глаза.

Берди стояла в гостиной экономки и пыталась подавить страх. День тянулся бесконечно долго: часы показывали всего одиннадцать утра. За окном время и вовсе остановилось. Тучи закрыли солнце, словно прижав к земле горячий влажный воздух. Свет едва пробивался сквозь туман, как в парной. По саду бродили полицейские. Волны с шумом бились о скалу. Прилив достиг кульминации. В припадке клаустрофобии Берди раздвинула шторы на боковых окнах. Порция дневного света, пусть и в сопровождении открывшегося вида на мусорные баки, сейчас казалась предпочтительнее изящных синих узоров на кремовом фоне. Берди отошла, взглянула на явившееся из небытия окно и в страхе замерла. Что это, галлюцинации?

Отпечатки пальцев просматривались абсолютно четко. Большие, жирные, темные, они осквернили прозрачное стекло над мусорными баками. Когда Берди приехала, ничего подобного не было. Это она знала точно. Помнила, как, впервые осматривая временное пристанище, отметила идеальную чистоту окон. И вчера ничего не изменилось – она бы обязательно обратила внимание. Да, вчера стекла оставались нетронутыми. Значит, следы появились ночью или даже утром. Кто-то заглядывал в ее окно, стоял в узком боковом проходе, спрятавшись за мусорными баками, и наблюдал. Уоррен Дейли?

Но вопрос о его присутствии даже не возникал. Полиция прочесала участок вдоль и поперек, осмотрела каждый укромный уголок. На всякий случай, как пояснил Тоби, хотя не сомневался, что если парень обладает здравым смыслом, то убрался куда подальше.

Берди вспомнила, как нервничала Иза и как дружно все они успокаивали ее. Вспомнила собственное ощущение постороннего взгляда, странные звуки, о которых постаралась забыть. Подумала о ветке на ступенях – капкане для Макса или любого, кто поспешит в сад. О следах Уоррена Дейли, ведущих из сторожки на участке Изы в отель «Парадиз», потом обратно в «Третье желание» и внезапно теряющихся. Но здесь негде укрыться. Она снова взглянула на отпечатки пальцев, и внезапно сознание пронзило яркое детское воспоминание. Вместе с маленьким Дугласом Верити прячется от Уэнди, зажимает рот рукой, чтобы не смеяться, и едва сдерживается, чтобы от напряжения не намочить штанишки. Уэнди приближается, а веселый голос матери парит в воздухе, смешиваясь с музыкой и шумом волн.

С тяжело бьющимся сердцем Берди попятилась к выходу, не отрывая взгляда от следов на стекле и с ужасом представляя, как над подоконником возникает жуткое лицо. Она точно знала, где прячется Уоррен Дейли. Выбежав за порог, Берди осмотрелась в поисках Тоби. Тот стоял на красной террасе и что-то обсуждал с Милсоном. Она торопливо приблизилась к ним.

– Где ты была? – поинтересовался Дэн. – Странно, что до сих пор сидишь дома, а не лазишь по кустам.

– Пойдем! – Берди схватила за руку. – Пойдем, кое-что покажу.

Они подошли к торцу дома – туда, где громоздкий мусорный бак на колесах почти полностью загораживал узкий проход между зданием и забором.

– Здесь мы уже проверяли, Бердвуд, – недовольно поморщился Тоби. – Ничего интересного. Попасть отсюда можно только на скалу и больше никуда. – Он снисходительно наблюдал, как Берди протискивается в узкое пространство за баком. – О господи! Подожди секунду, Милсон. Посмотрю, что она придумала.

Продолжая ворчать, Дэн не без труда полез за ней.

– Вот, пожалуйста. – Берди показала на окно, и Тоби изумленно присвистнул.

С этой стороны отпечатки пальцев проступали еще четче, чем из комнаты. Подоконник под ними был испачкан грязью и чем-то темно-красным, похожим на кровь. Отпечатки подошв ясно показывали, где стоял смотревший в окно человек.

– Что это за комната? – спросил Тоби после долгого молчания.

– Гостиная экономки. Сейчас там живу я. – Берди прикусила губу и умолкла.

Тоби взглянул на нее, а она смотрела в сторону океана. Тесное пространство заполнял шум волн. Во рту ощущалась соль.

– Дэн, по-моему, он там, – прошептала Берди.

– Там ничего нет. Мы проверяли. Только скалы, а потом резкий обрыв. Он бы сорвался и разбился.

– Нет. Есть одно укромное местечко… в детстве… я только что вспомнила.

Тоби предостерегающе поднял руку и позвал шепотом:

– Милсон! Ты здесь?

Ответа не последовало. Тоби выругался и начал протискиваться в щель между стеной и мусорным баком.

– Милсон! – прошипел он. – Куда ты делся?

Так и случилось, что только Берди увидела возникшую со стороны океана фигуру. Высокий крупный человек, слегка покачиваясь, медленно шел по темному проходу, заполнив собой пространство и упираясь руками в стену и забор. На кошмарное лицо окровавленными прядями спадали волосы. Со лба к щеке тянулась открытая рана. Один глаз распух и заплыл, а второй зорко смотрел в полумрак. На губах запеклась кровь.

– Дэн, – выдохнула Берди и вцепилась в его рубашку.

Тоби недовольно обернулся и, заметив то, что видела она, тихо пробормотал:

– Проклятье!

Человек остановился и нагнулся, вглядываясь. Понял, что путь отрезан, резко развернулся и побрел туда, откуда появился.

– Милсон! – крикнул Тоби. – Милсон, быстро! Он здесь!

Продолжая бормотать ругательства, он оттолкнул Берди и бросился вдогонку, не обращая внимания на проросшие сквозь ограду и хлеставшие по лицу ветки.

– Дэн, подожди! – воскликнула Берди. – Ему некуда идти! Осторожнее!

Голос утонул в шуме волн, и Берди тоже побежала, скользя по мокрой земле. Она догнала Тоби, когда он карабкался на вершину скалы.

– Куда-то пропал, черт возьми! – крикнул он, прищурившись; глаза его слезились от ослепительного блеска океана, галстук развевался на ветру.

Внизу с бешеной силой бились о камни волны. Над головой, опираясь на укрепленные на скале массивные стальные балки, нависал огромный бассейн. Берди схватила Тоби за руку и воскликнула, показав на узкий выступ внизу, на расстоянии метров пятидесяти.

– Он здесь! Там пещера, дыра, где можно спрятаться. Дэн, спешить незачем. Сейчас время прилива, и ему некуда деться. Он в ловушке. Пожалуйста, не рискуй. Не спускайся слишком далеко. Волны захлестнут и…

Тоби посмотрел в бездну и осторожно шагнул к обрыву. Из-под ног посыпались камни, со стуком падая на выступ.

– Милсон! – позвал он, и, словно по волшебству, из-за угла дома возник Милсон, да не один, а вместе с Барасси. Скользя и рискуя упасть, оба начали пробираться по скале.

– Вот он! – показал Тоби.

Берди увидела Уоррена Дейли: как загнанный зверь, тот вылез из своей норы и пополз вниз и вправо, надеясь спастись.

– Хочет уйти за выступ! – крикнул Тоби и рванулся следом.

– Он не сможет! – Берди успела схватить его за рукав и удержать. – Прилив, обогнуть скалу не удастся. Господи! Остановись! – Ее последние слова были обращены уже к Уоррену Дейли. – Нельзя! Туда нельзя! Волны…

Едва возглас сорвался с губ и эхом вернулся, оттолкнувшись от каменной стены, они увидели, как море отступило и человек на скале сделал несколько неуверенных шагов. А в следующее мгновение гигантская волна ринулась обратно, обрушив на узкий выступ тонны бушующей воды. Накрыв жертву с головой, она безжалостно увлекла ее вниз, на острые камни.

– Отряд спасения уже в пути, сэр. – Бледный как полотно Барасси глядел в лицо Тоби, не желая смотреть туда, где у подножия скалы застряло в расщелине изуродованное тело Уоррена Дейли. Океан словно затаился, собираясь с силами для нового удара.

– Он мертв, мертвее некуда, – беззаботно произнес Тоби. – Спасать некого. Никакой боли.

Барасси нервно сглотнул, кивнул и отошел, уступая место вернувшемуся Милсону.

– Докинс и Ки говорят, что пещера достаточно глубока для взрослого человека, – деловито доложил тот. – Они ничего не тронули, как приказано, но сообщили, что внутри обнаружены кое-какие вещественные доказательства. – Он заглянул в блокнот. – В частности, пустая бутылка из-под виски, три булочки, несколько скомканных и порванных больших листов, похожих на бумагу для рисования, следы рвоты, пятна крови и… – он поднял голову от блокнота, – …золотое ожерелье с круглыми зелеными камнями. Они считают, что это изумруды.

– Ясно. – Тоби потер губы. – Как только позволит прилив, отправим туда фотографа. До тех пор все останется на месте. Милсон, займись здесь, хорошо? Я вернусь в дом. Дай знать, когда достанут труп: хочу на него взглянуть.

Он повернулся спиной к океану и полез наверх, к дому. Берди побрела за ним, тщетно пытаясь унять дрожь в коленях и тошноту.

А волны все били и били зажатое камнями тело, ломая кости, превращая плоть в кровавое месиво. Почуяв добычу, вокруг с пронзительным криком метались чайки.

Глава 11

– Он постоянно находился здесь. Я знала! – воскликнула Иза. – Говорила вам, говорила! Чувствовала. О, до чего же мерзко! Мог бы убить всех нас, по очереди. – Она театрально закатила глаза и прижала пальцы к губам.

– Вряд ли его состояние позволило бы ему это сделать, – добродушно улыбнулся Тоби.

С аккуратно причесанными седыми волосами, в добытом где-то платье с изображением статуи Свободы, сегодня Иза выглядела настоящей тетушкой Дорой. Она принесла Максу розы из своего сада – огромный букет, где красные цветы мирно соседствовали с желтыми и розовыми. Розы стояли на туалетном столе в белой вазе, слегка побитые вчерашним ливнем, и наполняли комнату густым сладким ароматом.

– Хорошо, что ты вспомнила о пещере. – Дуглас одобрительно посмотрел на Берди. – А я совсем забыл. Трудно представить эту нору в качестве убежища для взрослого человека. По-моему, там с трудом помещались двое детей.

– Места, конечно, не много, – заметил Тоби, – однако все указывает на то, что Дейли прятался там с тех пор, как убил жену, и до того момента, как сегодня утром мы его спугнули.

– Но зачем? – Стремясь уловить ход событий, Бервин нетерпеливо подалась вперед. – Почему он не убрался, пока было тихо? Для чего остался?

– Неизвестно. Наверное, ждал удобного случая для нападения на мистера Талли. Того самого случая, который представился сегодня утром. Или сразу после убийства не смог скрыться и решил отсидеться в безопасном месте. Полагаю, тут было много шума и суеты. Постоянно кто-то уходил, кто-то возвращался, мистер Талли разыскивал невесту. Скорее всего Дейли решил, что пытаться проникнуть через главный вход опасно. Он спрятался за домом, чтобы дождаться темноты, и уснул. Он долго сидел в пабе и много выпил. Да и в магазине в Парадизе помнят, что продали днем виски «Блэк лейбл». В пещере нашли пустую бутылку. В общем, накачался неслабо.

– А когда Уоррен проснулся, тело Мэй уже обнаружили, и приехали полицейские. – Глаза Макса блеснули за очками. – Надеюсь, ему стало жарко. Надеюсь, извивался как на адской сковородке.

– Очевидно, в это время он и попытался уйти по скалам, но в одиннадцать часов вечера прилив поднялся высоко, и обогнуть мыс не удалось. Удивительно, что он сумел так далеко забраться в темноте и не сорваться. Похоже, тогда Уоррен и разбил себе лоб. Да и вообще чувствовал себя отвратительно. Его тошнило – от сотрясения мозга. Доктор проверит. Ну а еще алкоголь, пустой желудок, если верить барменше из «Парадиза», и страх быть пойманным. Дейли забился в пещеру под козырьком, и сколько бы мы ни смотрели вниз, все равно не увидели бы ничего, кроме камней и волн. Сегодня утром, когда он проснулся или пришел в себя – как угодно, – снова начался прилив. Уоррен выполз из норы и пробрался к торцу дома. Наверное, тогда и заглянул в окно Берди и устроил ловушку для мистера Талли.

– А как же телефонный звонок? – воскликнула Уэнди. – Зачем в это время звонила Иза?

– Я не звонила! – возмутилась та. – Сколько раз повторять, Уэнди? Когда явились копы… то есть полицейские, я еще лежала в постели. Неважно себя чувствовала.

– Новый приступ гриппа, – произнес Тоби, даже не улыбнувшись.

Дуглас тихо засмеялся, а Иза вскинула подбородок:

– Факт остается фактом…

– Дэн предполагает, что Уоррен Дейли перелез через изгородь и сумел попасть в ваш дом, Иза, – вступила в разговор Берди и заметила в глазах соседки ужас. – Скорее всего он позвонил из кухни, изменив голос. Произнес всего четыре слова. Уэнди заметила, что голос звучал странно.

– Но дверь была заперта. По крайней мере… – Иза прикрыла рот ладонью. – Мне так кажется.

– Констебль Барасси вошел беспрепятственно. – Тоби помолчал. – Позвонил в парадную дверь, но вы не ответили, и тогда он воспользовался черным ходом.

– Нет, я не слышала никакого звонка. Молодой человек просто окликнул меня по имени. А как он попал в дом, даже не догадалась спросить. – У Изы задрожали губы. – Подумать только, он мог бы убить меня прямо в постели!

– Констебль Барасси не обидит и мухи, – возразил Тоби, однако Иза не отреагировала на попытку хоть немного разрядить атмосферу, и детектив избрал другую тактику. – Дейли сосредоточился на действиях против мистера Талли, а потому вам опасность не грозила. Однако если бы вы потревожили его, то результат мог оказаться иным.

– Да. – Иза все еще оставалась в плену пылкого воображения. – Одна из кошек могла бы разбудить меня, чтобы предупредить о присутствии в доме постороннего. Странно, что они этого не сделали. Особенно Твинки. Обычно сторожит не хуже собаки. Такая преданная!

Берди вспомнила, что Твинки – та самая пушистая белая сумка для пижамы, которая, не спросив разрешения, сразу залезла ей на колени. Трудно представить, что это флегматичное создание способно кого-либо защитить. Скорее уляжется ночью сверху и задушит.

– И все-таки Дейли сумел позвонить, перелезть через забор в обратном направлении и скрыться за «Третьим желанием». Вероятно, он остановился в боковом проходе, желая убедиться, что ловушка сработала, а заодно изучил содержимое мусорного бака. Вот что мои сотрудники обнаружили в пещере. – Детектив показал один из пластиковых пакетов, которые принес с собой.

– Боже милостивый! Булочки с изюмом! – изумленно воскликнул Макс. – Я испек их в четверг поздно вечером. Наверное, жесткие, как камни.

– Полагаю, в мусорный бак они попали сегодня утром, – добавил Тоби, кивнув в сторону Уэнди.

– Почему же Дейли не взял еды у Изы? Если ты прав, то он был в ее кухне, – промолвила Берди.

Тоби снисходительно взглянул на нее.

– Твоя главная проблема заключается в том, что меришь людей по себе и считаешь, будто все обязаны думать так же, как ты. Дейли явно был не в себе. Да и вообще не отличался сообразительностью. Скорее всего просто не догадался. Но булочки взял и даже съел. На полу пещеры валялись не только вот эти, целые, но и недоеденные. Кстати, он вытащил из бака и кое-что другое. – Тоби показал еще три пакета. – Узнаете? – обратился он к Бервин.

Густо покраснев, та осторожно взяла пакеты за края, словно боялась подцепить заразу. Берди вытянула шею и увидела куски бумаги с набросками к портрету Мэй. Скомканные, порванные листы были бережно разглажены и сложены. Уголь немного стерся, однако линии остались уверенными, а мастерское изображение не пострадало. Мэй предстала и в профиль, и анфас. В углу одного из листов Бервин нарисовала Макса – маленького, улыбающегося, заботливо обнимающего прекрасную, доверчивую, наивную подругу. Естественная жертва, подумала Берди. Похоже, именно такой она и была в жизни. С губ Макса сорвался то ли стон, то ли вздох, и Бервин поспешно вернула пакеты, пояснив:

– Выбросила сегодня утром вместе с другим мусором.

Тоби кивнул:

– Так я и решил. А он утащил в свою нору и старательно разложил на полу.

– Ужасно, – прошептала Бервин и отвернулась. – Сидеть в пещере и любоваться рисунками из мусорного бака, в то время как…

– Рисунки – это совсем другое! – перебил ее Макс, тяжело дыша. – Можно сколько угодно лить слезы над картинками, причем без всякого риска. Но реальная женщина? Живая, с собственным мнением и характером? С такой мучительно трудно справиться. – По его худым щекам текли слезы. Он с усилием сел в постели. – Проще избить ее, чтобы не возражала. Особенно если ты настоящий мужчина, большой и сильный. А если и это не помогает, тогда можно задушить. Почему бы и нет? Она ведь принадлежит тебе и не имеет права жить независимо!

Дуглас неловко поерзал на стуле.

– Может, закончим разговор внизу? Отцу вредно волноваться.

– Что, смутил тебя старик, да? – Макс горько усмехнулся. – Думаешь, я окончательно спятил? Пожалуй, ты недалек от истины, однако отправиться в сумасшедший дом я пока не готов. – Он откинулся на подушки. – Потерпи. Со мной все в порядке.

Тоби откашлялся и произнес:

– Собственно, мы почти закончили расследование. Осталось получить ответ на последний вопрос. Очевидно, это то самое ожерелье, которое ваша невеста взяла с собой? – Он поднял последний пластиковый пакет. Внутри тускло поблескивало золото и ясно, чисто светились изумруды.

Макс закрыл глаза:

– Да, это оно.

– Были еще серьги, – подала голос Уэнди.

Выглядела она очень бледной. Приятное женственное лицо осунулось, утратив обычную мягкость. Еще недавно Уэнди стояла рядом с Берди и смотрела, как со скалы несут в машину носилки, потом готовила промокшим полицейским чай и кофе, подробно отвечала на вопросы относительно времени прилива и отлива, слушала описание изуродованного трупа и грязного убежища. Все это она делала, пока Бервин и Дуглас сидели наверху возле Макса.

– Ни в пещере, ни в одежде покойного серьги не обнаружены, – заявил Тоби. – Он мог потерять их, хотя мне это кажется маловероятным, но во время отлива обязательно поищем среди камней. Насколько я помню, сегодня он начнется без десяти шесть.

– Примерно так, – вздохнула Уэнди.

Тоби устало поднялся и обратился к Максу:

– У него были с собой деньги, сэр. Насколько можно судить, это выплаченные вами отступные за исключением двухсот десяти долларов. Я выдал вашей дочери расписку, так что сразу после окончания экспертизы сможете получить всю сумму.

– Это неважно. – Макс небрежно махнул рукой и вдруг со странным выражением посмотрел на Дугласа. – В подобных случаях твоя мать всегда выходила из себя. Ее возмущало, что я не считаю каждое пенни. – Он улыбнулся и медленно повернул голову на подушке. – Она ненавидела во мне многое: одежду, друзей, манеры, дом. Все называла вульгарным, низкопробным. Странно, что до свадьбы молчала. Наверное, надеялась, что, как только затянет узел, сумеет изменить меня: подогнать под себя, перешить, как штаны. Их же тоже сначала надо купить, правда? А потом уже делай что хочешь. Оказалось, что с человеком все сложнее.

Дуглас сидел неподвижно и смотрел перед собой, словно старался не вникать в смысл слов или вообще не слушать, что говорит отец.

