Арена

Исаак Фридберг

Новелла первая. УТЕШИТЕЛЬ

Учительница была молода и хороша собой.

В классе сидели дети лет десяти-одиннадцати.

Учительница писала.

Дети смотрели.

— Вот! — сказала, наконец, учительница. — Это условия задачи!

На доске за её спиной красовалась восьмиэтажная формула общей площадью примерно в четыре квадратных метра.

— Кто пойдёт к доске? — строго спросила учительница.

Класс испуганно затих.

— Гуля Голосов! — вызвала учительница.

Из-за парты встал худенький мальчик с большими печальными глазами и обречённо пошёл к доске.

Класс облегчённо рассмеялся.

Смеялся класс по той, не видимой с учительской кафедры, причине, что к Гулиной спине английской булавкой была пришпилена бумага, на которой крупными печатными буквами было написано: «ПРОЩАЙТЕ!»

Огромная, исписанная непонятными значками, доска надвинулась на него, как танк. Гуля остановился и вздохнул. До верхнего края доски он не смог бы дотянуться даже встав на табурет — приниматься за решение этой чудовищной задачи не имело смысла.

— Извините, — прошептал Гуля. — Наша учительница математики никогда не давала нам таких задач. Вы у нас в первый раз, может быть, вы что-то перепутали?

— Я ничего не перепутала, — мрачно сказала учительница. — В моём классе даже двоечники будут решать такие задачи. А отличники будут их сами сочинять! Садитесь! Два!!!

В это время раздался сокрушительной громкости звонок.

Рука учительницы замерла над школьным журналом.

— Вам повезло! — криво усмехнувшись, сказала она.

И Гуля Голосов проснулся весь в поту.

Проснулся ровно пятнадцать лет спустя.

Пробуждение от кошмарных сновидений произошло в семь часов утра. В доме, где проживал Гуля Голосов, было ни много ни мало — триста шестьдесят квартир. И триста шестьдесят будильников каждое утро с различной степенью точности подавали свой дребезжащий голос. Но даже все триста шестьдесят будильников вместе взятых не могли нарушить богатырского сна Гули Голосова. А потому персональный голосовский будильник был модернизирован: рядом с кроватью ставилось пустое оцинкованное ведро; внутри его, дном кверху лежала подходящего размера пустая кастрюля, на которой и стояли часы.

Кастрюля и ведро, таким образом, являлись резонатором, по физическим параметрам приближавшимся к церковному колоколу средних размеров.

Итак, Гуля Голосов проснулся!

Что за странное имя, спросите вы, и будете правы, ибо это и не имя вовсе, а прозвище. История умалчивает, кто, когда и почему первым прозвал так Георгия Георгиевича Голосова. Известно только, что когда Гуля Голосов впервые перешагнул порог школы, его анкетного имени уже никто не помнил.

Пока он лежит в кровати и проклинает свою жизнь за то, что она каждый день начинается в та кую рань — воспользуемся случаем и поясним, каким это образом одно имя может безвременно погибнуть, а другое — совершенно незаконно воскреснуть. Причина проста: Гуля Голосов производил впечатление ребёнка застенчивого и очень нежного — впечатление настолько сильное, что в разговоре с ним само собой возникало желание перепрыгнуть через привычный барьер педагогической дисциплины. Ничего, кстати, хорошего в этом не было. Когда Гуля подрос, ангельский пушок на его щеках сменился рыжей щетиной, голос сломался и загрубел — и божественный дар очаровывать людей с первого взгляда мгновенно улетучился. К нормальным же, обычным деловым отношениям между людьми Гуля долго не мог привыкнуть, и оттого страдал. Честно говоря, к новому образу своего бытия он так никогда и не привык, он к нему приспособился, отчего испытывал постоянную, тщательно скрываемую тревогу. Он в чём-то провинился, казалось ему, провинился неосознанно и безвозвратно, но люди знают его вину, помнят её и оттого не любят его. А потребность быть любимым за долгие годы детства превратилась в привычку…

Незаконное имя кочевало вместе с Голосовым из класса в класс, поступило вместе с ним в инженерный институт, определилось на работу. Гуля так привык к нему, что на полное своё имя не сразу и отзывался.

Но это всё, вообще говоря, не имеет отношения к делу, а дело в том, что Гуля Голосов наконец протёр глаза и окончательно проснулся!

Он взглянул на часы, взлетел с постели и ринулся в ванную. Схватил, не разглядывая, тюбик с зубной пастой, принялся драить зубы. При ближайшем рассмотрении зубная паста оказалась мыльным кремом для бритья «Флорена» — когда Гуля осознал этот печальный факт, лицо его омрачилось и стало напоминать печёное яблоко, упавшее на асфальт с восьмого этажа. Гуля в сердцах швырнул куда-то тюбик «Флорены» и принялся полоскать рот. После чего с хирургической осторожностью вынул из стакана тюбик зубной пасты.

Сорок секунд спустя он разложил на полке бритвенные принадлежности и конечно же обнаружил отсутствие мыльного крема. Этот незаметный, на первый взгляд, факт привёл его в состояние бешенства — но делать нечего, пришлось лезть под ванну.

Ещё три минуты спустя, тщательно выбритый, в свежей рубашке и при галстуке он входил на кухню.

Прямо кажем: кухня его не порадовала. Не подумайте дурного — она содержалась в идеальной чистоте. Но когда Гуля заглянул в хлебницу, он обнаружил там половину окаменевшей баранки. Холодильник тоже был романтически пуст: бутылка с остатками полупро-кисшего молока и одинокое куриное яйцо украшали его яркую электрическую внутренность. Гуля печально вздохнул, бывшее молоко вылил в раковину и принялся сервировать стол для яйца. Страшная мысль осенила его в самый последний момент, но всё оказалось в порядке, яйцо приятно поразило свежестью. Гуля проглотил его торжественно и чинно. После чего рассовал нетронутую посуду по шкафам и удовлетворённо оглядел кухню. На стене висел плакат, на котором рука неизвестного художника вывела слова неизвестного мыслителя: «Кто много ест, тот зубами роет себе могилу!»

Два раза в месяц, перед получкой, Гуле очень нравилось это изречение.

Другой плакат встретил Гулю около двери.

Для тех, кто незнаком с Гулей Голосовым, заметим, что он проживал в однокомнатной квартире, доставшейся в наследство от бабушки вместе с диваном, комодом и буфетом резного дерева — вещами не старинными, а просто старыми, начисто лишёнными антикварного обаяния. Поэтому яркие плакаты и афиши были важнейшей частью беспечного холостяцкого интерьера, они придавали интерьеру современность.

На афише у дверей улыбался знаменитый киноактёр Юрий Никулин, демонстрировавший миру исключительное душевное равновесие. Рядом с афишей висело зеркало. Гуля приблизился к зеркалу, сравнил свою улыбку с улыбкой Никулина, включил форсированное обаяние, снова покосился на афишу и остался доволен.

Оставшись собой доволен, он отворил дверь.

За дверью стояла молодая женщина. Она была молода и хороша собой. Гуля сразу узнал её — учительница из ночного кошмара.

Гуля опешил.

Собственно, причин для волнения не было бы никаких — подумаешь, незнакомая женщина у двери! Пугающим было другое! Если Гуля в момент пробуждения постарел на пятнадцать лет, то бывшая учительница нисколько не изменилась!

Голосов отпрянул.

Незнакомка смущённо улыбнулась.

— Мне сказали, что здесь живёт Гуля Голосов… — сказала она.

— Меня иногда зовут Гулей, — сдержанно сказал Голосов. — Близкие мне люди. А вообще здесь проживает Георгий Георгиевич Голосов. Чем обязан?

— Извините, — сказала незнакомка. — Я не хотела вас обидеть… Георгий Георгиевич…

— Глупости, — сказал Гуля. — Обидеть может только очень близкий человек. Мы же с вами пока не знакомы.

— Прошу прощения, — сказала незнакомка. — Меня зовут Наташей. У меня к вам очень важное дело. Можно мне войти?

— Извините, — сказал Гуля. — Через две минуты сорок секунд — мой автобус. Пропущу — опоздаю на работу. У нас с этим очень строго.

— Я понимаю, — вздохнула незнакомка. — Я тогда вечером приду. Можно?

— А в чём, собственно, дело? — поворачивая в дверной скважине ключ, спросил Гуля.

— От вас зависит моя жизнь, — сказала незнакомка. Сказала спокойно, даже равнодушно — словно отвечала на вопрос «Который час?»

Голосов оторопел.

— Извините, — сказал он. — Но мы с вами незнакомы.

— Да, — тихо сказала незнакомка. — В этом весь ужас моего положения. Не подумайте плохого…

— Почему это я должен о вас думать? — решительно спросил Гуля. — Что, у меня своих дел нет? Кто вас ко мне послал?

— Я бы не хотела, чтобы вы нервничали до вечера. Лучше я ничего не буду говорить. Можно?

— Это ваше дело. Только как раз теперь я и начну нервничать!

— Не надо так говорить, — грустно сказала незнакомка. — Вы ведь добрый человек. Вам не идёт грубость.

— Откуда вам известно, что я добрый?

— Мне всё про вас известно, — вздохнула незнакомка. — И потом, разве я похожа на жулика?

— Нет, — сказал Гуля. — И это подозрительно!

— Идите, — мягко сказала незнакомка. — А то и впрямь опоздаете.

Она помолчала и нежно добавила:

— Берегите себя…

Гуля поёжился. Что может быть подозрительнее ничем не спровоцированной нежности? Осторожно заглянул ей в глаза. Не заметив психических нарушений, Гуля помрачнел ещё больше и неопределённо спросил:

— Я пошёл?

— До вечера, — ласково сказала незнакомка.

Гуля взглянул на часы и опрометью кинулся вниз по лестнице.

Незнакомка стояла на лестничной площадке и с материнской улыбкой смотрела ему вслед. На вид ей можно было дать лет двадцать пять — не больше…

К автобусной остановке можно было выйти напрямик, через газон — большинство жителей дома так и ходило, но Гуля был хорошо воспитан, он помчался по лабиринту асфальтированных дорожек, и, оказавшись на финишном отрезке тротуара, конечно же увидел только хвост отправляющегося автобуса. Что оставалось делать? Гуля вздохнул и остановился у кромки тротуара. Нет худа без добра — теперь он был первым в очереди.

Очередь не заставила себя ждать, несколько минут спустя цепочка заспанных пассажиров выстроилась за его спиной.

Подошёл автобус. Гуля уже занёс ногу над первой ступенькой, как вдруг обнаружил, что за его спиной стоят жен щи ны. Он тут же посторонился, пропуская их вперёд — и недооценил энтузиазм толпы: люди хлынули в автобус, чей-то локоть безжалостно вычеркнул Гулю из претендентов на посадку, — и секунду спустя Гуля стоял на остановке наедине со своей вежливостью, грустно провожая взглядом отходящий автобус.

Интересно отметить при этом, что Гуля ни на что не обижался. Твёрдая уверенность, что с ним — Гулей — только так и надо себя вести, не покидала его даже в тот момент, когда неизвестно кому принадлежавший локоть бесцеремонно вытолкнул его из очереди… Ему даже как будто было стыдно за то, что он кому-то причинил неудобство, обидел ни в чём не повинный локоть…

Целью Гулиного путешествия было современное здание научно-исследовательского института, вознёсшееся к небесам в тихом переулке. Огромный пустой холл был виден через шеренгу стеклянных дверей. Посреди холла размещалась батарея вертушек, которые сторожил небольшой отряд вахтёров в форменных тёмно-синих шинелях. У одной из вертушек образовался небольшой затор, увидев который, Гуля тут же изменил направление движения и входить в холл не стал. Он перешёл на другую сторону улицы и нырнул в телефонную будку.

Электронные часы, светившиеся над входом в здание, показывали пять минут десятого.

Гуля набрал номер.

— Николай Иваныч? — придушённым голосом сказал он в трубку. — Это я, Гуля.

— Ты где? — раздался в трубке голос Николая Ивановича.

— На улице я, — тихо сказал Гуля. — Понимаешь, у меня несчастный случай вышел, опоздал я на пять минут.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил телефонный голос Николая Ивановича.

— На проходной облава, опоздавших записывают…

— Ну так и не ходи! — нервно сказал Николай Иванович. — Поди погуляй! В кино на десять утра завались! Придёшь к обеду!

— Так у меня ж работа…

— Что, нам всем квартальную премию терять из-за твоей работы? — раздражённо сказал Николай Иванович. Смотри, не опоздай с обеда!

— Сейчас в кино детские сеансы… — грустно сказал Гуля.

Николай Иванович рассмеялся:

— Не расстраивайся. Молодец, что позвонил. Коллектив тебя благодарит. Слушай! Тут вот Катерина подсказывает — не хочешь время зря терять, сходи на базар за картошкой.

— У меня авоськи нет.

— Сейчас сбросим!

— Гуленька, ты прелесть! — ворвался в трубку женский голос. — Мы теперь в обед в парикмахерскую завалимся! Значит, запоминай! Мне шесть килограммов, Тане четыре, Катерине пять, Елене Александровне пять, Шурочке три и Николаю Ивановичу четыре — итого двадцать семь килограммов! Донесёшь?!

— Донесу, — неуверенно сказал Гуля.

— Лови авоськи! Мы тебя обнимаем!

— Я вас тоже, — буркнул Гуля и вышел из телефонной будки.

На двенадцатом этаже отворилось окно, в окне появилась женская рука с белым бумажным пакетом.

Рука призывно помахала Гуле, и пакет полетел вниз.

С оглушительным хлопком пакет приклеился к асфальту. Гуля поднял его, повернулся и увидел лицо милиционера.

— Что в пакете? — строго сказал сержант. И укоризненно продолжил. — У кого воруете? У государства воруете!

— Ну что вы, товарищ сержант, разве так воруют? — улыбнулся Гуля и развернул пакет. В пакете лежали шесть нитяных авосек.

Сержант подозрительно их оглядел. Авоськи были заношенные и на предметы, пригодные к краже, не походили.

— Придётся вас оштрафовать за нарушение общественного порядка на тротуаре! — спокойно сказал сержант.

— Меня нельзя штрафовать, — грустно сказал Гуля. — У меня зарплата маленькая.

— У всех маленькая! — весело сказал сержант. — Потому и штрафы маленькие.

Сберегательная касса была пуста — ни одного клиента. Гуля стоял у окошечка и провожал прощальным взглядом розовый червонец, который ловко запрыгнул в кассовый ящик и исчез с глаз долой.

Гуля вздохнул.

Ловкие пальчики кассирши пробежались по клавиатуре аппарата, и Гуля получил квитанцию.

Руки у кассирши были красивые, бледные, удлинённой формы, украшенные ровными яркими ногтями.

— Рука судьбы… — буркнул Гуля.

— Что вы сказали? — встрепенулась кассирша — девушка лет семнадцати с замысловатой причёской кинозвезды сороковых годов.

— У вас — рука судьбы, — повторил Гуля.

Кассирша надолго задумалась, потом ответила не без гордости:

— Французский лак для ногтей! И не захочешь — будешь хорошо выглядеть!

В помещении конструкторского бюро царила могильная тишина. С застывшими лицами инженеры-конструкторы товаров народного потребления сидели на рабочих местах. Напряжённое ожидание читалось на лицах.

— Пип-пип-пип-пип! — возвестило радио. — Московское время восемнадцать часов. Слушайте последние известия…

Точно лёгкий ветерок прошелестел в помещении бюро — и в комнате остались только столы, стулья и урны для бумаг. И ещё витрина с кастрюлями и сковородками оригинальной конструкции.

Гуля оторвал голову от стола и удивлённо оглянулся. Ни одной живой души, кроме него и Саши.

— Домой не идёшь? — спросил Саша.

— Сам не знаю, — сказал Гуля. — Какая-то странная дама заявилась в восемь часов утра и навязалась вечером в гости.

— Не может быть!

— Честно.

— Красивая?

— Не помню… — после некоторого замешательства ответил Гуля.

— Счастливчик!

— А если она ненормальная? — нервно сказал Гуля.

— Телефон дома есть? — спокойно спросил Саша. — Вызовешь скорую помощь!!!

Гуля растерянно улыбнулся.

— Как-то ты славно… живёшь, — тихо сказал он вдруг. — Я тебе завидую… Всё у тебя как-то весело получается… А я из-за всего мучаться начинаю… Мучаюсь-мучаюсь, пока не замучаюсь совсем…

— Ну что ты, старик, — нежно сказал Саша и погладил Гулю по плечу. — Зато ты талантливый, а я нет.

— Ты очень талантливый…

— Да нет, Гуля, со мной всё ясно. Я себе сказал три года назад: Агеев, ты бездарность! А раз так — надо жить весело! А то можно повеситься от тоски!

— Ты талантливый, — упрямо сказал Гуля. — Только у тебя другой талант. Ты живёшь талантливо…

— Эх! — мечтательно вздохнул Саша. — Если б за это деньги платили! Старик, не отчаивайся! У тебя всё будет прекрасно! У тебя один недостаток: не умеешь быть нахальным с женщинами! Мы его искореним калёным железом. У тебя когда отпуск?

— В октябре.

— И у меня в октябре! Поедем вместе в Кисловодск — через месяц ты себя не узнаешь! Кстати, у меня к тебе просьба. В половине седьмого около Пушкина меня ждёт особа. А у меня сегодня деловое свидание. И не могу дозвониться никак. Сходил бы, а? Предупредил бы, что я не приду, а то неудобно получится!

— Саша, я не могу… Меня ждать будут… после работы.

— Старик, о чём ты говоришь?! Десять минут, и все дела!

— Как я её узнаю?

— Я тебе фотографию дам! — он тут же вытащил из кармана фотографию девушки с надписью на обороте: «Саше Агееву на вечную память. Люда».

Девушку, похожую на Люду, Гуля Голосов обнаружил не без труда. Время было вечернее, место встречи у горожан популярное, народу много, света мало… Гуля ходил как частный детектив из комедийного зарубежного фильма, держа фотографию в рукаве и то и дело туда заглядывая. Выглядел он при этом подозрительно: то приближался к очередной жертве, то загадочно заглядывал ей в глаза, — на него довольно быстро обратили внимание и начали от него шарахаться. Гуля же, погружённый в розыски, ничего вокруг себя не видел, постепенно накаляющейся атмосферы не ощущал, и потому для него явилось полной неожиданностью, когда в ответ на его дружелюбную фразу:

— Здравствуйте! Вы — Люда? — последовал недвусмысленный резкий ответ:

— Нет!

Гуля опешил, извинился и снова пошёл по кругу, в центре которого возвышался задумчивый Пушкин на постаменте.

Подходящих претенденток на роль Люды он в толпе не обнаружил и несколько минут спустя вернулся к уже знакомой нам недружелюбной девице.

— Мне что, милицию позвать? — резко сказала девица.

— Это вы? — неуверенно сказал Гуля и вынул фотографию.

Завидев фотографию, девица переменилась в лице.

— Откуда у вас моя фотография?

— Меня послал Саша Агеев сообщить вам, что у него деловое свидание и он не сможет придти. Для опознания дал фотографию.

Гуля улыбнулся и сочувственно добавил:

— Он до вас дозвониться не мог!..

Девица, которую звали Людмилой, растерянно взглянула на фотографию и вмиг утеряла всю свою прежнюю суровость. Она даже заметно расстроилась и стала белоснежными ровными зубками мучать свою нижнюю губу, отчего лицо перекосилось и чем-то напомнило плачущего ребёнка.

— С кем у него деловое свидание? — тихо спросила Людмила.

— Не знаю, — сочувственно произнёс Гуля. — Он не говорил.

— Вы с работы вместе выходили? — тихо спросила Людмила.

— Да.

— Он на троллейбус сел?

— Да, — торопливо сказал Гуля, радуясь быть чем-нибудь полезным.

— На двадцать седьмой? — спросила Людмила.

— Кажется… Да-да, именно на двадцать седьмой!

Людмила, не проронив ни звука, заплакала.

— Что с вами? — перепугался Гуля. — Я вас обидел?

— Всё в порядке, — тихо сказала Людмила. — Не обращайте внимания, сейчас пройдёт.

Она вздохнула, достала из сумочки платок, утёрла слёзы. Раскрыв пудреницу, погляделась в зеркало. Презрительно сощурилась и швырнула косметические безделушки назад в сумку.

— Извините меня, — сказала после недолгого молчания. — Мне очень нужна ваша помощь.

— Да-да, конечно, — растерянно выговорил Гуля. — Располагайте мной…

— Нам нужно поехать в одно место… Здесь рядом, совсем недалеко, за десять минут доедем… А там… там нужно будет вызвать одного человека… Мне ваш голос нужен, мужской, а то не откроют…

— Бить не будут? — шутливо спросил Гуля.

Людмила внимательно посмотрела ему в глаза и равнодушным голосом ответила:

— Нет…

Дверь была обита дерматином, никелированные цифры были приколочены медными декоративными гвоздями. Такие же гвозди разбежались по всей поверхности дерматина, образуя геометрический узор.

Позвонив, Людмила отошла в угол площадки и прижалась спиной к стене.

— Счастливый номер! — улыбнулся Гуля, показывая глазами номер на двери.

За дверью послышались шаги.

— Кого просить? — торопливо прошептал Гуля.

— Александра, — прошептала Людмила.

— Вам кого? — раздался за дверью певучий женский голос.

— Александра! — машинально ответил Гуля.

— Он занят.

— На минуточку. Очень нужно, — сказал Гуля, поймав умоляющий взгляд Людмилы. Людмила благодарно улыбнулась.

Загремели замки, дверь отворилась, и на пороге возник Саша Агеев. Был он сильно растрёпан, рубашку, судя по всему, только что надел и торопливо втискивал её края под брючный ремень.

В тот же миг Гуля почувствовал, как нечеловеческая сила отодвигает его в сторону, затылок Людмилы возник перед его глазами, и звон пощёчины полетел по этажам, перепрыгивая с одного лестничного марша на другой.

Саша схватился за щёку, Людмила повернулась и бросилась вниз по лестнице, чуть не свалив Гулю Голосова с ног.

— Ну, старик, ты даёшь! — мрачно обронил Саша Агеев, бросил на Гулю испепеляющий взгляд и закрыл дверь.

— Люда, подождите! — крикнул Гуля и побежал вниз но лестнице.

Люда рыдала, прижавшись лицом к стенке почтовых ящиков. Ящики были навешаны на стену у самого выхода из подъезда. Люда плакала, ящики тихо, мелодично дребезжали.

— Люда, — сказал Гуля.

Услышав его голос, Людмила развернулась и со всего размаха влепила пощёчину и ему.

— Господи, — сказал Гуля. — Вот тебе и счастливая квартира! За что?

— А чтоб не делали гадостей! Даже если вас об этом очень нежно просят друзья!

— Напрасно вы так… — сказал Гуля. — Саша хороший парень… Только несчастный… потому что слабый. Знаете, как бывает: вместе росли, вместе учились, вместе работать начали. Всегда было всё так хорошо, все были такие многообещающие, нас любили, слова ласковые говорили… А потом вдруг — словно калиточка какая-то затворилась: одни талантливые, другие нет. А почему — чёрт его знает. Хотя какой у меня талант — главный конструктор сковородок! Только ведь и это счастье… Когда хоть такой есть. А если никакого? Вот он… и мечется. А парень хороший… последнюю рубашку отдаст. Вы его не любите… мне так кажется. Если бы любили, вы бы всё это знали… А если бы знали — никогда бы не ударили. Нельзя бить человека… из-за самолюбия… Вы извините меня, что я так говорю, я вас совсем не знаю. Но мне кажется — и вы себя не знаете… У вас ещё будет настоящая любовь. А сейчас вы просто увлеклись…

Он говорил долго, иногда умолкая, потому что мимо проходили люди, иногда теряя нужное слово и долго мучаясь, прежде чем снова обретал его. Слова звучали негромко, словно Гуля делился чужой тайной и боялся отдать её в чужие уши.

— Зачем мне всё это знать, если я не люблю его? — зло сказала Людмила.

— Мне кажется… это вас утешит…

— А пошли вы… — она помолчала и насмешливо добавила: — Утешитель!..

Повернулась и вышла из подъезда. И уже уходя, в дверях — выкрикнула:

— Он везунок! Вечно его кто-нибудь жалеет! Почему меня никто ни разу в жизни не пожалел? Скажите мне, главный конструктор сковородок?!

— Может быть, потому, что ивам никого не было жалко?.. — тихо ответил Гуля. Ответил опустевшему дверному проёму — Людмила ушла, не дожидаясь ответа. Наверно, она никогда и не ждала ответов на вопросы, которые задавала…

Продовольственный магазин был уже закрыт. У ярко освещённой витрины Гуля учинил танец умирающего лебедя, но результата не добился. Продавцы занимались вечерним кассовым туалетом и не обращали внимания на несчастного Гулю Голосова — владельца пустого холодильника. Лебедь, умирающий от голода, не произвёл на них художественного впечатления.

Шеренги рыбных консервов и сказочно-золотистых батонов издевательски глядели на Гулю сквозь стекло. Наконец над ним сжалилась уборщица и вынесла ему кирпичик серого хлеба. Гуля зажал хлеб под мышкой и поплёлся домой, на ходу отщипывая кусочки, вкус которых его голодному желудку представлялся божественным.

На лавочке у входа в подъезд сидела утренняя незнакомка, назвавшаяся Наташей.

— Добрый вечер! — сказала она и поднялась.

— Добрый вечер, — ответил Гуля, пытаясь спрятать ободранную буханку. Прятать её было некуда, кроме как за спину, но убирать руки за спину было неловко: незнакомка могла подумать, что он демонстративно не хочет с ней здороваться. В конце концов Гуля совсем запутался в своих соображениях и не нашёл ничего лучше, нежели сказать правду:

— Извините, — сказал он. — Какой-то нелепый день сегодня. Даже пообедать не успел.

— Угостите и меня. Я тоже очень люблю свежий хлеб, — ответила незнакомка, и Гуля не смог не отметить её природного великодушия.

— Он не очень свежий, — сокрушённо сказал Гуля. — Тут история произошла… и пока всё разобралось, я в магазин опоздал. Это меня уборщица пожалела. А дома — совсем ничего…

— Как это ничего? — сказала незнакомка. — Так не бывает. Чай есть?

— Есть.

— Сахар?

— Кажется, есть.

— А масло?

— Масло кончилось, — вздохнул Гуля. — Позавчера.

— Не беда! — решительно сказала незнакомка. — Пойдёмте, что-нибудь придумаем! — и решительно, словно к себе домой, шагнула в подъезд.

Гуля озадаченно поглядел на её спину и двинулся следом.

На кухне она быстро провела ревизию шкафов и ящиков. Результат ревизии обозначила короткой фразой:

— Господи, как вы ещё не умерли с голоду?!

— Я живучий… — тихо сказал Гуля.

— Знаете что? Съезжу домой и чего-нибудь привезу. Через час будете есть котлеты.

— Не надо! — решительно сказал Гуля.

— Почему?

— Я вегетарианец. Кроме того, не понимаю, чем обязан…

Она легко пропустила его вопрос мимо ушей.

— Тогда я вам поджарю гренки!

— Интересно, на чём вы их собираетесь жарить?

— А я нашла в холодильнике обёрточную бумагу от масла. Вы никогда не жарили на бумаге?

— Нет.

— Тогда смотрите и учитесь.

Она мгновенно нарезала хлеб, раскалила сковородку, протёрла её масляной бумагой и изготовила первую порцию гренков, повторила эту операцию трижды, живописно разложила гренки на тарелке, припудрила их сахаром…

— Кушать подано!

Уселась за стол напротив Гули, мечтательно уставилась на него тёплыми золотистыми глазами…

— Почему не едите? Остынут!.. Чай заварить крепкий?

— Да я сам могу…

— Ну что вы, отдыхайте… Вы работали весь день. И потом у вас какие-то неприятности, вам надо расслабиться.

— Откуда вы знаете про неприятности?

— У вас всё на лице написано. У вас такое лицо, что на нём всё написано.

— Странно. Я полагал, у меня непроницаемое лицо.

— Сказать, о чём вы сейчас думаете?

— Попробуйте…

— Вы думаете, что иметь такую жену, как я — это просто счастье. Но скорее всего так не бывает, и это всё притворство, потому что мне от вас что-то надо, вот я и умасливаю вас как могу. Так? Только честно?

— Примерно…

— Ну вот, гренки уже остыли, давайте подогрею.

Не дожидаясь согласия, она сгребла гренки с тарелки, высыпала их на сковороду и прикрыла крышкой от кастрюли.

— Какой-то ужас, — сказала она. — Да вы просто есть не умеете. Жуёте что попало и как попало. Через два года вы умрёте!

— Ну, может не через два…

— Через три! — решительно сказала она. — Вам себя не жалко?

— Жалко.

Гуля странно произнёс это слово. Сдержанно. С каким-то пристальным вниманием. Затаённое лукавство появилось в его глазах. Незнакомка заметила это и смутилась.

Называть её и дальше незнакомкой, честно говоря, неловко. У Гули было ощущение, что он с ней уже давно знаком, более того — это совершенно естественно, что она его встречает после работы с ужином на столе. Может быть, оттого, что Гуля поймал в себе эту мысль, у него и переменилось выражение глаз, замеченное Наташей.

— Вы не обижаетесь на меня?

— За что? — спросил Гуля.

— За самоуправство. У меня вредный характер. Я всюду чувствую себя как дома…

— А дома — как в гостях?

Она усмехнулась, словно шутка оказалась недалёкой от правды.

— Между прочим, — сказала она, — дома и надо чувствовать себя, как в гостях. Тогда в доме ни о ком не забывают… все чувствуют себя… любимыми и долгожданными…

Грусть коснулась её лица, но тут же исчезла.

— А жевать надо медленно, долго и аккуратно, если не хотите нажить себе язву желудка. Вот так!

Она демонстративно съела один гренок.

— Ну-ка, попробуем?!

И они синхронно зажевали, словно находились на соревнованиях по парному глотанию, что Гуля и не преминул отметить.

— Музыки не хватает, — сказал он. — Фигурное глотание. Новый вид олимпийской программы!

— Ну вот, — огорчённо сказала Наташа. — Вы уже проглотили.

— Нельзя?

— Ну конечно нельзя! — сказала она. — Давайте ещё раз. И попрошу серьёзно. Начали.

Гуля сосредоточился и принялся жевать.

— Я устал, — жалобно сказал Гуля. — Нельзя же так сразу. Надо постепенно осваивать технику. У меня челюсть нетренированная.

— Смеётесь? А вот корова, например, жуёт пищу сорок минут. Отмечено, что у коров никогда не бывает желудочных заболеваний.

— Они просто никогда не едят в столовых! — весело сказал Гуля. И в мгновение ока проглотил оставшиеся гренки.

Она убрала со стола, вымыла посуду — Гуля следил за ней с весёлым интересом.

— Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — сказал Гуля, когда она закончила возиться с посудой. — Теперь — когда путь проложен, вы наверно откроете зловещую тайну: кто вас ко мне подослал и с какой целью?!

— Открою, — невозмутимо сказала Наташа. — Только вопрос очень серьёзный и я не знаю, с чего начать.

— С конца!

— С конца — так с конца! — согласилась Наташа. — Я жду ребёнка, и мне нужен муж.

Она выговорила это совершенно равнодушно, словно речь шла о покупке хлопчатобумажных носков. «Я жду ребёнка, и мне нужен муж». И смолкла.

Тишина повисла в комнате.

— И… за этим вы пришли ко мне? — осторожно поинтересовался Гуля.

— Да, — подтвердила Наташа. — А что?

— Нет, ничего, всё в порядке.

Он замолчал, потом спросил:

— Вы серьёзно?

— Вполне, — сказала Наташа.

— Вы знаете, — вдруг печально сказал Гуля. — Я ужасно невезучий.

— Знаю, — сказала Наташа. — Я ведь утром вам говорила — я всё про вас знаю.

— С утра я опоздал на работу. Потом неудачно пошутил с милиционером и заплатил за это червонец. Потом пришла иностранная делегация, а я в это время примерял джинсы. Потом я помог одной девушке найти её коварного возлюбленного и за это схлопотал по физиономии. С самого утра — одни кошмары. Теперь, значит, вы предлагаете жениться на вас?

— Должно же у вас быть что-то приятное за весь день?!

— Да, конечно. А вы твёрдо уверены, что вам нужен именно я?

— Уверена, — сказала Наташа. — Я прочла о вас в газете. Там было написано, что вы благородный и никогда никому не отказываете. Что вы так побледнели? Вам нехорошо?

— Странно, если б мне было хорошо, — сдержанно сказал Гуля.

— Не переживайте понапрасну. Всё очень просто и понятно.

Она замолчала, словно собираясь с мыслями. Сосредоточилась. На её лице появилось выражение, которого Гуля ещё не знал.

— Я люблю… одного человека. Фамилия его не имеет значения. Хотя… вы его наверняка знаете, его часто показывают по телевидению… Он меня тоже любит. Развестись не может. Жена — истеричка, обещала покончить с собой… А я хочу родить ему ребёнка. Не правда ли, всё очень просто?

— Проще пареной репы, — сказал Гуля. — Хотите родить ребёнка ему, а получать алименты с меня — что же тут сложного?

— Вы сообразительный.

— Инстинкт самосохранения!

— Правда, вы переоцениваете глубину страсти, которую может зародить в женщине ваша зарплата.

— Я просто люблю свою зарплату, — вежливо сказал Гуля.

— Так вот почему вы по вечерам грызёте чёрствый хлеб?!

— К тому же украденный в заводской столовой.

— И что вы собираетесь делать со своими сбережениями?

— Куплю снегоуборочную машину и подарю родному домоуправлению. Тогда меня тоже покажут по телевидению.

— Вы, оказывается, тщеславны?

— До безумия! Именно поэтому стать мужем женщины, близкого друга которой показывают по телевидению — большая честь для меня!

— Вы обиделись… — грустно сказала Наташа.

— Напротив, я счастлив! — бодро сказал Гуля, подошёл к плакату Юрия Никулина, изобразил улыбку на лице. — Разве не похоже?

— Похоже, — сказала Наташа.

— Последние три года я непрерывно думал, чего мне не хватает для полного счастья. Сегодня, наконец, истина открылась мне. Спасибо вам.

Наташа помрачнела, нервно отошла к окну.

— У вас есть сигареты?

— Вам нельзя курить!

— Почему? Ах, да…

Она поёжилась. Спросила:

— Я очень нелепо выгляжу?

— Честно?

— Честно.

— Вы были бы нелепы, если бы я во всё это поверил хотя бы на минуту. По-моему, вы сами на это не рассчитываете.

— Всё, что я сказала — чистая правда. Положение безвыходное. Дело в том, что у меня два больных старика. С очень консервативными взглядами на мораль.

— У меня тоже, — искренне сказал Гуля, — консервативные взгляды на мораль.

— Но у нас здоровое сердце, — тихо сказала Наташа. — А у них больное.

Она сказала «у них больное сердце» так, словно у её родителей было одно сердце на двоих. И эта замечательная оговорка рассказала о её родителях больше, чем двухтомное жизнеописание.

— Они не переживут, — продолжала Наташа шёпотом, если всё это случится. Я и придумала… историю с замужеством. Выйти замуж, через три недели развестись — такое бывает… Формальности будут соблюдены. Жизнь стариков — спасена. Как иногда дёшево стоит жизнь… Если хотите, я дам вам какие угодно обязательства… у нотариуса… что у меня к вам нет никаких претензий…

Она замолчала. Гуля уселся в кресло и сосредоточенно засопел.

— Я понимаю, — вздохнула Наташа. — На первый взгляд всё это кажется нелепым… Но если вдуматься… Представьте себе, что я тону в реке. Вы бы бросились меня спасать?

— Конечно.

— То есть вы бы рисковали жизнью, чтобы меня спасти. Я же прошу вас спасти меня, ничем при этом не рискуя. Почему это нелепо?

— Очень даже лепо, — задумчиво сказал Гуля. И внимательно посмотрел ей в глаза. Она покраснела, но глаз не отвела.

— Вы что же… так его любите?

— Так.

— А если…

— Я знаю, что вы хотите сказать. Это не имеет значения. В себе я уверена. Меня даже радует… что он мне ничем не обязан, а я от него независима. Я ненавижу эту вечную женскую принадлежность кому-то. Я не хочу никому принадлежать! Хочу быть независимой и свободной!

— Вы его не любите… — вдруг сказал Гуля. — Вы всё выдумали… зачем-то… Чтоб жить стало интереснее… Принадлежность… — это и есть счастье.

— Вы любили когда-нибудь? — с дерзостью обиженного человека спросила Наташа.

— Нет. Именно поэтому я всё знаю.

— Я тоже так думала, — сказала Наташа. — Но десять минут любви оказываются мудрее всех книг, прочитанных о ней…

— Я слышал об этом, — грустно сказал Гуля. — Только я в это не верю. Почему-то все ищут в жизни одно, получают другое — совсем не то, что искали — и непременно находят в этом высший смысл. А смысл один: жизнь полна суррогатов. Люди кормятся этими фальшивками, обманывают себя — и счастливы. Вот вы счастливы?

— Счастлива! — вызывающе упрямо сказала Наташа.

— А почему? Потому что любите? Или вам нравится ваша собственная смелость? Ведь вы наслаждаетесь тем, что вы не такая, как все, что вы решились на этот поступок, который не под силу многим? Что вас опьяняет — любовь? Или свой собственный героизм?

— Какая разница, отчего человек счастлив?! Главное — он счастлив!

— Разница огромная, — тихо сказал Гуля. — Потому что для вас, когда вы добьётесь цели, всё кончится. Жизнь станет бессмысленной. Останется только скука… и несчастный ребёнок.

— Вы просто трус, — странно усмехнувшись, сказала Наташа. — Современный интеллигентный трус. Который боится любой неожиданности и прячется от неё как страус. А голова, зарытая в тёплый песок, тут же рождает целую армию слов в своё оправдание. Результат замечательный — делать ничего не надо! Как вы славно вывернулись! Я вас просила о помощи — оказывается, мне помогать не надо для моего же блага! Спасибо! Мне говорили, что вы добрый человек. Кто бы мог подумать, что настолько?!

Они надолго замолчали. Где-то за стеной прощался с телезрителями завершивший свои программы телевизор. Под окном остановилось такси: мерно работал мотор. Потом кто-то громко рассмеялся, и такси уехало.

— Извините меня, — сказала Наташа. — Ворвалась к вам в дом. Наговорила гадостей. В конце концов, почему вас должны беспокоить мои проблемы? Всё правильно, вам и своих достаточно. Поздно уже… Я пойду… А про мои чувства вы всё правильно сказали… Всё это есть… И желание пойти наперекор… и наслаждение собственной болью… Всё перемешано. Такая уж мне досталась любовь. Можно было бы выбирать — выбрала бы получше…

Она медленно прошла по комнате, словно в полусне. Остановилась у дверей. Глаза на мгновение вспыхнули и снова погасли.

— Хотите знать правду?.. — голос её утишился совсем, стал похож на шорох или шелест. — Хотите знать правду?.. Ваша жизнь ещё печальнее моей. Неужели вы всегда так с людьми… Как хирург… или счётная машина… Сидите и вычисляете: ага, это чувство оттуда… а это — отсюда… А это она чувствует, потому что… или потому что… или оттого. В природе нет чистых элементов — всё перемешано. И кристально чистые чувства — тоже существуют только на бумаге. Запишите их и войдёте в историю. Таблица Менделеева для бедных влюблённых… До свидания.

— До свидания, — неторопливо ответил Гуля. — Я надеюсь, о дне нашей свадьбы вы меня известите?

— Ого, — сказала Наташа. — Вы решили совершить подвиг?

— Вам наверно трудно живётся? — сочувственно сказал Гуля.

— С чего вы взяли?

— Кто же так обращается с людьми? Просите о помощи — и весь вечер надо мной издеваетесь.

— Наоборот, — усмехнулась Наташа, и лицо её вдруг стало неожиданно озорным. — Мне очень легко жить. Кто в первый же вечер не становится моим врагом — становится моим другом. И как правило — надолго!

— Имея таких верных друзей, почему вы пришли ко мне? Все ваши друзья женаты?

— Нет, не все мои друзья женаты, — медленно проговорила Наташа. — Моих друзей родители знают и ни за что не поверят. Можно бы затеять игру — да времени, как вы понимаете, нет.

Она замолчала. Потом вдруг решительно вскинула голову:

— Ладно, чего тут врать! Конечно, я обращалась к друзьям. Они считают меня сумасшедшей! Они все желают мне добра. А я себе желаю зла — бывают же в жизни такие весёлые ситуации! А человеку постороннему всё равно. Ведь вам всё равно?!

— Нет, — сказал Гуля. — Но я вас уважаю… И завидую… Знаете… я завидую людям… которые умеют в своей жизни хоть что-нибудь изменить. Я всегда жил… как-то очень правильно. Учился… конструировал сковородки… Но вот если спросить, чего я в жизни очень хочу. Ну так, чтобы без этого не жить?! Нету такого… Нету…

— И не было?.. — осторожно спросила Наташа.

— Не было. В школе… мне как-то все предметы нравились одинаково: и география, и математика, и литература. Но так спокойно нравились, без напряжения.

— А девочки?.. Бывает же переходный возраст?..

— Тоже все нравились одинаково, я даже там кого-то домой провожал. Но так, чтобы с моста прыгать… или там подраться из-за кого-то… Даже мыслей таких не было. Поступил в политехнический институт только потому, что он был ближе других институтов к дому. Сейчас сковородки конструирую… С крышками и без крышек… И не потому, что… а… Так получилось. Как дерево. Куда упало семечко, там и расту. Знаете, деревья наверно ужасно завидуют самым заурядным муравьям. И листья наверно теряют не от холода, а от зависти. Знаете, как бывает: холод, дождь, и жить совсем не хочется. А солнышко пригреет — так вроде и ничего…

Гуля замолчал. Наступила тишина, ушло какое-то минутное возбуждение, он устыдился своей непрошенной откровенности. Долго прятал глаза. Потом поднял их. Увидел лицо Наташи. Растерянное и нежное. Сказал с мальчишеской бравадой:

— Да вы не бойтесь, я всё сделаю, раз пообещал. Я своё слово держу.

— Извините меня… — прошептала Наташа.

— За что?

— Вы… прекрасно жили без меня… Построили свой домик. Пусть из песка — но свой… В котором вполне можно жить… Если нет землетрясений и ураганов… А я пришла в своих галошах… и натоптала. Вы переживаете…

— Я переживаю? — надменно сказал Гуля. — Оптический обман! Разве я способен на переживания? Я самый весёлый в стране человек после Геннадия Хазанова! Покупайте сковородки Голосова — самые смешные сковородки в мире! На них можно жарить скуку и печь блины из несбыточных желаний!!!

Оставшись один, Гуля долго ходил по комнате. Разделся. Потом вдруг снова оделся и продолжил хождение взад-вперёд. Снова разделся. Пошёл в ванную. Приготовился чистить зубы. Поднёс щётку к губам. Отправил её в рот. Сделав несколько движений, сморщился и покосился на полку. На полке лежал с отвинченной головкой тюбик мыльного крема «Флорена». Гуля скривился, прополоскал рот и побрёл спать.

Ведро с будильником уже стояло около кровати.

Разбудил его звонок. Гуля привычно подпрыгнул, схватил будильник, зажал его в руках — но звонок не прекращался. Гуля ошалело огляделся, взглянул на часы — без пятнадцати семь, — будильнику звонить было рано. Тут только Гуля осознал, что звонят в дверь, торопливо натянул брюки и побежал открывать.

За дверью стояла Наташа.

— Доброе утро! — сказала она. — Я вас не разбудила?

— Нет, что вы, — вежливо ответил Гуля, раздирая осоловевшие веки. — Что-нибудь случилось?

— Я вам завтрак принесла! — весело сказала Наташа. — Мне вас теперь беречь надо, а то не доживёте до свадьбы!

Свежая котлета дымилась на тарелке. Наташа вынула из сумки хлеб, масло, помидоры, разноцветные бумажные салфетки. На столе возник аппетитный натюрморт.

— Да, кстати, — сказала Наташа. — Вам надо познакомиться с моими родителями. Хотите сегодня?

— Куда торопиться? — осторожно сказал Гуля. — Всё равно три месяца ждать.

— Ну что вы! — улыбнулась Наташа. — Со справкой из поликлиники пропускают вне очереди. Свадьба в субботу.

Кусок котлеты застрял у Гули в горле.

— А сегодня что? — поперхнувшись, спросил он.

— Вторник!

— Так, — сказал Гуля и молча дожевал котлету. — Я надеюсь, мне не придётся нести убытки и шить свадебный фрак?

— Ну что вы! Никакой свадьбы не будет. Распишемся — и все дела!!!

— Как это «распишемся — и все дела»? — упавшим голосом спросила мама.

Они чинно сидели вчетвером за большим обеденным столом: с одной стороны папа и мама, с другой стороны — Наташа с Гулей.

Наташины родители — маленькие худенькие «старички», похожие на благовоспитанных воробышков, чувствовали себя точно на дипломатическом приёме, сидели церемонно, строго — «держа спину» — и только в глазах можно было прочесть вежливую, но безграничную растерянность.

— Как это «и все дела»? — повторила мама со слезами в голосе. — Вы хотите нас опозорить на весь город?

— Мама, ну о чём ты говоришь, — сдержанно сказала Наташа. — При чём тут город? Кто выходит замуж, город или я?

— Теоретически ты права, — скорбно сказал папа. — А практически — вот список.

Он вынул из кармана листок бумаги, тщательно разгладил и положил на стол.

— Двести шестьдесят три человека. Сейчас это наши друзья. После свадьбы, которой не будет — это наши враги. Вы взрослые люди, подумайте сами. Катя, у тебя валидол под рукой?

Екатерина Ильинична торопливо выдала ему таблетку, вторую приняла сама — и они снова застыли в неподвижности, демонстрируя покорность судьбе.

— Мама, ну подумайте сами — двести шестьдесят три человека — да ведь я их не знаю никого!

— Зато они тебя знают, — спокойно ответила мама.

— Не знают они меня!

— Значит они меня знают, — сказала мама.

— Чья свадьба, твоя или моя?

— Наша! — авторитетно сказал папа.

Гуля вежливо улыбнулся.

— Георгий Георгиевич, — повернулась к нему Екатерина Ильинична. — У вас наверно тоже подготовлен список гостей?

Папа вздохнул. Екатерина Ильинична протянула ему ещё одну таблетку. Папа покорно положил её в рот.

— Только не волнуйся! — решительно сказала ему Екатерина Ильинична. — Слышишь, только не волнуйся!

— Кто волнуется? — ответил папа. — Чего тут волноваться? Подумаешь, дочь выходит замуж. В последний раз, что ли?!

— Папа, что ты такое говоришь, подумай!

— Это они пусть думают, чем свадьба отличается от похорон! — громко заявил Павел Григорьевич. Встал из-за стола и ушёл в соседнюю комнату.

Гуля и Наташа остались одни. Гуля вопросительно посмотрел на Наташу.

— Может быть, чёрт с ним… Пусть будет свадьба…

— Смешно, — сдавленным шёпотом ответила Наташа. — Потом их же всех надо будет кормить! На ресторан денег нет. Старики — сердечники. Кто будет всё таскать и готовить?! Ты?!

— Что ж делать, если так вышло. Придётся таскать…

Наташа вскочила и убежала вслед за родителями.

Из соседней комнаты донёсся невнятный, но нервный разговор.

Потом все трое вышли из комнаты. Папа сел к столу, стиснув зубы. Мама беззвучно плакала, стараясь спрятать слёзы под рукой. Наташа измученно вздохнула.

— Ну, вот и хорошо, вот и ладенько, — голосом начинающего пионервожатого сказал Гуля. — Теперь все довольны и счастливы…

Дальнейший ход событий лучше всего было бы передать с помощью свадебного фоторепортажа. На одной фотографии Гуля в ЗАГС'е. На другой — тащит огромные столовские кастрюли с салатом. Банки, склянки, вёдра меняются в его руках вместе с фотографиями. Гремит свадебный марш Мендельсона. Иногда фотограф укрупняет лицо Гули, и тогда становится явным тайное, незаметное издалека — Гулина обречённая покорность. С такими лицами доисторические рабы строили доисторические пирамиды. Потом мы слышим разудалое: «Горько! Горько!» и видим сей волнительный момент, запечатлённый фотографом весьма подробно. Актёрских данных у Гули никаких, паника на его лице видна даже с общего плана, он обнимает Наташу негнущимися руками и прячет губы куда-то в область Наташиного затылка. Рядом с ним в момент поцелуя почему-то оказывается маленький мальчик — лицом и выражением глаз вылитый Амур. Он, раскрыв рот, наблюдает за процедурой, потом его славный голос с южным — очевидно древнеримским — акцентом произносит:

— Послушай, ты что, целоваться не умеешь?!

Заканчивают фоторепортаж Екатерина Ильинична и Павел Григорьевич. Они в обнимку сидят за столом и, улыбаясь, плачут — естественно, от счастья.

Потом Павел Григорьевич встаёт, берёт микрофон — разве на такой свадьбе обойтись без микрофона — и его голос, усиленный динамиками, летит над залом районной столовой, где проходит торжество.

— Дорогие дети! — говорит Павел Григорьевич. — Разрешите вручить вам последний свадебный подарок от нас с мамой. Путёвки в Ялтинский дом отдыха «Ореанда» и билеты на самолёт, через… — он посмотрел на часы, — через два часа вылетающий в Симферополь! Счастливого пути вам, и пусть месяц на сказочном черноморском берегу действительно покажется вам полным мёда и… и других вкусных вещей! — закончил он под доброжелательный хохот гостей.

— Мы так не договаривались! — нервно прошептал Гуля.

— Я не знала. Честное слово! — прошептала Наташа. — Спокойно, люди смотрят!..

— Надо же что-то делать?!

— Уедем в аэропорт, а там сдадим билеты.

— В фате?

— А что, в фате нельзя сдавать билеты?

— Почему, в фате всё можно сдавать: и макулатуру, и бутылки! Было бы желание!

— Тихо, что же теперь делать?..

— Про-во-жать!!! Про-во-жать!!! Провожать!!! — начали скандировать гости. — В аэро- порт!!! В аэ-ро-порт!!!

Первой догадалась, что сдать билеты не удастся, Наташа. Она искоса взглянула на Гулю — и увидела процесс зарождения той же мысли в голове Генерального Конструктора.

Это уже было похоже на семейную жизнь!

Кортеж автомобилей подкатил к зданию аэропорта. Наташа и Гуля с огромными букетами цветов проследовали к выходу на посадку в сопровождении толпы гостей и родственников. Кто-то открывал на бегу шампанское, кто-то вынимал из портфеля фужеры. Наташа была в фате — и это сразу привлекло внимание, аэровокзал оживлённо зашумел, Гулю с Наташей пропустили без очереди…

Они сидели в самолёте. Работали двигатели. Замелькала и встала на дыбы земля в иллюминаторе.