– Внешне Ингрид была хороша. – Макс закрыл глаза. – Впервые увидев ее, я подумал, что нашел то, что искал. Эффектная, привлекательная леди. Утонченная. – Он издал странный звук, отдаленно напоминающий смех. – И снова ошибся. Господи, до чего же она меня возненавидела! Ушла и забрала с собой Дугласа. Бедная Уэнди… потеряла своего маленького друга… никак не могла понять… – Слова смешались, превратившись в невнятное бормотание.

Белая как простыня, Уэнди встала.

– Я сварю вам кофе, – обратилась она к Тоби, подошла к двери спальни и хмуро посмотрела на оставшихся в комнате. – Нам всем пора выпить кофе. И дать папе отдохнуть.

– Я останусь, – заявил Дуглас. – Посижу тут и присмотрю за отцом.

Уэнди молча вышла из комнаты, и все последовали за ней. Возле двери Берди обернулась и увидела, что Дуглас низко склонился, подперев кулаком подбородок и неотрывно глядя на отца. Макс лежал с закрытыми глазами и продолжал бормотать. Что именно он говорил, слышал только Дуглас.

Берди пошла провожать Тоби. Они стояли на усыпанной красным гравием террасе, удрученные воспоминаниями о преследовании на скале, криках, ужасном падении и гибели человека, известного под именем Уоррен Дейли. Тоби ссутулился и отвернулся. Берди положила ладонь на его рукав. Почему-то ей не хотелось, чтобы он уходил. Во всяком случае, сейчас. Оставалось ощущение незавершенности.

– Ты так и не сказал, что нашли в сумке Дейли. Если это была его сумка.

– Конечно, его. – Тоби пожал плечами. – Ничего интересного. Одежда. Страницы глянцевого журнала с объявлением о помолвке. Бритвенный прибор, зубная щетка, ручка, блокнот и конверты – такие же, как те, в которых приходили анонимные письма. Вот, пожалуй, и все.

– Новая одежда там была?

– Нет, что ты, все вещи изрядно поношенные.

– Разве ты не сказал, что в деньгах Макса не хватает двухсот десяти долларов?

– Примерно так.

– На что, по-твоему, он мог их потратить?

– Промотал. На автоматах не играл. Ничего не ел. Остается такси и виски.

– Все равно много, Дэн. Барменша говорила, что он пил пиво. Двести десять долларов – многовато.

– Может, дал щедрые чаевые. Тебе надо самой побеседовать с девчонкой из паба. Крашеная блондинка с пышной грудью. Лет восемнадцать, но выглядит на все тридцать пять, если тебе это о чем-то говорит.

Берди промолчала.

– Твои приятели не слишком-то рады устранению убийцы, – проворчал Тоби после недолгой паузы. Берди вскинула брови, и он нетерпеливо взмахнул рукой. – Мы приехали сюда вчера вечером, а сегодня, еще до ленча, раскрыли преступление. И что получили? Угрюмые физиономии. А если бы гонялись за Дейли пару недель, то наверняка произвели бы более приятное впечатление. – Он бросил пластиковые пакеты, которые держал в руках, и потянул тугой узел галстука.

– В чем дело, Дэн? – тихо спросила Берди.

– В чем дело? – Глядя на неподвижный зеленый сад, детектив печально улыбнулся, а потом медленно повернулся и посмотрел ей в лицо. – Меня уже тошнит от всего этого. От людей. От жестоких тупиц вроде Дейли. И от других тоже. От тех, кого должен защищать. Тех, кто презирает меня, когда я не нужен, и вцепляется мертвой хваткой, как только случается что-нибудь плохое, а потом, когда справляюсь с самой грязной работой, торопится как можно быстрее выпихнуть меня из дома.

– Дэн…

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Лучше не надо. Я никак не мог знать о пещере в скале. И не я виноват в том, что Дейли попал под волну, сорвался и разбился. Эти люди не винят меня, просто переживают шок. Верно?

Берди молча кивнула.

– Верно, – повторил Тоби, сунул руки в карманы и посмотрел в сторону.

Берди сообразила, что сейчас ему станет неловко за минутную слабость, а потому, словно забыв о последних словах, заговорила о том, с чего он начал.

– Уэнди и остальные еще толком не осознали, что произошло. События развивались стремительно. А Макс явно не в себе, и его состояние вызывает тревогу. Дом… вращается вокруг него.

Тоби повернулся к ней, но руки из карманов не вынул.

– Не сложно догадаться, почему он сбит с толку. Невесту задушили, да и с ним уже попытались расправиться. Вряд ли кто-либо способен легко пережить подобные испытания.

– Но Макс совсем не похож на большинство людей, – возразила Берди. – Вот в чем проблема. И то, что на него нашло… внезапный разговор о прошлом… совсем не в его духе. Обычно он очень силен, Дэн. Кажется эмоциональным, но в душе – скала. Настоящий победитель. Никогда бы не подумала, что Макс способен так реагировать на чью-либо смерть. Пусть даже любимого человека.

Тоби вытащил руки из карманов и медленно наклонился, чтобы поднять с красного гравия пластиковые пакеты, затем выпрямился и посмотрел на темное небо.

– Скоро начнется дождь. Странно, маленький сухой старик наверху, в спальне, и совсем молодая девушка. Не складывается.

– Ты же сам сказал: «Повезло ему».

– Да. Но позднее, увидев обоих… Сын, Дуглас, подошел бы ей больше. Крупный, мужественный, сильный. Как по-твоему?

Берди представила морщинистую загорелую руку Макса на фарфоровой щеке Мэй, бесконечную нежность прикосновения.

– Макс тоже очень мужественный, – заметила она. – И не производит впечатления старика. О его возрасте вспоминаешь в последнюю очередь.

– А я подумал в первую очередь, – покачал головой Тоби. – Ладно, мне пора. Остаюсь на связи.

Он поднял руку в прощальном салюте и зашагал по дорожке, помахивая пластиковыми пакетами со странным содержимым.

Берди решила, что Дэн прав: увидев Макса в постели, действительно представляешь его немощным стариком. Больным, слабым, дряхлым. Она посмотрела на удалявшегося Тоби. Мэй мертва. Убита. Естественно, что Макс переживает шок. Понятно, что он в тоске и печали. Но нужно бороться. Главной, неизменной чертой его характера всегда была способность противостоять обстоятельствам, как бы сурово они ни складывались. Несгибаемая воля восхищала, упорство в любых испытаниях оставаться внутренне цельным поражало. И вдруг беспомощность, слабость, нервозность. Совсем на него не похоже. Как будто человек изменился за одну-единственную ночь. Что случилось? Сильно любил Мэй? Настолько сильно, что потеря оказалась первым невыносимым ударом судьбы?

Нет, невозможно поверить. Берди повернулась к дому. И все-таки Макс Талли сдался. Это она знала так же точно, как и еще кое-что. Остается слишком много свободных концов. Необъяснимые детали. Например, потерянные серьги. Булочки из мусорного бака. Прощальная записка…

Вдыхая приторный аромат гардений, Берди зашагала по красному гравию. Несколько часов назад она уже мерила шагами террасу. Неужели тогда Уоррен Дейли наблюдал из-за угла, дожидаясь, пока она уйдет, чтобы установить примитивную ловушку для Макса? Или к тому времени ветка уже лежала на ступеньке? Она бы все равно не заметила.

Уоррен Дейли погиб и унес собой тайну. Теперь уже не удастся узнать, верно ли Тоби представил его последний земной день. Как не получится выяснить, о чем он думал. Вероятно, Мэй могла бы рассказать. Она знала Уоррена лучше всех. Однако Мэй тоже мертва. А больше никого не осталось. Иза с ним разговаривала, но в ее присутствии он играл роль садовника – молодого человека приятной наружности, от кого временно отвернулась удача, – роль сына, которого у нее никогда не было, – возделывал сад, помогал хоронить убитого кота, делился горестями за бокалом вина…

Берди остановилась. Существовал еще один человек, с которым она до сих пор не разговаривала: Джулия Биллингс, девушка из бара отеля «Парадиз».

– Не может быть! – В глазах Джулии Биллингс застыл ужас, изрядно разбавленный любопытством. Она придвинула Берди бокал с пивом и машинально вытерла стойку клетчатым полотенцем. – Умер! Боже мой! – Джулия наклонилась. – Копы убили? – уточнила она шепотом. – Застрелили?

– Нет. – Берди сделала маленький глоток – пиво оказалось ледяным, – слизнула с верхней губы полоску пены. – Сорвался со скалы и разбился.

– Вот как! – Джулия отошла, чтобы обслужить другого посетителя, однако вскоре вернулась за подробностями.

– Пытаемся восстановить его последние часы, – солидно пояснила Берди. – А из собственных слов Уоррена Дейли следует, что нам необходимо поговорить с тобой.

– Из слов Уоррена… – Джулия прикусила розовую губу и бросила быстрый взгляд через плечо. – Видите ли, вчера я уже разговаривала с полицией.

– Да-да, конечно. Для отчета этого вполне достаточно. Официальная версия. Ты очень хорошо изложила ход событий. Но те люди, на которых я работаю, хотят знать больше.

– Неужели? – Джулия помолчала, а потом уточила: – А на кого вы работаете?

– Понимаешь ли… – Берди поправила очки. – В интересах безопасности тебе лучше этого не знать. А теперь…

С видом бывалого заговорщика она склонилась над стойкой, не сводя с Джулии прямого и, хотелось бы верить, стального взгляда, лихорадочно подумала: «Господи, что же еще сказать?» И вдруг пришло озарение.

– Пока есть возможность, расскажи свою версию истории, – таинственно прошептала Берди. – Только быстро! Времени в обрез!

Последнюю фразу она добавила для красного словца, но эффект оказался потрясающим. Джулия Биллингс заговорила, точнее – затараторила, перегнувшись через стойку, – в розовой блузке с оборками и с золотой цепью на шее. Другие официантки бросали в ее сторону недовольные взгляды, а мужчины с интересом рассматривали круглый, туго обтянутый джинсами зад.

Уоррен Дейли просидел в баре всю вторую половину дня. Приятный мужчина. Денег у него было полно. Стодолларовые купюры. К концу дня заплатил за пиво такой бумажкой и велел оставить сдачу себе – купить что-нибудь. Очень мило с его стороны.

Когда Уоррен сказал, что после работы, в половине пятого, будет ждать ее на пляже, она согласилась без колебаний. Парня у нее сейчас все равно нет. Во всяком случае, никаких серьезных отношений. Он сообщил, что потом должен уехать, и это обстоятельство вполне устроило Джулию. Ну вот. Немного поговорили, пофлиртовали. То да се, одно за другим, как это обычно бывает… Джулия замолчала и взглянула на Берди с недоверием, будто усомнилась, что у женщин в очках, за тридцать, без макияжа, разговаривающих как библиотекарши, одно когда-нибудь следовало за другим. Но Берди кивнула, и Джулия возобновила торопливый рассказ, поведав, что в итоге свидание продолжилось в уютном и укромном местечке – в кустах, в дальнем конце пляжа.

– Вот только, – прошептала Джулия, до такой степени перегнувшись через стойку, что сидевший с другой стороны посетитель опрокинул на себя соус, – парень уже успел много выпить. – Она захихикала, прижав к губам пухлую ладошку с длинными заостренными ярко-розовыми ногтями. – Не смог, понимаете? Просто ничего не смог. И тогда взбесился. Заявил, что во всем виновата я. – Джулия возмущенно тряхнула светлыми кудряшками. – А я ответила: «Ты пьян. Вот что с тобой не так. И незачем сваливать на меня». После этого он стал обзывать меня грязными словами, и я сказала: «Ну хватит! Не смей так со мной разговаривать». Встала и ушла. Все равно начался дождь. К тому же мама всегда готовит к шести часам чай, так что пора было возвращаться домой.

Утратив дар речи, Берди замерла на высокой круглой табуретке. Итак, с половины пятого до половины шестого, когда начался дождь, Уоррен Дейли оставался на пляже вместе с Джулией Биллингс, а следовательно, никак не мог успеть в «Третье желание» и убить Мэй Тран. Серьезные сомнения на сей счет существовали изначально, иначе незачем было бы ехать в бар и вызывать девушку на откровенность. Но в то же время Берди не ожидала получить неоспоримое свидетельство, мгновенно лишившее смысла предыдущее расследование. Оказывается, во время смерти Мэй Тран ее муж находился далеко от «Третьего желания». Почти забыв о присутствии Джулии, она задумалась. Возразить нечего. Даже если считать уловкой остановившиеся в 17.05 часы, сухая земля под телом служила убедительным доказательством времени гибели. Следовательно, Уоррен Дейли не убивал жену. Тогда кто? Берди осознала, что Джулия продолжает говорить, и заставила себя прислушаться.

– … а он прыгал и кричал мне вслед всякие гадости – без штанов, все болтается. Под дождем! Настоящий придурок – иначе и не скажешь! А дальше случилось самое интересное: он попался. Наступило время отлива. Из-за скал кто-то вышел, так что герой предстал во всей красе. Вот уж, наверное, стыда натерпелся! Юркнул в кусты и спрятался. А я от души посмеялась! – Джулия улыбнулась и добавила: – Правда, вряд ли тот, другой, рассмотрел его. Шел, опустив голову и глядя под ноги. Иначе и нельзя. Камни скользкие, особенно в дождь. Не знаю, что там, за скалами, делать. Ничего нет, только камни и вода. Наверное, человек думал, что так можно пройти на Лонг-Бич. Но нет, нельзя. Зато… – Она хихикнула. – Было ужасно смешно.

– Джулия! – не выдержала одна из официанток. – Может, найдешь своей заднице лучшее применение?

Клиент с соусом на рубашке довольно ухмыльнулся, тихо сказал что-то приятелю, и тот громко расхохотался. Джулия с виноватым видом обернулась:

– Прости, Кэрол. Уже иду. – Она посмотрела на Берди. – Мне пора. Да больше ничего и не было. Правда.

– Джулия, а ты успела рассмотреть того, другого мужчину? Который вышел из-за скал? Как он выглядел?

Многоопытная в свои восемнадцать лет Джулия Биллингс пожала плечами:

– Просто парень. Большой. Загорелый. В белой футболке. В темных очках. Австралиец. Чем-то похож на Уоррена. Все они одинаковые. – И, покачивая бедрами, она отошла.

Берди вскочила. «Все они одинаковые». Нужно срочно позвонить!

Глава 12

Уэнди загрузила посудомоечную машину и начала методично вытирать кухонные консоли. Заметив, что медный козырек над плитой покрылся слоем пыли, провела тряпкой и по нему. К счастью, завтра придут уборщики. Давно пора: дом выглядит далеко не безупречно. Папа сказал, что в четыре часа заглянет Ангус Бердвуд. Надо привести в порядок хотя бы гостиную.

Вокруг царила тишина. Иза ушла к своим кошкам, Верити Джейн где-то гуляла, Дуглас сидел у папиной постели, а Бервин, как всегда, пряталась в студии и занималась неизвестно чем. Лучше бы Бервин домой уехала. Да, честно говоря, и Верити тоже. Тогда можно было бы остаться втроем, с папой и Дугласом. Особенно теперь, когда мужчины наконец нашли общий язык. Ссора была поистине ужасной. Хотя, наверное, принесла пользу. Разрядила обстановку. Конечно, папа просто очень рассердился. Не может быть, чтобы он действительно не считал Дугласа своим сыном. Нелепо. Это означало бы… Мысли услужливо потекли в более безопасном направлении. Уэнди еще раз протерла козырек. Ну вот, теперь намного лучше. Она взглянула на свое искаженное отражение в блестящей металлической поверхности. Усталая женщина средних лет. С избыточным весом. Было бы неплохо сесть на диету. Заняться гимнастикой. Посторонние вполне могли принять ее за мать Дугласа, несмотря на то что разница в возрасте между ними составляла восемнадцать лет.

Уэнди расстроилась, хотя такая мысль и раньше приходила ей в голову и даже доставляла удовольствие. Она всегда выглядела старше своих лет – даже подростком. В девятнадцать лет любила возить Дугласа в коляске по бульвару Парадиз, видеть улыбки прохожих и слышать комплименты малышу и молодой маме. В двадцать пять, на пляже, все вокруг поздравляли ее с замечательным красивым сыном. И Уэнди никогда никого не поправляла. В эти минуты сердце наполнялось искренней радостью – будто Дуглас действительно был ее собственным ребенком. Откровенно говоря, она действительно воспитала его, потому что Ингрид уделяла мальчику совсем мало внимания. Так казалось Уэнди.

Пока Дуглас не подрос, она постоянно гуляла с ним, играла и даже пела на ночь колыбельные. Конечно, в доме всегда присутствовали няни, однако они так часто менялись, что ни к одной Дуглас не успел привязаться по-настоящему. Ни одна не задержалась дольше чем на несколько месяцев. Ингрид нанимала очередную помощницу, день-другой хвалила, а потом начинала жаловаться и вскоре увольняла. Никак не могла понять, что даже самая опытная и преданная няня не в состоянии запретить младенцу капризничать и плакать. Все дети плачут. Да и постоянно содержать ребенка в безупречной чистоте тоже невозможно. Дуглас всюду лез, а во время редких визитов матери в детскую – как правило, чтобы сфотографироваться, – пускал слюни и кое-что другое, не столь безобидное. У малышей режутся зубы, да и подгузники не всегда спасают. Так и получилось, что одна лишь Уэнди дарила мальчику любовь и заботу.

Днем, едва вернувшись из колледжа, где училась на секретаря, и поцеловав папу, она отправлялась в детскую. Дуглас сразу узнавал ее, радовался: улыбался беззубым ртом, что-то лопотал и хлопал в ладоши. А когда немного подрос, любил подолгу сидеть в прикрепленных к дереву полотняных качелях, едва касаясь ногами земли, пока она читала ему.

Уже в год Дуглас топал рядом с Уэнди, надежно уцепившись за палец пухлой ручонкой. Даже сейчас она помнила это теплое прикосновение. Тогда он называл ее «Уэн».

Когда Ингрид увезла двухлетнего сына, Уэнди едва не умерла. Страдала несколько месяцев. Однако папа, казалось, не замечал ее переживаний. А сегодня, беспокойно ворочаясь в постели, вдруг упомянул об этом. В то время ничем не выдал своих чувств, по-прежнему шутил и веселился, ни слова не сказав о внезапном уходе жены. Лишь однажды, когда они сидели за столом на террасе за приготовленным экономкой обедом, признался, что рад остаться в доме вдвоем с Уэнди. Видимо, полагал, что взрослая дочь уже знала все, что хотела знать. Однако со временем пришлось выслушать его аргументы, причем не раз.

Уэнди скучала по Дугласу, но в то же время радовалась уходу Ингрид. Очень радовалась, потому что испытывала сильную антипатию к мачехе. И не только из-за того, что говорила о сопернице мама, хотя мама была права. С самого начала стало ясно, что жена отца с трудом терпит присутствие Уэнди в «Третьем желании», презирает ее за полноту и простую, скучную одежду, видит в ней помеху элегантному стилю жизни. Нет, Ингрид не говорила об этом прямо, папа не потерпел бы открытых нападок. Уэнди никогда не сомневалась в его привязанности и с детства привыкла рассчитывать на поддержку отца. Разлука с Максом после их с мамой развода стала тяжелым испытанием. Тогда Уэнди тоже сильно горевала.

Так много печали. Неожиданная мысль удивила. Прежде ей не доводилось представлять свою жизнь в темных тонах. И все же это правда. Сначала потеряла отца, который любил ее, катал на плечах, подбрасывал в воздух и смеялся, чего никогда не делала мама, а приобрела его вновь только ценой потери мамы. Уэнди с ужасом наблюдала, как основа жизни – стойкая женщина, которую она любила и принимала как нечто само собой разумеющееся, – слабела, худела на глазах и, наконец, умерла в страданиях и слезах, горько сожалея, что после ее ухода у дочери не будет ни единого близкого человека, кроме легкомысленного Макса.

Потом Уэнди потеряла брата, которого увезли, даже не дав попрощаться с ним. Осталась лишь его любимая плюшевая собачка, потому что мать не знала, что сын с ней не расстается, а игрушка была старой и потрепанной. Впрочем, вскоре Ингрид стала все чаще присылать Дугласа в «Третье желание», осознав, что услуги бесплатной няньки выгоднее благородного гнева и презрения к бывшему мужу. Однако Дуглас уже немного подрос и перестал называть сестру «Уэн». Теперь все стало по-другому: тоже хорошо, но иначе.

Уэнди прошлась по кухне, проводя ладонью по безупречно чистым поверхностям. Взяла печенье с корицей – произведение Макса, – съела одно, облизала губы и, не ощущая вкуса, жадно сунула в рот следующее. Подумала, что позднее снова потеряла отца. Когда появилась Бервин Кайт.

Уэнди хорошо помнила то время. Она сразу стала лишней. Дело не в том, что Бервин или отец были недостаточно добры. Бервин – тонкая, тихая, сосредоточенная и такая напряженная, что, казалось, под белой кожей можно рассмотреть туго натянутые нервы, почти ее не замечала. Когда она выходила из своей студии, то смотрела только на Макса и слушала только Макса. Пока он разговаривал по телефону, плавал, общался с друзьями, молчаливо сверлила мужа тяжелым взглядом из-под густых бровей, словно стремилась затянуть в омут черных глаз.

И папа «утонул». Странные, печальные картины Бервин наполнили дом. Она ходила в старых рубашках и джинсах. Никогда не занималась хозяйством. Ни разу не подмела пол и не приготовила ничего сложнее чая с тостами или тарелки купленных в магазине крекеров с помидорами и сыром. Жила в «Третьем желании», но ни о чем не заботилась. Поручала дела экономкам… и Уэнди. Так же, как Ингрид, оставляла Дугласа няням… и Уэнди. И все же присутствие Бервин ощущалось повсюду. Она излучала нервную энергию, проникавшую в каждый уголок. Владела домом настолько же властно, насколько владела Максом.

Постепенно Уэнди осознала, что отец и Бервин до такой степени поглощены друг другом, что больше ни в ком не нуждались, и впервые почувствовала себя лишней. Внезапно обнаружила, что в «Третьем желании» для нее не осталось места. И в результате не осталось… странно, что Дуглас тоже об этом сказал… не осталось жизни.

А потом Уэнди словно проснулась. В то время она уже встречалась с Роджером Лейдлоу. Познакомилась с ним во время игры в теннис у школьной подруги. Роджер был массивным, неуклюжим, предсказуемым, взрослым, добрым, надежным, одиноким. Они вместе сходили в кино, несколько раз поужинали в ресторане. Подруга сгорала от нетерпения. Сводничество всегда было ее любимым занятием. Роджер сделал Уэнди предложение. Она согласилась и вышла за него замуж, с удовольствием приняв всплеск интереса, неизменно сопровождающий подобные события. После свадьбы быстро, с благодарностью и с чувством долгожданной справедливости, которое никогда не пыталась анализировать, вступила в новую жизнь, настолько же отличавшуюся от прежнего существования, насколько тихий пруд в саду Роджера отличался от непредсказуемого океана Макса.

А потом, после нескольких лет все возраставшей взаимной зависимости, лишь изредка нарушавшейся едва заметными вспышками раздражения, Уэнди потеряла и Роджера тоже. Она помнила чувства, испытанные ею после рокового инфаркта. Обида и гнев – сейчас это казалось странным. Обиделась и рассердилась на мужа за то, что бросил ее, оставил стареть в одиночестве и ушел к первой жене, Линнет. Роджер верил в жизнь после смерти.

Возможно, сейчас, рядом со своей Линнет, он уже и не вспоминает про Уэнди. Она посмотрела в пространство, пытаясь его представить, и вдруг испугалась, осознав, что не может мысленно восстановить лицо. Столько лет прожили вместе, а в памяти остался лишь неясный, расплывчатый образ. Точно целый кусок жизни погрузился в небытие. Будто краткий поворот в маршрутах каждого оказался легкой интерлюдией, не повлиял на основной путь, а потому с легкостью забылся.

Уэнди взяла еще одно печенье, но, вместо того чтобы съесть, посмотрела на него, положила обратно в банку, плотно закрыла крышку и, отодвинув банку подальше, в панике вцепилась в край консоли. Где же ее место? В чем заключается жизнь? Она оглядела кухню. Чистое светлое пространство, аккуратно развешанные на крючках блестящие кастрюли и сковородки – все это настоящее. А что еще? Уэнди убрала ладони с консоли и, крепко сжав кулаки, тряхнула головой. Нельзя об этом думать. Это чужие, посторонние мысли, и ничего хорошего они не принесут. Она всегда старалась замечать только светлые стороны жизни. Какой смысл заглядывать в темные глубины, если там нет ничего, кроме несчастья и растерянности?

В этом Уэнди видела порок картин Бервин. Они вгоняли в тоску. Как папин портрет. Конечно, там он очень на себя похож. Бервин отлично рисует, ничего не скажешь. Большой талант. Но зачем было делать папу худым, странным и… уродливым? Он так обаятельно улыбается, особенно на фотографиях. Почему же не изобразить его таким? Для чего показывать, что носки сползли? Разве трудно попросить подтянуть? Зачем придавать глазам выражение, от которого становится неловко и грустно? Папа никогда не был грустным.

Уэнди печально вздохнула. Странно, что неоконченный портрет Мэй обещал стать вполне приятным: может, потому, что Бервин работала по просьбе папы и для него, а не по собственному желанию? Оставаясь безразличной, нетрудно создать симпатичную картинку. Берди собирается писать портрет Изы. На месте Изы Уэнди ни за что бы не согласилась. Можно представить, что это будет за портрет!

– Уэнди!

Она вздрогнула. По лестнице никто не спускался, однако в кухне неожиданно появился Дуглас.

– Ты в порядке?

– Да, просто немного задумалась.

Уэнди улыбнулась, Дуглас улыбнулся в ответ, и сгустившиеся над головой тучи мгновенно рассеялись. Каникулы пошли брату на пользу: сейчас он выглядел намного счастливее, чем сразу после приезда. Хотелось верить, что поиски работы продвигались успешно. Если бы теперь, когда отношения с папой немного наладились, Дуглас обосновался здесь, в Сиднее… В ее сердце робко затеплилась надежда.

– Можно еще раз взять твою машину, сестричка? Прости, но пешком далеко не уйдешь. Как только освоюсь, куплю свою.

– Не волнуйся. Я никуда не езжу, она стоит без дела. Ключи на столе в…

Дуглас сунул руку в карман.

– Уже взял.

Уэнди проводила брата к двери.

– Как папа?

– Сейчас с ним сидит Бервин. Наверное, он уснул. Довольно долго… говорил. – Пытаясь скрыть неловкость, Дуглас скрестил руки на груди. – Речь трудно назвать связной. Надеюсь, доктор знает, что делать.

– Хизер – великолепный врач и долгие годы помогает папе. Провела все тесты, сделала анализы. Уверяет, что проблема в шоке, в потрясении. Что ни говори, а ему уже семьдесят, и организм восстанавливается медленнее, чем прежде. В его возрасте это неудивительно.

– Вероятно.

Дуглас нетерпеливо переступил с ноги на ногу: видимо, спешил уйти. Что ж, понятно: принял участие в жизни «Третьего желания», а теперь собирается заняться другими делами. Уэнди попыталась сообразить, какими именно. Разумеется, намерен продолжить поиски работы. Возможно, хочет встретиться с девушкой… с женщиной, как сказал папа. Конечно, у Дугласа всегда было много подруг. Он красивый мужчина. Жаль только, что тщательно скрывает свою личную жизнь. Уэнди никогда не видела ни одной из них, хотя пару раз отношения заходили достаточно далеко. Впрочем, тогда брат жил в Перте. Может, предложить, чтобы он пригласил девушку домой, на обед?

Едва Уэнди собралась заговорить об этом, как раздался звонок в дверь. Она открыла и с удивлением увидела констебля Милсона и молодого смуглого полицейского Барасси.

– Случилось что-то еще?

– Миссис Лейдлоу. – Констебль Милсон ограничился кивком и обратился к Дугласу: – Сэр, инспектор уголовной полиции Тоби приглашает вас в полицейский участок квартала Парадиз для беседы. – Голос звучал вежливо, однако во взгляде сквозил холод. – У детектива есть к вам несколько вопросов.

Дуглас слегка покраснел и широко улыбнулся:

– Разумеется. Я как раз собирался отправиться в Парадиз. – Он показал ключи от автомобиля. – Есть кое-какие дела. Впрочем, не слишком срочные.

– В таком случае, сэр, мы поедем следом за вами, – произнес Милсон и отступил, чтобы пропустить Дугласа.

– Как долго будет продолжаться беседа? – небрежно уточнил тот, подбросил ключи и ловко поймал их.

– Трудно сказать, сэр, – уклончиво ответил Милсон.

Дуглас вскинул брови и, взглянув на сестру с выражением комического отчаяния, произнес:

– Дело плохо, Уэн: пожалуй, к обеду не жди.

Продолжая улыбаться, он направился к машине. Полицейские зашагали следом. Уэнди закрыла дверь, вернулась в тихую гостиную и, пытаясь унять сердцебиение, опустилась в одно из глубоких кожаных кресел. Что-то случилось. В глазах Дугласа она ясно увидела недоумение, страх и чувство вины. Такое же выражение появлялось на его лице, когда, что-нибудь натворив, он приходил просить о помощи. Но ведь сейчас Дуглас не сделал ничего плохого. И почему после перерыва в двадцать пять лет он вдруг назвал ее детским именем Уэн?

Наверху, в спальне, Макс тревожно пошевелился в постели и пробормотал:

– Дверь… Кто там?

– Уэнди разберется, – успокоила его Бервин и нервно запустила пальцы в коротко остриженные волосы. Макс казался таким слабым, беспомощным. – Постарайся уснуть. Отдохни.

– Не могу спать, – простонал он.

– Рука болит?

Забота давалась Бервин нелегко, она не умела ухаживать за другими. Да и за собой тоже. Интересно почему? Сочувствовать и сопереживать могла в полной мере. Боль и отчаяние Макса доставляли ей почти физические страдания, однако действия давались с трудом. Мелкие знаки внимания, вполне естественные, например, для Уэнди, казались Бервин чуждыми. Очевидно, причина в долгом одиночестве. Но она всегда была такой – даже в детстве, в тихом и мрачном родительском доме. Недостает любви к людям? В школе у нее не было настоящих друзей. Да и позднее, в художественном училище, тоже. До Макса был один любовник, но и его нельзя назвать другом. Теперь Бервин понимала, что не только не любила того мужчину, но даже не испытывала к нему глубокой симпатии. Просто проводила с ним время, пока ему не надоело. А Макс оказался совсем другим. Сверкнул, как молния в ясном небе. Так же неожиданно, волнующе и опасно.

Слабый старик снова закрыл глаза. Ее присутствие дарило ему покой. Почему он так просил остаться? Лучше было бы уйти. Макс… Бервин посмотрела на глубокую морщину между бровями, прислушалась к поверхностному неровному дыханию. Здоровая, незабинтованная рука вздрогнула на одеяле. Что происходило сейчас в его сознании? Бервин не знала. Сидела, слушая шум волн. В доме наступила полная тишина – ни звука. Интересно, кто приходил?

Полицейский участок квартала Парадиз располагался на небольшом пустыре за бульваром и представлял собой новое строение из красного кирпича, похожее на аккуратный общественный туалет. Дуглас думал об этом всякий раз, проезжая мимо, а сейчас выяснил, что на входной двери сходство не заканчивается: заведение даже пахло так же, как пахнет место гигиены, обработанное крепким дезинфицирующим средством. Интерьер, начиная с практичной светло-зеленой краски на стенах и заканчивая резким белым светом и брутальным темно-серым виниловым покрытием на полу, оскорблял зрение и притуплял чувства. Стоявшая возле стола маленькая чахлая пальма в белом пластиковом горшке не могла, да и не пыталась, улучшить унылую картину. Дуглас с отвращением вспомнил школьный интернат, где провел десять лет. Нет, разумеется, не парадные комнаты и не кабинет директора, где принимали родителей: там царили старинные мягкие ковры, исторические портреты и благородная мебель из кедра, – а в дальней, закрытой от посторонних глаз части здания. Здесь ученики влачили спартанское, жестко регламентированное существование, молча сносили тиранию старших, терпели унижения и страдания. Считалось, что так воспитываются настоящие мужчины.

Офицер за столом разговаривал по телефону и лишь слегка приподнял голову, когда Милсон уверенно прошагал мимо, а следом за ним – Барасси и Дуглас. Дуглас засунул в карман потную руку и попытался принять беззаботный вид. Мысли путались. «Ничего страшного не происходит, – убеждал он себя. – Держись уверенно. Это лишь заведенный порядок. Я сын Макса, поэтому естественно, что за разъяснениями они обратились именно ко мне».

Милсон свернул за угол, в лабиринт тесных кабинетов. В стеклянном пространстве справа Дуглас увидел Дэна Тоби. Детектив беседовал с солидным человеком в клетчатой рубашке, который показался ему знакомым. Оба подняли головы. Дуглас улыбнулся и в знак приветствия помахал рукой.

– Сюда, сэр! – Милсон распахнул дверь и жестом пригласил его войти в крохотную комнату.

Дуглас сразу ощутил приступ клаустрофобии. Он послушно опустился на указанный Милсоном стул возле миниатюрного стола и стал ждать развития событий. События явились в облике самого Тоби с папкой в руках. Детектив кивнул Дугласу, протиснулся мимо Милсона и уселся за стол. Дернул плечами, словно пиджак вдруг показался слишком тесным, отодвинул стул, насколько позволили размеры каморки, и осмотрелся.

– Уютно, правда?

Дуглас промолчал. Интересно, что в папке? Очень хотелось встать, оттолкнуть Милсона, который закрыл дверь, преградив выход собственной спиной, и вырваться из этой норы. Глупо, конечно.

– Итак. – Тоби сцепил руки на столе, слегка наклонился и с улыбкой посмотрел на Дугласа. – Спасибо, что согласились с нами встретиться, мистер Талли. Постараемся закончить беседу как можно быстрее. В наших данных возникло несколько противоречий, которые вы, надеюсь, проясните.

– Разумеется. – Дуглас чувствовал, что улыбается чересчур старательно, а говорит слишком громко. Улыбка Тоби тоже стала шире, и он заметил:

– Высоко ценим ваше сотрудничество. Не поверите, но люди порой неохотно общаются с полицией. И все же я не устаю повторять, что невиновному человеку бояться нечего.

Дуглас подумал, что утверждение спорное, однако кивнул и постарался придать взгляду искренность. Тоби открыл папку, поднял ее и посмотрел внутрь так, чтобы Дуглас не смог увидеть содержимое.

– Вчера, в пятницу, вы взяли машину миссис Лейдлоу и около половины второго выехали из дома, а вернулись, по вашим собственным словам, около шести часов. Правильно?

– Да.

– Не могли бы вы, мистер Талли, вспомнить, как провели это время?

– Зачем?

Вопрос прозвучал более агрессивно, чем того хотелось Дугласу, и Тоби с некоторой обидой в голосе пробормотал:

– Нам необходимо дополнить имеющиеся данные, мистер Талли.

– Я уже все вам рассказал, – упрямо произнес Дуглас, заставив себя сидеть неподвижно: этот тип только и ждет, чтобы он начал ерзать на стуле. – Поехал на пляж, чтобы встретиться с девушкой… но она не пришла.

– С девушкой по имени Карен, чью фамилию не успели узнать? – уточнил Тоби.

– Да.

– Адреса тоже не знаете и больше ни разу ее не видели?

– Именно! – Дуглас покраснел.

– Таинственная женщина, – беззаботно отозвался Тоби и снова заглянул в папку. – Подождали сорок пять минут, после чего покинули пляж и направились в отель «Парадиз». Там, по пути в пивной двор, где предпочитаете отдыхать, увидели Уоррена Дейли.

– Да. Он сидел в баре. Я заметил его сквозь открытую дверь. Уверен, он не обратил на меня внимания. Старался произвести впечатление на девушку за стойкой.

«Осторожно! Не теряй головы. Не говори слишком много, – остановил Дугласа внутренний голос. – Помни об уроках. О катастрофах. Школа. Макс. Начальство. Расскажи достаточно, но не чересчур подробно. Если переусердствуешь, этот умник решит, будто впереди еще много интересного».

Тоби кивнул:

– Иными словами, вы утверждаете, что оставались в отеле с половины третьего почти до шести часов, когда поехали домой.

– Полагаю, что так. – Дуглас смущенно улыбнулся. – Видите ли, в семье меня считают бездельником, и вот яркое тому подтверждение.

– Ясно. – Детектив опять заглянул в папку.

Дуглас откинулся на спинку стула. До этого момента он даже не подозревал, что сидит, подавшись вперед. Плохая поза. К тому же рубашка на спине промокла от пота. Наверное, угрюмый Милсон, стоявший возле двери, это уже заметил.

– Итак… – Тоби нахмурился. – Дело в том, мистер Талли, что не далее как сегодня днем мне довелось услышать кое-что странное. Официантки из пивного двора, которые хорошо помнят вас, даже знают по имени, сообщили, что в последнюю неделю вы побывали там несколько раз – и с приятелем, и один.

Стараясь скрыть смятение, Дуглас кивнул.

– Проблема вот в чем, сэр, – неторопливо продолжил детектив. – Смена в «Парадизе» начинается в половине пятого. И новые официантки… простите… – он снова посмотрел в свои заметки, заставляя Дугласа ждать и мучительно истекать по́том. – …точнее, две девушки и парень, только что приступившие к работе, сказали, что вы пробыли совсем недолго. Допили пиво, встали и ушли. Видите ли, благодаря чаевым они хорошо запоминают подобное.

Дуглас промолчал.

– Следовательно, вы ушли скорее без четверти пять, чем без четверти шесть. – Детектив демонстративно помедлил. – Как вы объясните данное несоответствие?

– Не собираюсь ничего объяснять! – воскликнул Дуглас. «Держи себя в руках!» – тут же одернул внутренний голос. Но стены комнаты мучительно давили, и терпение лопнуло, а потому он не внял совету. – Какая разница, черт возьми, когда именно я ушел? Вы просто отнимаете у меня время. Может, прежде чем вернуться домой, я немного поболтался по улице. И что же? Насколько мне известно, вы расследуете убийство, а не личные дела невиновных людей. И уже нашли своего преступника. Испугали до такой степени, что бедняга вышиб себе мозги. Не все ли равно, чем я занимался? Какая вам разница?

– Большая разница, мистер Талли. – Теперь голос Тоби звучал холодно, а глаза смотрели жестко. – Большая разница. Выяснилось, что Уоррену Дейли везло с женщинами значительно больше, чем вам. Во время убийства Мэй Тран он проводил досуг с одной молодой особой, а к жене даже пальцем не притронулся. А вот вы в пятницу, без четверти пять, отправились в «Третье желание» на такси. Водитель готов поклясться, что отвез вас туда. И даже успел хорошо рассмотреть. Он сам позвонил нам, отозвавшись на описание Уоррена Дейли: крупный, с темными волосами, симпатичный, склонный к выпивке… Как кто-то сегодня справедливо заметил, в Австралии все парни похожи друг на друга. Однако вы ни с кем не спутаете человека, рядом с которым просидели десять минут. Не так ли?

Вцепившись в стул, Дуглас неподвижно смотрел на Тоби. Теперь понятно, почему солидный человек в клетчатой рубашке показался ему знакомым. Да, он сидел за рулем такси, в котором в пятницу, без четверти пять, Дуглас ехал в «Третье желание».