— Боже мой, как я устала! — мечтательно сказала Наташа, положила голову Гуле на плечо, устроилась поудобней и мгновенно уснула.

Гуля смутился. Ворох золотистых волос обрушился на его лицо, как стог пушистого дурманящего сена. Гуля заёрзал, попытался высвободиться — насколько возможно. Наташа что-то неразборчивое замычала во сне и ещё теснее прижалась к плечу, заменяющему подушку. Гуля утих. Потом осторожно поправил фату и повернул плечо так, чтобы на нём было удобнее лежать. Наташа почувствовала это во сне и улыбнулась.

Самолёт таранил белые облака.

Белая, как облако, фата сбилась с Наташиной головы на ухо. Подошла бортпроводница, осторожно накрыла Наташу фатой — словно одеялом.

— Спасибо, — прошептал Гуля.

— Пожалуйста! — прошептала бортпроводница. Она была молода и ещё умела радоваться чужому счастью. В том, что замужество — счастье, она ещё пока не сомневалась…

В Симферополь прилетели поздним вечером. Перед посадкой Наташа переоделась в туалетной комнате. На лётное поле вышла в джинсах и лёгкой кофточке.

— Я завтра уезжаю, — сказал Гуля. — Первым утренним самолётом.

— Глупо, — мягко сказала Наташа. — Почему бы не отдохнуть недельку? Вам так надоело Чёрное море?

— Чёрное море мне не могло надоесть, потому что я там был один раз в жизни, — сказал Гуля. — Но как вы это себе представляете практически?

— Как-нибудь устроимся, — беспечно сказала Наташа. — Честно говоря, неделю отдыха вы просто заслужили. По моим подсчётам, вы перенесли своими руками три тонны продуктов для свадебного стола. Я даже удивилась. С виду вы такой… хрупкий.

— У меня прадед был бурлаком, — сказал Гуля.

— На Волге?

— Угу! Между прочим, это именно он посоветовал Репину рисовать знаменитую картину. Старик был ему страшно благодарен. Половина моей славы принадлежит тебе — так и говорил!

— Семейное предание?

— Да. Передаём из поколения в поколение. У меня вообще знаменитые родственники. Другой мой прадед варил мыло, которым мылся император Николай.

— Ну вот это уже неправда! — рассмеялась Наташа. — Для них мыло из Парижа привозили!

— Привозили, — согласился Гуля. — Мой дед на складе работал. Он это мыло для моей прабабки воровал, а в обёртку всовывал самодельное.

— И не поймали его?

— Поймали. Да тут революция началась. Прабабка потом долго страдала — привыкла к французской косметике!

В здании аэровокзала Гуля первым делом кинулся к кассе.

— На завтра билетов нет! — весело сказала девушка в аэрофлотской форме.

— А на послезавтра? — упавшим голосом спросил Гуля.

— На послезавтра тоже нет!

— А… на когда есть?..

— Бархатный сезон, молодой человек, — вежливо сказала девушка. — Билеты продаём на пятнадцать дней вперёд!

— Барышня, — испуганно сказал Гуля. — Я не могу здесь пробыть пятнадцать дней! Я сюда попал случайно!

— А застрянете не случайно! — весело ответила девушка. Подбежала Наташа.

— Пойдёмте скорей! Автобус отходит!

— Билетов нет, — растерянно сказал Гуля. — На пятнадцать дней…

— Поехали! — крикнула Наташа. — Утро вечера мудренее! Особенно, если есть где ночевать!

Она схватила его за руку и потащила к остановке автобуса.

«Дом отдыха „Ореанда“» — извещала пассажиров табличка на лобовом стекле автобуса.

Гуля и Наташа вбежали в автобус, он тронулся и исчез в темноте, мигая жёлтыми сигналами указателей поворотов.

Встретили их в доме отдыха приветливо — почти ласково.

— Муж и жена? — спросила дежурный администратор.

— Да! — уверенно сказала Наташа.

— А почему фамилии разные?

— Я не успела паспорт заменить, — невозмутимо сказала Наташа.

Дежурный администратор бдительно перелистала странички паспорта, заглянула в нужную графу, обнаружила штамп. Дата брачной расписки произвела на неё неизгладимое впечатление. Она почти смущённо заулыбалась, глаза озорно заблестели — она протянула паспорта сидевшей рядом подруге-горничной и, ни слова не говоря, одними глазами, указала на дату расписки. Горничная тоже заулыбалась.

— Высоты не боитесь? — спросила администратор.

— Нет, — сказала Наташа.

— Тогда я вас на пятый этаж поселю. Пятьсот сорок седьмая комната. Не возражаете?

— Нет, — сказала Наташа.

— Я возражаю! — решительно сказал Гуля. — Пожалуйста, поселите нас в разные комнаты.

— Зачем? — спросила администратор.

— Я хочу жить отдельно! — сказал Гуля.

— Почему? — удивилась администратор.

— Потому что… потому что… — протянул Гуля. — Потому что я не могу спать с ней в одной комнате!

— Почему?

— Она… — сказал Гуля, лихорадочно ища мотивировку. — Она… очень громко храпит!!!

— Извините, — вежливо сказала администратор. — У нас нет такой возможности.

— Что же мне делать? — сказал Гуля.

— Привыкать, — вежливо сказала администратор. — Когда любишь, ко многому можно привыкнуть… Вы же любите свою жену?.. — закончила она, улыбнувшись.

— Любит, любит! — решительно сказала Наташа. — Пойдём, Гуленька, всё будет хорошо. Я храплю только на спине. На боку я не храплю! Где у вас лифт?

— Прямо по коридору.

Ведомый за руку, Гуля поплёлся к лифту.

— Что за молодёжь пошла, — вздохнула администратор. — Ты себе представляешь — утром расписались, вечером поссорились!

— Вечером поссорились — утром развелись! — сказала горничная. — Век космических скоростей. А может, он со странностями? Мужик-то сейчас пошёл — сплошь ненормальный!

— Это ж надо! — сказала администратор. — Ты подумай, как они сейчас женятся: женился — и не знает, что она храпит!

— Этот-то как раз знает! — сказала горничная. — И всё равно женился. Сразу видать — большая была любовь! И девушка видать честная. Другая бы до свадьбы ни разу не захрапела!

Наташа открыла дверь, вошла в комнату.

Комната была маленькая. Два кресла, столик, тумбочка. Раздвижной диван у стены — вот и всё богатство.

Гуля мрачно огляделся. Не обнаружив второй кровати, выбежал из комнаты.

— Вы куда? — спросила вслед Наташа и выглянула в коридор.

Гуля нырнул в лифт, двери лифта закрылись.

Наташа вернулась в комнату, постояла. Потянулась, сонно и довольно. Вышла на балкон. Далеко внизу светился приморский бульвар. Наташа облокотилась на перило, оглядела соседние лоджии.

За спиной у Наташи хлопнула дверь. Гуля вошёл в комнату, задыхаясь от возбуждения и быстрой ходьбы.

— Вы чем-то взволнованы? — спросила Наташа.

— Я хочу спать! — сказал Гуля. — А здесь — вот! — он указал пальцем на один-единственный диван. — Оказывается, это — одноместный номер! А наш двухместный занят. Там заболел какой-то старик с женой и не может уехать! И пока он не выздоровеет, мы должны будем жить здесь.

Гуля закрыл лицо руками и опустился в кресло.

— Не расстраивайтесь, — сказала Наташа. — Я вам сейчас постелю.

— А вы?

— Если это вас так беспокоит, мы можем спать по очереди.

— Как это?

— Вы ночью, я днём. На работу же не надо!

Гуля долго смотрел ей в глаза, пытаясь понять, она издевается или шутит.

— Нет уж, — сказал Гуля. — Это вы спите. А я пойду гулять.

— Я вас никуда не отпущу, — сказала Наташа. — В конце концов, я вас втравила в эту историю, почему вы из-за меня должны жертвовать своим здоровьем?

— Тогда я сплю в кресле! — сказал Гуля, сбросил туфли и положил ноги на тумбочку. — Вот так!

— Вам одеяло дать?

— Тепло! — сказал Гуля и демонстративно закрыл глаза. — Имейте в виду, я очень крепко сплю. Обычный будильник меня разбудить не может!

— Прекрасно! — сказала Наташа. — Значит, мой храп вам не помешает.

— Вы что, на самом деле храпите? — удивился Гуля.

— Ну да, — улыбнулась Наташа. — Это у меня от прадедушки. Он так храпел, что прабабушка через десять лет жизни с ним совершенно оглохла!

— Ваш прадедушка не дрался во сне? — опасливо спросил Гуля.

— Нет, — сказала Наташа.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Гуля.

Наташа раздвинула диван, вынула бельё из специального ящика, постелила постель. Делала она всё бесшумно и скоро. Подушек было две. Наташа повертела их в руках, потом уложила одну рядом с другой в изголовье дивана. Оглянулась на Гулю. Он лежал с неподвижным, застывшим лицом. Наташа взяла свою сумку и пошла в ванную комнату — переодеваться.

Когда она вернулась в длинной ночной рубашке, сшитой из плотной махровой ткани, похожей на полотенце, Гуля лежал в той же позе — запрокинув на спинку кресла застывшее отрешённое лицо. Наташа быстро нырнула под одеяло и погасила ночник.

В комнате было светло от уличной иллюминации. Синие геометрические тени лежали на полу, стенах, пересекали гулино тело — отчего Гуля казался сложенным из неживых плоскостей, словно на картине знаменитого модерниста. Ощущение гулиной неодушевлённости довольно быстро исчезло, потому что, заснув, Гуля принялся бессознательно искать привычную для сна удобную позу — и стал вертеться в кресле. Вертелся он довольно долго, но безрезультатно. Наконец некая видимость удобства была достигнута в довольно неустойчивой и рискованной позе. Гуля застыл — но через секунду, шевельнувшись, полетел на пол. Впрочем, полёт его сна не прервал.

Наташа услышала грохот, открыла глаза, испуганно поднялась в постели.

Гуля спокойно посапывал на бархатном коврике.

Наташа встала, попыталась поднять Гулю — он сначала не поддавался, потом, очевидно, содержание его сна совпало с реальностью, он приподнялся и, поддерживаемый Наташей, опять улёгся в кресло. Всё происходило во сне, с лунатической аккуратностью. Наташа подняла его ноги, уложила их на тумбочку, и, удостоверившись в том, что статус кво восстановлен, пошла спать.

Она успела только встать на колени и откинуть одеяло — как за спиной раздался грохот.

Гуля снова лежал на полу, нежно прижавшись щекой к Наташиным тапочкам…

Было тихо и грустно. Отчего-то на глаза навернулись слёзы. Наташа заплакала беззвучно, по-детски, вздрагивая всем телом.

Может быть, она впервые осознала происходящее? Что такой вот была её свадьба — а другой, возможно, никогда и не будет? Что медовый месяц, в жизни каждого человека окружённый романтическим ореолом, у неё — Наташи — напоминает эпизод из старого русского водевиля? И уже никогда не будет другим? Что жизнь проходит в суете и клоунаде, всё время подменяемая вечной и никогда не сбывающейся надеждой?

Кто знает, отчего плачет женщина…

Проснулся Гуля от тишины. Объяснить это состояние невозможно — вдруг приснилась стеклянная комната, погружённая в море — странное непрозрачное море, густо-зелёное, похожее на желе. Он ходил по этой стеклянной комнате босиком и даже шагов своих не слышал…

Гуля открыл глаза и тотчас увидел лицо Наташи. Оно лежало совсем рядом, на соседней подушке. Чуть слышно посапывая, Наташа спала.

Гуля долго смотрел на розовую, смятую подушкой Наташину щёку, потом вдруг вскочил, схватил джинсы и метнулся в ванную комнату.

Там он привычно почистил зубы «Флореной», даже не заметив её вкуса.

— К-как я попал в кровать? — заикаясь, спросил он вернувшись.

— Порядочные мужчины в таких случаях женятся, — сказала Наташа. — Поскольку мы с вами уже женаты, я думаю, вам не стоит волноваться!..

Говорила она легко и весело; Гуля никак не мог определить, что это: шутка или хитро задуманная западня? От мысли про западню Гуля сразу вспотел и только сейчас, кажется, впервые задумался о серьёзных опасностях, которые поджидают мужчину на брачном ристалище.

— Вы шутите? — запинаясь, сказал он.

— Нет, — устало сказала Наташа. — Какие уж тут шутки, если я люблю вас с четвёртого класса…

— Меня? С четвёртого класса??!

— Да. Мы учились в одной школе, тридцать четвёртой, только я на пять лет младше. Конечно, вы меня не замечали. Потом вы уехали учиться, я думала: всё пройдет… Но вы вернулись, и ничего не прошло. Я писала вам письма, ждала вас каждое утро на остановке… Но вы никогда меня не замечали…

— Я получал какие-то письма, правда… Я думал, это Саша меня разыгрывает…

— Какой Саша?

— Друг мой… Сашка… Агеев. Он хороший человек… только слишком весёлый… Однажды положил мне в карман живого карпа… У него юмор такой. Но на него нельзя обижаться, он не со зла…

— Тогда я поняла, что затащить вас в ЗАГС можно только под наркозом, — решительно продолжила Наташа. — И придумала историю с ребёнком.

— Значит… ничего этого нет?..

— Нет.

— А… как же нас расписали за три дня?.. Вы сказали, справка из поликлиники помогла…

— Заведующий ЗАГС'ом живёт с нами на одной лестничной площадке! Справку я выдумала для убедительности!

— Если я вас правильно понял… развод… тоже шутка! Вы не собираетесь со мной разводиться?..

— Не собираюсь!

— Интересно… — пробормотал Гуля и замолчал. — Как это вы всё… Вам бы в Генеральном штабе работать… Первая в истории женщина-генерал.

— Не возьмут! — сказала Наташа. — Я специалист по войне полов. Не представляю общественного интереса. Нынче другие войны популярны.

— Так, — вздохнул Гуля. — Войну полов на своём участке фронта вы выиграли. Противник деморализован и пленён.

— Не расстраивайтесь, — сказала Наташа. — Войну полов всегда выигрывают женщины. Благодаря этому и существует человечество.

— Вы в этом уверены?

— Конечно. Все мужчины либо трусы, либо пьяницы, либо бабники. И только полководческий талант, данный женщине природой, заставляет мужчину каждый вечер приходить в один и тот же дом и дважды в месяц приносить туда же зарплату!

— А я кто по-вашему?

— Честно?

— Честно…

— Трус! Это очевидно. Уверяю вас, сударь, через неделю вы меня полюбите!

— А если…

— Исключено! Меня нельзя не полюбить! Кто ещё три раза в день будет повторять вам, что вы самый умный, красивый, талантливый и сильный мужчина на свете? Поначалу это покажется вам забавным, потом вы привыкнете, через неделю — не сможете без этого жить! К счастью для женщин, мужчины ужасно тщеславны! Завтракать пойдём?!

— Пойдём… — сказал Гуля и взглянул на Наташу с каким-то непривычным интересом.

— Боже мой! — вдруг сказала Наташа. — До чего вы… наивны и доверчивы…

Она смотрела прямо ему в глаза, и Гуля прочел на её лице странную смесь жалости и восхищения.

— Вы говорите это, потому что мне нравится быть доверчивым и наивным?! — насмешливо спросил Гуля.

— Конечно! — весело сказала Наташа и начала переодеваться.

Гуля покраснел, отвернулся и вышел на балкон.

Столовая дома отдыха напоминала огромный аэродром, на который по недоразумению приземлились не самолёты, а обеденные столы на четверых.

Столы уже были накрыты.

Официантка усадила Гулю с Наташей, пожелала им приятного аппетита. Они пришли рано — столовая была почти пуста. Белые скатерти и белые шторы на окнах. В вазочках — полевые цветы. Нежно-розовые ломтики рыбы. Ярко-красные помидоры. Золотистые тарталетки с паштетом. Малиновый сок, просвечивающийся на солнце.

— Завтрак туриста, — буркнул Гуля, внимательно осмотрев стол.

— А что, — сказала Наташа, — наше свадебное путешествие можно считать маршрутом высшей категории сложности? Вроде восхождения на Памир?

— Не думаю, — мрачно сказал Гуля.

— Почему?

— Там больше шансов выжить.

— Вы преувеличиваете! На Памире падают в бездонную пропасть. А вы рискуете упасть в тёплую уютную семейную кровать!

— Иногда у этой кровати тоже нет дна!..

Наташа рассмеялась.

— Я понимаю… — осторожно сказал Гуля. — Речь идёт о живом чувстве… о вашем чувстве ко мне… И всякие рассуждения нелепы и оскорбительны… Ситуация, согласитесь, нелепая…

— Почему? Из-за того, что мы живём в одной комнате?

— И это тоже…

— Чепуха! В поезде вы живёте в одном купе с любой женщиной, которую вам предложит железнодорожная касса?!

— Но…

— Представьте себе, что вы едете со мной в одном купе во Владивосток! Что вас ещё беспокоит?

— Не знаю… Не могу этого объяснить…

— Потому что вы феодал! Привыкли выбирать, соблазнять, повелевать женщинами! А вот почувствуйте один раз в жизни себя на месте женщины: вас выбрали, вас хотят соблазнить и присвоить!

— Вы так думаете?

— Не сомневаюсь! Вы комсомолец?

— Да…

— Самое время подумать о своём моральном облике! Ешьте медленней!

— Что?

— Медленнее жуйте!

— Спасибо… Я стараюсь… Если хотите знать точный диагноз… мне неприятно, что в начале наших отношений — ложь…

— Ложь — основа семейных отношений! Когда мужчина говорит жене, что она Джоконда, он лжёт! И делает это сознательно, потому что прекрасно знает: Джоконда никогда и никому не стирала носков! Нет, вы ужасно быстро едите! Ещё медленнее! Вот так!..

— Джоконда — образ…

— Правильно! Образ женщины, никогда не стиравшей носков! И рубашек тоже.

— Вы… как-то давите на меня. Я не могу сосредоточиться, хотя чувствую, что я прав…

— Заметьте, и это характерно для мужчины! Он чувствует себя правым, даже когда не может сосредоточиться! Хорошо, я помолчу!

Тут как раз принесли горячее — нежно-золотистые сырники, украшенные снежно-белой сметаной. Наташа принялась уничтожать натюрморт, изредка удостаивая Гулю взгляда исподлобья — мгновенного и стремительного, как удар.

— Вы мне нравитесь… — вдруг негромко произнёс Гуля, пристально разглядывая сырники. — Я… ужасно скучно жил… Проектировал какие-то сковородки… на которых из запаха мяса можно жарить запахи котлет… Каждое утро… знаете, начиналось так: я становился у зеркала и тридцать секунд повторял себе — я счастлив, я счастлив, я счастлив… В моей жизни никогда ничего не случалось неожиданного… И от меня никогда ничего не зависело.

— Так не бывает!

— Бывает… Всё решалось как-то помимо моей воли. Я должен был только… подчиняться и выполнять… А благодаря вам в моей жизни что-то случилось. Я почувствовал себя живым… Я… волнуюсь… Не так как… на испытаниях сковородок… По-другому… Почему-то ужасно приятно, что я на это способен.

— Ещё бы! Вы первый в мире человек, который объясняется в любви после свадьбы! Со временем вас будут описывать в учебниках истории. Глава будет называться «Трудное счастье».

— Но это только половина правды. Такое чувство, словно во мне сейчас два человека…

— Это ужасно!

— Почему?

— Живёте вдвоём на одну зарплату!

— Хорошо, что вы всё время шутите. В этом есть какая-то неуверенность… Неуверенность в себе…

— Вам нравятся женщины, неуверенные в себе?

— Я не знаю, какие мне женщины нравятся… Но тот, второй человек… который появился во мне… Тот второй человек говорит мне, что вы… и сейчас неискренни… Играете в какую-то непонятную игру… где нужен я… на почётную роль изолированной пешки… жертвуя которой добиваются позиционного перевеса… Он не верит вам. Обманувший единожды — будет обманывать всегда. Так он считает. И только ваша неуверенность удерживает его от приговора. Что вы на это скажете?

— Ничего, — спокойно ответила Наташа.

— Совсем ничего?

— Совсем ничего.

— Почему?

— Потому, что вы всё равно будете любить меня, что бы вам ни бубнил ваш внутренний полицейский. Вы будете любить меня жестокой, лживой, коварной, грубой, злой, — любой!

— Почему?

— Потому что я — ваша судьба! — грустно сказала Наташа и отчего-то вздохнула. — Только вы этого не знаете, а я — знаю… Вы ведь всегда покоряетесь судьбе?..

— А вдруг я один раз в жизни восстану? В конце концов, человек — кузнец своего счастья?!

— И несчастья тоже! — сказала Наташа. — Пошли на море?

— Я вам не верю, — сказал Гуля, покорно опустившись на лежак, указанный Наташей.

— Я понимаю, мои слова звучат жестоко, но я вам не верю…

— Почему?

— Вы… как-то легкомысленно обо всём говорите. Настоящая любовь…

— Да?..

— Настоящая любовь… стыдлива… Если бы вы меня действительно любили… вы бы прятали своё чувство…

— Зачем?

— Чтобы не оттолкнуть меня!

— Вы испугались?

— Конечно! Я… при всём моём к вам уважении… чувствую такой напор с вашей стороны… что поневоле начинаю сопротивляться… И просто не хочу в вас влюбляться!

— Я вам сочувствую!

— Это всё… как-то… неправильно!

— Понимаю. Вы мечтали о тургеневской барышне.

— Да, если хотите! — вызывающе сказал Гуля. — Вы скажете: старомодно — да, у меня старомодные вкусы! Мне нравятся сентиментальные фильмы и вздохи под луной! Я хочу вздыхать под луной! Читать стихи до утра! Писать романтические письма!

— У вас что… — осторожно спросила Наташа, — никогда этого не было?

— Не было, — хмуро ответил Гуля.

— Обычно… всё это… случается в школе…

— Это случается в школе у двоечников и второгодников! У мальчиков, которые учатся на «четыре и пять», нет времени для подобных глупостей!

— Бедненький… — вздохнула Наташа. — В институте вы тоже учились «на четыре и пять»?

— Представьте себе! И не вижу в этом ничего смешного!

— Конечно, — искренне сочувствуя сказала Наташа. — Хотите, начнём всё с начала?

— Что?

— Всё. Я уйду, потом случайно пройду мимо, вы меня окликнете, мы познакомимся. И всё начнётся сначала. Как в девятнадцатом веке!

— Вы шутите?

— Нет. Я ухожу?

— Я должен подумать…

— Не надо думать! Я ухожу! В девятнадцатый век!

Она решительно поднялась, свернула подстилку, бросила её в сумку и пошла прочь, сунув под мышку джинсы.

— Зачем вам вещи? — спросил Гуля.

— Не знаю, что за погода в девятнадцатом веке!

Гуля улыбнулся, откинулся на лежак и закрыл глаза.

Так он пролежал довольно долго. Открыл глаза, огляделся. Лёгкий испуг мелькнул в его глазах: Наташи нигде не было. Он привстал, внимательно осмотрелся.

Пляж бурлил. Кипела черноморская волна. Наташи не было. Гуля неопределённо пожал плечами и снова улёгся на лежак, но через секунду вскочил и пошёл искать Наташу.

Мелькали загорелые тела. Шуршала под ногами галька. Гуля бродил среди скопища лежаков, накрытых человеческими телами. Чем дальше он продвигался, тем больше мрачнел.

— Наташи не было.

Он обнаружил её на приморском бульваре. Наташа сидела на лавочке, одна. Одетая.

Тень огромной чинары защищала её от солнца. Солнечный зайчик бился на её губах.

— Что с вами? — спросил Гуля. — Вы заблудились?

— Я думаю, — спокойно ответила Наташа.

— О чём?

— Идти или не идти.

— Но ведь мы договорились?

— Это было в прошлой жизни. В теперешней — всё решает случай. А случай может и не случиться…

— Но я жду вас. Я хочу, чтоб пришли именно вы!

— Э-э-э… Значит, я никогда не приду.

— Почему?

— В жизни никогда не приходит тот, кого ждёшь. Вы должны забыть обо мне, забыть совершенно! Может быть, тогда появится надежда…

— Хорошо, я постараюсь… — растерянно сказал Гуля.

— Идите, — тихо сказала Наташа. — Идите и НЕ ЖДИТЕ меня…

Она пришла несколько минут спустя — странная, отрешённая, с незнакомой причёской. Осторожно переставляя ноги, приблизилась к Гуле, утомлённо оглядела пляж. Вздохнула.

— Извините, — сказал Гуля. — Вы ищете место? Рядом со мной как раз свободно. Располагайтесь…

— Сударь, — обиженно сказала Наташа. — Извольте одеться, прежде чем обратиться к даме. Как вам не стыдно. Мы незнакомы с вами и, кажется, я не давала вам повода оскорблять меня!

— Простите! — выдохнул Гуля и лихорадочно принялся натягивать джинсы. — Я… просто хотел познакомиться с вами, я не хотел вас обидеть, поверьте мне…

— Если бы вы действительно уважали меня, — всхлипнула Наташа, — вы бы нашли способ быть представленным моей маменьке. Вы же воспользовались моей случайной беззащитностью, это постыдно, сударь. К счастью, мой брат уже здесь, вы будете вызваны на дуэль и завтра же убиты. Мой брат — прекрасный стрелок. Двенадцать моих женихов сошли в могилу с его лёгкой руки!

— За что?

— Нарушали этикет.

— Несчастная! Вы никогда не выйдете замуж! — воскликнул Гуля, переполненный отчаянием.

— Почему? — с достоинством спросила Наташа. — Я надеюсь, в мире существует мужчина, который стреляет лучше моего брата! Мой брат каждое утро сорок минут упражняется в стрельбе. Вы стреляете по утрам?

— Мне по утрам… на работу добираться полтора часа… Разве что по дороге, в троллейбусе… Там и время есть, и желание…

— Вы просто отчаянный человек! Рискуете жизнью из-за одного только разговора со мной?!

— Да!

— Безумец! — она ласково сверкнула глазами и поднялась. — Я ухожу, за нами уже следят! Нанесите визит моей маменьке! Прощайте!

— Не уходите! — воскликнул Гуля. — Вы прекрасно знаете — я простой инженер-конструктор, и ваша маменька никогда не примет меня в своём доме!

— Значит, мы никогда не увидимся!

— Наташа, вернитесь… — вдруг тихо попросил Гуля.

— Не могу, — прошептала Наташа.

— Но я хочу каждый день видеть вас! В этом моё счастье!

— К несчастью, это невозможно… Хотя… Маменька как раз ищет лакея! Наймитесь к нам лакеем, и будете видеть меня каждый день!

— Я не умею быть лакеем, — вздохнул Гуля.

— Значит, вы никогда не будете счастливы… — печально ответила Наташа. — Других вариантов нет…

— Есть! — сказал Гуля. — Пошли купаться!

Они нырнули в зелёную ласковую воду и в тот же миг обрели невесомость.

Светило солнце. Синие горы толпились у самой воды, как слоны на водопое…

— Через двадцать минут открывается касса «Аэрофлота», — насмешливо сказала Наташа. — Вы не забыли?

Гуля, ничего не отвечая, ушёл под воду, вынырнул. Вздохнул, посмотрел на Наташу.

— Я уже купил билет, — сказал он.

— Когда?

— После завтрака. В санатории есть бюро обслуживания. И никакой очереди.

— Когда самолёт?

— Завтра.

— Утром? — спросила Наташа, и лёгкая тень испуга мелькнула на её лице.

— Вечером.

— Струсили?

— Струсил.

— Ну что же, — вздохнула Наташа. — Всё правильно. На вашем месте так же поступил бы любой настоящий мужчина. Мы отметим ваш отъезд?

— Где?

— В ресторане. С шампанским и цыганами.

— У меня денег нет.

— Я вам одолжу. В конце концов, человек не каждый день бросает на произвол судьбы свою любовь!

— У меня к вам просьба, — хмуро сказал Гуля. — Давайте не трогать слово «любовь»?!

— Я вас чем-нибудь обидела?

— Нет.

— Что же случилось?

— Ничего. Просто мозги начали плавиться, в воду нырнул — остыли.

— Не обманывайте себя… — вдруг тихо сказала Наташа. — Вы не от меня бежите. Вы от себя бежите! А мозги у вас правильные… Только вы их боитесь…

— У вас в роду никто колдовством не промышлял? — задумчиво спросил Гуля.

— Нет, — вздохнула Наташа. — В прежние времена можно было выйти замуж и без этого…

Так они разговаривали — полушутя, полусерьёзно, дурачась — и неожиданно поражая собеседника искренностью. Но не в словах был смысл происходящего, а в тех невидимых нитях, которые возникали в процессе разговора совсем незаметно и связывали их всё сильнее: от случайного прикосновения, от неожиданного взгляда, от шелеста взметнувшихся волос. Гуля чувствовал эти невидимые нити, они действительно — он не обманывал — страшили его и торопили скорее покинуть это странное место и эту странную женщину с пугающими глазами. Но чем больше он её боялся, тем сильнее влекло к ней, и к вечеру он уже не очень-то представлял себе свой отъезд — и как это он выбросит из головы самую таинственную, непонятную и головокружительную неделю своей жизни…

— Застегните мне, пожалуйста, молнию! — сказала Наташа и вышла из ванной комнаты. На ней было длинное вечернее платье с обнажённой спиной. От лопаток вниз, вдоль позвоночника, сбегала глубокая молния.

Гуля стоял у окна в вечернем костюме.

Она подошла, повернулась к нему спиной, ожидая.

Гуля замешкался.

— Что, опять проблемы? — спросила Наташа. — Господи, как вам должно быть трудно жить! Может быть, у вас две совести?

— Четыре, — хмуро сказал Гуля. — И одна запасная… В багажнике…

— Вы меня пригласите танцевать? — спросила Наташа, когда заиграла музыка.

— Любите танцевать? — спросил Гуля.

— Нет, — сказала Наташа. — Но это единственная легальная возможность вас обнять. Без риска, что вы убежите!

Гуля танцевал напряжённо, скованно — словно аршин проглотил. Наташа была нежна, прильнула лицом к его плечу, закрыла глаза.

— Господи, — с неожиданной болью прошептала она. — Неужели это так трудно: две недели поиграть роль влюблённого мужа?.. Сделайте это для меня… Вы же ничем не рискуете.

— Не могу, — сказал Гуля.

— Почему?

— Потому что вы мне нравитесь.

— Вам нравится женщина, и оказывается, она ваша жена. Что может быть лучше?!

— Я понимаю… — сказал Гуля печально, когда они вернулись к столу и сели. — Вам нужен другой мужчина. Весёлый. Красивый. Нахальный. Я никогда таким не буду. Поэтому мне лучше уехать.

— Да не нужен мне другой мужчина! — нервно сказала Наташа. — Не нужен!!!

Глаза её вдруг подозрительно заблестели.

— Если хотите знать, — прошептала она, из последних сил удерживая слёзы. — Я тоже ужасно старомодна!.. Я хочу, чтоб меня любили! Чтоб дарили цветы! Целовали в лоб перед сном! И приносили с базара картошку! Но не получается почему-то, не получается! Я не знаю, кто в этом виноват… Наверное, я… Почему-то каждый раз… или меня мучают… или я мучаю…

Она замолчала. Отпила глоток шампанского. Наклонила голову — и волна шелковистых волос скрыла от Гули её глаза. Спросила глухо:

— Ведь я вас мучаю?..

— Да… — тихо ответил Гуля. — Но мне приятно…

— Вы очень вежливый, я заметила. Никогда не признаётесь, что вам плохо.

— У меня был друг когда-то… который спекулировал своими несчастьями…

— Как это?

— Ну… если что-нибудь случалось… он тут же шёл к начальству и что-нибудь просил. Его жалели… и давали. Первый раз это получилось случайно… а потом он просто начал выдумывать несчастья, если ему что-то нужно было… И когда однажды случилось настоящее несчастье… ему никто не поверил… Но самое ужасное, что он уже не мог удержаться… и тут же пошёл что-то просить…

— Что?

— Не помню. Кажется, машину. Это было… омерзительно, но… он меня на всю жизнь отучил жаловаться.

— Вам не везло с друзьями?..

— По-разному было… Просто измены друзей запоминаешь на всю жизнь… Был человек, я его считал необыкновенно искренним… Знаете — человек без кожи, как говорится. Такой… одержимый… в борьбе с неправдой… такой ослепительно одержимый! А потом вдруг выяснилось, что боролся в основном с той неправдой, которая была невыгодна. А которая выгодна — ту не замечал. Одержимость оказалась обыкновенной истерикой, которую он включал и выключал как кофемолку…

Музыка давно куда-то исчезла, растворился в ночи дымный ресторанный зал, исчезли люди… Они сидели в огромном пустом зале с прозрачными стеклянными стенами. Стены чуть заметно светились, позади них была ночь…

Голоса, похожие на шёпот, шелестели в этом космическом пространстве понимания, голоса вливались один в другой, продолжали друг друга, обрывались в тишине — улетая в ночь точно звук лопнувшей струны — и возвращались снова, переполненные словами. Обыкновенными словами. Необыкновенными словами…

— Вы говорите о них в прошедшем времени… — прошептала Наташа.

— Они и остались в прошедшем времени…

— А я ни с кем никогда не успевала подружиться, — грустно вздохнула Наташа. — Я всегда сразу влюблялась… Первый раз я влюбилась, когда мне было пять лет. В мороженщика… А потом… влюблялась в среднем раз в полгода. Это плохо?

— Не знаю.

— Я хотела быть другой… не получается… Боже мой, каких людей я любила! В шестом классе я влюбилась в олимпийского чемпиона по боксу. Он каждое утро бегал на нашей улице, а я на него смотрела из окна.

— И что?

— Ничего. Он бегал, а я смотрела!.. В девятом классе я любила народного артиста СССР!

— Он тоже бегал под вашим окном?

— Нет, он был старенький, в белых парусиновых брюках с чёрным зонтиком. Я ему написала любовное письмо и назначила свидание.

— Он пришёл?

— Не успел, — вздохнула Наташа. — Умер. Я к нему долго на могилу ходила… Носила цветы.

— А как же я? — осторожно спросил Гуля.

— Что «вы»?

— Вы говорили, что любите меня с четвёртого класса?

— Ну, это совсем другое! Я наверно кажусь ужасно легкомысленной?

— Кажетесь, — сказал Гуля.

— Я и есть легкомысленная, — горько сказала Наташа. — Можно я вас поглажу?

— Можно…

Наташа осторожно прикоснулась ладонью к гулиной щеке. Провела незаметную линию — словно рисуя — от виска до подбородка. Сказала:

— Спасибо…

— Пожалуйста, — ответил Гуля.

И в тот же миг грянула музыка, откуда-то снова появились люди, возбуждённые, одурманенные алкоголем, дымный воздух обволок стеклянные стены — и они лишились прозрачности, какая-то полная женщина в мини-юбке стала танцевать лезгинку.

— Пойдём отсюда?.. — тихо попросила Наташа.

— Надо расплатиться, — сказал Гуля.

— Ах да… Держите, — Наташа под столом протянула ему кошелёк.

— Что это?

— Деньги. У вас же нет?

— Есть.

— Откуда?

— Я… сказал вам неправду… днём. Я не покупал билета. Вы такая доверчивая, сразу поверили… Мы же не расставались с самого утра: когда я мог купить билет?

— Не знаю, — грустно сказала Наташа. — Чтобы добиться славы и сбежать от любви мужчины на всё способны… Зачем вы меня обманули?

— Я не обманывал. Я действительно собирался купить билет на завтра.

— Неправда… Вы хотели посмотреть, как я на это среагирую. Этот ваш внутренний полицейский устроил следственный эксперимент?.. Да?

— Извините меня…

— Ничего. Результатом довольны?

— Доволен.

— Ладно. Тогда откровенность за откровенность. Я тоже сказала вам неправду о моей жгучей любви к вам с четвёртого класса. Не было жгучей любви в четвёртом классе. К сожалению. Я познакомилась с вами именно тогда, когда познакомилась. И всё остальное — тоже было правдой. Он завтра приезжает.

— Кто?

— Он!

— Зачем?

— Как зачем? Редкая возможность побыть со мной месяц наедине.

— А… я? — растерянно спросил Гуля.

— При чём тут вы?

— Понятно… Вы тоже устроили небольшой следственный эксперимент… И всё, о чём мы сегодня говорили — так, болтовня для протокола. Я ведь всё это чувствовал. А потом клюнул… Дурак…

— Не надо так говорить… Был замечательный день… и вечер. Один из лучших в моей жизни… С вами очень легко… И не страшно… Мы слишком поздно встретились, к несчастью… Слишком поздно… Если бы годика на два раньше… Пойдём?

Гремела музыка. Танцевали люди. Мигали разноцветные лампочки. Метались по стенам прожектора. Казалось, мир движется, качается, падает… Наташа и Гуля пробирались к выходу…

Чёрное ночное море спокойно лежало и, не будь отражённых огней, его можно было принять за асфальтированную площадь. Если напрячь фантазию, его и сейчас можно было принять за площадь — только мокрую, после дождя…

Они вошли в номер.

— Сегодня моя очередь спать в кресле? — спросила Наташа.

— Ладно, — сказал Гуля. — У меня с нервами всё в порядке. Стелите валетом.

Легли. Наташа погасила ночник.

Остервенело стрекотали кузнечики. Или цикады — кто их разберёт.

Гуля лежал неподвижно, закрыв глаза, боясь пошевельнуться.

— Спокойной ночи, — сказала Наташа.

— Спокойной ночи, — ответил Гуля, не открывая глаз. — Мы его пойдём встречать?

— Зачем?

— Как он нас найдёт?

— Найдёт! — со странной усмешкой сказала Наташа. — Он пробивной! Санаторий известен…

— Спокойной ночи, — сказал Гуля.

— Спокойной ночи, — ответила Наташа. — Вы действительно пошли бы его встречать?

— Почему нет?

— Мне показалось…

— Что вам показалось?

— Ну да ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Гуля. — Вам показалось, что мне неприятен его приезд?

— Да. Это правда?

— Нет. Если он действительно существует. Если это не очередной следственный эксперимент. Он имеет право приехать. Значительно большее, чем я.

— Вы так думаете?

— Да, я так думаю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Наташа. — Вы такой порядочный. Аж противно! Значит, меня должен получить тот, кто стоял первым в очереди. Я становлюсь немножечко похожей на дефицитную колбасу! Спокойной ночи!!!

— Спокойной ночи, — ответил Гуля. Открыл рот, собираясь что-то возразить, но удержался и промолчал.

Мерно тикал будильник. На часах было шесть утра. Гуля покосился на будильник и осторожно стал выбираться из-под одеяла.

— Вы куда? — спросила Наташа. В её голосе не было даже намёка на сон.

— Вы не спите?

— Сплю, — сказала Наташа. Она лежала, уставившись в белый потолок неподвижными глазами, и о чём-то — видимо уже давно — думала.

В комнате было совсем светло. За окном сверкало розовое море.

— Я встаю, — тихо объяснил Гуля. — Он может в любую минуту приехать. Будет неудобно, если он застанет нас в одной постели.

— Господи! — вздохнула Наташа. — Ну откуда в такую рань самолёты?!

— Мало ли что! — сказал Гуля. Захватил рубашку и джинсы и ушёл в ванную.

В ванной был необыкновенно аккуратен, и на этот раз не перепутал зубную пасту с пеной для бритья…

Они мрачно сидели на креслах, гипнотизируя входную дверь. Дверь была светло-жёлтая, облицованная дубовой фанерой.

Кресла стояли симметрично: одно в левом углу, другое — в правом. Свободное пространство между ними занимал журнальный столик.

За дверью раздавались шаги. Кто-то приближался, останавливался, шёл дальше. Это повторялось относительно часто — коридор оказался оживлённой транспортной артерией — и каждый раз Гуля и Наташа с напряжённым вниманием прислушивались. Шаги стихали, унося с собой напряжение — до следующего шороха коридорной дорожки.

В дверь постучали. Гуля дёрнулся и замер. Неожиданно сорвавшимся голосом пискнул:

— Войдите!..

Вошла горничная. Извинилась и тут же вышла.

Потом дверь без стука отворилась и в комнату вошёл красивый молодой человек баскетбольного роста.

— Здравствуйте, — нерешительно сказал молодой человек баскетбольного роста и остановился посреди комнаты.

Гуля медленно стал подниматься с кресла, отчего-то боясь шевельнуть головой, словно на ней стояла хрустальная ваза.

Молодой человек трагически глядел на Наташу.

Гуля замялся и от наступившей неловкости закашлялся. Кашлял долго, округлив перепуганные глаза.

Молодой человек глядел на него, явно испытывая непередаваемую муку. Скрестил руки на груди, отчего сразу стал похож на настоящего покойника, и мрачно спросил:

— Где… Даша???

— К-какая Д-даша, — заикаясь, спросил Гуля.

— Даша. Куда вы её подевали? — твёрдо сказал молодой человек с шаляпинскими интонациями в голосе.

— Нас вчера тут поселили, — сказал Гуля. — Никакой Даши тут не было. Честное слово! Вот, смотрите сами…

Молодой человек осмотрелся.

— Уехала, — сказал он. — Не сказав последнее прости.

Он замолчал, напряжённо думая о своём — точно забыл о существовании и Гули, и Наташи, и Чёрного моря. Наконец поднял глаза: сначала на Наташу, потом на Гулю.

— Никогда не доверяйте женщинам, — сказал Гуле, и вековечная мудрость колокольным звоном отдалась в его голосе.

Повернулся и, не сказав ни слова, вышел.

Дверь за ним закрыться не успела. Мужчина средних лет, необыкновенно похожий на знаменитого актёра Льва Дурова, спиной вперёд вошёл в комнату, держа в руках две огромные авоськи с фруктами. Авоськи он опустил на пол, вытер со лба пот и громко произнёс:

— Уф!.. — после чего глазами, полными неразбавленного счастья, оглядел окружающих.

— Это он, — тихо сказала Наташа, и Гуля вторично онемел. Настолько в воображении Гули Голосова романтический Наташин порыв не вязался с внешностью вошедшего человека.

— Знакомьтесь! — сказала Наташа. — Георгий Георгиевич Голосов — мой муж! Игорь Петрович Лебешев — мой… — она слегка замялась, потом, решительно тряхнув головой, закончила. — Мой тайный возлюбленный!

Игорь Петрович тщательно вытер руки, подошёл к Гуле и очень вежливо сказал:

— Здравствуйте!

Гуля пожал протянутую ему руку так, словно она была обмотана колючей проволокой, и не менее вежливо ответил:

— Здравствуйте.

Игорь Петрович тем временем повернулся к Наташе, улыбнулся и приготовился её поцеловать — чисто символически, вместо рукопожатия.

— Как доехали?! — неожиданно громко сказал Гуля.

— Спасибо, хорошо! — ответил Игорь Петрович и снова сложил губы бантиком.

— Фрукты из Москвы?

— Местные, — торопливо сказал Игорь Петрович. — Дёшево продавали. — И чмокнул Наташу в лоб.

Гуля поморщился и отвернулся.

— Ну, вот я и здесь! — весело сказал Игорь Петрович. — Что будем делать?! Георгий Георгиевич, я должен поблагодарить вас за мужественный поступок, благодаря которому разрешились наши ужасные проблемы! Вы благородный человек — я восхищён вами! Спасибо ещё раз! План у меня такой! Я привёз путёвку в этот же санаторий! Сейчас получу одноместный номер, в него вселяется Георгий Георгиевич, я вселяюсь сюда, и жизнь становится прекрасной и удивительной!

— Для тебя… — тихо сказала Наташа.

— Что? — спросил Игорь Петрович, словно не расслышав.

— Жизнь станет прекрасной и удивительной для тебя, — тихо повторила Наташа. — А для нас всех наступит очередное унижение…

— Наташа… — укоризненно произнёс Игорь Петрович и замолчал. — Мы же так мечтали…

— Ты мечтал, — спокойно сказала Наташа. — Я об этом не мечтала.

— Наташа… я люблю тебя… — растерянно прошептал Игорь Петрович.

Гуля поднялся и пошёл к дверям.

— Не уходите, — остановила его Наташа. И грустно продолжила. — Мы одна семья. Чего ж стесняться…

Она помолчала, потом повернулась к Игорю Петровичу.

— Я тебя тоже люблю… К сожалению… Но это ничего не меняет. Со мной что-то произошло за эту неделю…

— Произошло?

— Да, произошло, — ответила Наташа. — Я больше не хочу унижаться.

— Почему?..

— Не знаю. Может быть, он виноват… — она кивнула на Гулю и странно усмехнулась одним уголком рта.

— А… ребёнок? — спросил Игорь Петрович.

— Нет никакого ребёнка, — бесцветно сказала Наташа. — Я пошутила.

Гуля стремительно взглянул ей в глаза, но ничего не увидел в сером погасшем омуте.

— Пошутила? — сказал Игорь Петрович.

— Да, — сказала Наташа. — Мне было интересно, ДО КАКОГО ПРЕДЕЛА ТЫ МЕНЯ СПОСОБЕН УНИЗИТЬ?

— Выяснила? — хрипло спросил Игорь Петрович.

— Да, — сказала Наташа. — Предела нет…

— Господи, — вздохнул Игорь Петрович. — Ну почему ко всему надо относиться так серьёзно! Подумаешь, сходили в ЗАГС?! Замечательный розыгрыш, в духе Оскара Уайльда!

— Ах, розыгрыш?!

— Да, розыгрыш!

— Замечательно! — сказала Наташа. — Мы с тобой, значит, пошутили. А что ему делать?! — она снова кивнула на Гулю.

— А в чём, собственно… — недоумённо спросил Игорь Петрович.

— Он в меня влюбился!

— Позвольте… — сказал Гуля.

— Молчите! — решительно сказала Наташа. И, повернувшись к Лебешеву, продолжила: — Он ещё этого не знает. Но тут же узнает, как только переселится в другой номер!

— Это печально… — осторожно сказал Игорь Петрович, краем глаза стараясь увидеть Гулю, но почему-то боясь посмотреть ему в лицо. — Но… в конечном счёте… решаешь ты…

— Правильно! — воскликнула Наташа. — Я и решаю! Разыгрывать — так разыгрывать! Разыграйте меня в карты!!!

— Наташа… — пробормотал Игорь Петрович.

— Карты с собой?! — крикнула Наташа.

— С собой, — неуверенно ответил Игорь Петрович.

— Сдавай!!!

— Но…

— Сдавай!!! — зло сказала Наташа. — Или выгоню!

Её несла неудержимая волна возбуждения. Сжатые в кулаки пальцы побелели на косточках.

— Сдавай!

Игорь Петрович оглянулся, словно ища поддержки, и полез в сумку за картами. Вынул колоду, жалобно спросил:

— Во что сдавать?..

— В очко!

Он осторожной, но уверенной рукой метнул карты. Странно улыбнулся, глядя на журнальный столик. Скрипнул зубами и взял свою «сдачу».

— Я не буду играть, — вдруг сказал Гуля.

— Почему? — Наташины глаза уставились в него, как спаренный зенитный пулемёт.

— Потому что не хочу, — ответил Гуля.

— Не хочешь меня выиграть?

— Нет, — твёрдо сказал Гуля.

Игорь Петрович осторожно положил на стол карты.

Наташа вдруг отвернулась и застыла в углу комнаты.

— Мне кажется… вам пока лучше уйти, — сказал Гуля Игорю Петровичу.

— Может быть, не мне, а вам?

— Нет, — сдержанно сказал Гуля. — Именно вам.

— Послушайте! — нервно сказал Игорь Петрович. — Кто вы, собственно, такой?

— А вы кто такой? — вежливо спросил Гуля.

— Я — человек, которого она любит!

— А я её муж.

— У вас нет никаких прав на неё!

— Это у вас нет на неё прав! — устало сказал Гуля. — А на моей стороне уголовный кодекс.

— Чего вы собственно добиваетесь? Хотите с ней жить? С ней жить невозможно! В понедельник это ангел с нежными глазами, во вторник степной волк, который разорвёт вам грудь наманикюренными пальчиками и сожрёт печень! В среду она вас вылечит, и слёзы её раскаяния будут целительнее живой воды!!! А в пятницу она вам заявит, что выходит замуж за персидского шейха, потому что ей надоело работать, а настоящую жизнь женщина ведёт только живя в гареме! Разве такая жена вам нужна? Вы тихий интеллигентный человек, любите смотреть телевизор и обсуждать за ужином статьи из «Литературной газеты»! Думаете, я говорю неправду? Спросите у неё! Спросите!

Он выпалил этот огромный для современного человека монолог примерно за восемнадцать секунд, словно мечтая изрешетить Гулю словами, как старую мишень. Сделал великолепный царственный жест в сторону Наташи и замер почти удовлетворённый.

— Да… — прошептала Наташа, не оборачиваясь. Голос шелестел, растекался по комнате, словно веселящий газ. — Да, это правда…

— Нет, ты ему скажи, что он тебя совершенно не знает! — стремительно перебил её Игорь Петрович. — Скажи, что длится это не день, не два — целых три года! И будет длиться всю жизнь! И выдержать это может только сумасшедший!!! Скажи, что ты привыкла к французским духам, которые стоят больше его месячной зарплаты. И к американским сигаретам! Скажи ему, что я уже два раза лечил нервы в психушке! Скажи!

— Чего ж ты приехал? — тихо спросила Наташа. — Не долечили?

Игорь Петрович молча указал на неё рукой, апеллируя к Гуле — вот, мол, пожалуйста, типичный случай. Но отвечать не стал.

В комнате воцарилось молчание. Игорь Петрович налил себе воды из графина и, стуча зубами о графин, выпил.

— Уходите оба… — тихо сказала Наташа. Она по-прежнему стояла к ним спиной, голос её долетал до них, отражённый от стен, заглушённый шумом улицы и моря. — Уходите оба…

— Куда? — испуганно спросил Игорь Петрович.

— Уходите, куда хотите… — в третий раз повторила Наташа. — Уходите в холл и сидите там. Я буду думать. О своём решении я вас извещу…

Они вышли в холл и уселись на кожаные кресла в разных углах комнаты.

— Чапай думает! — нервно сказал Игорь Петрович и зашарил по карманам в поисках сигарет.

В холле было пусто — часы показывали время, горячо рекомендуемое врачами для приёма солнечных ванн.

Сигареты Игорь Петрович нашёл, а вот спичек не обнаружил и, поёрзав от нетерпения, направился к Гуле.

— Спичек нет?

— Не курю, — сказал Гуля.

— Ладно, — ответил Игорь Петрович и сел рядом. — Конфету хотите?