Глава 13

– Идиоты! Что за игру они затеяли? – возмутился Макс.

Он спустился в гостиную, однако, сидя в глубоком кожаном кресле, в голубой пижаме и темно-синем халате, выглядел слабее, чем лежа в постели. Раздраженно обвел взглядом присутствующих и остановился на дочери.

– Уэнди, дорогая, перестань плакать. Лучше позвони еще раз Траверсу.

– Сегодня суббота, папа. По субботам Траверс играет в гольф. Я тебе говорила.

– Значит, пусть найдут его в клубе, на поле. Какой смысл держать адвоката, если нельзя побеседовать с ним в нужный момент?

– Не понимаю, – пробормотала Уэнди сквозь слезы. – Безумие! Почему они твердят, будто муж Мэй невиновен в убийстве? Разумеется, виновен! Уоррен Дейли – единственный, кто мог это сделать.

– Нет, Уэнди, – возразила Бервин. – Выясняется, что он единственный, кто не мог этого сделать, потому что в нужное время не находился в нужном месте.

– Но изумруды оказались у него! – вставила Иза. – Нельзя об этом забывать.

– Послушайте, – произнес Макс, – оставьте свои пустые рассуждения и вернитесь к сути. А суть, глупые женщины, состоит в том, что в убийстве бедняжки Мэй полицейские подозревают Дугласа… нашего Дугласа. Да, парень глуп, и я готов заявить об этом первым, но на тяжкое преступление не способен. И ему незачем убивать Мэй. Версия нелепая. – Макс взглянул на Берди, будто она собиралась возразить. – Твой так называемый друг Тоби с самого начала невзлюбил нашу семью. Помнишь, как, едва появившись, он стал интересоваться всеми? Я еще тогда спросил себя, к чему он клонит. Сразу сообразил, что это один из тех ретивых сыщиков, которые любят копаться в грязном белье.

– Ничего подобного! – возмутилась Берди. – Дэн не такой. Ему необходимо выяснить, чем занимался каждый из нас во время гибели Мэй. Тогда казалось, будто ее убил Уоррен Дейли, однако полной уверенности не было. А теперь выяснилось, что подозрение ошибочно. Более того, Макс, знаю, вам это не понравится, – но придется принять кое-что еще. Всем нам.

Она, посмотрев на каждого: Макс раздражен, Бервин сосредоточена и напряжена, Иза сгорает от нетерпения, Уэнди утопает в слезах, – медленно и четко проговорила:

– Дуглас солгал о времени возвращения сюда. Сказал, что приехал домой в шесть часов. Верно. Но он побывал здесь и за час до этого. Явился в «Третье желание» на такси без четверти пять. Водитель узнал его. А теперь и сам Дуглас признался.

– Но он же все объяснил! – воскликнула Уэнди. – Рассказал, как это произошло. Это могло случиться с любым, Верити!

– Нет, не могло! – решительно возразил Макс. – Только такой идиот, как Дуглас, способен напиться до необходимости ехать домой на такси, а потом передумать и вернуться за автомобилем. Да еще в обход скал, вокруг чертова мыса! Пьяным! Даже самый тупой, безмозглый…

Он замолчал, не договорив, и Уэнди умоляюще пролепетала:

– Ему было неудобно, потому что это моя машина, папа! Он думал обо мне. И наступило время отлива. Дуглас приехал сюда, но постыдился войти в дом и сообщить о своем поведении, а потому решил вернуться. Что же здесь глупого?

– Если все действительно случилось именно так, Уэнди, то глупо было сразу не рассказать правду, – возразила Берди. – К сожалению, Дуглас признался лишь после того, как его уличили в обмане. И теперь кажется, будто он что-то скрыл. Мэй погибла в пять минут шестого, это точно известно. Следовательно, когда Дуглас приехал на такси, она была жива и, вероятно, гуляла в саду. Он мог с ней встретиться и заговорить: постараться убедить покинуть дом или попытаться соблазнить. Они могли поссориться, и после этого он мог убить Мэй.

Берди не обратила внимания на протестующий возглас Уэнди и продолжила:

– Совершив преступление, Дуглас мог испугаться, вспомнить, что никто не знает о его приезде, проскользнуть в щель между домом и забором, спуститься со скалы и вокруг мыса, по пляжу, вернуться в Парадиз. В детстве мы часто так делали. А дальше оставалось лишь взять автомобиль, скоротать время и с невинным видом явиться домой к шести часам, к обеду. Готова поспорить, что полиция выдвинула именно такую версию, тем более что она соответствует как известным фактам, так и версии самого Дугласа.

– Чушь! – заявила Иза. – Если мне и доводилось слышать лживые истории с отвратительным, обидным налетом правды, то это одна из них. Я знаю мальчика с самого рождения, люблю всей душой, однако не могу не признать, что он упрям, как мул, глуп как бревно и хитер, как амбарная крыса. С двухлетнего возраста постоянно попадал в какие-то нелепые ситуации, а потом пытался выкрутиться, чтобы Макс и Уэнди не узнали, и в результате увязал еще глубже. – Она вздохнула и посмотрела на свои ногти с облупившимся розовым лаком. – На сей раз он, конечно, превзошел сам себя. И все-таки…

– Есть кое-что еще, – прервала ее Берди.

Присутствующие посмотрели на нее с раздражением, страхом, негодованием, но она выдержала их взгляды: так или иначе каждому из них, а особенно Максу, следовало принять неизбежную, горькую правду.

– Если Уоррен Дейли не убивал Мэй, значит, убил кто-то другой. С точки зрения полиции, этот «кто-то» определенно Дуглас, а если не он, то кто-либо из нас, сидящих в этой комнате.

Все замерли.

– Сейчас подозрение падает на Дугласа, поскольку он единственный утверждал, что в момент убийства отсутствовал, но был уличен во лжи. Однако если ему удастся доказать собственную невиновность, детективы снова явятся сюда, чтобы продолжить расследование.

– Послушай, Верити Джейн Бердвуд, – угрожающе проговорил Макс. – Не хотелось бы с тобой ссориться…

– Верити ни в чем не виновата, Макс! – перебила его Иза. – Чего ты хочешь? Чтобы она лгала нам, успокаивая? Видит бог, порой ты сам не способен мыслить здраво. Девушка абсолютно права.

– Вздор! – возразил он. – Кто угодно мог зайти с улицы и совершить убийство. Ты, наверное, забыла закрыть свою калитку. Или негодяй Дейли, убегая, оставил ее открытой, и преступник пробрался через сад. Давно твержу, что нужно поставить между участками нормальный забор. Такой, чтобы никто не прорвался. Напрасно я поддался уговорам оставить все как есть из-за нескольких жалких деревьев. И вот что получилось…

– Зачем кому-то понадобилось это делать, Макс? – тихо спросила Бервин. Сейчас она казалась неправдоподобно бледной, почти белой. – Для чего человек явился с улицы и убил Мэй?

Макс нетерпеливо и раздраженно произнес:

– Но ведь это произошло, правда? Зачем, узнаем только после того, как убийцу поймают. Но копы, вместо того чтобы заниматься делом, тратят время на Дугласа. Уэнди! Позвони Траверсу!

Неожиданно раздался громкий сигнал переговорного устройства, и все вздрогнули, словно от выстрела.

– Видимо, приехал Ангус, – проворчал Макс и посмотрел на часы. – Рановато. Обещал в четыре.

Уэнди с трудом поднялась, на негнущихся ногах подошла к двери, где мигала красная лампочка, и произнесла в микрофон:

– Да? Кто это?

Послышался треск, а потом искаженный женский голос сказал:

– Это… подруга Дугласа. Мне необходимо поговорить с Максом Талли.

Уэнди в недоумении повернулась к отцу:

– Папа, она…

– Слышал, слышал. – Изможденный и растерянный, Макс уже с трудом сидел. – Впусти.

Уэнди с сомнением возразила:

– Это может быть журналистка!

– Что ж, в таком случае она пожалеет, что родилась на свет. Впусти!

Уэнди нажала кнопку, взялась за дверную ручку и замерла. В молчании присутствующие ждали звонка. Наконец через минуту он прозвучал, и Уэнди открыла дверь так неохотно, словно ожидала увидеть дикого зверя.

Судя по ее реакции, на пороге действительно появилось чудовище: Уэнди судорожно вздохнула и в страхе попятилась. Удивительно, но в комнату вошла лишь стройная молодая женщина в джинсах, с собранными в «конский хвост» светлыми волосами.

– Кто это? – громко спросила Иза.

Берди узнала спутницу Дугласа, с которой тот гулял по бульвару Парадиз, когда она увидела обоих из окна машины. Только сейчас девушка казалась очень сердитой: светлые брови сдвинуты на переносице, подбородок воинственно вскинут, маленькие ладони крепко сжаты. Она решительно прошла по комнате и остановилась перед Максом. Тот прищурился с почти комическим выражением шока, гнева, интереса и отчаяния одновременно.

– Помните меня, мистер Талли? – осведомилась непрошеная гостья. Голос прозвучал высоко, резко, с нескрываемым вызовом.

Макс кивнул:

– Триш, ты не изменилась.

– Еще как изменилась! – возразила девица. – Ничего общего с той, которую вы так ловко развели с Дугласом. Восемь лет в роли матери-одиночки даром не прошли. – Она уперлась руками в бока и нахмурилась. – Но вы-то не стали другим. Все тот же. Если кто-нибудь оказывается помехой, то убираете, не задумываясь. А сейчас бросаете на съедение волкам собственного сына. Впрочем, теперь уже заявляете, что он вам и не сын вовсе, так что, с вашей точки зрения, все в порядке. Нет, не в порядке. Ничего у вас не получится. А тому, кого выгораживаете, лучше смотреть в оба. Номер с обвинением Дугласа не пройдет!

Макс молча слушал и смотрел на нее, не отводя глаз. На лбу залегла глубокая морщина. Через мгновение он откинулся на спинку кресла и поднял руку, будто стараясь защититься. Ладонь заметно дрожала.

Триш прикусила губу и обвела взглядом комнату. Наверное, ожидала взрыва гнева, подумала Берди. или выпада со стороны врага, которого помнила в расцвете сил. Если так, то ее ожидало разочарование.

– Это все, что я хотела сказать.

Она развернулась и направилась к двери. Макс наконец заставил себя заговорить:

– Подожди! Послушай, не понимаю, что происходит. Откуда ты взялась?

Триш обернулась и посмотрела на него полными ненависти светлыми глазами.

– Ниоткуда я не «взялась», как вы изволили выразиться. Живу себе и умирать не собираюсь. Все эти годы. Хотя вам наверняка хотелось бы, чтобы восемь лет назад, убравшись долой с ваших глаз, я упала бы замертво.

У Макса дрогнули губы, и он мрачно произнес:

– Отлично знаю, что ты жива, дорогая. Еще бы не знать! Полагаю, помнишь, что все восемь лет, из месяца в месяц, я перечислял деньги на твой банковский счет. И они ни разу не пришли обратно с пометкой «вернуть отправителю». – Он прищурился. – Должна бы помнить и то, что выплатам сопутствует определенное условие.

Триш рассмеялась, сверкнув мелкими ровными белыми зубами.

– Разумеется, помню. Следует держаться подальше от Дугласа. Как вы думаете, почему все восемь лет я отказывалась с ним встретиться? Просила родных отсылать обратно письма? Я не хотела рисковать будущим сына ради человека, который позволил убедить себя уйти в критический момент. Не сомневаюсь: если бы вы устроили скандал, он бы снова меня бросил. И тогда я осталась бы и без него, и без денег. Разве не так?

– Ты научилась уму-разуму. – В усталом взгляде Макса мелькнула искра уважения. – Да, изменилась.

– Даже слишком. – Триш снова нахмурилась. – А вот вы нисколько. И Дуглас тоже остался прежним. С одним-единственным исключением: наконец-то, через много лет, понял, что для него по-настоящему важно. И взялся за дело. В прошлом году нашел мой адрес и стал каждый день писать мне из Перта. Просил приехать и выйти за него замуж. Будто я могла все здесь бросить и прибежать на свист. Хотя, признаюсь, искушение испытывала. Я много думала о нем – вероятно, ничуть не меньше, чем он обо мне, – но рисковать не собиралась. Поэтому Дуглас оставил работу и примчался в Сидней. Мне пришлось встретиться с ним, не прогнать же!

Уэнди тихо охнула. Триш быстро взглянула на нее и отвернулась.

– Знаю: Дуглас сказал, что потерял работу, попав под сокращение. Ничего подобного: просто хотел избежать вашего обычного нытья и упреков. Уволился сам, приехал сюда и три недели подряд уговаривал меня. Умолял вернуться в Перт вместе с ним, позволить встретиться с Джейми.

– Идея вас не вдохновила, – заметила Берди.

Теперь ей стали понятны дневные отлучки Дугласа, совершенно счастливый вид на бульваре, рассеянность и депрессия дома, вчерашний выпад против Макса.

Триш вскинула брови:

– Вы, видимо, и есть та самая Берди? Частный детектив? Дуглас рассказывал о вас. Так это результат вашего расследования?

Берди промолчала, и Макс беспокойно заерзал в кресле.

– Послушай, достаточно нести вздор. Ты тайком встречалась с Дугласом. Факт. Он пытался убедить тебя снова сойтись с ним. Факт. Полагаю, ты запретила ему что-либо говорить мне до тех пор, пока не примешь решение. Из-за денег. Факт?

Собрав губы в розовый бутон, Триш кивнула.

– И вот теперь парень угодил в очередную грязную историю, и ты почему-то вбила себе в голову, будто виноват в этом я. Как и во всех остальных историях, приключившихся с Дугласом. Верно?

– Да. – Розовый бутон раскрылся ровно настолько, чтобы выпустить звук, и опять сомкнулся.

Макс подался вперед:

– Видишь ли, моей вины нет. Постарайся это понять. Я тут ни при чем. Все, что происходит, нелепо.

Триш посмотрела на старика, а потом медленно обвела взглядом присутствующих. Иза энергично закивала и пронзительно выкрикнула:

– Он твердит это уже целый час! Долбит так, что нас уже тошнит: «Позвони Траверсу, найди Траверса…»

– Кто такой Траверс? – спросила Триш.

– Мой адвокат, – пояснил Макс. – Необходимо как можно скорее подключить его к освобождению Дугласа.

Триш улыбнулась:

– Не беспокойтесь. Сейчас с ним мой адвокат.

– Твой… – Макс утратил дар речи и с трудом пришел в себя. – Послушай, милая, все это замечательно, но в таком деле какой-то мелкий местный поверенный в делах не годится. Нужен…

– Меня зовут не «милая», а Триш! И мой адвокат вполне в состоянии помочь Дугласу. Это Андреа Мур из компании «Кинг, Марли и Мур». Уверена, вы о них слышали.

Берди слышала. В адвокатской компании «Кинг, Марли и Мур» не было ничего плохого. Точнее, их дела обстояли наилучшим образом. Макс думал примерно так же.

– Какие интересы могут связывать тебя с конторой «Кинг, Марли и Мур»? – удивился он, но тут же спохватился и смущенно кашлянул. – О, прости. Вовсе не имел в виду…

– Разумеется, имели, – ядовито возразила Триш. – Но вы забыли: восемь лет – долгий срок. Я успела измениться, и многое другое тоже. Впрочем, сейчас не время это обсуждать. Сосредоточимся на Дугласе. Если вы не подставили его специально, а я до сих пор не знаю, верить ли вам, то помогите мне освободить его.

Макс вцепился в подлокотники:

– Боже мой, девочка, что ты собираешься предпринять?

– Меня зовут Триш!

Они в упор смотрели друг на друга. Берди решила, что пора вмешаться.

– В день смерти Мэй, после ленча, Дуглас встречался с вами?

– Да. Сказал, что придумал отговорку о свидании на пляже, чтобы исполнить данное мне обещание. Он находился со мной; разумеется, теперь уже мы сообщили об этом полицейским. Жаль только, что Дуглас рано ушел.

– Почему? – удивилась Берди. – Он явно собирался задержаться: сказал нам, что вернется к шести часам.

Триш взглянула на нее с вызовом, словно ожидая осуждения:

– Мы не договаривались о встрече: Дуглас просто приехал, – и я рассердилась. Он же пытался форсировать события. Опять попросил разрешения встретиться с Джейми. Я отказала. Не собираюсь волновать и расстраивать сына внезапным появлением чужого человека. Где гарантия, что он не поиграет с ним и не бросит его в очередной раз?

Снова раздался сигнал переговорного устройства, и Триш вздрогнула, сразу выдав свое нервное напряжение, до этого момента скрытое гневом. Бервин спокойно поднялась, подошла к двери и, выслушав доносившийся из динамика голос, молча нажала кнопку, открывая дверь.

– Приехали полицейские, – обратилась она к Максу. – Хочешь с ними поговорить?

– Только если они хотят поговорить со мной.

Берди заметила, что Уэнди с тревогой посмотрела на отца, а потом обернулась в кресле, чтобы встретить офицеров. Ожидание затянулось, но в конце концов на пороге появились двое мужчин. Один массивный, в гражданском костюме – Дэн Тоби. Значит, предстоит решить важный вопрос. За его широкой спиной маячил человек в форме. Наверное, Барасси. Тоби тихо спросил что-то. Бервин кивнула, закрыла дверь и, вернувшись в комнату, пояснила:

– Хотят проверить мусорный бак. Я разрешила.

– О боже… – простонал Макс.

Берди не терпелось выйти и узнать, что происходит. Мусорный бак? Зачем понадобилось снова копаться в отходах? Они исследовали содержимое вчера вечером, сразу после того, как обнаружили тело Мэй: предполагали, что убийца мог выбросить сумочку. Мысли Берди лихорадочно метались. А если новую проверку затеяли из-за Дугласа? Вероятно, Тоби оставил его в управлении под присмотром Милсона, а сам явился сюда. Или причина в чем-то ином?

Берди заставила себя сидеть спокойно. Терпение. Скоро все выяснится. Она поправила очки и сосредоточилась на энергичной блондинке по имени Триш.

– Итак, вчера вы не стали разговаривать с Дугласом, не позволили ему встретиться с сыном, и, глубоко обиженный, он направился в паб?

– Да. И, как дурак, выпил лишнего. Остальное вам известно. Вечером Дуглас позвонил мне из мотеля и рассказал обо всем, что произошло: о смерти девушки, о заявлении любимого папочки, – и добавил, что ушел из дома. О встрече не попросил. Казался таким… несчастным и одиноким. Дуглас всегда выглядел одиноким. Господи! – Она посмотрела на Макса с нескрываемой неприязнью. – Дуглас и прежде знал, что вы его не любите. Но это…

Триш возмущенно покачала головой, так что «конский хвост» закачался из стороны в сторону, и воинственно подняла острый подбородок.

– Короче говоря, я пригласила его к нам. И он пришел. Джейми уже спал, но Дуглас увидел сына. А утром они познакомились. – Триш странно, сонно улыбнулась. – Конечно, мы не сказали Джейми, кто это. Они просто поговорили, вместе посмотрели мультики. – Улыбка стала шире и увереннее. – Дуглас был счастлив. Изумлен. Очарован. Они с сыном замечательно общались. И я сказала, что все будет хорошо. И вот он вернулся домой в блаженном расположении духа, чтобы взять кое-какую одежду: в полной гармонии с миром, готовый протянуть вам оливковую ветвь и обо всем поведать. Но обнаружил вас в постели и решил придержать откровения до тех пор, когда вам станет лучше. А вскоре я узнала, что Дуглас опять в полицейском участке – «помогает в расследовании», как они выразились. История показалась мне сомнительной. Не иначе как его пытаются превратить в козла отпущения. Так я и заявила своему адвокату. Андреа Мур без промедления взялась за дело. Вот и все.