Две шоколадные конфеты лежали на протянутой ладони. Гуля неторопливо взял одну, развернул, положил в рот. Нервно начал жевать. Потом — будто сработало реле памяти — замер, и секунду спустя начал жевать медленно и сосредоточенно — как учили. Перевёл глаза на Игоря Петровича.

Игорь Петрович тоже жевал медленно и сосредоточенно — почти синхронно с Гулей. Очевидно у него это уже вошло в привычку.

Гуля поперхнулся и торопливо проглотил конфету.

Игорь Петрович невозмутимо продолжал жевать.

Так они сидели друг рядом с другом: долго, молча, неподвижно.

— Послушайте… — сказал, наконец, Игорь Петрович. — Я её безумно люблю. Безумно.

— Я тоже, — сказал Гуля.

Игорь Петрович с состраданием посмотрел на него и печально склонил голову.

— Я знал, что этим кончится, — вздохнув, сказал он. — Её нельзя не любить… Вы всего неделю знакомы, когда же успели?

— Вчера, — сказал Гуля.

Игорь Петрович покачал головой, потом протянул руку и сочувственно погладил гулино колено.

— Восхитительная женщина, — прошептал он. — Правда?

— Правда… — сказал Гуля.

— И совершенно непонятно почему!

— Совершенно непонятно… — безвольно повторил Гуля.

— Вроде бы некрасивая!

— …Некрасивая…

— Тощая!

— …Тощая!..

— И зубы кривые!

— И зубы…

— Необъяснимо!

— И не надо объяснять, — сказал Гуля.

— Что?

— Зачем объяснять? Радоваться надо. И всё…

— Вы правы… — задумчиво сказал Игорь Петрович. Потом измученно посмотрел на Гулю и подозрительно спросил: — У вас что-нибудь было?

Гуля отрицательно покачал головой. Усмехнулся.

— Что-нибудь наверно было…

— Я в известном смысле, — осторожно сказал Игорь Петрович.

— А я — в неизвестном, — спокойно ответил Гуля.

Игорь Петрович пристально посмотрел ему в глаза и успокоился.

Наташа по-прежнему стояла у окна, глядя на море. Обернулась, оглядела комнату. Пошла к стенному шкафу, достала большую спортивную сумку, с которой приехала, стала собирать вещи.

Вынула из шкафа фату, мгновенно превратив её в шарфик, повязала на шею. Поглядела в зеркало — не понравилось. Сняла.

Посреди комнаты лежали авоськи с фруктами. Взяла грушу, надкусила. Тоже не понравилось, положила грушу на стол. Взяла сумку, пошла к дверям.

Выглянула в коридор — он был пуст. Вышла из комнаты и быстро пошла в сторону, противоположную от фойе — к пожарной лестнице. Сбежала по ней вниз и через стеклянные двери выскользнула на ярко освещённую солнцем улицу…

— Дерябнем ещё по одной? — спросил Игорь Петрович и снова достал из кармана две конфеты.

— Дерябнем, — ответил Гуля.

Снова сосредоточенно начали жевать.

— Я иногда её просто ненавижу, — сказал Игорь Петрович. — И при этом всё равно её люблю. Одновременно. И люблю, и ненавижу. Как вы думаете, это нормально?

— Нормально, — уверенно сказал Гуля.

Игорь Петрович подозрительно посмотрел на него, пытаясь определить по глазам, достаточно ли глубоко Гуля понимает вопрос.

— У вас тоже так?

— Нет, — сказал Гуля. — У меня не так…

Игорь Петрович тревожно посмотрел на него и спросил:

— Значит, у вас ненормально?

— Почему?

— Если у меня — нормально, ау вас не так — значит у вас ненормально!?

— У меня тоже нормально, — вздохнул Гуля. — Когда любишь — всё нормально. Ненормально — когда не любишь…

— А вы оптимист!

— Знаете анекдот про оптимистов?

— Нет.

— Чем оптимисты отличаются от пессимистов?

— Не знаю!

— Пессимисты всё время говорят: «Ну и жизнь. Хуже быть не может!» А оптимисты говорят — «Может!»

Игорь Петрович засмеялся.

— Знаете, — сказал он отсмеявшись. — Я необыкновенно рад, что с вами познакомился! Иногда так хочется поговорить с кем-нибудь о Наташе! Да разве кто поймёт!.. Мы ведь останемся друзьями? Что бы ни случилось?

— Попробуем, — сказал Гуля. — Знаете, перед тем, как познакомиться, она мне приснилась.

— Как это?

— Сам не знаю. Приснилось детство. И она — точно такая, как сейчас. Перед тем, как придти — приснилась!..

— А-а, — уверенно сказал Игорь Петрович. — Это она может!! Это ей — раз плюнуть. Ей сила дана! Я ведь тоже в неё влюбляться не хотел! Господи, как хорошо было без любви! Спокойно! И расходов меньше!

— И что?

— Ничего. Сгорел, как швед под Полтавой.

Помолчали, размышляя о своей нелёгкой судьбе.

— Что-то её долго нет. Подозрительно. Долгое одиночество не в её характере, поверьте мне. Вы сидите, я схожу посмотрю.

— Нет уж, — решительно возразил Гуля. — Это вы сидите! А я пойду посмотрю!

— Ладно, — покорно согласился Игорь Петрович. — Пойдёмте вместе.

И они пошли по коридору, плечом к плечу.

Авоськи с фруктами сиротливо лежали посреди пустой комнаты. Игорь Петрович профессионально ринулся к стенному шкафу, раскрыл створки. Торопливо констатировал:

— Так! С вещами!

Гуля вертел в руках грушу с ещё влажным надкусом.

— Свежий, — сказал Гуля, демонстрируя надкус. — Только что ушла…

— Молодец! — одобрительно сказал Игорь Петрович голосом старшего по розыску. — Вперёд!

— Куда? — растерянно спросил Гуля.

— Вы — на стоянку такси! Я — на автовокзал! Другого транспорта из Ялты нет! Иначе из Ялты не уедешь!

Гуля задумался, не скрывая мрачных подозрений.

— Надо разделиться! — умоляюще выговорил Игорь Петрович. — Выхода нет! Скорее! Господи, через пять минут мы её не найдём?!

— А что будет, когда мы её найдём?.. — тихо спросил Гуля.

Город жил обычной курортной жизнью.

К стоянке такси подъезжали и отъезжали одноцветные «Волги». К автовокзалу прибывали, затем убывали с него же разноцветные и разнокалиберные автобусы… Ни здесь, ни там Наташи не было… Игорь Петрович и Гуля метались между колёсами…

— Извините… — шептал Гуля. — Вы не видели? У меня жена сбежала…

…Ни здесь, ни там Наташи не было потому, что покидала она славный город Ялту на запряжённой мулом крестьянской арбе.

Арба неторопливо катилась по асфальтовому серпантину, усатый молодой крестьянин пел от счастья на непонятном языке и то и дело завороженно поглядывал на сидящую рядом с ним Наташу. Далеко внизу синело море, по другую руку от дороги облаками курились горы. Наташа закрыла глаза и облегчённо потянулась…

Доедет ли до пункта назначения наш счастливый возничий? Или после очередной развилки тоже бросится искать по всему свету свою случайную попутчицу?!.

Помоги ему, господи!

ЭПИЛОГ

Наташа действительно вернулась к Георгию Георгиевичу Голосову ровно через три недели, как и обещала, для получения развода. Семейный скандал длился двенадцать суток, после чего они счастливо зажили вместе, уже прожили три года и очень вероятно — не последние.

Изредка Наташа проявляет скромное желание выйти замуж за шейха, после чего Георгий Георгиевич Голосов надевает ей на голову чадру, изготовленную своими руками из обыкновенного российского мешка, и запирает супругу на сутки в ванной комнате, оклеенной для этой цели кафелем с восточным орнаментом.

Как правило, не далее чем через сутки у Наташи возникает непреодолимое желание вернуться на родину, что Георгий Георгиевич и осуществляет, соблюдая изысканный дипломатический церемониал.

По данным хорошо осведомлённых источников, Георгий Георгиевич Голосов чувствует себя нормально. Пульс, давление и частота дыхания в пределах нормы, психических отклонений не наблюдается.

Не менее хорошо осведомлённые злые языки утверждают, будто иногда он бывает безгранично счастлив, что ужасно мешает ему быть просто счастливым всё остальное время.

Игорь Петрович Лебешев часто бывает у них в гостях с помощью телевизионного экрана, поскольку Центральное телевидение по-прежнему пропагандирует творчество Игоря Петровича широко и влюблённо.

Георгий Георгиевич и Наташа любят на него посмотреть, потому что, без сомнения, он человек необыкновенно талантливый!..

Регулярно один раз в три месяца с далёкого южного курорта в их адрес приходит объёмистая посылка с уникальными в биологическом отношении фруктами.

К фруктам обычно бывает приложена приветственная записка, написанная непривычной, но без сомнения щедрой и юношески влюблённой крестьянской рукой.

У них растёт сын Алёша, сейчас ему чуть больше двух лет. Окружающие в один голос утверждают, что он безумно похож на Гулю Голосова. И он действительно становится на него похож — чем дальше, тем больше…

1981

Новелла вторая. ПОДОЗРЕНИЕ

Городок В. разместился на опушке огромного лесного массива. Собственно говоря, В. стал называться городком лет через двадцать после войны, когда на пустующих землях был выстроен большой животноводческий комплекс, а в самом городке появились больница и школа, настоящие, городские, из кирпича, стекла и бетона. До того же решающего момента был В. обыкновенной деревенькой — с деревянными потемневшими от дождей избами, огородами и собачьим лаем по ночам.

С белым светом В. соединяла железнодорожная одноколейка, по которой в областной центр, на молокозавод, каждый день возили молоко и рабочих. С жильём в областном центре было туговато, и часть рабочих маслозавода и целлюлозно-бумажной фабрики проживали в В. Бывало и так: жена хозяйствует на комплексе, а муж слесарит на заводе. Или наоборот. Честно говоря, народ селился в В. охотно — здесь и домик проще было построить, и хозяйством обзавестись; к тому же лес рядом, хороший лес, грибной, ягодный. Еже-утреннее путешествие в областной центр не составляло труда, резвый дизелёк тратил на дорогу минут тридцать, не больше.

Дизель-поезд этот — маленький, трёхвагонный, почти игрушечный — ходил несколько раз на дню, был привычен и зауряден в быту, как, скажем, велосипед или мотоцикл. Машинистов поезда знали по имени, они водили свой «состав» душевно, без формализма: по просьбе подождать — ждали, по просьбе поднажать — поднажимали.

Железнодорожная ветка была тупиковая, заползая на перрон, дизель упирался глазами-фарами прямо в лес, дальше пути не было.

Приставив один к другому три газетных киоска, можно было получить представление о городском вокзале. Маленькое, выкрашенное зелёной масляной краской дощатое сооружение деревянными буквами, приколоченными к фронтону, торжественно извещало приезжего, что он прибыл не в какое-нибудь другое место, а городок В.

Николай Иванович Усов прибыл в городок утренним рейсом. Поскольку утром жители ездили, как правило, в обратную строну, дизель-поезд возвращался в В. совершенно пустым — что и отметил Николай Иванович, сойдя на платформу и осмотревшись. Десятка два людей, стоявших на платформе, тут же нырнули в вагоны, на перроне остались трое: Николай Иванович, дежурный по вокзалу в малиновой форменной фуражке и белокурая девушка лет шестнадцати на вид. На шее у девушки был повязан пионерский галстук. Две детали делали девушку заметной в любой толпе. Первая, как уже было сказано, — пионерский галстук — девушка явно миновала пионерский возраст. Вторая — исключительно восторженные глаза.

Николай Иванович не успел пригладить ёжик седых волос, как девушка с восторженными глазами была рядом с ним.

— Николай Иванович Усов? — торжественно спросила девушка. И, получив утвердительный ответ, тотчас же протянула Николаю Ивановичу цветы. — Вера! Пионервожатая!

Так они познакомились.

Николай Иванович чувствовал себя с букетом цветов на просёлочной дороге, отделявшей городок от станции, не совсем удобно. Подарить же его, кроме Веры, было некому. Николай Иванович тут же стал искать повод галантно вручить ей цветы, но повод не возникал, потому что рот старшей пионервожатой Веры от самой станции не закрывался ни на минуту.

— Вы просто молодец, что приехали! — восторженно говорила она. — Вас в нашем городке каждый знает! Вы же у нас похоронены!

Известие о своих похоронах Николай Иванович воспринял довольно спокойно, из чего можно было заключить, что новости в этом сообщении для него нет.

— Мы просто открытие сделали, когда вас нашли! — продолжала тем временем Вера. — Школа на весь район прогремела. Митинг был!

— Между прочим, — сказала она по секрету, понизив голос. — Из-за вас у нас целый спор вышел. Новый памятник мы построили, я вам писала, за металлолом, ну, который вы сегодня открывать будете, так вот поспорили из-за таблички! На старой-то было ваше имя! А на новой как?! Одни говорили: пусть будет как на старой — это же реликвия. А другие возражали — человек, мол, живой!

— И на чём порешили? — с улыбкой поинтересовался Николай Иванович.

— Сделали две таблички! — решительно сказала Вера. — Какую захотите, такую выберете!

— Мудро… — усмехнулся Николай Иванович. — Можно, я за мудрость вручу вам эти цветы? Вам они будут больше к лицу.

— Вы что? — возмутилась Вера. — Это же вам! Как герою!

— Пожалуйста! — улыбнулся Николай Иванович.

— Понимаю, — сказала Вера. — Мой Толян тоже стесняется с цветами ходить. Все мужчины одинаковые!

— Да? — осторожно поинтересовался Николай Иванович.

— Конечно! — уверенно сказала Вера. — Что герои, что не герои: как до ЗАГСа дело дойдёт — всё, кранты!

— Что-что? — заинтересованно переспросил Николай Иванович.

— Кранты! — невозмутимо повторила Вера, как нечто само собой разумеющееся, и Николай Иванович вежливо сделал вид, что понял.

— Так! — решительно сказала Вера. — Букет несу я, но перед школой вы его у меня заберёте. Неудобно перед народом…

— Договорились, — облегчённо сказал Николай Иванович. — А… Толян, это кто?

— Так… — неопределённо сказала Вера. — Один тип… Очень ненадёжный товарищ… Но говорит, что любит.

— Ясно… — сказал Николай Иванович.

Они шли просёлочной дорогой. Школа уже была где-то рядом — детские крики и нестройное бормотанье духовых инструментов выдавали её близость.

— Вы очень удачно приехали! — громко сказала Вера. Прежнее восторженное настроение снова вернулось к ней. Следует отметить, что мгновенная смена настроений вообще была отличительной чертой её характера. Причём, и веселью, и унынию она предавалась с равной искренностью и равным самозабвением.

— Все уже здесь! Только вас ждём! Я им четыре кресла поставила! Так они всё приставали: кто четвёртый, кто четвёртый?

— Кто… приехал?

— Китин Юрий Петрович, командир вашего отряда. Берёзов Константин Георгиевич, начальник разведки. И Борин Фёдор Кузьмич, повар.

— И всё?..

— А больше никого нет… — тихо сказала Вера. — Мы искали… У нас в деревне подрывник ваш бывший жил. Это он после войны и могилу нашёл, и первый памятник поставил. Умер три года назад…

— Мы с вами сзади войдём, — просительно прошептала она, приблизившись к школе. — А потом вы все вместе выйдете. Чтоб торжественнее было. Ладно? Дети, вы же понимаете…

— Понимаю, — согласился Николай Иванович и полез в дыру забора.

— Вы извините, что так, — шептала вслед Вера. — Лето, в школе ремонт, мы для вас место отдыха в спортзале оборудовали. У нас очень хороший зал, спортивный и актовый одновременно, сцена, занавес, как положено. А если стулья убрать, можно в баскетбол играть. Ну, сейчас-то он как актовый, потому что играть на улице можно…

Они уже были в школе.

Какими бывают школьные коридоры во время ремонта, знает наверное всякий, и потому описывать их нет нужды. С Вериной помощью, ведомый за руку как мальчик, Николай Иванович благополучно миновал бочки с краской, кучи разбитой штукатурки, пирамиды парт и оказался в полутёмной комнате, которую со свету сразу не разглядел.

— Это сцена! — весело прошептала Вера. — Стойте здесь. Сейчас мы им сюрприз устроим!

Она повернулась к дверям, собираясь уходить, но вдруг остановилась, вспомнив нечто важное.

— Как у вас с сердцем? — доверительно спросила она.

— Не без трудностей, — сказал Николай Иванович. — Но ваш сюрприз, я думаю, осилим.

— Будьте осторожны, — сказала Вера. — На всякий случай у меня валидол есть. Дать?

— Спасибо, — сказал Николай Иванович. — Мы со своим в гости ходим.

— Ну, тогда я пошла, — заговорщически подмигнула ему Вера. — Здорово у нас с вами получится! Совсем как по телевизору — «От всей души»!

— Что, и зрители будут?! — испугался Николай Иванович.

— К сожалению, нет, — вздохнула Вера. — Откуда у нас зрители? Все на работе. Ну, ничего, мы потом это в газете опишем.

Она исчезла за дверью, оставив Николая Ивановича наедине с бархатным занавесом.

Посреди спортивного зала стоял журнальный столик, накрытый зелёной скатертью. На скатерти стояли фрукты, несколько бутылок лимонада, тарелка с бутербродами.

Вокруг столика расставлены были четыре кресла. Одно из них пустовало, три других были заняты немолодыми мужчинами в тёмных парадных костюмах.

Бывший командир партизанского отряда Китин — мужчина огромного роста и богатырского телосложения — напоминал Илью Муромца в карнавальном современном костюме. Бывший начальник разведки Берёзов выглядел моложе всех, стройный, элегантный, без единого седого волоска на висках. Повар Фёдор Кузьмич Борин, добродушный, но судя по всему въедливый пенсионер, стоял рядом с Китиным и уверенно ему выговаривал:

— Это вы, Юрий Петрович, внукам моим расскажите, а мне не надо. Всё от питания, всё, как бывший повар вам говорю. Так что не жалуйтесь на свою родословную, она у вас в порядке. А животик, простите, вы себе сами заработали.

— Что ты мне всё выкаешь, — возмущённо отвечал Китин.

— Привычка, — отвечал Борин. — Вы — полковник, я — рядовой. Я вас даже во сне когда видел, и то на «вы».

— Одно у нас всех званье! — хмыкнул Китин. — Пенсионеры! Так что кончай «выкать».

— Попробую, — кашлянул Борин.

— Вот и пробуй, — пробасил Китин.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Берёзов. — Он тебя дразнит, а ты покупаешься, как ребёнок. Он тебе просто до сих пор простить не может, что ты у него Катерину увёл. Тогда, на танцах. Помнишь танцы в разведшколе? Вот и сводит счёты.

— Я?! — с притворной страстью возмутился Борин. — Это вам всем только так казалось, что он её у меня увел. На самом деле я только и ждал, кто меня от неё избавит!

— Хорошо маскировался! — сказал Берёзов.

— Как-никак разведшколу кончил! Хоть и по поварской части, — отшутился Борин. — Это я просто чудом спасся…

Им было весело друг с другом. Чувствовалось, что видятся они редко, но когда встречаются — рады друг другу, искренне, без притворства и далёких мыслей. Они молодели, глядя друг на друга, мальчишеская привычка «подначивать» товарища всплывала из подвалов памяти, они дружелюбно и беззлобно пикировались, хотя и чувствовалось иногда, что разговор идёт о ранах, когда-то обильно кровоточивших, а сейчас — за давностью лет — заживших и позабытых.

— Товарищи герои-ветераны! — торжественно объявила Вера, неизвестно откуда возникнув посреди зала. — Разрешите предъявить вам сюрприз дня!

Она нажала кнопку в стене, и бархатный занавес медленно начал раздвигаться.

Сцена была пуста. Посреди неё стоял улыбающийся Николай Иванович Усов.

— Ваш товарищ! Николай Иванович Усов! Которого вы столько лет считали погибшим — жив!

Вера была просто счастлива. Она смотрела на Николая Ивановича с таким восторгом, как будто именно её усилиями только что и была спасена его жизнь. На других гостей она не смотрела. А зря. Потому что стоило ей повернуть голову, и она бы увидела зрелище неожиданное и странное. А произошло вот что. Три боевых друга, вместо того, чтобы обрадоваться поразительному событию, свершившемуся на их глазах, не проявили даже тени оживления, увидев невредимого и здорового Николая Усова. Даже напротив. Они разом помрачнели, переглянулись, и непонятная тишина повисла над их головами после слов Веры. В тишине этой таился какой-то грозный, ещё не осознанный Верой ужас. И был он тем страшнее, чем веселее звучали детские голоса за окнами спортзала и чем беззаботнее блеяли флейты и трубы.

Вера, однако, тут же поняла, что случилось неладное. Поняла не оглядываясь на других гостей — по одному только лицу Николая Ивановича, в которое она неотрывно глядела.

Николай Иванович перестал улыбаться, смутился, пригладил привычным движением ёжик на голове, негромко спросил:

— Ребята… Вы что… не узнали меня?

— Узнали, — сдержанно сказал Китин. — Верочка, извините за подробность… Можно, мы останемся наедине?

— Пожалуйста… Конечно… — растерянно сказала Вера. — Только мы планировали сразу выступать, как только Николай Иванович прибудет. Дети… знаете, как трудно их держать в строю… а тут ещё солнце… В два часа дети должны обедать, в столовой наше время по графику… Знаете, как трудно, городской лагерь организовали, а своей базы нет…

— Вот и обедайте спокойно, — твёрдо сказал Китин. — А мы пока поговорим. Откроем обелиск чуть позже. Надо кое в чём разобраться.

— Случилось что-нибудь? — тревожно спросила Вера.

— Случилось, — негромко сказал Китин.

Верочка испуганно огляделась и пошла к дверям. Уже выходя, она услышала голос Китина.

— Такты живой, значит?! — сказал Китин. — И под своей фамилией ходишь?..

— Ребята, что с вами? — Николай Иванович осторожно спустился по лестнице в зал. — Сорок лет не виделись! Я так рад, что вы все живы…

Он протянул руки к Фёдору Кузьмичу, наткнулся на неприязненный взгляд и словно бы отпрянул душой, съёжился, помрачнел.

— Радуешься? — усмехнулся Берёзов. — Интересно.

— Командир. — Николай Иванович повернулся к Китину. — Вы его сюда не из психушки привезли? Что он несёт? Что вы все смотрите на меня, будто я ваши котлеты съел? Мы ведь были друзьями?! До той несчастной минуты под Ясеневкой, когда меня ранило. Чего я только не натерпелся потом… Одних лагерей было… шесть штук. Наверно знаете, в кино видели…

— Под Ясеневкой тебя не ранило… — медленно и прицельно, словно кирпичи укладывая слова, сказал Берёзов. — Это я стрелял.

Николай Иванович долго смотрел ему в глаза — бывают такие минуты, когда кажется, что если долго смотреть человеку в глаза, поймёшь, что у него в душе.

— За что… — прошептал он наконец.

— Садись, — жёстко сказал Китин.

Николай Иванович опустился в кресло — медленно, напряжённо, не спуская глаз с бывших товарищей, словно тот беспощадный выстрел в упор мог повториться.

— Помнишь аэродром? Который мы построили в лесу для приёма десанта?

— Какой? Второй или первый? — Николай Иванович вдруг почувствовал себя на допросе, и оттого отвечать начал коротко, точно, не позволяя даже волоску двусмысленности застрять в произносимых словах.

— Первый. Мы его построили голыми руками. Торопились, работали по двадцать часов в сутки — задание Ставки. А в день высадки нагрянули немцы. И расстреляли десант из миномётов. На земле. Только нашей группе странно повезло. Удалось уйти… Помнишь?

— Помню.

Николай Иванович перевёл взгляд на Китина, ожидая услышать слова, какими бы страшными они не оказались, слова, которые, наконец, объяснили бы ему, что происходит. Похоже, он действительно ничего не понимал. Китин всё это время неотрывно наблюдал за Николаем Ивановичем, так, словно его искренность была главной уловкой, которую следовало разгадать. Но разгадка не удавалась. Ни малейшей доли фальши или тщательно скрываемого волнения, или — наоборот — холодного внутреннего спокойствия — ничего этого не удавалось заметить на лице Николая Ивановича.

— Гибель десанта была подозрительной, — негромко продолжил Китин. — Больно точно всё сошлось — немцы появились, как только мы зажгли сигнальные костры. Я понял, что среди нас предатель. Нас было восемь человек, и я решил проверить всех.

— Как?!

— Назвать каждому по очереди новую дату прилёта самолётов. Липовую, конечно. Инсценировать встречу. И посмотреть, что будет. Ты был первый.

— Почему я?

— Просто так. Подвернулся под руку первым. И когда мы подготовили новую полосу и зажгли костры, немцы, как ты помнишь, появились! Конечно, надо было судить тебя по закону военного времени, но немцы наступали, и не было уверенности, что мы уйдём оттуда живыми.

— И тогда ты выстрелил мне в спину? — спросил Николай Иванович Берёзова.

— Да, — ответил Берёзов.

— Так… — сказал Николай Иванович.

— А я был против! — вдруг вскочил с кресла Борин. — Коля, слышишь, я был против. Так нельзя! Нельзя! Может быть, они перехватили радиограмму?! Как же стрелять, не разобравшись?

— При чём тут радиограмма, — холодно сказал Берёзов. — Дата прилёта была выдуманная, никаких радиограмм не отправляли, костры горели для камуфляжа. Кроме Усова, дату второго прилёта никто не знал!

Николай Иванович следил за их спором. Странное чувство нереальности происходящего вдруг охватило его. За окном солнце, кричат дети, играет оркестр. А здесь, совсем рядом, держась одной рукой за гимнастическую стенку стоит человек, который стрелял ему в спину. И похоже, он жалеет, что промахнулся.

— Кроме меня, — Николай Иванович хотел взять себя в руки, но никак не удавалось — голос дрожал, на лбу выступили бусинки пота. — Кроме меня ещё два человека знали дату новой «высадки»… По крайней мере.

— Кто? — в один голос спросили Берёзов и Китин.

— Во-первых, радистка. Лиза…

— Кто второй?

— Почему вы так уверены в первом?

— Через четыре дня… когда мы уходили от немцев и собак болотами… она заболела. По-женски. Не могла идти и застрелилась. Лиза Герман застрелилась. Ночью. — Никитин закашлялся, прикрыл губы носовым платком; тем же платком долго вытирал вспотевшие ладони.

— Мне эти собаки каждую ночь снятся, — неожиданно сказал Борин. — К врачам ходил — ничего не помогает. Только засну — меня за горло хватают и душат. Так… всё… по-настоящему, будто наяву. Просыпаюсь… а потом уже сплю… если заснуть удаётся…

— Может, астма начинается? — задумчиво спросил Берёзов. — Душит ведь по-настоящему?

— Проверяли, — вздохнул Борин. — Что ж она: тридцать лет начинается и никак не начнётся?

— Таблетки пробовал?

— Ещё хуже, — сказал Борин. — Так хоть просыпаешься… С таблетками всё… дальше снится…

Они замолчали. Николай Иванович Усов хотел присоединиться к разговору — по лицу было видно, и ему есть что рассказать. Но раздумал.

— Вторым был Толя Румянцев, — в наступившей тишине голос Николая Ивановича был особенно хорошо слышен.

— Правильно! — отчего-то странное веселье охватило Берёзова. — Мёртвый не оправдается!

— Румянцеву я ничего не говорил, — покачал головой Никитин.

— Я сказал, — Николай Иванович пожал плечами. — Кто же знал, что это проверка. Мы с ним дружили…

Дверь спортивного зала отворилась осторожно, бесшумно, пионервожатая Верочка испуганно заглянула в зал, потом появилась на пороге, приблизилась к Китину, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Извините, пожалуйста, — сказала Верочка. — Дети волнуются… Они так ждали этого дня… Готовились… Я им сказала про обед. Отказались… Ждут вас…

— Не обижайтесь, Вера, — с нежностью сказал Берёзов. Ему очень нравилась эта рано повзрослевшая девочка с пионерским галстуком на шее — может быть, о такой дочери он мечтал всю жизнь, кто знает? — Появились новые обстоятельства…

— Какие… — Верочка растерянно оглядела присутствующих, — обстоятельства?

— Николай Иванович Усов утверждает, — неторопливо выговорил Берёзов, — что Анатолий Румянцев, которому вы собираетесь открыть сегодня обелиск — предатель.

— Это невозможно… — прошептала Верочка.

— Неправда! — решительно вмешался в разговор Николай Иванович. — Я не говорил, что он предатель! Я сказал, он тоже знал дату высадки!

— Значит, — спокойно продолжил Берёзов, не глядя на Усова, — один из вас двоих — предал. Или ты, или он.

— Что же мне делать, — всхлипнула Вера. — Я не могу этого сказать ребятам… Не могу, и всё. Они целый год работали, заработали деньги на памятник… Пионерская дружина его имени…

— Я думаю, — мягко сказал Берёзов, — всё это ложь. Но обвинение выдвинуто… Николай Иванович Усов имеет на это право. Займите чем-нибудь ребят, вы ведь у нас умненькая, что-нибудь придумаете.

Берёзов погладил её по голове и закончил:

— Долго это не продлится. Так мне кажется…

Верочка ладонью утёрла слёзы, шмыгнула носиком и вышла. Белокурая головка сверкнула в косом луче солнца и исчезла в темноте коридора. Потом в отдалении хлопнула дверь… Звук удара пролетел по пустым, гулким коридорам, проскользнул в спортзал, взлетел к потолку, чуть заметно тронул паутину на люстре и умер. Паутинка ещё долго дышала, будто таинственный звук, пришедший из черноты коридора, умирая, оставил ей часть своей жизни. Впрочем, возможно, виной всему был зарядный сквозняк.

— Мы ждём, — сказал Китин.

— Доказательства в лесу. На базе. Как туда сейчас добраться — не знаю. Пешком нам не дойти.

— Добираться туда очень просто, — сказал Китин. — Дорога проложена на лесоразработки. В пяти километрах от базы — асфальт.

— Ну что ж, — Николай Иванович поднялся и пошёл к дверям.

— Ты куда? — вскочил следом Берёзов.

— Просить Верочку, чтоб дали машину, — усмехнулся Николай Иванович.

— Интересно, что мы там увидим, — резко сказал Берёзов. — Или надеешься по дороге придумать?

— Письма, — сказал, помолчав, Николай Иванович.

— Чьи?

— Моё и Толика Румянцева. Эта история с немцами нам с Толиком тоже казалась подозрительной. Мы прекрасно понимали: если один из группы работает на немцев, мы в капкане. Перед вторым «десантом» мы написали письма домой, Толя Румянцев и я. Заложили их в гильзу и спрятали недалеко от базы под камень. Договорились: кто останется жив, заберёт. Забрать никому не довелось.

— Смешно, — сказал Берёзов. — И камня того уже нет, тем более патронов.

— Гильзу запечатывали? — спросил Борин.

— Да, — сказал Николай Иванович. — Сургучом. Если бы знать…

— Как же ты жил? За письмом погибшего друга съездить не удосужился.

— Плохо жил, — сказал Николай Иванович. — Особенно после войны. Так плохо, что вряд ли ты поймёшь, если сам этого не испытал!

— Допустим! — рассмеялся Берёзов. — Ты же с Румянцевым дружил! Близким ему человеком был! А сейчас хочешь доказать, что он предатель?

— Ничего я не хочу доказывать, — спокойно ответил Николай Иванович. — Кроме того, что не я один знал день вашей выдуманной высадки. А если знали двое, могли знать и трое. И четверо. И все обвинения бессмысленны. Включая выстрел в спину.

Они выбрались через запасной выход. У парадных дверей огромным красно-белым цветником стояла пионерская дружина. Сверкала на солнце медь духового оркестра. Девочки пели, собравшись в кружок. Мальчишки играли в чехарду. Всё это напоминало атмосферу первомайской демонстрации, когда все уже собрались, а срок не наступил ещё, и возбуждённые колонны заполняют переулок, извиваясь, переливаясь красками, звеня голосами и музыкой.

Командир Китин махнул рукой, и четвёрка мужчин крадучись стала пробираться к лесу. Но далеко уйти им не удалось. Пионервожатая Вера заметила беглецов и через минуту настигла их.

— Эй! — сказала она задыхаясь. — Вы что, убегаете?!

— Вера, — смущённо вытянулся перед ней Китин. — Мы вернёмся через часок-другой. Нужно попасть на базу. Непременно.

— Ну уж нет! — решительно сказала Вера. — Я вас не отпущу. Я за вас перед райкомом комсомола отвечаю!

— Вера… — просительно улыбнулся Китин, словно действительно Верино разрешение было в этой ситуации решающим. Но сама Вера настолько не сомневалась в этом, что её уверенность просто подавляла окружающих.

— Хорошо! — сказала Вера. — Тогда я иду с вами!

— Прекрасно! — сказал Китин. — Теперь не заблудимся.

— Вы же тут два года жили? — удивилась Вера.

— Сорок лет прошло, — улыбнулся Китин. — Целая жизнь.

— Интересно, — вздохнул Николай Иванович. — Всё, как тогда. Четверо мужиков и девчонка. Идём на базу…

— Жаль, корзинки под рукой нет, — сказала Вера. — Ягод по дороге — тьма!

Они вышли на дорогу. Попутный автобус прихватил их. Ехали недолго — минут десять. Сошли. Нашли тропинку. Вошли в лес. Аккуратно одетые и обутые, отутюженные, накрахмаленные, похожие на дачников или пенсионеров на прогулке.

Дороги на бывшую партизанскую базу, естественно, не было. Тропинка петляла между огромных елей, спрыгивала на дно оврагов и осыпей, забиралась в дебри орешника. Узкая и вёрткая тропинка напоминала весенний ручеёк.

— Представляете, как нам трудно было? — между тем звонко докладывала Вера. — Доски нужны были, брёвна, а дороги нет. И рубить нельзя — тут у нас теперь заказник. Мальчишки всё на руках принесли, представляете?

— Представляем, — улыбнулся Николай Иванович.

— Вы не смейтесь, — обиженно нахмурилась Верочка. — Вам между прочим легко было — срубили ёлку и всё! А теперь запрещено!

— Разве мы смеёмся? — добродушно обнял её Китин. — Ваши мальчики — просто герои. Герои-акселераты! Мы понимаем!

— Нет, вы смеётесь, — грустно сказала Верочка. — Вы думаете, пионерская работа — это очень просто. А сейчас такие пионеры… В четвёртом классе про любовь всё знают…

— Я никуда не пойду! — вдруг сказал Усов. Он остановился, и всем пришлось остановиться: тропинка была узкая, а Николай Иванович шёл первым.

Берёзов и Китин переглянулись, Фёдор Кузьмич громко вздохнул и принялся растирать ладонью плечо — видимо, плечо побаливало.

— Как это ты никуда не пойдёшь? — вполголоса спросил Китин.

— Очень просто, — сказал Усов. — Не пойду — всё! Почему я должен идти? Что за рабская натура — подумать страшно. Что происходит? Я — оправдываюсь! Почему? Есть подозрение? Так ведь сначала это вы должны доказать ваши подозрения! Вы, а не я! Я вдруг подумал, отчего я иду?! И понял: оттого, что боюсь! Одного такого вашего подозрения боюсь! И когда, наконец, этот проклятый страх умрёт в наших душах, неужели никогда?!

— Я так и предполагал, — усмехнулся Берёзов, — что в последний момент найдётся причина. Думал, сердце заболит. Оказывается, Николай Иванович у нас — поэт. И причину нашёл поэтическую!

— Это страшно… — тихо сказал Усов. — Ты ведь не сомневаешься, что я должен идти и оправдываться. Ты ничего никому не доказал, но сомнений у тебя нет, ты в этом уверен. И что ужаснее всего — я… тоже… уверен…

— Не надо усложнять, Коля, — осторожно вмешался в разговор Фёдор Кузьмич. — Просто… ты хочешь, чтоб мы, твои боевые друзья, уважали тебя… Это естественно…

— Федя, — ответил ему Усов. — Тебе не кажется странным, что вы перестали уважать меня, не имея для этого никаких доказательств?

Фёдор Кузьмич смутился и замолчал. Потом преодолел неловкость, подошёл к Николаю Ивановичу и виновато сказал:

— Ну… я неправильно выразился. Ты прав… пока что… мы виноваты перед тобой больше, чем ты перед нами… Просто существует недоразумение, мы просим тебя помочь нам разобраться… За глупые слова извини… Если хочешь, мы все перед тобой извинимся…

Это было неожиданное предложение. Берёзов вздрогнул, Юрий Петрович прищурился, так что глаза совершенно исчезли, и непонятно было: он сердится или улыбается.

Вера молчала, затаив дыхание. Временами она не очень хорошо понимала, о чём идёт разговор, хотя говорили по-русски, и слова сами по себе были давно знакомы и понятны. Когда такое мгновение наступало, Вера раскрывала глаза ещё шире — так, словно пыталась увидеть то, чего не могла понять.

— Мне извиняться не за что, — сдержанно сказал Берёзов.

— А вдруг окажется, что я не виновен? — устало спросил Усов.

— Это ты сейчас не виновен, — сказал Берёзов. — А тогда ты был виновен. Потому что мы все верили, что ты виновен! И вера в твою вину придавала нам силы, была частью нашей жизни! Не хочешь же ты сказать, что мы жили неправильно?

— В жизни всё правильно, — тихо сказал Николай Иванович. — Я, пожалуй, пойду искать эту гильзу…

— Чтобы сделать несчастным меня? — спросил Берёзов.

— Чтобы сделать счастливой её, — сказал Николай Иванович и посмотрел на Веру.

Вера растерялась и покраснела.

Берёзов почему-то усмехнулся, словно вспомнил что-то очень смешное.

База открылась неожиданно. То есть и не открылась она вовсе — лес вокруг стоял такой же густой и непроходимый. Только Верочка вдруг остановилась и сказала:

— Пришли уже! Не узнаёте?

У самых её ног уходил в землю обшитый досками лаз в землянку. Приглядевшись, ещё два таких лаза можно было заметить неподалёку.

Верочка хотела ещё что-то добавить, но, взглянув на лица мужчин, умолкла. Они стояли молча, странное одиночество читалось в их глазах — как будто всё это привиделось во сне, и лес, и землянки — а место было чужое, незнакомое, неузнаваемое. Потом Китин шумно вздохнул и стал осторожно спускаться по деревянным ступеням вниз, под землю.

Землянки были восстановлены полностью: нары, лавки, столы — всё самодельное, сработанное топором из необструганных грубых досок.

Неслышно текли минуты — долгие и терпеливые. Мужчины сидели в землянке за столом, безмолвные, сосредоточенные, странно притихшие — словно позабыли, зачем шли в лес.

— Похоже?.. — тихо спросила Верочка и тотчас умолкла, испугавшись собственного голоса.

— Похоже… — ответил Борин.

Он помолчал, оглядел стены, потолок, вздохнул. Прошептал:

— Сыро здесь, однако… Как мы без радикулита обходились?..

— Кто обходился, а кто и нет, — усмехнулся Берёзов.

Верочка по всей видимости мучительно переживала молчание, случайно возникший разговор обрадовал её, она тут же заулыбалась и прежнее боевое настроение вернулось к ней.

— Меня пионеры спрашивали, как вы тут зимой жили. Я не знала, что ответить.

— Как жили… — хмыкнул Усов. — Так и жили.

— А в мороз? У вас печка была?

— Печка? — рассмеялся Усов. — Печку, конечно, нетрудно было смастерить. Только над лесом всё время фашист летал. Дымок увидит — и бомбочку на дымок. Мы подумали-подумали, и решили, что без бомбочек теплее.

Николай Иванович заметил испуганный Верочкин взгляд и добродушно успокоил её:

— Мы одеты были хорошо. Валенки, тулупы.

— А спать?

— У нас пижамы специальные были! — не выдержав, вмешался Китин. — С подогревом!

— Опять вы надо мной смеётесь. А я пионерам должна всё рассказывать, — сердито отрезала Вера. Потом коротким движением язычка слизнула с губ остатки строгости и по-детски спросила: — Вы что, всю зиму не раздевались?

— Не раздевались, — подтвердил Китин.

— А мыться?

— Мылись как то, — вздохнул Китин. — Ребята молодые, горячие. Я уж не помню…

— А девушка? С вами же была девушка.

— Девушку мы берегли, — тихо сказал Китин и вдруг вспомнил разговор в школьном спортзале, слова Берёзова, слова Усова.

И тотчас все это вспомнили, все четверо. Воздух в землянке словно изменился, стало нестерпимо душно. Китин закашлялся.

— Пошли наверх, — сказал он откашлявшись.

Никто не ответил. Но все разом поднялись, словно только и ждали команды. Гуськом потянулись наверх, к выходу.

Когда они вышли из землянки, лес вдруг потемнел, помрачнел: кроны елей, ещё недавно зелёные, почернели, замерли, затаились, и всё вокруг застыло, словно перед грозой. Солнце ли зашло, воспоминания ли сделали знакомый мир чужим — кто знает?

Николай Иванович поёжился, застегнул ворот рубашки и, не оглядываясь, зашагал прочь от землянки.

Шли молча: впереди Николай Иванович, за ним Фёдор Кузьмич и Китин. Берёзов шёл как-то странно, не сзади, и не рядом — в стороне. Изредка он поглядывал на Китина, и тогда чуть заметная улыбка возникала на его губах.

Вера то и дело забегала вперёд, чтобы взглянуть на лица мужчин. Мужчины шагали сосредоточенно, сдержанно улыбались Верочке, потом снова на их лицах замирало напряжённое ожидание.

— Далеко идти? — поинтересовался Берёзов.

— Метров восемьсот, — не оборачиваясь, ответил Усов. — Там поляна, на краю — три сосны. Неподалёку — камень.

Он выговорил это спокойным, уверенным голосом, но отчего-то не пошёл дальше, а остановился, обнял рукой дерево, и так замер.

— Ребята… — раздался в тишине его шёпот. Голос прозвучал так, словно Усов собирался сказать что-то сокровенное, но вспомнил о подозрении и умолк. Николай Иванович опустился на мох, устилавший подножье дерева, странно — очень осторожно, словно боялся воздухом обжечь губы — вздохнул и тихо спросил:

— Можно, я посижу?..

— Что случилось? — спросил Берёзов.

— Ничего, — ответил Усов. — Сейчас пойдём.

— Сердце? — настороженно спросил Китин.

Усов улыбнулся — так, словно извинялся за привлечённое к себе внимание.

— Сильно? — испуганно спросила Вера.

— Сердце сильно не болит, — всё стой же растерянной улыбкой на лице сказал Николай Иванович. — Оттого разбитый нос всегда выглядит внушительнее, чем разбитое сердце…

— Где болит? — спросил Берёзов.

— Не беспокойся… — тихо сказал Николай Иванович. — Там где надо болит. И за что ты меня так ненавидишь, Берёзов? Неужели только за то, что Лизанька Герман любила меня, а не тебя? Я же не виноват, что она меня любила… Может быть, из-за этого ты и поторопился выстрелить мне в спину?

— Николай Иванович, — попыталась перебить разговор Вера. — Вы вот сюда лягте, здесь помягче будет, удобней…

— Чепуха! — решительно сказал Берёзов. — У меня с Лизой ничего не было!

— Неправда ваша, — вежливо улыбнулся Николай Иванович. — Она с тобой жила. Но не потому, что любила. От страха и отчаяния. И ты это знал.

— Ребята! — Фёдор Кузьмич Борин обежал вокруг ствола, встал между ними, плачущее его лицо заметалось от Берёзова к Усову и обратно. — Ребята, что вы такое говорите! Не было ничего этого, не было! Мы живые — и слава богу! Смотри, сколько нас. А помнишь, сколько было в школе? Ну какая разница, кто кого любил тогда? Мы все её любили — что ж тут удивительного? Здоровые мужики, лес, свежий воздух, чёрт побери. И она одна! Других-то не было! Были бы другие, может быть, в других бы влюблялись!!! Ребята, сколько можно об этом? Берёзов, Колька тебе жизнь спас, забыл? Кто тебя нашёл и с дерева снял, когда нас сбросили? Ты, между прочим, без сознания был! Не помнишь?

— Помню, — сказал Берёзов.

— А отчего застрелилась Лизанька, ты тоже помнишь? — с неожиданной для него жестокостью спросил Николай Иванович.

— Какое ты имеешь право говорить о Лизе, — сказал Китин. — Тебя не было с нами, когда это произошло.

— Не было, — прошептал Николай Иванович. — А знаю я, как ни странно, больше тебя, командир. Лиза застрелилась потому, что не могла идти с вами наравне — это святая правда. Только ослабла она совсем не потому, что заболела. А совсем наоборот. Она была беременна. От него. — Николай Иванович показал глазами на Берёзова и устало прислонил голову к стволу дерева.

— Ложь! — твёрдо сказал Берёзов.

— Подожди, — задумчиво прошептал Борин. И словно удивляясь своей памяти, вспомнил. — Она всё жаловалась, что каша недосолена. Я с ней чуть не поругался — соли было мало, а она всё выпрашивает. Я помню это, помню.

— Это не доказательство, — сказал Берёзов.

— Да, — прошептал Николай Иванович. — Доказательства приходится искать мне. От тебя их никто не требует. Тем хуже для тебя, Берёзов. Похоже, за прошедшие тридцать лет эта девочка не очень тебя беспокоила. Ты хоть место нашёл, где она похоронена? Или за тебя это пионеры сделали?

— Я отказываюсь на эту тему разговаривать, — Берёзов повернулся к Китину и спросил в упор: — Моя личная жизнь вас всех интересует больше причин гибели десанта? Погибло, напоминаю для забывчивых, шестьдесят человек!

Китин странно посмотрел на Берёзова — так, словно только сейчас познакомился с этим человеком, и знакомство было вынужденное.

— Шестьдесят три, — сказал Китин. — Ещё трое лётчиков.

Больше он ничего не прибавил. Вынул пачку «Беломорканала» и закурил. Зачем-то полез во внутренний карман пиджака. Достал бумажник, раскрыл. Положил на колено фотографию. Короткостриженая черноволосая девушка улыбалась на карточке. Карточка была старая, пожелтевшая.

— Лиза? — прошептал Борин, взял фотографию в руки, протянул её Берёзову. Берёзов поиграл желваками, но к карточке не притронулся.

— Вот оно что… — вдруг прошептал Китин и глаза его тоскливо замерли, разом утеряв подвижность и блеск. — А я-то всё не мог понять, почему она в письме писала: «Никогда не знаешь, чем придётся платить за счастье…»

— В каком письме? — спросил Берёзов.

— Она письмо оставила. Прощальное… — сказал Китин. — Матери и сестрёнке…

— Погоди, — вдруг сказал Борин. — Фотография сорок девятого года. Вот штамп. Она что, жива?

Берёзов побледнел и, пряча волнение, принялся перешнуровывать ботинок.

Судьба ботинка очень заинтересовала Китина, он долго следил за руками Берёзова, переводя взгляд с одной руки на другую. Потом ответил Борину:

— Нет. Это не Лиза. Это Соня, её младшая сестра. Моя жена. Приехал после войны… отдать письмо… Нашёл больную старуху… и девчонку-школьницу. Остался помочь… дров нарубить. Потом насовсем…

Он аккуратно сложил бумажник, спрятал фотографию. Продолжил:

— Выходит, я вроде бы заинтересованное лицо. Вы уж меня извините… Коля, откуда тебе… про Лизу известно?

— Верочка, — угрюмо сказал Берёзов. — Пожалуйста, погуляйте неподалёку…

— Не надо! — шёпотом, похожим на крик, остановил Веру Николай Иванович. — Не надо её отсылать. Пусть знает! Войну не гранитные люди выиграли, а живые, из костей и мяса! А живые люди — они всякие бывают! «Для кого война, для кого мать родна!» Хорошую поговорку народ сочинил?.. Пусть знает. От того Победа меньше не станет. А только наоборот. Не надо им врать, они сейчас у-умные. Знаешь, что с умным человеком от вранья делается?

— Ум теряет? — насмешливо спросил Берёзов.

— Не ум. Веру… — прошептал Николай Иванович. — А про Лизу мне всё известно… от самой Лизы. Наверно забыли, кто я…

— Кто ты? — поинтересовался Китин.

— Врач. Ухо-горло-нос. Тогда, правда, это не имело значения.

— Да, конечно… — Китин умолк. Потом спросил: — Она обращалась к тебе за помощью?

Усов кивнул.

— И что ты ей посоветовал?

— Что я мог посоветовать в лесу? Горячие ванны?

Китин принял к сведению объяснение, вынул расчёску, зачем-то причесался. У него была странная манера задавать вопросы. Он спрашивал так, словно ответ его совершенно не интересовал, и единственная забота, которая его беспокоит, — не уснуть во время разговора. Он сидел полузакрыв глаза, и временами могло показаться, что он действительно засыпает. Но впечатление это было обманчивым. Кинжально острые взгляды, которые иногда сверкали из-под опущенных век, выдавали работу ума, напряжённую и безостановочную.

— Ну что, — спросил Николай Иванович. — Дальше пойдём? Я могу идти.

— Сейчас… пойдём… — ответил Китин.

— Не понимаю, в чём меня обвиняют! — громко сказал Берёзов. — Да, она жила со мной. Возможно, она была беременна. Мне она этого не говорила. В конце концов, она сама приняла это решение. Взрослый человек, она отвечала за свои поступки!

— Ей было восемнадцать лет, — негромко выговорил Николай Иванович.

— А мне — двадцать два! — вызывающе ответил Берёзов. — Она была моей первой женщиной. И в любой день могла стать последней.

— Знаешь, — сказал Николай Иванович. — С некоторых пор я стал бояться таких людей, как ты.

— Почему?

— Потому что ты легко принимаешь решение… Когда нужно выстрелить в спину.

— Он не принимал этого решения, — глухо сказал Китин. — Его принял я.

— Миленькие, хорошенькие, — всхлипнула Вера. — Не надо никуда ходить! Пойдёмте до дому, пожалуйста! Я не знаю почему, но мне очень страшно…

Китин поёжился, поймав на себе скрестившиеся взгляды спутников.

— Что вы на меня так смотрите. Война давно кончилась, я вам сорок лет не командир…

— А странно, да? — сказал Фёдор Кузьмич. — Я тоже об этом подумал… Столько лет прошло, а Китин всё равно командир… как только сюда попали. Условный рефлекс?

— Давайте голосовать, — хмуро сказал Китин. — Кто за то, чтобы идти?

Берёзов поднял руку. И тут же вверх выкинул руку Усов.

— Кто против?

Вера подняла руку и умоляюще огляделась по сторонам.