В дверь постучали. Макс тихо выругался, а Бервин опять встала и пошла открывать. На сей раз Тоби заглянул в комнату. Серый костюм был мятым, как всегда, но чистым. Берди подумала, что в мусорном баке возился не он. Нелегкая участь наверняка постигла Барасси, который скромно остался за порогом. Тоби обвел присутствующих внимательным взглядом и обратился к Максу:

– Простите, сэр, но придется опять побеспокоить вас. Вынужден предложить к опознанию вот это.

Детектив протянул ему прозрачный пластиковый пакет. Внутри, покрытые какой-то белой субстанцией, лежали два маленьких изящных предмета – зеленых с золотом.

– Серьги Мэй, – прошептал Макс. – Вы нашли их в мусорном баке?

Детектив кивнул.

– Не поверите, но ювелирные изделия скрывались в булочке с изюмом. Как показала экспертиза, ожерелье также было извлечено из булочки. Именно там его нашел Уоррен Дейли, страдая от голода. Представляете его шок? Мог ведь и зуб сломать.

Тоби сунул пакет в карман и протянул Максу листок бумаги.

– Вот расписка, сэр. Украшения будут возвращены должным порядком.

– Чудесно, – мрачно проворчал Макс.

Тоби любезно улыбнулся и ушел.

– Копы скажут, что это сделал Дуглас, – процедила сквозь зубы Триш. – Мол, он с легкостью мог добраться до мусорного бака. Украл изумруды, но после того как вы упали на лестнице и в дом вернулась полиция, испугался. Точно знаю: его пытаются подставить.

– Если и пытаются подставить, то Дуглас сам виноват, – пробормотал Макс. – Я тут ни при чем.

Триш прищурилась:

– Но кто-то же выбросил изумруды в бак! Точнее, спрятал в булочки, прежде чем они туда отправились. Следовательно, кто-то из присутствующих в этой комнате знает намного больше, чем желает показать. Советую подумать об этом, мистер Талли. Убита ваша невеста. И сделал это близкий вам человек. Если хотите, забудьте о Дугласе. Я о нем позабочусь. Теперь он мой. А вы займитесь членами семьи.

Она повернулась и направилась к выходу, но, уже распахнув дверь, оглянулась:

– Копы наверняка явятся сюда, как только мы с ними разберемся. В общем, советую каждому хорошенько обдумать свое алиби.

Триш исчезла. Все сидели молча. Казалось, по комнате только что пронесся смерч, оставив после себя изнеможение, шок и медленно оседающую пыль. Наконец тишину нарушила Уэнди:

– Она что, нам угрожает? Да как она смеет?

– Девушка сказала то же самое, о чем чуть раньше предупредила Берди, – возразила Иза.

Берди подумала, что после визита полиции с нее слетела изрядная доля апломба. Бедняжка выглядела взъерошенной и сбитой с толку.

– Сейчас приготовлю чай, – предложила Уэнди. – Уверена, никто не откажется.

Иза встала и нервно одернула юбку:

– Спасибо, но мне пора домой. Все равно от меня никакой пользы. К тому же нужно кормить кошек.

Она подошла к Максу и, поцеловав в макушку, прошептала на ухо:

– Благослови тебя Бог, дорогой. Зайду позднее.

Затем, окинув взглядом остальных, со смущенной улыбкой тетушки Доры Иза проворно юркнула к двери и скрылась из виду.

– Странно, – пробормотала Уэнди, глядя ей вслед, и с неожиданной резкостью добавила: – Впрочем, она всегда ведет себя странно.

– В данном случае ничего странного нет, – возразила Бервин. – Встревожена. Расстроена. Испугана.

– Почему ты так говоришь? – раздраженно выкрикнула Уэнди. – Почему все изъясняются какими-то загадками? Не понимаю!

– Потому что не пытаешься понять. – Бервин встала и потянулась. – Подумай об этом.

Уэнди покраснела от гнева:

– Что?

– Бервин хочет сказать, что думать о ком-то постороннем больше не приходится, – пояснила Берди и посмотрела на Макса. На пепельно-сером лице ясно читалось, что он-то уже точно понял намек. – Булочки попали в мусорный бак только сегодня утром. Кто-то из обитателей дома спрятал в них изумруды или в кухне или не погнушавшись достать из помойки.

– Поэтому Иза поспешила скрыться, пока не поздно, – процедил сквозь зубы Макс. – Почувствовала запах гнили. Инстинкт самосохранения у нее развит отлично.

Он повернулся к окну и пустым взглядом уставился на океан.

Глава 14

Ангус Бердвуд приехал ровно в четыре часа, поставил свой дорогой безупречный автомобиль рядом с видавшей виды машиной дочери и мужественно взобрался по каменной лестнице. При виде удручающего состояния друга он испытал шок, однако от комментариев удержался, просто пожал ему руку, пробормотал необходимые слова соболезнования, принял предложенный Уэнди чай и уселся в кресло, чтобы не создавать суеты. Само его присутствие, хорошо знакомая невозмутимость успокоили, а рассказ о течении жизни за забором «Третьего желания» постепенно развеял напряжение, охватившее всех после визита полицейских. Мало-помалу мрачные мысли, не отпускавшие почти сутки, ослабили железную хватку.

Проведя в гостиной еще несколько минут, Берди выскользнула из комнаты и спустилась в сад. Она понимала, что Максу полезно побыть наедине с Ангусом, однако Бервин и Уэнди плотно приклеились к своим креслам. Ни одна не желала встать первой. Вероятно, они наблюдали друг за другом. Или переживали за Макса. Ей же хотелось воспользоваться возможностью остаться одной и поразмышлять. Подумать – причем самым серьезным образом – сейчас требовалось, как никогда.

Берди медленно зашагала вниз по каменным ступеням. Сейчас тут не было ни капкана, ни полицейских, ни розовой ленты или иных искусственных препятствий. В саду воцарилась тишина. Ни одной кошки. Наверное, все они решили для разнообразия остаться дома. Да, точно, четыре часа – время обеда. На соседнем участке мелькнуло яркое пятно. Иза, нагнувшись, что-то делала под магнолией и держала в руках какой-то предмет. Берди вытянула шею, пригляделась и поняла, что происходит. Иза копала совком землю и высаживала растения. Вероятно, украшала могилу почившего в рассвете сил Отелло. Розмарин в знак памяти? Вряд ли, место слишком темное. Скорее фиалки. В саду Изы множество фиалок.

Внезапно возникло ощущение дежавю. В четверг днем, вскоре после приезда, она так же спускалась по ступеням. Было жарко и тихо – почти как сегодня. Макс сидел в кабинете. Бервин работала над портретом Мэй. Дуглас где-то решал собственные проблемы. Уэнди шила кукольное платье. Сама она отправилась в сад и увидела на кошачьем кладбище Изу и Уоррена Дейли. Казалось, было это давным-давно, а ведь прошло всего два дня. И что же? Мэй мертва, Уоррен Дейли мертв, да и Макс тоже мог погибнуть, если бы поворот лестницы не остановил падение.

Теперь уже известно, что Уоррен Дейли не убивал жену. Берди не верила и тому, что ловушку для Макса подстроил он. Достаточно вспомнить его загнанный взгляд в тот момент, когда несчастный бродяга повернулся и бросился бежать с ужасной раной на изуродованном лице. Этот человек выглядел жертвой, а не охотником. В таком состоянии никто не сумел бы выбраться из укрытия, чтобы смастерить гениально простой и действенный капкан. Более того, никто не смог бы незаметно проникнуть в дом Изы, позвонить и бесследно исчезнуть. Или оказаться голодным в кухне и не притронуться к еде, чтобы потом искать пропитание в мусорном баке.

Нет. К тому же Дейли не был способен целенаправленно планировать поступки. Он действовал, подчиняясь внезапным порывам и неожиданным идеям, неуклюже замаскированным под планы. Каждый его поступок доказывал отсутствие логики. Наверное, изрядно перебрав в баре отеля «Парадиз», Дейли поддался подогретой алкоголем ненависти и решил ворваться в «Третье желание», чтобы отомстить самоуверенному, высокомерному богачу, решившему, что легко откупился. И тут его внимание привлекла соблазнительная красотка Джулия Биллингс. Идея трансформировалась: почему бы сначала не поиграть с хорошенькой девушкой, а уже потом отомстить обидчику? Уоррен Дейли ведь настоящий мужчина, большой и сильный, и, кажется, мир начинал понимать это.

Позднее на пляже, под дождем, униженный и обозленный неудачей, он увидел вышедшего из-за скалы Дугласа. Родилась новая заманчивая идея: пробраться по камням и напасть на особняк со стороны моря. Поразить богача, захватить врасплох. Однако под дождем ослабленные выпивкой и усталостью ноги подвели. Уоррен поскользнулся и сильно ударился головой об острые камни, которые Берди помнила с детства. Грандиозный проект провалился. Дальше вонючего мусорного бака прорваться не удалось. Больной, пристыженный и жалкий, Дейли спрятался в норе между сушей и океаном и сидел там, пока волны не прекратили его мучения, заставив покинуть убежище и умереть.

Ловушку для Макса устроил кто-то другой. И этот же злоумышленник позвонил, чтобы выманить его из дому и заставить в спешке спускаться по опасной лестнице. Берди подумала о Максе – слабом, маленьком, беспомощном, безвольно сидевшем в огромном кресле. Понял ли он все это? Может, поэтому и боялся уснуть? Иначе что заставило его отказаться от жизненно необходимого отдыха? Почему он продолжал упрямо, из последних сил сидеть в гостиной, в окружении людей, когда с разбитой головой и поврежденным запястьем должен был лежать в постели? Не по этой ли причине с приходом Ангуса Бердвуда напряжение в комнате заметно спало? Пока Ангус рядом, с Максом не могло случиться ничего плохого.

– Твой отец здесь? – донесся голос Изы, странным образом отражая ход мыслей Берди.

В темных кустах возникло лицо тетушки Доры: она пригнулась и раздвинула ветки, чтобы рассмотреть, кто стоит на лестнице.

– Да, – отозвалась Берди.

– А мне никто не сообщил, что Ангус собирается приехать! – воскликнула Иза. – Очень хорошо! Я так рада! Сейчас приду.

Лицо внезапно исчезло, но вскоре Берди заметила на центральной дорожке соседского сада статую Свободы и открыла калитку.

– Спасибо, дорогая, – проворковала Иза, отряхнула руки о юбку и поправила седые волосы. – Туда и обратно, туда и обратно, как сказала актриса епископу.

С заметным усилием она начала подниматься по лестнице, а Берди с недоумением наблюдала за ней. Настроение этой удивительной женщины менялось как ветер в океане. На вечеринке Макс назвал ее бешеной змеей. Бешеная как лиса, уточнил Ангус. Не исключено, что оба сравнения верны. В том-то и заключается сложность. Слишком много правд. Слишком много различных точек зрения.

Берди села на ступеньку и задумалась, попытавшись вернуться к началу истории. Предположим, Мэй никуда не убегала. Но когда Макс в начале седьмого вошел в спальню, записка лежала на туалетном столе, а изумруды исчезли. Следовательно, записку подложил тот же самый человек, который забрал ожерелье, желая создать иллюзию побега. Но записка была настоящей. Берди попыталась вспомнить и даже закрыла глаза, чтобы представить аккуратный округлый почерк:

«Я принесла тебе неприятности. А теперь и твоему дому. Мой муж – плохой человек. Понимаю, что должна уйти. Прости. Мэй».

Даты не было, и обращения тоже. Разумеется, возникла уверенность, что написана она в пятницу и адресована Максу, однако Мэй могла написать ее кому-то другому в четверг вечером, когда появился Уоррен Дейли. Получив послание, этот «другой» должен был поверить, что Мэй больше не будет мешать. Вскоре выяснилось, что Макс «все уладил» и свадьба состоится. Разочарованный адресат увидел, что Мэй направилась в сад, выследил ее и убил. Записку подложил, а изумруды забрал, чтобы навести на мысль о побеге, уверенный, что тело не найдут.

Налицо все признаки импульсивного преступления, мгновенного действия, впоследствии, возможно, вызвавшего глубокое раскаяние. Берди ясно представляла, как развивались события. Захлестнула волна гнева и горького разочарования. Вокруг густой, непроходимый сад – молчаливый и неподвижный. Тонкая шея девушки обнажена и обхвачена кожаным ремешком. Одним молниеносным движением пальцы проникают под ободок, дергают за него и с силой натягивают. Борьба продолжается лишь секунду. Жемчужный гребень отлетает в сторону, черные волосы рассыпаются. Легкое тело падает на листья, под куст жасмина. Убийца осознает преступление и в панике убегает. Лихорадочно обдумывает путь к спасению. Вспоминает о записке, пробирается в спальню, кладет на туалетный стол листок бумаги, а изумруды забирает. Конец. Мэй исчезла. Убежала и от мужа, и от позора. Все взгляды направлены в сторону от дома, в сторону от сада – на улицы, ведущие в квартал Парадиз.

А потом Берди нашла труп. Записка сразу стала нелепым излишеством, а изумруды превратились в опасную улику. Полиция уже проверила мусорный бак – следовательно, изумруды можно отправить туда. Завтра бак выкатят на улицу. Вечер воскресенья считается в «Третьем желании» «мусорным». В понедельник на рассвете с грохотом и скрипом приедет грузовик с краном, и содержимое бака бесследно исчезнет в его недрах. Изумруды растворятся в пространстве.

Горькая ирония: логичный план разрушил Уоррен Дейли, когда в поисках еды совершил налет на бак, нашел булочки, в которых прятались драгоценные украшения, и оставил их полицейским.

Берди запустила пальцы в густую копну волос. Жарко, душно, даже в тени дышится с трудом. Скоро она вернется в дом и сделает то, чего все это время старательно избегала, – сосредоточится, снова проанализирует ситуацию и найдет единственно верный ответ на главный вопрос: кто убил Мэй Тран?

Дуглас? Тоби подозревает его. Да он и представляется вероятным виновником преступления. Солгал о своих передвижениях в пятницу вечером. Более того, энергичное заступничество Триш доказало лишь то, что в «Третье желание» Дуглас вернулся разочарованный, в гневе. В подобном настроении безмятежно гулявшая по саду Мэй – невеста отца, потенциальная мать его будущих детей, а в перспективе хозяйка огромного состояния – могла показаться воплощением и виновницей неудавшейся жизни. Дуглас силен и в то же время импульсивен. Если Мэй хотя бы слегка задела его самолюбие, пусть и в своей тихой манере, ему ничего не стоило прийти в ярость и придушить ее двумя пальцами.

Не исключено, что записку Мэй адресовала именно Дугласу как сыну Макса. Мэй могла решить, что объясниться следует именно с ним, тем более что в тот же день Дуглас обращался к ней с предложением интимного характера. Его версию данной истории до сих пор никто не слышал. Очевидно, Мэй рассказала Максу далеко не все. Дуглас мог подложить записку и забрать драгоценности, а вернувшись домой, поднялся к себе, чтобы переодеться после дождя, и по пути в свою комнату заглянул в расположенную возле лестницы спальню Макса.

И все же сегодня утром Дуглас явился в умиротворенном настроении, переполненный радостью воссоединения с потерянным сыном и даже грубоватой нежностью к отцу, лишь вчера от него отрекшемуся. И что же, после этого он вышел на лестницу и подстроил отцу ловушку? Неужели Дуглас обладает столь выдающимися актерскими способностями?

Все торговцы – в определенной степени актеры, а умением обманывать Дуглас отличался с детства. Однако сценарий с его участием разваливался при мысли о капкане. Да, он мог позвонить от имени Изы, но вот положить на ступеньку длинную гибкую ветку – вряд ли, поскольку в то время отсутствовал – во всяком случае, его никто не видел.

Иное дело – Бервин. Она находилась дома. Утром выходила, чтобы выбросить в мусорный бак бумаги, а заодно могла спрятать изумруды и организовать опасное препятствие. В студии стояли параллельные аппараты как частной телефонной линии, так и обычной, городской. Бервин могла позвонить Уэнди из студии и грубо подделать голос Изы, зная, что та разбираться не станет, а сразу бросится к отцу, кто бы что ни говорил.

Бервин работала над портретом Мэй. Она заслужила собственную известность. Макс до сих пор оставался ее мужем. Вероятно, Мэй обратилась именно к ней, чтобы извиниться и объяснить решение покинуть дом. Днем Бервин писала портрет Мэй, а после сеанса, вместо того чтобы по обыкновению размышлять над образом, могла выйти в сад и там, встретив свою модель, убить. После этого уже ничего не стоило положить на туалетный стол записку и забрать изумруды.

Бервин мало говорила, но остро, сильно чувствовала. Отношения между Максом и Мэй вызывали у нее протест и отвращение. К тому же законная жена, смещенная девушкой вдвое моложе ее, теряла огромные деньги, которые унаследовала бы, сохранив официальный статус. Но знаменитая художница и сама заработала немалое состояние, а деньги ничего для нее не значили. И еще одно: если не считать Бервин талантливой актрисой, то она искренне подтвердила пророчество, высказанное Изой на вечеринке, сразу после объявления о помолвке: через полгода Макс охладеет к Мэй, пожалеет об опрометчивом поступке, заплатит щедрые отступные и вернется к прежней жизни. Данное обстоятельство тоже казалось ей отвратительным.

Но если так, зачем убивать Мэй? Почему бы не набраться терпения и не переждать смутное время? Из-за запланированных детей? Нет, Макс и прежде без сожаления бросал детей, когда терял интерес к их матерям. Ничто не мешало ему сделать это снова. И тогда все стало бы как раньше.

Вот только в сценарий опять не вписывалась ветка на лестнице. Берди не могла поверить, что Бервин способна совершить покушение на здоровье и жизнь Макса. Написанный ею портрет доказывал, что она видела этого человека дерзким, уверенным и сильным, умело скрывающим слабость и страх. Таким она любила его, уважала, восхищалась им и не причинила бы ему увечье. А от смерти Макса Бервин ничего не приобретала, напротив – теряла все. Она хорошо понимала мужа и видела, что его чувства к ней все еще сильны и глубоки, несмотря на увлечение Мэй. Пока Бервин жила в «Третьем желании», работая над портретом, любовь Макса к ней окрепла, приобрела новый импульс. Судя по всему, она планировала оставаться в доме вплоть до предсказанного конца царствования Мэй.

То же самое относится и к Уэнди, потрясенной и подавленной предстоящей женитьбой отца. Она мечтала вернуться в «Третье желание», чтобы позаботиться о вышедшем на пенсию одиноком стареющем Максе. Вероятно, даже планировала перенести кукольные проекты в светлую, просторную, прелестную мастерскую Бервин. Когда Мэй вышла на прогулку, Уэнди сидела в своей комнате, сортируя отцовские документы и фотографии. Ничто не мешало ей встать, подойти к окну и заметить, как самозванка направляется в сад. Она советовала брату серьезно поговорить с девушкой, но могла бы спуститься сама и внезапно увидеть способ избавления семьи от угрозы. Не исключено, что записка Мэй адресована именно Уэнди, ведь это она наняла экономку. А после появления Уоррена Дейли она же сокрушалась о грядущем шуме в прессе, позоре и скандале.

Зайти в спальню отца, оставить записку и забрать драгоценности Уэнди ничего не стоило – так же как Дугласу и Бервин. Подобно Бервин, утром она выходила к мусорному баку и подложить роковую ветку тоже могла.

Но подложила ли? Убивать отца Уэнди ни в коем случае не хотела, потому что обожала его. До такой степени, что вся ее жизнь вращалась вокруг Макса. А телефонный звонок? Каким образом ей удалось бы организовать подлог? Домашний телефон действительно звонил, а параллельного аппарата, как у Бервин, у Уэнди не было.