— Кто воздержался?

Фёдор Кузьмич поднял руку и спрятал лицо от пронзительных Вериных глаз.

— А вы?! — Вера с надеждой повернулась к Китину.

— Я заинтересованное лицо, — тихо сказал Китин.

— Значит, идём? — сказал Берёзов. — Решение принято большинством голосов. Если, конечно, не принимать в расчёт Верочкин внутренний голос. — Он улыбнулся, а Вера вздрогнула, но ничего не сказала.

Дальше шли молча.

— Это где-то здесь, — наконец сказал Усов. — Вы посидите. А я поищу.

Он повернулся и, не ожидая ответа, пошёл вглубь леса. Берёзов пошёл следом. Усов услышал шаги. Остановился. Обернулся.

— Не убегу, — плохо скрывая раздражение, сказал Усов. — Не бойся.

— Я и не боюсь, — спокойно ответил Берёзов. — Куда ты убежишь… Спросить хочу…

— Спроси.

— То, что ты рассказал про Лизу… правда?

Николай Иванович поднял на него глаза. Усмехнулся. Спросил:

— А ты не знал?

— Не знал… — хмуро повторил Берёзов. — Почему ты мне не веришь?

— А почему ты мне не веришь? — вежливо спросил Усов.

— Из-за тебя погибли люди, — жёстко ответил Берёзов.

— Из-за тебя тоже, — не повышая голоса, проговорил Усов. — Один или шестьдесят, разве есть разница? Только ты почему-то считаешь, что тебе дано право судить меня. А у меня такого права нет! Или хочешь, чтоб я отпустил тебе грех? Я не пастор. А кроме того, такие, как ты, сами себе отпускают грехи.

— На мне нет греха! — крикнул Берёзов. — Она сама выбрала себе и жизнь, и смерть!

— Нет — и нет, — усмехнулся Усов. — Чего ж об этом говорить…

— Почему ты со мной так разговариваешь?!

— Как?

— Будто одолжение делаешь! Ты и тогда, в лесу таким был! За это тебя и не любили!

— Кто меня не любил?

— Все! Не веришь? Спроси у командира… Слова по простоте не скажешь. Всё время только и делаешь, что выставляешься. А люди не любят, когда их дураками считают.

— Я не считаю тебя дураком. И никогда не считал. Но это ещё хуже.

— Что — хуже?!

— Дурак, после того как он выстрелит в спину, остаётся дураком. А умный перестаёт быть умным.

— Кем же он становится? — спросил Берёзов, не сводя с Николая Ивановича глаз.

— Подлецом, — спокойно ответил Николай Иванович.

— Кто дал тебе право так со мной разговаривать?

— Ты… — тихо ответил Усов. — Когда нажал на курок. Интересно, как бы ты со мной разговаривал, если б это я выстрелил тебе в спину? Давай пофантазируем?!

— Демагогия! Тогда действовали другие законы. Поступки можно судить только по законам того времени, когда они совершились!

— Знаешь, — вздохнул Усов, — в чём разница между нами? Я и тогда, и сейчас… понимал жизнь одинаково. А ты… с тех пор… сменил точку зрения… раза три… или четыре.

— Жизнь — процесс!

— Для тебя почему-то — только судебный. Ты только тем и занят, что ищешь правых и виноватых. Ничего другого для тебя в жизни не существует. И даже ошибки тебя ничему не учат.

— Я никогда не ошибался в главном.

— Что для тебя было главным?

— Выполнять свой долг.

— Ты… хорошо спишь по ночам?.. — спросил Николай Иванович после недолгого молчания. Спросил странно, с сочувствием.

— Прекрасно! — твёрдо ответил Берёзов.

— А я нет, — грустно сказал Усов. — Мысли всякие лезут в голову.

— Какие? — подозрительно спросил Берёзов. Неожиданная смена темы разговора смутила Берёзова. Ему казалось, что Николай Иванович его разыгрывает.

— Какие?.. — Николай Иванович помолчал, потом произнёс негромко: —Теперь вот о тебе буду думать…

Берёзов усмехнулся, но новых вопросов задавать не стал.

— Самое смешное… — тихо продолжал Усов, — что ты ни слова не понял из того, что я говорил. А я, наверно, не понял тебя… И единственное, что нас объединяет — это подозрение. Да, твоё ко мне подозрение. Не будь его, мы бы стали совсем чужими людьми. Смешно!

— Я действительно не знал, что Лиза беременна, — вдруг растерянно сказал Берёзов. — Ты мне веришь?

— Верю, — сказал Усов. — В этом-то всё дело. Ты действительно не заметил того, чего нельзя было не заметить. А ты не заметил. В это я верю…

Усов хотел уйти, но новая мысль заставила его остановиться. Он повернулся к Берёзову и, внимательно глядя ему в лицо, заинтересованно спросил:

— Для тебя так важно, чтобы тебе кто-то верил? Почему?

По странной логике этого разговора Берёзов отвечать на вопрос не стал, хотя молчал долго и, казалось, обдумывал ответ.

— Знаешь, — сказал Берёзов наконец, — почему Лиза пошла со мной, а не с тобой? Ты вёл себя с ней так, будто у вас впереди вечность… А она тоже понимала… что жизнь может оборваться без предупреждения. И на разговоры времени нет. Хотя тебя она любила, а меня — нет.

— Она тебе об этом говорила?

— Да, — кивнул Берёзов.

— И тебя это не остановило?

— Нет. Наоборот. Она ведь потому и пошла со мной. Ты не любил её. А с такими как ты… стыдно… если без любви. Со мной — нет.

— Вы что же… никогда с ней не говорили о любви?..

— Потом говорили… Странно всё это было… Так что стрелял я в тебя не из-за неё…

— Скажи… Когда ты целился… в спину… ты хотел попасть?., или промазать?

— Это важно?

— Важно, — сказал Усов.

— Хотел попасть, — открыто сказал Берёзов.

— Спасибо, — спокойно сказал Усов.

— За что? — осторожно спросил Берёзов.

— За то, что промазал, — сказал Усов.

— Остановите его, — прошептал Фёдор Кузьмич. — Нельзя его оставлять одного… Да и глупо всё это… Ничего он не докажет… И мы ничего не докажем… Правда умерла… вместе с нашей молодостью… Это я вам как бывший повар говорю… Что съедено — то съедено…

— Чепуха! — зло сказал Берёзов. — Жизнь — не ресторан, и твои гастрономические сравнения… Если он честный человек, он докажет, что может честно смотреть всем в глаза! Нам! Детям, которые повяжут ему красный галстук.

— А ты… — вполголоса спросил Юрий Петрович. — Ты сможешь им смотреть в глаза? Это правда… про Лизу?

— Не знаю… — сказал Берёзов.

— Это… могло быть правдой?

Берёзов поднял к нему побледневшее лицо и твёрдо ответил:

— Могло.

— Ты знал приказ?

— Знал.

— Ты его нарушил?

— Нет! — крикнул Берёзов. — Нет… Я… Я… жалел её… Она сама этого хотела. Просила меня, да, умоляла! Вы думаете, это просто, когда тебя так обнимают?!

— Господи, — прошептал Фёдор Кузьмич. — Коля ведь уходит. Остановите же его. Юрий Петрович, что ж вы молчите?

— Я не молчу, — решительно ответил Китин. — Сейчас я буду кричать.

Он повернулся лицом к уходящему Усову и крикнул оглушительно громко:

— Боец Усов! Немедленно вернитесь!

Николай Иванович даже не обернулся. Не слышал? Или не хотел слышать?

— Я его догоню. Можно? — Всё это время Вера молчала, не понимая своей судьбы во всей этой истории, и только сейчас, почувствовав повод к какому-то действию, воспрянула духом. И покраснев от возбуждения, выпалила своё предложение.

Китин кивнул. Вера сорвалась с места и бросилась вслед Николаю Ивановичу.

— Странный у тебя характер, — медленно проговорил, не глядя на Берёзова, Китин. — Всему плохому о человеке веришь… легко и быстро… А к хорошему всегда относишься подозрительно… Ты кем работал до пенсии?

— Руководил, — сказал Берёзов.

— Чем?

— Предприятием, — уклончиво сказал Берёзов.

— И как? Успешно?

— Жалоб не было, — сказал Берёзов.

Вера догнала Усова, заступила ему дорогу, остановилась, тяжело дыша.

— Вы что же! — сказала, задыхаясь. — Я кричу — кричу, а вы хоть бы что! Не надо вам никуда идти. Мы возвращаемся.

Николай Иванович покачал головой и шагнул мимо Веры.

Она тут же схватила его за рукав, по-детски изогнулась — под рукой — и снова вынырнула перед Усовым: лицом к лицу. Усов улыбнулся. Ему нравилась настойчивость девушки.

— Ну что вы, Вера, — вежливо улыбнулся Усов. — Я ведь вполне спокоен, видите, лекарство при мне — вот, пожалуйста.

Он порылся в кармане, вытащил металлическую ампулу с таблетками, спрятал её.

— Вы думаете, я иду из-за этих глупостей, которые наговорил Берёзов? — он улыбнулся и грустно покачал головой. — Я за письмом иду. Я ведь обещал Толе Румянцеву, что доставлю, если останусь жив. Должен сдержать слово. Я давно об этом думал… И вот я здесь. Десять минут — и все дела.

Вера смущённо подняла на него глаза и растерянно сказала:

— Вы меня не обманываете?

— Ну, что вы, — улыбнулся Николай Иванович. — У него мать-старуха, да вы знаете наверное.

— Мы к ней ездили…

— Представляете, получить письмо от сына… через столько лет.

— А ваше письмо?

— Моё?

— Да. Ваше. Что вы с ним сделаете? Подарите нам для музея? Оно же вам теперь не нужно?

Усов рассмеялся.

— Если подарю письмо — отпустите?

— Отпущу, — сказала Вера. Чувствовалось, что беспрерывная погоня за историческими реликвиями для школьного музея создала неуправляемую зону в коре этого симпатичного головного мозга.

— Между прочим, взятка! — насмешливо сказал Николай Иванович. Потом полез в карман, вытащил оттуда конфету и протянул Вере.

— Что это? — спросила Вера.

— Экспонат для музея, — невозмутимо сказал Николай Иванович.

Он уже собрался было уходить, но негромкий голос Веры остановил его.

— Николай Иванович, — сказала Вера. Она говорила, пряча глаза от смущения, но чувствовалось, ей очень хочется сказать слова, уже ожившие на её языке. — Мне кажется… вы всё-таки меня обманываете. Но я хочу вам сказать, что я вам верю.

— Очень интересно! — насмешливо сказал Николай Иванович. — Я вас, значит, обманываю, а вы мне верите. Как изволите понимать?

— Вы сейчас меня обманываете. Вам совсем не так весело, как вы представляете, — чуть слышно пролепетала Вера. — А вообще я вам верю.

— Спасибо, — серьёзно сказал Николай Иванович.

— А вообще мне нельзя вас отпускать! — в полном отчаянии сказала Вера. — Во-первых, я за вас отвечаю, а во-вторых…

— Да, интересно, что же во-вторых? — любезно осведомился Николай Иванович.

— Мало ли что! — сказала Вера. — Здесь, например, кабаны водятся!

— Чем же вы мне, любопытно, поможете, если появятся кабаны?

— Я буду громко орать и размахивать руками! — решительно сказала Вера. — И потом, у кабана будет выбор, и он, возможно, бросится не на вас, а на меня!

— Если б я оказался на месте кабана… — вежливо сказал Николай Иванович. Вера покраснела. Николай Иванович заметил её смущение, хмыкнул и умолк.

— Что бы вы делали на месте кабана? — с лукавым полудетским кокетством спросила Вера.

— Я бы не ел ветеранов войны и пионервожатых, — совершенно серьёзно сказал Николай Иванович. — Из уважения к их заслугам.

Вера рассмеялась.

— Можно я пойду с вами?

— Нет, — неожиданно строго сказал Усов.

— Почему?

Усов задумался, потом словно нехотя ответил:

— Тот камень на… минном поле лежит… Мы подходы к базе минировали… Я сам их ставил…

— Господи, ну о чём вы говорите! — рассмеялась Вера. — Мы тут грибы собирали! Разминировали всё давно! Ещё после войны! Тут много мин было: забредёт корова в лес — считай конец, нам в школе рассказывали.

— Ну, тогда пойдём, — сказал Николай Иванович.

Вера была счастлива. Улыбка — загадочная и беспредельно гордая — тут же поселилась на её лице, отчего лицо ещё больше помолодело и сделалось совсем детским.

Николай Иванович нашёл камень довольно быстро. По старой памяти, помня податливость камня, не раздумывая взялся за шершавые гранитные бока. Но сорок лет не прошло бесследно. Слабые пальцы скользнули по поверхности камня, обдирая кожу. Вера бросилась помогать, так, вдвоём, они обняли камень, напряглись из последних сил — и это усилие, отчаянное, исступлённое — снова потревожило больное сердце, сердце сжалось, отозвалось болью, Николай Иванович побледнел и обмяк, ударившись лицом о камень. Левая рука поползла к карману, вынула металлическую капсулу с нитроглицерином, но отвернуть крышку Николай Иванович не успел. Нелепо, совсем по-неживому извернувшись, тело его застыло на холодном камне, и равнодушный камень стал отбирать у него последние крохи тепла…

Вера увлеклась борьбой с камнем, и оттого перемены, произошедшей с Усовым, не заметила. Только тогда, когда он соскользнул с камня от её нечаянного толчка, соскользнул и опрокинулся лицом вверх, — только тогда до её сознания дошло, что случилось.

— Николай Иванович, миленький, что с вами, вам нехорошо, да? Отпустите руку, ну, пожалуйста, сейчас я вам таблеточку дам, ну я же так не могу, вы сильнее меня, отпустите пальчики, вот молодец…

Она как будто не могла поверить тому, что показывали ей глаза — бывают такие состояния, когда не можешь верить, потому что не хочешь верить. И оттого Вера повторяла эти нелепые слова, словно они могли что-то изменить или чем-то помочь…

Она всё-таки сумела вложить ему в рот таблетку. Николай Иванович как будто пришёл в себя, веки его полуоткрылись и он чуть слышно прошептал:

— …Осторожно… мины…

— Какие мины, — всхлипнула Вера, — что вы такое говорите, я же вам рассказывала, мы тут ягоды собирали…

— А это и называется счастьем… — прошептал Усов. — Счастье — замечательная вещь… Видишь… все мины унесли, а одна осталась… Ждала меня столько лет… Сам поставил… Хорошо поставил. Надёжно…

— Николай Иванович, родненький, успокойтесь, сейчас всё пройдёт. Нет здесь никаких мин, нет…

— Ничего не пройдёт, — прошептал Николай Иванович. — Ничего не проходит… Просто ты её не видишь, эту мину… И никто её не видит. А я вижу… Оттого и подорвался…

Лес молчал. Застывшая папоротниковая поляна напоминала уголок ботанического сада. Монотонно и звонко подавала свой голос кукушка — словно в насмешку предвещая бесконечную жизнь.

— Эй, — прошептала Вера. — Идите все сюда… Почему никто не приходит… так долго.

Голос вдруг отказал ей. Она хотела крикнуть — громко, истошно, — и не могла.

Лес — знакомый, обыкновенный лес её детства — лес, в котором собирают грибы и ставят палатки во время пионерских походов, этот самый лес вдруг показался ей чужим и страшным. Он таил опасность, его вольное, живописное пространство стало ловушкой, которая могла погубить всех. Это было глупо! Неожиданно! Незаслужен но! Всё так ладно и весело начиналось: оркестр, цветы, живой костёр из алых галстуков… Вера ждала праздника, она жила им, готовилась к нему долгие зимние месяцы, она ни на секунду не сомневалась, что всё будет именно так: цветы, улыбки, солнце — что же за праздник без солнца?

И вдруг — это мгновение. Всё изменившее, всё опрокинувшее. Вера ещё не могла себе этого объяснить, душа ещё не рождала нужных слов, да и мыслей не было других, кроме одной «что же делать?» Но уже появилось смутное, необъяснимое ощущение, что с этого дня жизнь её стала иной. Что-то пришло. А что-то исчезло в прошлом. Навсегда.

— Они нас найти не смогут… Я пойду за ними…

— Не уходи… — прошептал Усов. — Не уходи… Голос подай.

— Я не могу, — жалобно прошептала Вера. — Вы подождёте? Чуть-чуть? — бессмысленно спросила Вера. Она понимала глупость вопроса, но привычка чувствовать себя «маленькой» в присутствии взрослого седого мужчины сработала. И сорвался с губ этот детский вопрос. И в тот же миг Вера поняла смысл и суть той перемены, что свершилась в мире мгновение назад. До этого мгновения её собственная жизнь всегда была зависимой. От чужих жизней, чужих решений, чужих слов. И вот теперь, на холодной зелёной земле лежал человек, лежала другая жизнь, судьба которой зависела от её, Вериного решения. Вера в мгновение ощутила ответственность, приняла её на себя легко и просто — как улыбалась, плакала, смеялась. Такой у неё был характер…

Она увидела Берёзова. Он брёл по лесу, один, встревоженно ворочая головой по сторонам. Он не видел их.

Вера посмотрела на него глазами, полными любви, словно приход Берёзова мог что-то изменить в их положении. Почему-то она вдруг забыла, как его зовут и, отчаянно напрягая память, всё-таки никак не могла вспомнить. Оттого она растерялась ещё больше и голосом тонким, срывающимся до писка, крикнула Берёзову:

— Алло… Мы тут… Нам очень плохо…

Усов услышал шаги подошедшего человека и каким-то одному ему известным образом, не открывая глаз, тут же определил, что подошёл Берёзов.

— Ну что… — прошептал Усов. — Как тебе кажется… Это инфаркт… или опять симуляция…

— Молчите, ну молчите же, вам нельзя разговаривать! — прошептала Вера.

— Чепуха, — сказал Усов. — Теперь мне всё можно… Только это и осталось… Скорой помощи нет, и ещё долго не будет.

— Бегите за ребятами! — коротко приказал Берёзов.

— За… какими ребятами? — растерянно спросила Вера.

— Да за нашими! Неужели непонятно? Надо его тащить к дороге! Я пока веток наломаю!

— Подожди с ветками… — прохрипел Усов. — Гильзу достань… под камнем…

— Подождёт, — отрывисто бросил Берёзов.

— Костя… — прошептал Усов. — Она подождёт… Я… не могу ждать.

— Хорошо, — быстро ответил Берёзов. — Где?

— Здесь, — прошептал Усов. — Около моей руки…

Берёзов осторожно отодвинул от камня руку Николая Ивановича и перочинным ножом начал подкапывать камень.

Когда Вера вернулась вместе с Китиным и Фёдором Кузьмичом, Берёзов как раз закончил раскопки. Ржавая гильза, похожая на бесформенный комок глины, оказалась у него на ладони.

— Конец мне, ребята… — прошептал Усов. — Теперь всё будет правильно. А то могила здесь… а я — там… Непорядок… Наконец встретимся…

— Да что вы говорите, — всхлипнула Вера. — Вы ещё сто лет проживёте.

— Нашёл… гильзу? — прошептал Усов.

— Нашёл, — сказал Берёзов. Он сдавил пальцами гильзу, и она рассыпалась, словно была слеплена из песка.

Вера торопливо подставила ладони, торопясь поймать хоть несколько крошек ускользающего, исчезающего во мху прошлого.

Несколько коричневых, напоминающих хлебные, крошек упало ей на ладонь.

Берёзов отряхнул руки, ржавчина прилипла к коже, и Берёзов задержал руки на весу, словно не знал, что с ними делать.

— Прочесть что-нибудь можно?.. — не открывая глаз, прошептал Усов.

— Можно, — сказал Берёзов.

— Слава богу… — прошептал Усов и умолк.

Чувства, которые Вера испытывала к Берёзову, вряд ли можно было определить одним словом. Конечно же, на первом месте стояло уважение к герою войны, уважение, появившееся в Вериной душе раньше, чем она начала осознавать себя. А с другой стороны, природная чуткость, дарованная ей судьбой, передала ей ту едва уловимую неприязнь, которую испытывали к Берёзову Усов и Китин. Простой и по-житейски гармоничный внутренний мир этой девочки был смущён противоречивым отношением к Берёзову. Вера — скорее всего бессознательно — мучилась из-за этого. И вот сейчас, услышав всепрощающую ложь Берёзова, в той душевной борьбе, которую Вера вела сама с собой «за» и «против» Берёзова, восторжествовало «ЗА» и чувство обретённой гармонии на какой-то миг заслонило все другие чувства: страх, бессилие, боль…

— Коля, — сказал Берёзов. — Я её любил… Как умел, конечно… Я хочу, чтоб ты знал… Сорок лет прошло, а я ни разу не был счастлив, как тогда. Ужасно, да?.. Война, смерть… а я был счастлив… И больше никогда… Знаешь, как это страшно?

Усов молчал.

— Ты мне веришь? — прошептал Берёзов.

— Верю… — сказал Усов.

— Что вы все молчите?! — вдруг крикнул Берёзов. — Как будто я один виноват! Мы все вместе стреляли ему в спину! Все! И ты! И ты! Все! Что же вы смотрите на меня, будто я один виноват?!

— Никто не виноват, Костя… — прошептал Усов. — Время такое было. Я бы тоже выстрелил… если б мне сказали, что ты враг…

Вера вздрогнула, повела головой, словно хотела что-то сказать, но не решилась.

— Вера здесь? — будто услышав её движение спросил Усов.

— Здесь, — сказала Вера.

— Наклонись, — прошептал Усов. И Вера склонилась лицом к самым его губам.

— Противно быть стариком… — прошептал Усов. — Противно…

Они ещё сидели посреди леса, одинокие и беспомощные — и ждали Веру. Она побежала к дороге, за людьми.

Николай Иванович лежал неподвижно, онемевший, оглохший, лицо его медленно и неотвратно бледнело.

— За что-то всё-таки, — вдруг вполголоса произнес Берёзов, — судьба его наказала…

— Судьба не его наказала, — сказал Китин. — Она нас наказала… Нас всех. Жизнь прожита… и можно делать выводы… Почему-то она всегда наказывает невиновных.

— Она никого никогда не наказывает, — сказал Фёдор Кузьмич. — Нету неё для этого ни сил, ни власти. Люди сами себя наказывают, если они люди… Берут на себя грехи, свои… чужие… и наказывают себя. Вот и получается… Одни грешат… другие страдают…

— Господи… — прошептал Китин. — Помоги нам. Ну что тебе стоит…

Вера вернулась вовремя — Николай Иванович ещё дышал. Она приехала на мотоцикле с коляской. Управлял мотоциклом молодой веснушчатый парень. Он легко поднял безжизненное тело Николая Ивановича и положил его в коляску. Потом осторожно повёл мотоцикл лесными тропами.

Китин, Берёзов и Борин брели за мотоциклом — и это было похоже на похороны.

Утро следующего дня они встретили на кроватях районной больницы. Они лежали молча, неподвижно, то ли прислушиваясь к петушиным воплям за окном, то ли заблудившись в бесконечных стариковских мыслях. Белые стены, белые простыни, голубые пижамы…

— Пора вставать! — решительно сказал Берёзов. — Хватит дрыхнуть, в морге места освободились!

— Шутки у вас, Константин Георгиевич, — вздохнул Борин.

— Лучше плохая шутка, чем хорошая слеза! — убеждённо сказал Берёзов и пошёл к умывальнику. В умывальнике зашумела вода.

— Это конечно очень гостеприимно, — уложить нас в больницу после нашего путешествия по местам боевой славы, но пора и честь знать! Я уже устал жевать манную кашу.

Отворилась дверь палаты, вошёл врач — лысоватый, ничем не примечательный мужчина средних лет. Поздоровался, бодро спросил:

— Как себя чувствуете, ветераны?

— Пора выписываться, — сказал Берёзов.

— Осмотрим вас, если всё в порядке — выпишем.

— Без осмотра нельзя?

— Нельзя. В райкоме волнуются.

— Как дела у Николая Ивановича? — негромко спросил Китин.

Врач чуть заметно покраснел и ответил:

— Пока трудно сказать.

— Жить… будет?

— Больше я ничего не могу добавить, — тихо сказал врач.

— Понятно, — буркнул Берёзов и пошёл к своей кровати.

— Воспаление лёгких началось, — виновато сказал врач. — Он у вас на голой земле лежал… часа полтора… А земля этим летом холодная… И что это вас в лес потянуло?..

— Сколько вам лет, молодой человек? — спросил Китин.

— Тридцать девять, — ответил врач. — А что?

— Ничего, — сказал Китин. — Как-то странно спрашиваете… Слова употребляете нелепые: «потянуло»… Словно мы недоумки какие-то, а вам теперь за нас отдуваться. Вы тела наши лечите, не забывайте, молодой человек, тела, а не души. Да, нас потянуло! Потянуло! Не надо посмеиваться… над тем, чего не переживали!

— Извините меня, — тихо проговорил врач. — Я не хотел вас обидеть. Обыкновенное словечко, сейчас все так говорят… А если хотите знать правду… У вашего поколения есть такое… представление, что ли… что ваши переживания — самые правильные. А все другие — вроде бы и не настоящие… Хотите, историю расскажу?

Видно было, что Китин готов был уже сказать нечто резкое этому мальчишке, взявшемуся их поучать. Но сдержался. Стиснул губы и подчёркнуто вежливо сказал:

— Расскажите.

— Приезжает в районную больницу молодой врач. Свеженький, только после института. А на приёме с ним начинает работать медсестра. Беленькая такая, нежная…

Он замолчал, словно увидел перед собой эту медсестру и не мог оторвать от неё глаз.