Иза? Всегда Иза. Она бы тоже осталась рядом с Максом после того, как Мэй утратила бы очарование и притягательность. Иза не сомневалась в мимолетности очередного романа Макса и даже не считала нужным скрывать свою уверенность. Смогла бы Иза убить Мэй из-за главного мужчины своей жизни? В каком-то смысле ее склад характера прямо указывал на преступление: склонность к вспышкам ярости, импульсивность и своеобразная жестокость, – однако к безумству Макса Иза относилась с откровенным цинизмом, а вот присланный им букет из дельфиниумов и лилий воспринимала с нежностью, искренне разделяя неугасимую душевную привязанность, пусть далеко не безоговорочную. Трудно представить, что Иза способна на убийство из ревности. А главное, в роковой час Берди сама сидела у нее в гостиной и мило беседовала с хозяйкой. Если полиция не ошиблась в определении времени преступления, что маловероятно, то Иза вне подозрений.

Берди продолжила рассуждения. Алиби всегда сомнительны. Необходимо бесстрастно проверить все пункты. Возможно ли, чтобы Мэй адресовала записку Изе? Да. В конце концов, муж Мэй работал именно у нее. Иза безжалостно обвиняла Макса в том, что ради молодой любовницы он предал и семью, и друзей. Она единственная с самого начала не скрывала мыслей и чувств, откровенно выражая то, о чем думали остальные.

Но ведь Иза не могла положить на стол записку и забрать изумруды. Берди удобнее устроилась на жесткой каменной ступеньке, размотала цепь событий в обратном направлении и с удивлением поняла, что ошиблась. В пятницу вечером, явившись в «Третье желание» на обед, Иза сразу поспешила наверх, чтобы позвать Бервин и Уэнди. Именно она сообщила Максу, что Мэй нет в спальне. Чтобы положить на стол записку, хватит доли секунды, а взять драгоценности и того проще – достаточно молниеносного движения.

Иза имела постоянный доступ в «Третье желание» – через провисшую проволочную сетку. Ей ничего не стоило выбросить изумруды в мусорный бак. Использовать для этой цели собственный контейнер было опасно: вдруг найдут? Также не составляло труда положить на лестницу длинную ветку, а потом вернуться домой, позвонить и попросить о помощи. Правда, сама Иза заявила, что не звонила, но ее утверждение ничего не значит.

Если Бервин не актриса, напомнила себе Берди, то Иза способна сыграть любую роль. Вот только мотив слабоват да и алиби железное: во время убийства мисс Траби сидела дома и сплетничала с гостьей, то есть с ней самой.

Берди лениво прихлопнула комара. Здесь, в полумраке и влажном тепле, зловредные твари выводились тысячами, если не миллионами. Каждая комариха несет в своем теле ни много ни мало сто сорок яиц. Каждая лужица полна личинок. Даже пауки не способны размножаться с подобной скоростью. Но достаточно пустых рассуждений о природном балансе. Пора вернуться в дом. На улице жарко, душно, и комары сжирают заживо. Однако прежде чем убежать в прохладу кондиционера, необходимо вспомнить еще об одном человеке.

Макс. Если не считать Уоррена Дейли, то он теснее остальных связан с Мэй эмоционально. Следовательно, согласно статистике, в наибольшей степени склонен к убийству. Макс импульсивен, страстен, сообразителен и хитер. Теоретически он так же легко, как и остальные, мог совершить все действия. Правда, существовали две небольшие проблемы. Первая: вряд ли Макс подстроил бы ловушку самому себе. Вторая: совершить преступление он не мог физически, поскольку в то время сидел в кабинете и начитывал по телефону программу для вечернего эфира. Процедура повторялась каждый будний день, без отступлений от графика и исключений, с четырех часов до десяти минут шестого. Техники сами звонили Максу, и сместить время он не мог. Если бы под вымышленным предлогом Макс договорился об изменении времени записи, то данные попали бы в обязательную регистрацию и могли быть проверены. Берди не сомневалась, что Тоби наверняка это сделал. Для детектива уголовной полиции это рутинная работа, да и со статистикой он знаком не понаслышке.

С противоположного конца сада донесся тихий звук. Берди привстала на цыпочки, вытянула шею и попыталась рассмотреть, что там происходит. Открылись ворота. Шурша колесами по гравию, на дорожке появилась аккуратная машина Уэнди и медленно направилась к дому. Ворота закрылись. Дуглас вернулся. Тоби отпустил его, во всяком случае пока. Берди поднялась со ступеньки и двинулась вниз по лестнице, к калитке. Макс мог каким-то образом обмануть систему. Пока непонятно, как именно, но все-таки мог. Как и в случае с Изой, алиби следует игнорировать. Хорошо, допустим. Как сказала Бервин, Макса могла потрясти бесчестность Мэй, и он впал в ярость. Подобное развитие событий вероятно. Притворяясь, будто все в порядке, дождался пятницы, чтобы отвести от себя подозрение и создать видимость побега. Но для исполнения данного плана необходим хладнокровный расчет: убийство пришлось отложить на сутки. Берди покачала головой. Нет, не сходится. Макс способен бесконечно обдумывать, как достичь желанной цели, вывести на чистую воду врага, тонко и безжалостно отомстить, но невозможно представить, чтобы он заранее задумал схватить девушку за горло и удушить. Это не тот Макс Талли. И это не то преступление. Не вписывается в общую картину.

Так же как и нынешнее состояние Макса. Он разбит, потрясен. Даже гениально одаренный артист не в состоянии так изобразить горе. Разве мог бы Макс настолько глубоко переживать, если бы сам хладнокровно спланировал и совершил преступление? Леди Макбет – да. Но Макс не леди Макбет.

Над головой, в кронах деревьев, защебетали попугаи. Берди прищурилась и попыталась рассмотреть птиц сквозь листву, однако в ослепительно-белом свете ничего не увидела. Если уж и поместить Макса в мир Шекспира, то только не в трагедию. Наверное, подойдет «Буря». Макс в роли Просперо, Ариэля и Калибана, слившихся в единое целое. В таком случае Уэнди – это Миранда? Господи, нет. А вот Мэй могла бы… Если Мэй…

Берди нетерпеливо тряхнула головой. Мысли снова и снова возвращались к Мэй. Перед глазами возникло точеное бледное лицо. Невинная жертва или изощренная интриганка? Сколько раз уже она задавала себе этот вопрос? Почему так важно понять истину? Берди знала почему. Найти ответ – значит, отыскать центральный элемент, вокруг которого выстроятся остальные звенья. Записка, изумруды, ловушка для Макса. Изумруды. Ловушка для Макса… Берди устало потерла лоб. Нет, не получается.

Она быстро пошла к дому. Голова кружилась. Имена и лица произвольно выплывали из хаоса и растворялись в пространстве. Макс, Иза, Уэнди, Бервин, Дуглас… все вероятно и в то же время невероятно… Дуглас, Бервин, Уэнди, Иза, Макс… Это не чужие люди, не шахматные фигуры, которые можно произвольно передвигать по доске. Все знакомы с детства, каждый давно стал маленькой частью жизни самой Берди, а потому сознание отказывалось чувствовать в ком-либо из них опасность, более характерную для незнакомца.

И все-таки кто-то в этом доме смертельно опасен. Один-то из обитателей «Третьего желания» – преступник. Убил, а значит, сможет убить снова. Кто же? Кто? Картины, лица, факты, эпизоды двух последних дней, события трех последних недель… телефонный звонок, звук голоса. Бервин перед картиной. «Пространство так же важно, как линия». Неизвестное так же важно, как известное. Эпизоды и факты соединяются, расходятся, собираются в ином порядке. Лицо Мэй… изумруды… ловушка для Макса… Внезапно в сознании словно что-то щелкнуло, и разрозненные фрагменты мозаики сложились в единое целое. Все загадки мгновенно получили ответы. Хаос трансформировался в мрачный, угрюмый порядок. Разве так бывает? Берди не поверила, заставила себя усомниться. Отрывки вновь закружились и сложились в ту же тягостную, однако цельную картину. Значит, вот так все и произошло? И все-таки оставалось что-то еще… гнетущее. Надо посмотреть с другой стороны…

Берди медленно поднималась по лестнице. С каждым шагом океан шумел громче, воздух становился соленее и свежее. Она обернулась и взглянула на сомкнувшийся за спиной сад – влажный, душный, темный. Как тяжело дышится там, внизу! Испарения обволакивают, наполняют рот и нос, застилают глаза, погружают мысли в густой туман. Берди остановилась на покрытой красным гравием террасе, жадно вдохнула свежий воздух и двинулась к дому.

И в тот самый момент, когда она поставила ногу на нижнюю ступеньку крыльца, фрагменты картины вдруг перевернулись, сдвинулись, скользнули на свои места и замерли в неподвижности, создав ясное, простое, неопровержимое, очевидное целое. Берди заморгала от неожиданности. Теперь она точно знала…

Глава 15

Берди стояла не двигаясь и вдыхала приторный аромат гардений. Она знала, кто убил Мэй Тран. Знала, кто подложил на лестницу длинную гибкую ветку. Факты говорили сами за себя. Оставалось лишь убрать заблуждения, предположения и ошибочные выводы. Факты, как четкие линии на белом листе, очерчивали портрет убийцы, однако, подобно созданному Бервин портрету Мэй, этот образ тоже оставался незавершенным. Берди задумалась. Общая картина прояснилась, а вот важные детали до сих пор отсутствовали. Даже сейчас кое-какие мелочи не поддавались анализу. Вероятно, вскоре и они встанут на свои места. Больше всего тревожило то, что доказать вину убийцы не представлялось возможным. И, что еще хуже, Берди не была уверена, что хочет найти доказательства.

Она поднялась на крыльцо и собралась нажать кнопку звонка. Можно просто забыть об убийстве, тем более что никаких официальных обязательств не существует. Нанятый Триш опытный адвокат непременно вытащит Дугласа – если дело вообще дойдет до суда, что сомнительно. Улики настолько слабы, что без признания вины не выдержат и развалятся. Тоби скоро поймет несостоятельность подозрений, и дело тихо угаснет, так и не достигнув логического завершения. Ничто не мешало Берди сегодня же уехать домой, оставив «Третье желание» и его обитателей на волю судьбы, но она мужественно отвергла искушение. Люди не смогут жить спокойно: мрачная тень нераскрытого убийства навсегда нависнет над домом. Отныне и впредь они будут сознавать, что кто-то из близких лицемерит – тот, кто переступил роковую черту, отделяющую гнев от истребления. Этот человек опасен. Убив однажды, не остановится перед новым преступлением. А ей придется жить дальше, храня в душе мрачную тайну. Тоже постоянно лицемерить, скрывая свою осведомленность. Следить, чтобы ни члены семьи, ни Тоби, ни отец ничего не заметили.

Берди нажала кнопку. Уэнди открыла дверь, и она вошла, рассеянно почесывая покусанные руки.

– Комары тебя сожрали, Верити Джейн. – Уэнди укоризненно покачала головой. – Сейчас принесу каломин.

– Нет-нет, не беспокойся. Само пройдет, – произнесла Берди, однако Уэнди уже отправилась исполнять миссию сестры милосердия.

– Иди сюда, дорогая, и что-нибудь выпей! – пригласила Иза.

Берди дождалась возвращения Уэнди, с благодарностью приняла лосьон и ватный тампон и вслед за ней подошла к окну, где Ангус сидел вместе с Максом, Изой и Бервин. Дугласа не было. Наверное, спрятался наверху или в кухне.

Берди окинула взглядом присутствующих. Странно. Теперь, после ее озарения, все предстали в ином свете. Но они-то об озарении не подозревали. Им она казалась прежней Верити Джейн Бердвуд. Она примостилась на краешке дивана рядом с отцом, и тот ласково похлопал ее по коленке.

– Девочка очень похожа на тебя, Ангус, – проговорил Макс. Осунувшийся, постаревший, он безвольно распластался в кресле. – Во многих отношениях.

– Неужели? – Отец с участием посмотрел на друга. Беспокойство выдавала лишь легкая складка между бровями, никем, кроме Берди, не замеченная.

Макс улыбнулся:

– Холодна как лед и крепка, как закаленная сталь. Мозги как компьютер. – Он вздохнул. – Всегда надеялся, что они с Дугласом найдут общий язык. Помнишь, как в прежние дни мы любили рассуждать об этом?

Ангус промолчал, а Берди поморщилась и принялась мазать комариные укусы розовым лосьоном. Запах мгновенно напомнил о каникулах и пляже.

– Комары обожали Берди, – бормотал Макс. – Помнишь, Ангус? Помнишь, как однажды из-за этого мы потеряли Дугласа?

– Разве такое можно забыть? – улыбнулся тот.

– А ты, девочка, помнишь? – обратился Макс к Берди.

Она покачала головой, потому что не помнила и не интересовалась событиями далекого прошлого так же, как и все остальные. Однако Макс настаивал и, несмотря на общее равнодушие, собирался рассказать свою ностальгическую историю. Для чего? Чтобы отвлечься от нынешних забот? Доказать свое положение? Доставить себе удовольствие? Объяснить мог лишь сам Макс.

– Дугласу было полтора года, – начал он, – а Берди, наверное, восемь. Ангус и Джейн устроили вечеринку в Палм-Бич, где снимали летом дом. Мы с Ингрид приехали и зачем-то притащили с собой Дугласа. По-моему, одна нянька уволилась, а другую еще не нашли. Уэнди…

– Меня отправили в теннисный лагерь, – угрюмо подсказала Уэнди. – Ингрид настояла. Там было ужасно.

– Да, – кивнул Макс. Думать о детских неприятностях дочери ему явно не хотелось. – Так вот, Берди спала на большой кровати, и мы положили Дугласа рядом с ней. Комаров было полно, поэтому натянули вокруг кровати сетку. Помнишь, Ангус? А сами ушли и забыли о детях. Считали, что они в безопасности.

– И что же случилось? – заинтересовалась Берди. Странно, но эту историю ей не приходилось слышать.

– Через несколько часов Ингрид решила проверить сына и увидела, что его нет! Ты сладко спишь, а он пропал, представляешь? Разумеется, она начала метаться в панике и кричать, что ребенка украли и убили. Меня найти не смогла, потому что мы с Джейн ушли на пляж, чтобы поговорить наедине и немного проветриться…

Берди заметила, как сверкнули глаза отца, и ощутила тяжесть в груди. Теперь ясно, почему он никогда не рассказывал об этом. Мама и Макс. Скорее всего ничего серьезного не произошло: дальше флирта отношения не продвинулись, – однако ночной прогулки по пляжу хватило, чтобы на душе остался осадок. Берди постаралась скрыть чувства от отца и ободряюще улыбнулась Максу, показывая присутствующим, что снисходит к слабости старика, позволяя предаться приятным воспоминаниям. А повествование тем временем приближалось к кульминации.

– Ингрид кричит во все горло, я сломя голову мчусь. Все начинают искать в саду, на пляже, собираются звонить в полицию. А Ангус… Догадайтесь, что делает Ангус? – Макс театрально вскинул брови и обвел всех взглядом победителя. – Ангус отправляется в спальню, смотрит на кровать, размышляет и переходит к дальнему краю, где должен спать Дуглас, но где его нет. И зовет меня. А когда я подхожу, просто показывает пальцем. На Дугласа! Малыш перевернулся во сне и закатился в щель между краем кровати и заправленной москитной сеткой. Он там спокойно лежал, а мы как бешеные носились вокруг. Посмотреть внимательно догадался только Ангус. – Макс закрыл глаза и помолчал, потом добавил: – Спокойный, хладнокровный, логичный старина Ангус, нашел для меня Дугласа, а вот теперь его дочь так же нашла Мэй.

В комнате воцарилось гнетущее молчание. Веки Макса дрогнули, глаза открылись.

– Немного логики. Логика и здравый смысл. Оба качества свойственны Бердвудам. В нашей семье и то и другое начисто отсутствует. – Макс посмотрел на Берди. – Жаль, дорогая, что здравый смысл помешал тебе сблизиться с Дугласом. Видит Бог, светлая голова рядом парню очень бы пригодилась.

– У Триш тоже светлая голова, – заметила Бервин, сидевшая в уголке дивана, рядом с креслом Макса. – И она определенно рядом с Дугласом.

– Что ж… – Макс пожал плечами, беспокойно сменил позу, пристально посмотрел на Берди и неожиданно спросил: – Что ты обо всем этом думаешь?

Она долго молчала, не зная, что сказать, и остро ощущая растущее напряжение отца.

– Я… думаю, что у полиции недостаточно доказательств, чтобы выдвинуть обвинение против Дугласа, – пробормотала Берди.

– Разумеется, недостаточно, – презрительно усмехнулся Макс. – В полиции собрались дураки. Мы как раз говорили об этом до твоего прихода. Знаешь, что Дуглас уже вернулся домой? Сейчас делает себе сэндвич в кухне. Копы даже не покормили его. Негодяи. – Он перевел взгляд на океан. – Уже поздно, темнеет. – Потом снова посмотрел на Берди и нахмурился. – Но каково твое мнение? У тебя должна быть собственная версия, ведь события развивались в твоем присутствии. Ты видела каждого из нас и с каждым общалась. Даже сказала, что полиция подозревает в убийстве кого-то из обитателей дома. Бервин и Иза с тобой согласны. Так кто же?

– Макс, отдохни, – посоветовал Ангус Бердвуд.

Однако тот сдаваться не собирался. Усталые глаза поблескивали за стеклами очков.

– Нет. Я действительно хочу знать. Твоя дочь, Ангус, частный детектив. Несносный Тоби – ее старый приятель. Так кто же нам поможет, если не она? – Макс с трудом выпрямился в кресле, подался вперед, ободряюще улыбнулся и велел: – Ну же, девочка! Не молчи! Что говорит компьютер? Необходимые данные заложены уже несколько дней назад. Ты не просто так гуляла в саду, а размышляла, вычисляла. Так выдай же результат. Зачем тянешь, чего дожидаешься? – Несмотря на шутливый тон, его пальцы на подлокотниках кресла побелели от напряжения. Берди приняла решение и посмотрела ему в лицо.

– Очень похоже на вашу историю с москитной сеткой. Достаточно непредвзято взглянуть на события и понять, что происходило в действительности, а не ограничиваться тем, что лишь кажется. Вы видите пустую кровать и думаете, будто там никого нет. А на самом деле кто-то есть, просто не в той точке, куда вы смотрите. Слышите звук телефона и решаете, что кто-то вам звонит, но вполне возможно, что ошиблись номером или кто-то организовал обратный вызов, желая ввести вас в заблуждение. Люди часто пользуются данной услугой, чтобы проверить свой телефон или разыграть кого-то из друзей. Увиденное и услышанное простодушно принимаете за чистую монету, хотя то, что осталось незамеченным, может оказаться таким же важным для правдивой картины событий. – Берди поморщилась. – Честное слово, Макс, больше ничего не могу сказать, до тех пор пока не встречусь с Дэном Тоби. А произойдет это не раньше сегодняшнего вечера.

Уэнди недовольно заворчала, но замолчала при первом же строгом взгляде отца. На пороге кухни, доедая сэндвич, появился усталый, изрядно потрепанный Дуглас.

– Что здесь происходит?

– Ничего особенного! – воскликнула Иза. – Берди только что сообщила, что знает, кто убил Мэй, но пока сказать не может.

Ангус Бердвуд поднялся. На утомленном лице застыло угрюмое выражение.

– Иза, веди себя прилично! Макс, так нечестно. – Он повернулся к дочери: – Почему бы тебе не поехать со мной? Вместе пообедаем.

Берди отлично понимала, что таким способом отец настойчиво рекомендует ей спастись бегством. А ведь это последний шанс. Она опустила голову и беззаботно произнесла:

– Пап, честное слово, не могу. Прости. В девять часов встречаюсь в «Парадизе» с Дэном. Давай пообедаем вместе завтра, хорошо?

С видимым усилием сохраняя внешнее спокойствие, Ангус кивнул:

– Договорились. Отлично. – Он немного помолчал и обратился к хозяину дома: – Что ж, Макс, мне пора. – Протянул руку для прощания, и Макс пожал ее, насколько хватило сил. Их взгляды встретились. – Постарайся успокоиться, – пробормотал Ангус и отвернулся. – Всем до свидания.

– До свидания, дорогой, – отозвалась Иза. – Пожалуй, я тоже скоро пойду. Благослови тебя Господь.

– Спущусь вместе с тобой, пап, – предложила Берди. – Ничего, что снова перегреюсь, потом искупаюсь.

Вслед за отцом она направилась к двери. От волнения и сознания предстоящей опасности в голове словно гудел пчелиный рой.

– Что за игру ты затеяла? – спросил Ангус, шагая вниз по лестнице. – Совсем на тебя не похоже.

Берди промолчала. Они подошли к выходу. Чтобы калитка не захлопнулась, Берди предусмотрительно воспользовалась оставленной полицейскими половинкой кирпича. Возле машины отец снова хотел что-то сказать, однако она предостерегающе подняла руку.

– Ни о чем не спрашивай, пап. Пожалуйста.

Ангус покачал головой:

– Сумасшедшая. Если не хочешь отвечать, не буду задавать вопросов. Ни единого. Но все-таки хочу кое-что заметить. Так, на всякий случай. Макс нанял тебя не для того, чтобы ты разоблачила убийцу Мэй, а чтобы помогла найти автора угрожающих писем. Ты ему ничего не должна, и он не имеет права взвалить на тебя такую ответственность. Он не в себе и не осознает последствий собственных поступков. Едва соображает, что говорит. Ты это поняла?

Берди кивнула.

– Если бы удалось побеседовать с ним наедине! Но эти несносные женщины постоянно торчат рядом, а при них, разумеется, он всерьез разговаривать не будет. – Ангус нахмурился. – Утром, по телефону, я выудил из него несколько внятных слов. Надеялся, что при встрече, без свидетелей, получится лучше, но вокруг толпа! Проклятье, Макс совсем плох. Мне доводилось и прежде видеть его не в форме, но не до такой степени. Мне это совсем не нравится. – Ангус сокрушенно покачал головой и продолжил после долгой паузы: – Он умеет вести себя отвратительно. Знаю. Самовлюбленный эгоистичный тиран. Был плохим отцом своим детям. И, наверное, назвать его хорошим мужем тоже нельзя. Найдутся люди, которые заявят, что он заслужил все, что получил, но только не я. Макс не заслуживает таких страданий. То, что он сделал со своей жизнью… Во время работы над книгой он что-нибудь сообщил о своем детстве?

– Совсем мало. Только то, что я уже знала. Да и незачем. Все уже описано. О трудном детстве Макса слышал каждый.

– Каждый слышал лишь то, что он считал нужным рассказать. У него есть любимый репертуар. Всем известно, что парень рос в бедности, мать с трудом тянула его. А об отце ты что-нибудь знаешь?

– Макс вырос без отца.

– Не совсем так. Примерно до двенадцати лет отец присутствовал. Агрессивный алкоголик. Макс его ненавидел, поэтому никогда о нем не вспоминал. Мне рассказал о нем в тот вечер, когда умерла твоя мама. Пришел к нам домой, и мы очень много выпили. Не знаю, почему он решил поделиться. Предупредил, что впервые об этом говорит. Видимо, хотел разделить горе, если понимаешь, что это значит. Или по-своему просил прощения за то, каким стал. Они с Джейн… отношения всегда были сложными. – Ангус взглянул на свои маленькие полные руки. – Люди такие, какие есть. Или принимай их целиком, или держись в стороне. Для меня Макс оставался Максом. А Джейн – Джейн. Я ее знал и любил такой, какой она была: красивой, интересной, полной жизни, любящей жизнь. Она подарила мне счастье, а с ее смертью умерла и часть меня. Вот так. Максу не было нужды рассказывать мне что-либо.

Берди с трудом дышала. К глазам подступили слезы, и пришлось изо всех сил сжать кулаки. Она никогда не плакала. В груди застрял комок. Казалось, в эту минуту распахнулась дверь в маленькую темную комнатку, стоявшую закрытой. Она попыталась стряхнуть оцепенение. Лицо отца оставалось спокойным: Ангус не подозревал, как действуют на нее его слова. Думал, что, подобно ему самому, дочь давно смирилась с положением вещей. Но когда умерла Джейн Бердвуд, Верити была ребенком. Думала по-детски, подчиняясь странной детской логике. Жила образами и грезами, не задавая сложных вопросов, особенно в отношении мамы. И вот сейчас она заморгала, сглотнула слезы и нахмурилась, пытаясь отогнать боль, отвернуться от тяжких чувств. А Ангус продолжил мягко и спокойно:

– Мать Макса была маленькой смуглой усталой женщиной. На улице ты бы прошла мимо, не обратив на нее внимания. Однажды он показал мне фотографию, которую прежде никто не видел. Наверное, когда-то она была хорошенькой, но к этому времени уже окончательно утратила привлекательность. Максу там лет десять-одиннадцать, он уговорил ее сфотографироваться и сам заплатил уличному фотографу из заработка газетного разносчика. Трогательная картинка. Тощий мальчик широко улыбается в объектив и обнимает маму так, словно поддерживает. Кажется, слышны его слова: «Улыбнись, мам!» – но мама не улыбается.

Отец жил с ними время от времени, пропивая заработки жены и сына. Мать работала уборщицей, а Макс разносил газеты…

Ангус помолчал, грустно улыбаясь каким-то своим воспоминаниям. Когда немного подрос, придумал способ защиты семейного бюджета: выпилив в полу своей комнаты тайник, прятал деньги под половицу. Отец валялся пьяным, бил и терроризировал обоих, а потом снова исчезал на несколько месяцев.

Макс признался, что больше всего на свете – больше побоев и бедности – ненавидел ощущение полной беспомощности перед негодяем, невозможность прекратить унижение, грабеж. Он уговаривал маму уехать. Надеялся, что на новом месте удастся начать новую жизнь. Убеждал, упрашивал. Накопил денег на переезд. Бедный мальчик.

Ангус обернулся и посмотрел на высокую каменную стену, за которой возвышался окруженный деревьями дворец Макса Талли.

– Но мать была слишком напугана и не находила сил что-либо предпринять. Не могла бороться за себя и за сына. Как Макс ни старался, сдвинуть ее с места так и не сумел.

Тот день, когда пришли полицейские и сообщили, что отца убили в пьяной драке, стал самым счастливым в жизни Макса. Но вскоре случилась трагедия: через год умерла мать. Не пережила какой-то банальной болезни – воспаления легких или чего-то подобного. Макс сказал, что ей просто не хватило воли к жизни. Она не хотела и не могла постоять за себя и оттого умерла. А он остался один. И тогда понял, что всегда был одинок.

Берди вспомнила его портрет в гостиной. Одинокий Макс. Взрослый человек, в душе которого все еще живет ребенок. Как и в каждом из нас. Вот только прежде она не понимала этого.

– Что Макс сказал тебе сегодня утром, по телефону? – спросила она. – Почему ты приехал?

– Сказал, что сходит с ума, – просто ответил отец. – И больше почти ничего, только попросил навестить его. Поэтому я и приехал. Думаю, не зря. Одно плохо: я начал волноваться не только за него, но и за тебя. – Ангус постучал ладонью по капоту. – Что мне с тобой делать?

– Что делать? – повторила Берди. – Только одно: ехать домой и не волноваться. Поверь: я отлично знаю, чего хочу.

Действительно ли она знала, чего хочет? Через полчаса Берди сидела в гостиной в одиночестве и размышляла. Однако сомневаться уже не приходилось. Решение принято. Колеса пришли в движение. Оставалось лишь играть роль и надеяться. Она посмотрела на тускнеющее небо. Почти шесть часов. Обычно в «Третьем желании» в это время подавали напитки, но сегодняшний вечер не похож на другие. Макс лег в постель. Дуглас наконец начал собирать вещи, решив провести ночь в мотеле. Уэнди поднялась в свою комнату. Бервин скрылась в студии. Иза ушла, – наверное, перелезла через сетку, потому что, когда Берди вернулась, ее уже не было, а в калитку она не выходила. После всего сказанного не следовало удивляться ничему. Берди клюнула на брошенную Максом наживку и создала между собой и остальными обитателями дома пропасть, мост через которую способно перекинуть только разоблачение преступника.

Сверху доносился скрип половиц: люди ходили по комнатам, – а внизу царила тишина. Берди на цыпочках подкралась к телефону и сняла трубку. Как она и предполагала, обычного гудка не было: кто-то снял трубку с одного из дополнительных аппаратов. Теперь она не смогла бы отсюда позвонить, даже если бы захотела.

Решив освежиться в бассейне: жара еще не отступила, – Берди заглянула в квартиру экономки, надела купальник и, набросив на плечи полотенце, вернулась в кухню и прошла через холл в гостиную. Входная дверь была приоткрыта. Берди повернулась к ней спиной и направилась в противоположную сторону, к бассейну.

В полном безветрии океан притаился в ожидании. Небо хмуро, тяжело нависло, обещая грозу. После прохладного сухого воздуха в доме влажная духота на улице угнетала. Берди положила полотенце и сняла очки. Привычный мир мгновенно превратился в неведомое, опасное царство. Она понимала, что именно поэтому всегда не любила воду. Плавая, оставалась полуслепой, а потому неуверенной в себе и слабой.

Берди спустилась в глубокий бассейн и поплыла. К противоположному бортику, потом обратно. Сердце часто билось. Слух обострился. Вода попала в глаза и лишила остатков зрения. Берди вернулась и, ухватившись за лестницу, протерла ладонью лицо, прислушалась, но до ее слуха ничего, кроме шума волн и крика чаек, не донеслось. Немного успокоившись, Берди поплыла к противоположному бортику, а когда возвращалась обратно, раздался тихий звук: дверь гостиной скользнула в сторону ровно настолько, чтобы пропустить человека.

Возможно, сверх меры разыгралось воображение. Похоже на то. Берди заставила себя держать лицо в воде, несмотря на то, что очень хотелось поднять голову, напрячь глаза и увидеть того, кто вышел из дома. Она прислушалась, но новых звуков не уловила. Ничего, кроме отвратительного шума воды в ушах. Отбросив мысль переплыть бассейн еще раз, она свернула к боковой стенке и, тяжело дыша, вцепилась в бортик. Не следовало брать такой темп: ведь сто лет не плавала, к тому же нервы не в порядке. Надо отдохнуть. Берди открыла глаза, увидела склонившуюся расплывчатую фигуру и спросила, задыхаясь, хотя уже знала:

– Кто это?

Знала прежде, чем враждебная рука схватила ее за волосы, стукнула головой о кафель и принялась топить. Знала и тогда, когда вода наполнила глаза, нос и рот, так что крики превратились в жалкое бульканье, а ноги беспомощно задергались в прозрачной глубине.

Твердая ладонь удерживала Берди под водой даже тогда, когда пальцы ослабли и отцепились от бортика. Неужели это происходит с ней? Нет, невероятно. Только не с ней. Она не готова… Мысль возникла неожиданно и удивила, в то время как шум в ушах стал еще громче, а легкие заболели, требуя воздуха. Берди чувствовала, что сопротивляется непростительно слабо, – наверное, поверхность бассейна едва колышется. Еще мгновение, и придется вдохнуть. Вдохнуть воду. Нет, нельзя. Она еще не закончила… это не должно было случиться… вдруг все вокруг стало красным. Лишь красный цвет, и больше ничего. Боль в легких исчезла. Берди больше не боялась. И не удивлялась. И вообще ничего не чувствовала. Она спала, отдыхала, парила…

А вскоре ее резко, грубо разбудили. Она задыхалась, ничего не видела, мучительно хватала ртом воздух, но вместо воздуха в грудь вонзались ножи. Что такое? Кто-то на нее кричал. Громко звал по имени. Требовал что-то сделать.

– Дыши! Дыши! Да! Берди! Я же говорил! Предупреждал. Слава богу! – Хриплый голос Дэна Тоби дрожал и срывался.

Он почему-то постоянно выкрикивал ее имя, а потом перевернул на бок на жестком полу и закричал что-то другое, пока она кашляла, мучительно выплевывала воду, стонала и в агонии прижимала колени к груди, но дышала. Кто-то накрыл Берди мягким теплым полотенцем. Кто-то вытер ей лицо и надел очки. Теперь она видела мокрое взволнованное лицо Дэна – совсем близко. А за ним толпились прибежавшие на крик люди. Еще немного, и спешить было бы некуда.

Они стояли, в ужасе вцепившись друг в друга. Все были шокированы. Берди почувствовала себя виноватой и попыталась что-то объяснить, но не сумела. Губы не слушались. А если бы смогла, то сказала бы, что должна была так поступить. Иного способа не существовало. Жаль, что им пришлось это увидеть, но выбора не было.

Милсон и Барасси куда-то исчезли. Оба. Берди ничуть не удивилась. Вспомнила, как железные пальцы, вцепившись ей в волосы, толкали вниз, вниз, не позволяя освободиться, вздохнуть. Она вздрогнула. Бервин Кайт женщина миниатюрная, но ее сила – это сила отчаяния, а рука тверда и холодна как сталь.

Глава 16

– Вы знали, правда? – Голос Берди напоминал хриплое карканье.

Она вздохнула и отхлебнула горячего чая. Уэнди дала ей в руки чашку, но прежде усадила в кресло и укутала мохеровым пледом. Голова до сих пор кружилась, а грудь и горло болели. Слабость и шок – вот что она ощущала, однако в глубине ее существа расцветали умиротворение и благодарность. Чай горячий, плед теплый, она живая. Берди взглянула на отца, которого сразу вызвали в «Третье желание», и он улыбнулся, потом посмотрела на Макса.

– Вы знали, – повторила Берди обвинительным тоном.

Макс едва заметно кивнул. Глаза за стеклами очков смотрели печально.

– Думаю, что догадался бы сразу, если бы не Уоррен Дейли. Она… Бервин… всегда была очень… впечатлительной. Любые события переживала напряженно и глубоко, но особенно острые чувства питала ко мне. Всегда. Мы были невероятно близки. – Он опустил голову и неловко пошевелился в кресле. (Заерзал, мысленно определила Берди.) Ему не хотелось об этом думать, но он заставлял себя: знал, что должен высказаться, – поэтому после долгого молчания продолжил: – Но безраздельное совместное существование не устраивало ни одного из нас. Бервин постоянно твердила, что не создана для брака. Так и есть. И я тоже не создан для брака. Ни одному из нас не следовало ни с кем сближаться. Это не наш путь. Мы пугаемся. Брак… – улыбнулся он с усилием, – вреден для нашего психического здоровья.

– Не говори так, папа! – запротестовала сидевшая рядом Уэнди, но Макс лишь рассеянно погладил дочь по руке.

– Я пытался получить все и сразу. Хотел держать Бервин при себе и в то же время оставаться свободным. Много работал. Вел светскую жизнь. Делал для нее все, однако стремился сохранить дистанцию. Не допускал ни малейшего контроля. Наверное, подобный диагноз поставил бы психоаналитик. В результате Бервин едва не сошла с ума, перестала работать, но оказалась смелее меня и решилась на разрыв. Просто села в машину, уехала и не вернулась. Вскоре я понял, что так лучше. Мы встречались, хотя и не слишком часто. Я заводил подружек, но ее это не волновало. Бервин понимала, как мало они для меня значат. Мимолетное развлечение, не более.

– Старый распутник, – без тени осуждения произнесла Иза и, склонив голову, элегантно сделала глоток чаю из фарфоровой чашки.

Тоби посмотрел на нее с восхищением: воплощенная тетушка Дора.

– А потом явилась Мэй, – прохрипела Берди.

Макс кивнул:

– За неделю до вечеринки мы встретились в ресторане, и я рассказал Бервин о грядущих переменах. Она восприняла новость спокойно: решила, что я веду себя глупо. Настолько глупо, что предстоящий брак нисколько ее не встревожил. Бервин не находила в Мэй ничего интересного и привлекательного. Полагаю, как и все вы. – Макс грустно улыбнулся. – Бедняжка Мэй.

Берди заметила, что Уэнди и Дуглас тайком переглянулись.

– Поэтому я повел себя самоуверенно и нахально, – вздохнул Макс. – Наверное, снова захотел получить все и сразу. Позвал Бервин сюда под предлогом работы над портретом, чтобы держать при себе обеих. Так все оказались рядом, под присмотром: Бервин, Мэй, Иза.

Иза. Всегда и везде Иза. Берди улыбнулась.

– Вскоре я понял, что совершил ошибку, уже через несколько дней. Бервин все видит, все замечает. Она сразу осознала, что Мэй совсем другая, особенная. Бесконечные наброски не прошли даром. Когда она писала мой портрет, тоже сделала их немало. Ясно помню, как это было. Она что-то говорит. Ты что-то говоришь, о чем-то расспрашиваешь. Она впитывает твои слова, а потом они ложатся на бумагу и превращаются в… – Лицо Макса исказилось болью. – Господи! Если ее посадят в тюрьму… Надеюсь, ей разрешат рисовать и писать, правда?

В комнате повисло долгое тяжкое молчание. Наконец Ангус Бердвуд произнес:

– Бервин знала о твоем отце. – Это было утверждение, а не вопрос.

Уэнди, Дуглас и Иза посмотрели на него с удивлением. Закрыв лицо руками, Макс кивнул:

– Я рассказал ей в тот день, когда мы… когда увидел свой портрет законченным.

Бервин утверждала, будто во время сеансов они с Мэй не разговаривали, подумала Берди, но на самом деле, конечно, общались, Мэй сама призналась. После появления Уоррена Дейли Мэй написала Бервин записку: попросила прощения и сообщила, что уходит, однако уже на следующий день с облегчением поведала, что Макс вмешался и спас ее. И даже рассказала художнице, к которой прониклась доверием, о своем печальном браке. Так же как и Максу. Бервин узнала о мучительных годах побоев и унижения, услышала о побеге и поняла печальную правду: теперь Макс никогда не оставит Мэй Тран. В ней он нашел существо, нуждающееся в любви и защите. Благодаря Уоррену Дейли Макс получил способ удовлетворить свою первичную, иррациональную потребность, осуществить то, что не удалось осуществить ради матери. Мэй зависела бы от него всецело, безоговорочно. Позволила бы спасти ее и растворилась бы в спасителе, подарила бы шанс излечить ту боль, что Макс нес в душе всю жизнь.

В предвечерний час Бервин вышла вместе с Мэй в сад. Портрет все еще не имел фона. Могло ли что-нибудь подойти лучше, чем буйные заросли, где девушка любила гулять? Бервин хотела увидеть модель на фоне природы. Да, все могло случиться именно так. Иначе зачем Мэй вышла в сад в той же одежде, в какой позировала? И даже с зачесанными наверх волосами, хотя обычно предпочитала распускать их по плечам?

И вот Бервин и Мэй двинулись по саду. В какой-то момент Бервин остро ощутила жару, духоту, одиночество. Нахлынули отчаяние и гнев. Подступила ревность, которую она больше не могла сдерживать. Мэй умерла и осталась лежать под кустом, среди равнодушно вьющихся хищных лиан, а Бервин вернулась в дом, положила на стол записку, схватила изумруды и постаралась забыть об убийстве. Мэй Тран просто исчезла. Сбежала.

Но Берди обнаружила ее труп. И Мэй вернулась. Настоящая Мэй. Не хитрая, лицемерная, бесчестная, пустая, жадная самозванка, какую Бервин изобразила в оставшихся на стенах набросках, пытаясь запомнить порочной и бесчестной. Вернулась трогательно наивная, невинная, доверчивая, обманутая Мэй – такая, как на тех рисунках, которые художница смяла, разорвала и выбросила в мусорный бак.

– Едва выяснилось, что Дейли не виноват, я сразу подумал о Бервин, – произнес Макс. – Вот только ветка на ступеньке не вписывалась в общую картину… Не верилось, что Бервин способна причинить мне зло. Во всяком случае сознательно, в здравом уме. Да и сейчас не верится. – Он печально вздохнул.

– У меня этот поступок тоже никак не укладывался в голове, – заметила Берди. – Но как только я последовательно представила события того дня, ответ возник сам собой. Бервин устроила ловушку не для вас, Макс. – Она откашлялась, пытаясь прочистить заложенное, саднившее горло. – Ветка предназначалась мне. Не обязательно для того, чтобы убить: в конце концов, пролететь предстояло только половину лестницы, – скорее чтобы я серьезно поранилась и убралась отсюда.

– Зачем ей это понадобилось? – спросил Дуглас.

Он сидел на краешке стула, готовый в любой момент подняться и уйти. Дорожная сумка стояла рядом. Наверное, ждал Триш, которая обещала приехать за ним, догадалась Берди.

– Полагаю, Бервин почувствовала, что я все ближе подбираюсь к реальным событиям. Тогда она не знала, куда исчез Уоррен Дейли. Тот мог появиться с минуты на минуту и доказать, что во время убийства находился далеко от «Третьего желания», что позднее и произошло. Естественно, внимание сразу сосредоточилось бы на семье. В возможности полиции Бервин верила слабо… – Берди поправила очки и твердо встретила недовольный взгляд Тоби. – А вот я успела стать досадной занозой: обнаружила тело Мэй и развеяла миф о побеге. Торчала здесь и уже начинала задавать опасные вопросы: например, почему Мэй вышла в сад в том же костюме, в каком позировала. Да и сам лишенный жизни, пустой портрет совсем не в духе Бервин. Она попыталась оправдаться тем, что плохо знала Мэй, но почувствовала, что я не верю. Ей и прежде доводилось воплощать загадочные образы, причем блестяще. Не следует забывать, что второй приз Арчибальда художница получила за портрет Гарриета Дила.

Бервин не сумела искренне и убедительно нарисовать Мэй, потому что успела проникнуть ей в душу, понять ее характер, но не нашла сил выразить на полотне правду. И в то же время не могла убедительно солгать.

Бервин захотела избавиться от меня. Сегодня утром она услышала, что вы, Макс, разговариваете по частной линии: в студии стоят оба дополнительных аппарата. Решила, что на некоторое время путь свободен, и организовала ложный звонок по городской линии. Когда Уэнди сняла трубку в гостиной, Бервин подняла свою и, изменив голос, попросила о помощи, а затем вызвалась сходить к Изе, хотя знала, что миссию спасения я возьму на себя. Видит Бог, Бервин отлично понимает людей. И от этого становится еще опаснее.

– Ты и сама действовала опасно, – заметил Макс. – Рассказала о возвратных звонках. Заявила, что знаешь, кто убил Мэй. Добавила, что пока не успела поговорить с полицейскими, и сразу после этого из машины Ангуса позвонила детективу Тоби. Одна направилась к бассейну, понимая, что Бервин увидит тебя из окна студии. В общем, сделала все, чтобы она попыталась тебя убить. Устроила самую настоящую провокацию.

– Выбор остается всегда, – пожала плечами Берди и, вспомнив безжалостно толкавшую ее под воду сильную руку, вздрогнула.

– А я-то приняла слова о возвратных звонках на свой счет, – призналась Иза. – Считала, что ты подозреваешь меня. Якобы в пятницу, когда мы с тобой выпивали у меня дома, я организовала этот самый звонок и, пока ты думала, что я разговариваю по телефону, выбежала в сад, встретила там Мэй и убила. К тому же звонившая женщина не оставила своего номера. Я даже не могла вспомнить, как ее зовут! Ужасно испугалась. Решила, что еще немного – и предстану перед судом. Месть за гибель Отелло – чем не мотив? Только представьте после этого рекламу «Спрингдейла»: «“Спрингдейл” – маргарин для убийц! Спросите тетушку Дору!»

– Ну а я решила, будто ты подозреваешь меня, – прошептала Уэнди со слезами на глазах. – Честное слово. Вообразила, что ты считаешь меня убийцей, потому что я хотела… остаться с папой, вот и пыталась покалечить его, чтобы нуждался во мне. Видела в одном фильме…

– Никогда не думала ничего подобного, – заявила Берди. – И об Изе тоже не думала, и о Дугласе. Из-за изумрудов.

Все посмотрели на нее с недоумением, и лишь Макс улыбнулся и уточнил:

– Не верила, что кто-либо из нас способен выбросить драгоценности. Такие прелестные вещицы – в мусорный бак? Да мы бы скорее умерли. Так ведь, Берди?

Она покачала головой. Напрасно упомянула об украшениях. Надо было придумать иное объяснение. Уэнди наверняка почувствует себя оскорбленной.

– Таким образом, осталась только Бервин. – Макс посмотрел на темнеющее небо.

«Бервин и вы, Макс», – мысленно произнесла Берди, встретившись взглядом с отцом, – оба они покосились на Дэна Тоби. Подобная мысль никогда не придет Максу в голову, а они не скажут. Но существовал и еще один сценарий, вероятность которого захлестнула Берди черной волной, когда сегодня днем, страдая от жары и духоты, она поднималась по лестнице к дому. Давным-давно, в самом начале печальной истории, когда тело еще не было найдено – хотя и прошло-то всего два дня, – Тоби предполагал иную причину исчезновения Мэй: подозревал в ней коварную злоумышленницу, в Уоррене Дейли – ее сообщника, а в Максе Талли видел жертву обмана.

А если это правда? Если Макс раскрыл преступный замысел? Незаметно выскользнул из кабинета, записав свою программу на автоответчик, чтобы та попала в редакцию в обычное время и ни минутой позже? Если собственными глазами увидел, как Мэй, прихватив изумруды, подобно тени пробралась в сад в ожидании сообщника? Он бы сразу сообразил, что она ждет сигнала, чтобы открыть калитку и исчезнуть. А если Макс наблюдал, как невеста нетерпеливо посматривала на часы, нервно шагая среди деревьев, потому что Уоррен Дейли опаздывал? А в это самое время Уоррен Дейли, вместо того чтобы прийти за женой, талантливо исполнившей порученную роль, напился и отправился на пляж, где предстал перед Джулией Биллингс в непотребном виде.

А если Макс не думал об убийстве, а хотел лишь поймать обманщицу с поличным? Но если разговор пошел не так… она осмеяла благодетеля… и Макс понял, что та, в ком он искал спасения, предала его, то мог вцепиться в кожаный ободок на шее и дернуть. Убить. А потом, сгорая от раскаяния и страха, подстроить эпизод с веткой и падением, чтобы таким способом отвести от себя подозрение.

Фантастический, кошмарный сценарий развеялся сам собой, как только стало ясно, что ловушка на лестнице сооружена с иной целью.

– Бервин мне не нравилась, – прошептала Уэнди и покачала головой, глядя, как отец закрыл глаза и откинулся в кресле. – Я ей не доверяла, но никогда не думала…

– С ней все было бы в порядке, – пробормотал Макс, не открывая глаз, – если бы она не приехала сюда. И с Мэй тоже. Она погибла потому, что поверила мне. А ты, Берди, едва не погибла из-за моей трусости. Я не нашел сил посмотреть правде в глаза и пожелал, чтобы за меня это сделала ты. Во всем виноват я.

– Нет, Макс, вы не виноваты, – возразила Берди и с удивлением вспомнила, что эти же слова произнесла Бервин. – Мэй умерла не из-за вас. А я знала, что делаю, и действовала ради себя самой, а не ради вашего спокойствия. Жаль только, что я не позаботилась о собственной безопасности. Позвонила Тоби из папиной машины, но не предоставила достаточно времени, чтобы сюда приехать. Поторопилась. Взяла слишком высокий темп и быстро устала. Если бы не устала, то события не зашли бы так далеко.

Макс, почти не слушая ее, пробормотал:

– Я знал, что это сделала Бервин, понял в тот момент, когда увидел рисунки, обнаруженные в пещере Уоррена Дейли. Те, которые она выбросила. На них Мэй настоящая – такая, какой была в жизни…

Он сунул руку в карман халата, вытащил уже знакомую Берди потертую жестянку из-под сигарет, открыл трясущимися пальцами и достал маленькую поблекшую черно-белую фотографию. Юный Макс, худой, улыбающийся, полный жизни, заботливо обнимает миниатюрную смуглую женщину. «Мы счастливы, – убеждала улыбка. – Мы любим друг друга. Мы семья. У нас все как у людей. Правда, мама? Все будет отлично. Правда?» Но тусклые глаза матери смотрели безнадежно, а уголки губ оставались печально опущенными.

Берди взглянула сначала на Макса, потом на отца. Она уже видела эту фотографию – точнее, повторявший ее рисунок – в углу одного из выброшенных набросков к портрету, только там Макс – маленький, улыбающийся – обнимал Мэй.

Макс вздохнул, но его вздох прозвучал стоном.

– Бервин была умна и проницательна. Слишком много обо мне знала. Поэтому и убила Мэй. О господи! – Бледные губы задрожали.

– Макс, – промолвила Иза, поднимаясь, однако он предостерегающе поднял руку.

– Все в порядке, не волнуйся. – Макс сжал кулаки и посмотрел на жестянку. – Когда умирала мама, просто лежала в постели. Не просила позвать доктора. Не позволяла ничего для нее сделать. Просто лежала. Кашляла, едва дышала. И горела. Тогда я взял свои деньги, – притронулся он пальцем к жестянке, – пошел в аптеку и купил какое-то лекарство. Потратил почти все, что скопил. Аптекарь сказал, что средство поможет, но оно не помогло. Я перестал ходить в школу, кормил маму и каждые четыре часа давал ей лекарство, но ей становилось все хуже. Вскоре она перестала есть и даже пить, а потом отказалась принимать лекарство. Пришли какие-то люди: наверное, социальные работники, которых вызвала школа, – забрали и ее, и меня. Больше я домой не возвращался и маму не видел. Мне сообщили, что она умерла в больнице. Обо мне она не спросила, потому что ничего не понимала и не знала, где находится. – По его смуглым впалым щекам потекли слезы. – Я не смог ей помочь, как ни старался. Мама не хотела жить даже ради меня.

– Послушай, Макс, – произнес Ангус. – У твоей мамы был выбор. И у Бервин тоже. Как сказала Берди, ничто не мешало Бервин принять то или иное решение. В конце концов, все мы выбираем. Никто не способен нас заставить. Мы сами решаем, какими будем: слабыми или сильными. Иногда выбираем жизнь. Порой – смерть. Никто не в состоянии управлять жизнью других людей. Даже ты.

Макс замер в своем кресле. В дверь тихо постучали, и в проеме возникла Триш.

– Привет. Калитка оказалась открытой, и мы просто поднялись по лестнице. Ничего?

Дуглас вскочил:

– Все в порядке! Входите, оба!

Берди заметила, как он напряжен. Руки сжаты за спиной, пальцы судорожно сцеплены. Дверь открылась шире. Триш переступила порог с высоко поднятой головой, не спуская с Дугласа любящего взгляда, а потом в гостиную вошел мальчик.

– Это Джейми, – представила сына Триш.

Макс так и остался сидеть с опущенной головой.

Мальчик обвел присутствующих подозрительным взглядом.

– Привет, Джейми! – отозвалась Уэнди и взглянула на бледного Дугласа.

– Привет, – буркнул мальчик и засунул руки в карманы.

При звуке детского голоса Макс поднял голову и, увидев худое смуглое энергичное лицо, пружинистую фигурку, внимательные черные глаза, выпрямился, посмотрел с новым, обостренным интересом, непроизвольно приоткрыв рот. Три желания…

– Сегодня утром ты находился на пляже, – серьезно проговорил мальчик.

– Да, – сознался Макс.

– Никто не приходит на пляж так рано.

– Я прихожу. И, кажется, ты тоже.

– Да. Мне нравится. Наш дом совсем близко, и мама разрешает мне гулять одному. – Джейми покосился на Триш. – Только запрещает подходить близко к воде и разговаривать с незнакомцами.

Макс кивнул и повернулся к Дугласу. Мужчины долго сверлили друг друга пристальными взглядами, словно без слов о чем-то разговаривали.

– Там, на пляже, ты вел себя странно, а потом убежал. Я подумал, что ты сумасшедший.

– Джейми! – строго окликнула мать.

– Я тоже решил, будто сошел с ума, – просто сказал Макс. – Подумал, что ты – это кое-кто другой.

– Кто же?

– Тот, кого я помню с давних времен.

Мальчик заметно воодушевился:

– Привидение?

– Нечто подобное. – Макс смотрел на него с восхищением.

– Твоя копия, Макс, – заметила Иза. – Точная и абсолютная копия.

Джейми мрачно взглянул на нее, но уже в следующее мгновение его лицо посветлело.

– Я видел вас по телевизору, – важно заявил он и с сияющими глазами повернулся к матери. – Это же тетушка Дора! – радостно прошептал мальчик. – Узнаешь, мам? Это она. Дуглас знаком с тетушкой Дорой?

Триш с улыбкой кивнула, однако крепче сжала плечо сына. Не хочет отдавать, подумала Берди. Все восемь лет ребенок принадлежал ей одной. Наверное, сейчас ей нелегко. Кажется, Дуглас подумал о том же, поэтому встал и подошел к сыну.

– Нам пора.

Мальчик снова что-то зашептал, а Триш спокойно положила ладонь на рукав Дугласа.

– Джейми интересуется, нельзя ли попросить у вас автограф, – обратилась она к Изе.

– Мама! – смущенно проворчал мальчик, однако взял протянутые Дугласом блокнот и карандаш и шагнул к креслу. Замешательство не помешало ему получить желаемое.

Иза просияла, и они о чем-то тихо заговорили.

Ангус улыбнулся и тронул Макса за плечо:

– Иза тебя затмила. Смотри, какая популярность. Тебе следует позаботиться о своих лаврах.

– И что же предлагаешь? – Макс переводил изумленный взгляд с Дугласа на Джейми и обратно.

Ангус опустил руку в карман и достал сделанную «полароидом» фотографию.

– Хочешь посмотреть картинку из жизни? Ношу с собой уже неделю. Сейчас стало еще хуже, в два раза хуже, причем с каждым днем ситуация обостряется. Ферди Френч терпит фиаско. Слушатели ненавидят его. Требуют тебя.

– Глубоко сожалею.

Сдержав улыбку, Макс передал фотографию Берди, и та увидела кабинет, до потолка забитый мешками с письмами. За заваленным конвертами столом, воздев руки в комическом отчаянии, сидела сотрудница редакции. Кто-то нарисовал фломастером пузырь – как в комиксах – и приписал: «Макс, помоги!»

– На этой неделе продолжаем фотографировать: собираемся опубликовать подборку снимков под общим названием «Как мы живем без Макса Талли». Создаем общественное мнение, готовимся к твоему возвращению. – Ангус помолчал, дожидаясь реакции, а когда Макс недоверчиво усмехнулся, продолжил наступление: – Без тебя студия напоминает морг. Да и тебе самому на пенсии скучно. Признайся честно. Подари нам лет пять. Или три. Хотя бы год. Если хочешь, то вечернюю десятиминутную программу тоже оставим за тобой.

– Ангус, мне уже семьдесят лет! Невозможно работать вечно. Того и гляди концы отдам, – покачал головой Макс, однако в его глазах вспыхнули искры.

– Так умри же на поле боя! – Ангус понял, что победил.

Дуглас застенчиво обнял Триш:

– Нам пора. Пока поживем здесь, в Сиднее. Триш работает в Парадизе и на время школьных каникул снимает дом на пляже. Будем на связи.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовался Макс, впервые обратившись непосредственно к Триш, но даже сейчас его взгляд постоянно возвращался к мальчику.

– Слышали о «Пекарне Милли»?

Макс кивнул:

– Естественно. Сеть магазинов горячего хлеба. На бульваре недавно открылся еще один.

– Так вот, этим я и занимаюсь.

– Хочешь сказать, что купила франшизу и открыла магазин? Свой собственный? – уточнил Макс недоверчиво и в то же время восхищенно.

Триш улыбнулась:

– Нет. Мне принадлежит вся сеть. Но с новыми точками я всегда работаю сама.

– Что?!

– Мне принадлежит вся сеть, – терпеливо повторила Триш, и в ее глазах вспыхнул триумф. – Ваши деньги, мистер Талли, не растворились в пространстве. Я окончила бизнес-курсы. Разработала проект. Хлеб, булочки и еще кое-какие приятные мелочи. Начала с одного магазина. Пришел успех. Тогда открыла еще один. Теперь их уже тринадцать. Новый – тот самый, который недавно появился в Парадизе, – замкнул чертову дюжину. – Триш широко улыбнулась: реакция Макса явно ей льстила. – Кстати, это не франшизы, а филиалы. Не люблю франшизы: их трудно контролировать. В общем, бизнес процветает.

– Процветает… – Макс смотрел на Триш, не скрывая удивления. – Подумать только: сеть пекарен! Вот о чем я мечтал до того, как попал на радио. – Он повернулся к Дугласу и сухо заметил: – Что ж, парень, ты удачно устроился.

– Это я удачно устроилась, – резко возразила Триш. – Мне нужен толковый посредник. Дуглас уже заключил выгодную сделку в Новой Зеландии: производство имбирных пряников.

– Имбирные пряники, – зачарованно повторил Макс. – Какое счастье!

– Пончики лучше, – вздохнул Джейми. – С вареньем и сгущенкой. Знаете?

Макс кивнул.

– Завтра утром придете на пляж? – деловито осведомился мальчик, засунув руки в карманы и широко расставив ноги. – Теперь вы не посторонний и не сумасшедший. Значит, можно разговаривать.

Иза расхохоталась и сквозь смех заметила:

– Невероятно! Кровь и породу не спрячешь.

– Наверное, приду, – сказал Макс. – А ты приходи в «Третье желание»… вместе с мамой.

– Что такое «Третье желание»?

– Вот это место. – Он обвел рукой гостиную. – Этот дом.

– Почему вы его так назвали? Загадали три желания? – Живое смуглое лицо Джейми осветилось интересом.

– О да. Когда-то давным-давно. Мечтал построить дом на берегу океана. Это желание стало третьим.

– Джейми, нам пора идти. – Дуглас заметно беспокоился, однако мальчик уступать не собирался.

– А два других какие?

Макс вздохнул:

– Второе желание – стать богатым и знаменитым.

– Он стал богатым и знаменитым? – обратился Джейми к матери, и Триш кивнула.

Она с этим жила, подумала Берди, восемь лет подряд, изо дня в день, из ночи в ночь. Растила и любила маленького Макса и постоянно думала об иронии судьбы.

– Остается первое желание, – требовательно напомнил Джейми. – Стать повелителем Вселенной?

В комнате воцарилась тишина.

– Нет, – наконец произнес Макс. – Об этом я никогда не думал.

– Так что же? – Мальчик с нетерпением ждал ответа, да и остальные тоже.

Макс оглянулся, словно надеялся найти поддержку, и пробормотал:

– Я был всего лишь ребенком, маленьким ребенком. – Однако сообразил, что выкрутиться не удастся, и сдался. – Моим первым желанием было вырасти до шести футов. Глупо, правда?

Джейми внимательно посмотрел на сидевшего в кресле Макса и сочувственно заметил:

– Не исполнилось желание.

– Ты прав. – Макс поднял руки и потянулся. Его глаза еще были печальны, однако в уголках губ зародилась озорная улыбка. – И все же, как я всегда говорю, два из трех не самый плохой результат, правда?

Content

Дженнифер Роу
Мертвая хватка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16