— Вот… И, значит, этот молодой доктор в эту медсестру влюбляется. А когда влюбляется — узнаёт, что её отец бывший полицейский при немцах. Отбыл наказание, отсидел ссылку и вернулся к семье. Что делать? Жениться — испортить себе анкету и биографию. Бросить её? Не получилось…

— Чем же кончилось? — поинтересовался Берёзов.

— Дочка родилась, — вздохнул врач. — Ну и… поженились. Да вы мою дочку знаете. Это она с вами в лесу была. Вера… Пионервожатой в школе работает. Весёлая история?

— И как же… ваша биография? — осторожно спросил Фёдор Кузьмич.

— Никак, — спокойно ответил врач. — Работаю.

— И долго вы с ней от людей прятались? — спросил Берёзов.

— Откуда знаете, что прятались?

— Догадался, — сказал Берёзов.

— Шесть лет. Пока отец не умер. Не любили его в посёлке. Грех на нём был большой.

— Грех? Какой? — спросил Берёзов.

— Из-за него отряд партизанский погиб.

— Какой отряд? — спросил Китин.

— Не знаю, — ответил врач. — Был тут какой-то отряд.

— Что же, он его выследил? — спросил Берёзов.

— Да нет, — сказал врач. — Случайно получилось. У них там в отряде один местный был. А у него кошка. Рыжая такая, приметная. Та кошка по весне в посёлок бегала, а отец жены её опознал. И немцам донёс. Немцы кошке на хвост и сели. Говорят, никого в живых не осталось. Не слышали про этот случай? Вы вроде тоже тут партизанили?

— Нет, — глухо сказал Китин. — Не слышали.

— Вот такие у нас были переживания, — сказал врач.

— Не жалеете? — спросил Берёзов.

— Нет, — уверенно сказал врач. — Ну что, давайте ко мне в кабинет по одному. Жду.

Белая дверь палаты мягко прикрылась за ним.

Молчали долго.

— Теперь мне всё понятно, — наконец сказал Берёзов. — Мы у фрицев под колпаком были. Они нас специально не трогали — видели, что мы посадочную полосу готовим. А как только мы зажигали сигнальные огни, они нас накрывали. Как же её звали, эту суку?

— Матильдой её звали, — прошептал Китин и заплакал. Крупные мужские слёзы катились по небритому лицу, растворяясь в седой щетине у подбородка.

— И ведь запрещено было, — прошептал Китин. — Я её пожалел, не пристрелил… Глаза у неё были жалобные… Как у ребёнка…

Фёдор Кузьмич подошёл к Китину, присел рядом, обнял его за плечи. Выговорил задумчиво:

— Может, это всё и неправда. Легенда. Чего только народ не сочинит.

— Ты думаешь? — с надеждой спросил Китин.

— Конечно, — сказал Фёдор Кузьмич. — Ты был хорошим командиром. Настоящим. Мы тебя любили. Правда, Костя?

Берёзов секунду помедлил и подтвердил:

— Правда.

— Только бы Коля не умер, — прошептал Китин. — Только бы не умер…

В дверь тихонько постучали. Потом между дверными створками возникла щель, в которую протиснулась Вера, она остановилась на пороге и улыбнулась:

— Здравствуйте!

Помолчала. Спросила:

— Что вы на меня так смотрите?

— Соскучились, — сказал Фёдор Кузьмич.

— Папа сказал, вас выпустят сегодня, я вам одежду принесла. Мы всё почистили, отутюжили, костюмы как новые… почти. В три часа будем обелиск открывать. Вы не возражаете?

— Нет… — сказал Китин. — Извините, Вера, что у вас с нами столько хлопот.

— Ну что вы! — смутилась Вера. — Это совсем не трудно…

Мужчины переглянулись. О чём они думали? О странных сюжетах, которые сочиняет судьба? Об этой девочке, которая, сама того не зная, лишила покоя стариковские ночи? О её улыбке — может быть очень похожей на улыбку того, другого человека, когда-то чуть не погубившего всех их? Кто знает…

Два часа спустя Вера снова вела их по школьным лабиринтам, напоминающим склад стройматериалов после бомбёжки. Они пробирались между кучами кирпича и строительного мусора, рискуя снова изничтожить многострадальные — и когда-то парадные — костюмы.

— Может, не надо, а? — жалобно пробасил Фёдор Кузьмич. — Может, просто подойдём к ним, и всё? А?

— Вы что?! — раздался в полутьме испуганный голос Веры. — У меня же специальный сценарий! Всё перепутается! А должно быть торжественно! Как в Москве! Чтоб они на всю жизнь запомнили! Вы же герои! Разве могут герои просто так подойти на улице?!

— Могут… — тихо сказал Китин.

— Я понимаю, что могут, — вздохнула Вера. — Но тогда непонятно, в каком месте должен заиграть оркестр…

Они вошли в спортивный зал, в котором когда-то всё и началось. Зал по-прежнему был пуст, журнальный столик и четыре кресла одиноко стояли на пустом пространстве баскетбольной площадки.

— Вот, — сказала Вера. — Вы сидите здесь, ждите сигнала. Сигнал — торжественная музыка. Как только начинается музыка, вы выходите! Всё понятно?!

Она говорила предельно серьёзно, с огромной тревогой за тот торжественный миг явления, который она придумала и вне которого для неё, как для гениального режиссёра, уже не существовало ничего другого.

— Понятно, — сказал Китин. Вера тревожно заглянула ему в глаза, словно проверяя — осознал ли он смысл произнесённого слова, убедилась — осознал, и — несомая таинственной и незримой волной вдохновения — вышла из зала.

Они остались одни.

Осмотрелись.

Занавес, из-за которого появился когда-то Николай Иванович Усов, был открыт. Берёзов подошёл к кнопке в стене, нажал её. Кнопка почему-то «запала», а занавес даже не шелохнулся. Берёзов усмехнулся и вернулся к выходу из зала, у которого они стояли все трое, отчего-то ощущая заметно нараставшее волнение.

За окном застучал барабан, потом грянул оркестр. Играл он музыку из песни о сказке, которую мы все должны сделать былью — для чего и рождены. Видимо, это была самая торжественная музыка в репертуаре молодого школьного оркестра. Мужчины вдруг разом посерьёзнели, как-то сошлись один с другим — плечо к плечу. Юрий Петрович Китин лихорадочно, поспешно стал застёгивать пуговку на шее, рубашка была ему мала, ворот не сходился. Побагровев от усилия, он всё-таки соединил концы воротника, разгладил складки на пиджаке и зачем-то стал по стойке «смирно». Константин Георгиевич Берёзов вынул расчёску и торопливо пригладил свой архаичный бобрик.

Играл оркестр.

— Знаете, что сегодня за день? — вдруг негромко спросил Фёдор Кузьмич Борин. Берёзов и Китин вопросительно посмотрели на него.

— Сегодня — последний день войны, — спокойно сказал Фёдор Кузьмич.

— Разве сегодня девятое мая? — удивился Берёзов.

— Ты меня не понял, — тихо повторил Фёдор Кузьмич. — Наша война закончилась сегодня…

Он как-то странно, по-особому, произнёс слово «наша». Постороннему человеку могло бы показаться, что он говорил об их войне друг с другом, изнурительной войне, которую вызвала безумная и непобедимая сила подозрения. Но Фёдор Кузьмич говорил о другой войне — той, огромной и страшной войне, которая взорвала их жизнь в далёком сорок первом и до сих пор будоражила сердца — безмолвными взрывами воспоминаний и подозрений. Он говорил о той, другой войне, которая единожды начавшись, никогда не кончается, и они тотчас поняли его, поняли и умолкли, словно вслушиваясь в полёт его слов — слов, открывших и объяснивших им смысл и существо прожитого дня. И день, наполненный страданиями, взаимными обидами, физической усталостью и негромкой, временами насмешливой, но такой искренней — и оттого ещё более дорогой славой, — этот день вдруг показался одним из самых главных в их жизни. Они вздохнули, одновременно, словно по команде незримого командующего, шагнули через порог.

Играла музыка… Маленькие музыканты старательно дудели в трубы и били в барабаны, временами заменяя талант старательностью, а слух — громкостью звука. Потом раздались звонкие мальчишеские команды, и музыка стала удаляться: колонна двинулась в путь, к обелиску.

Оркестр постепенно стихал. Перестали быть слышными басовые трубы, исчезли вдалеке фаготы и флейты. Дольше других доносились удары литавр и глухое бормотание барабана. А когда и они растаяли в тишине, пустой и гулкий спортивный зал обняла ничем не нарушаемая немота. И в этой звуковой пустоте вдруг что-то щёлкнуло, захрипело, ухнуло — и вдруг никем не понуждаемый, словно выполняющий свою собственную, никому не подвластную волю, медленно двинулся в путь, скрывая сцену, бархатный закатный занавес…

Он закрылся, и тишина вернулась в огромный, пустой спортивно-актовый зал средней школы № 1 мало кому известного районного города В.

1981

Новелла третья. НОЧНЫЕ НАЕЗДНИКИ

Молодой человек в малиновом фраке и белых перчатках стоял у стены и ждал сигнала. В кармане молодого человека лежали золотые обручальные кольца. Чужие.

Вправо, влево и далеко вперёд от глаз молодого человека простиралось светлое пространство свадебного зала Дворца бракосочетаний.

Истинные владельцы обручальных колец — Александрас Багдонас и Эляна Руткуте — в это время стояли посреди зала и внимательно слушали немолодую высокую женщину с добрыми глазами.

Женщина тоже была одета в малиновый костюм — только без белых перчаток. Грудь её пересекала широкая лента, напоминающая перевязь дореволюционного ордена. На лацкане малинового пиджака светился значок депутата районного Совета.

— Дорогие Александрас и Эляна, — сказала женщина-депутат. — Сегодня, в этот торжественный предновогодний день, вы навсегда соединяете свои судьбы!

При слове «навсегда» Эляна восторженно улыбнулась, а Александрас чуть заметно поморщился — как и подобает современному молодому человеку с рационально-скептическим складом ума.

— Берегите, любите и уважайте друг друга, — сказала женщина-депутат. — Будьте здоровы и счастливы! В знак любви и взаимной верности обменяйтесь, пожалуйста, обручальными кольцами!

Молодой человек в малиновом фраке извлёк из кармана кольца, положил их на чёрный лакированный поднос, и, балансируя подносом, двинулся к центру зала.

— Дорогой Александрас! — сказала женщина-депутат. Она говорила возвышенно и нежно. Чувствовалось — она любит свою работу и гордится ею. — Дорогой Александрас, согласны ли вы взять в жёны стоящую рядом с вами Эляну Руткуте?

— А почему бы нет? — спросил Александрас.

Женщина-депутат вздрогнула от удивления.

— Дорогая Эляна! — растерянно продолжила она. — Согласны ли вы взять в мужья стоящего рядом с вами Александраса Багдонаса?

— Я не против, — сказала Эляна. — Если он не возражает. Можно надевать кольца?

— Можно.

— Что дальше? — вежливо спросил Александрас, когда обмен кольцами был благополучно завершён.

— Поцелуйтесь! — возмущённо сказала женщина-депутат. — Александрас Багдонас, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Эляна Руткуте, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Именем Литовской Советской Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой!!!

В огромном светлом холле, неподалёку от закрытых дверей свадебного зала, уже дожидалась своей очереди новая пара новобрачных. Невеста, жених, свидетели и гости, аккуратно построенные в колонну по два, ждали назначенного времени.

Услышав слова «мужем и женой», жених с невестой переглянулись и покраснели — они были очень молоды, совсем молоды, может быть, только закончили школу. Талия невесты подозрительно круглилась.

В это время бесшумно отворилась боковая дверь свадебного зала, из неё выскользнул молодой человек в малиновом фраке и, торопливо приблизившись к жениху, деловито спросил: — Что будем заказывать? Мендельсона? «Сутартине»? «Семь сорок»?

Грянувший из динамиков «Свадебный марш» Мендельсона заглушил его последние слова. Отворились широкие двери свадебного зала. На пороге возникли Александрас и Эляна.

— Кольца… — придушенным голосом сказал молодой человек в малиновом фраке.

— Что? — испуганно спросил жених, у которого по всей видимости кружилась голова от света, музыки и собственной смелости.

— Кольца… — сдавленным голосом повторил молодой человек в малиновом фраке, не желая привлекать к своей просьбе внимание окружающих.

— Ах да! — спохватился жених и вынул из нагрудного кармана прозрачный целлофановый пакетик.

Молодой человек в малиновом фраке небрежно сунул пакетик в боковой карман и танцующей походкой направился к дверям свадебного зала.

— Не украдёт? — тревожно спросила невеста. Она была девушкой простой и предусмотрительной.

Будущий муж вздрогнул и неопределённо пожал плечами.

— Хоть бы фамилию спросил, — укоризненно сказала невеста. — Я понимаю — свадьба! Но разве можно быть таким доверчивым?

— Ну что? — спросил водитель «Волги», в которую Александрас и Эляна спустились прямо с парадной лестницы Дворца бракосочетаний. — На мосты?

Он имел в виду традицию, которая с некоторых пор прочно прижилась в Вильнюсе. По этой традиции сразу после ЗАГС'а молодой муж должен на руках перенести новобрачную через семь мостов — иначе молодой семье в жизни счастья не видать. И вот с некоторых пор жители и гости города имеют возможность полюбоваться этим романтическим аттракционом, благо вильнюсские мосты невелики, а современные невесты стройны и невесомы.

— Итак, «на мосты?» — спросил водитель.

— Ты веришь в приметы? — насмешливо спросила Александраса Эляна.

— Нет, — сказал Александрас. — Но, может быть, они сбываются даже тогда, когда в них не верят?

«Старт» давали друзья — выстрелом шампанского. Они же встречали на финише с красной шёлковой лентой.

И хотя вильнюсские мосты невелики по размерам, коварный характер новой традиции Александрас ощутил уже после первого «старта».

— Интересно, — сказал Александрас, обливаясь потом, — какой идиот придумал эту традицию? С меня хватит!

— Осталось всего шесть мостов — жалобно пролепетала Эляна. — И всю жизнь будем счастливы!!!

— Ты веришь в приметы? — мрачно спросил Александрас.

— Нет, — лукаво ответила Эляна. — Но, может быть, они сбываются, даже когда в них не верят?

Александрас вздохнул, поднял Эляну и двинулся навстречу семейному счастью.

Кортеж свадебных автомобилей, заполненных друзьями, медленно пополз следом. Из ближайшей машины гремела музыка — весьма кстати «Маяк» транслировал «Марш артистов цирка» композитора Дунаевского…

Мальчишки на очищенном от снега асфальте играли в «орлянку».

Несмотря на молодость, одеты они были вполне современно: узкие мальчишеские бёдра плотно облегали американские джинсы, не успевшие возмужать плечи прикрывали нейлоновые «адидасовские» куртки, белая и жёлтая.

— Едут! — вдруг сказал обладатель белой куртки и торопливо стал собирать с асфальта медяки.

Минуту спустя они стояли в толпе свадебных гостей у входа в кафетерий.

Подъехали свадебные машины. Александрас и Эляна мгновенно оказались в сплошном коридоре из цветов и дружеских улыбок.

Всем на головы сыпались конфеты — ещё одна вильнюсская традиция, издавна привлекающая к свадебным церемониям уличных мальчишек.

Юные обладатели «адидасовских» курток шныряли между ног, собирая конфеты.

Конфеты были самые простые — карамель «Клубничная».

— Дешёвая свадьба! — брезгливо сказал один из мальчишек, и презрительно швырнул карамельки в снег.

— Да-а уж, — поддержал его двенадцатилетний коллега. — Женятся! Нищих плодить!

Три щупленьких «Деда Мороза» играли на электрогитарах «Венский вальс» Штрауса. Им подыгрывала на аккордеоне высокорослая широкоплечая «Снегурочка». Это был коллектив популярного свадебного ансамбля «Узники Гименея».

В романтическом одиночестве Александрас и Эляна танцевали классический вальс. Надо отметить, искусством бального танца молодые владели уверенно. Их чёрно-белые силуэты были элегантны и легки в скрещивающихся лучах прожекторов.

Родственники невесты вытирали слёзы умиления.

Друзья жениха, склонные к ироническому складу мышления, о чём-то насмешливо переговаривались. Несмотря на иронию, элементы лёгкой зависти легко читались на их лицах.

«Дешёвая свадьба» занимала весь огромный зал кафетерия. Столы были расставлены большой буквой «П» вдоль стен; у окна, предвещая приближение Нового Года, блистала украшенная ёлка.

Гостей было не много и не мало — ровно столько, сколько по нынешним временам в городе Вильнюсе считается приличным пригласить на свадьбу: человек двести.

Зал был радиофицирован.

Вальс кончился, медленно погасли прожекторы — и тут же вновь вспыхнули, уже совсем в ином, бесовском ритме.

Мощные динамики, содрогаясь от напряжения, выбросили в пространство реактивное гудение электрогитар, в бешеном водовороте закружились по стенам цветные всплески светомузыкальных эффектов, «Деды Морозы» неистово рвали стальные струны гитар — молодые самозабвенно плясали, позабыв о еде и экзотических алкогольных напитках. Они танцевали современный танец, демонстрируя незаурядную легкоатлетическую подготовку.

— Эх! — сердито сказала старушка, не успевшая вытереть слёзы умиления. — Раньше брак творили на небесах, а теперь — в ЗАГС'е. — И возмущённо проглотила бутерброд с красной икрой.

— Горько! Горько! Горько! — вдруг начали скандировать за дальним столом.

Александрас и Эляна остановились, обнялись и прильнули друг к другу. Поцелуй, судя по настроению, ожидался не шуточный.

Тотчас вспыхнул свет, музыка стихла.

— Раз! — тут же начал отсчитывать время хор озорных голосов. — Два! Три! Четыре! Пять! Шесть!

Ускоряя ритм счёта, в игру включился «ударник» из музансамбля. Звон тарелок и удары барабана присоединились к хору.

— Пятьдесят девять! Шестьдесят, шестьдесят один!!! — скандировал хор.

Дядя невесты, Алоизас Буткус, незаметно поднёс к губам молодожёнов микрофон. Старательное сопение Александраса разнеслось по залу. Гости захохотали.

Эляна тоже рассмеялась и оттолкнула Александраса.

— По-моему, молодые хорошо подготовлены к семейной жизни! — воспользовавшись паузой, сказал дядя Алоизас. Зал снова охнул от смеха.

— Дорогие друзья! — продолжил дядя Алоизас, умело переключив на себя внимание публики. Рядом с микрофоном — было заметно — он чувствовал себя привычно и уверенно. — Дорогие друзья! Поскольку свадьба — явление не только интимно-семейное, но и общественно-политическое, позвольте зачитать кое-какие официальные документы!

— По-моему, дядю пора выключать… — прошептал Александрас. — Когда он успел нализаться?

— Он не пил… — прошептала Эляна. — Он от микрофона пьянеет…

Дядя Алоизас тем временем продемонстрировал общественности кипу каких-то бланков, после чего торжественным голосом начал зачитывать тексты:

«Желаем здоровья, любви и удачи,

квартиру, машину и дачу в придачу!

Семья Витенасов, Пренай».

«Поздравляем свадьбой! Желаем сибирского здоровья, цыганской любви, грузинского благополучия!

Кондратюк, Киев».

«Желаем счастья! Мечтаем увидеться, обнять, расцеловать! Деньги подарок переведены Госбанк СССР имя Эляны твёрдой валюте!

Семья Тримонис, Лос-Анджелес».

Сообщение о валюте гости встретили бурными непродолжительными аплодисментами.

— Чтобы не занимать ваше дорогое время, — продолжал дядя Алоизас, — сообщу, что телеграммы аналогичного содержания получены из Каунаса, Алитуса, Молетай, Мельбурна, Петропавловска-на Камчатке, Паланги, Риги, Москвы, Друскининкай…

— Из Москвы от кого? — спросил Александрас. — От Мацкявичюса?!

— Нет, — сказал дядя, заглянув в уголок телеграммы. — От какого-то директора.

— Какого директора? — удивился Александрас.

— Сейчас скажу! — дядя извлёк телеграмму из пачки и громко прочёл: — Вильнюс, ул. Жвайгждю, 68–11, Багдонасу Александрасу. Срочно приглашаетесь Чеховский спецав-тоцентр город Чехов Московской области получения автомобиля Жигули ВАЗ-21011 спецраспределения министерства лимита текущего года. При себе иметь паспорт. Директор.

В зале воцарилась растерянная тишина, потом раздались жидкие аплодисменты.

— Когда принесли? — спросил Александрас, не успев опомниться.

— Кто его знает, — сказал дядя Алоизас. — Пачками же носили.

— Ура! — вдруг полетел над столами боевой клич. — Тост за здоровье директора!!! Прекрасный свадебный подарок!

«Деды Морозы» ударили по струнам и трижды отыграли «туш».

— Подарок-то хороший, — тихо сказал Александрас в микрофон. — Только там написано «лимит текущего года». А сегодня какое число?

— Тридцатое декабря, — ответил дядя Алоизас. — Ещё есть один день — завтра. Утром вылетаем в Москву и берём машину!

— А если нелётная погода?! — быстро спросил Александрас. — Ну уж нет! Я её два года жду. Надо ехать поездом. Сколько времени?

— Шесть, — сказал дядя Алоизас.

— Редкое везенье… — задумчиво сказал Александрас. — Через полтора часа поезд…

Он вдруг вскочил и расцеловал дядю Алоизаса. Дядя расплылся в улыбке.

— Всегда говорю: внимательно читайте официальные бумаги! — назидательно сказал дядя Алоизас.

— А я?.. — вдруг тихо прошептала Эляна.

— Поедешь со мной! — не раздумывая сказал Александрас. И весело добавил: — Свадебное путешествие!!!

— А свадьба?.. — упавшим голосом спросила Эляна.

Александрас нахмурился.

— Это ведь наша машина, — мягко сказал он. — Наша. Если мы её завтра не получим, она пропадёт. А другую неизвестно когда дадут! Могут и совсем не дать… после этого… Если ты не хочешь, я не поеду… Как скажешь…

Дядя Алоизас машинально держал в руках микрофон, шепот Александраса и Эляны, их тихие, тревожные слова, усиленные микрофоном, плыли над залом…

— Кто же так решает серьёзные дела?! — бодро воскликнул дядя Алоизас. — А голос народа?! Товарищи, кто за то, чтобы Александрас и Эляна отправились за машиной, прошу поднять руки!

Лес рук мгновенно вырос над столами.

«Деды Морозы» отыграли бравурный аккорд.

— Кто против? — весело спросил дядя Алоизас. Улыбаясь, осмотрел зал и вдруг обнаружил настойчиво торчащую вверх руку. Это была старушка, которая поначалу проливала слёзы умиления, а затем не очень одобрительно отозвалась о моральном облике современных невест.

— Бабушка Дагне, ты против?! — рассмеялся дядя Алоизас.

— А вы совсем помешались со своими автомобилями! — нервно сказала бабушка Дагне. — Ну вас всех к чёрту! — и с обиженным лицом взяла ещё один бутерброд с красной икрой — последний на тарелке.

— Деньги… — встревоженно сказал Александрас. — Сберкасса уже закрыта…

— Ну, этот вопрос вы напрасно поднимаете! — весело сказал дядя Алоизас, достал из-под стула большой потрёпанный портфель, с которым весь вечер не расставался, и вытряхнул его содержимое на стол.

Скатерть усеяли конверты. Сувенирные, подарочные, обыкновенные почтовые.

Александрас торопливо протянул руку к конвертам.

— У тебя сегодня праздник… — мягко остановил его руку дядя Алоизас. — Отдыхай. Тётя Морта сосчитает.

Пустые конверты аккуратной стопкой ложились на одну сторону стола. Деньги — на другую.

Тётя Морта, жена дяди Алоизаса, которая за весь вечер не вымолвила ни слова, надменно восседая во главе стола, опытной рукой потрошила конверты.

У стола плотным кольцом толпились гости. Появление банковских билетов серьёзных достоинств они приветствовали аплодисментами.

— Каволюнас, где ты?! — властно спросил дядя Алоизас.

— Здесь я! — вынырнул из толпы вихрастый мужчина небольшого роста.

Дядя Алоизас взял со стола и протянул ему пятидесятирублёвую купюру.

— Дуй на вокзал! Два билета в спальный вагон, третий — какой достанешь!

— Третий — кому? — удивлённо спросил Александрас.

— Возьмёшь с собой моего шофёра, — сказал дядя Алоизас. — Ты что думаешь, это просто — зимой тысячу километров гнать машину? Ты сколько часов наездил на своих курсах?

— Сорок… — сказал Александрас.

— А он — четыреста тысяч! — весело закончил разговор дядя Алоизас.

Денег всё-таки не хватило, тысячи полторы пришлось тут же на месте занять у присутствующих. Денежные знаки подобрались самые разнообразные, для маскировки их решили сложить в коробку от свадебного торта — получилось аккуратно, удобно и совершенно безопасно.

— Может быть, всё-таки в портфель? — осторожно осведомился Александрас.

— Портфель украдут! — решительно сказал дядя Алоизас. — Торт — никогда!

Тем временем Эляна обменялась одеждой с подругой — не ехать же в фате и подвенечном платье!

Подруга, «исполняющая обязанности» невесты, рада была покрасоваться в подвенечном платье. Эляна не без сожаления натянула на себя свитер и джинсы — но время не терпит!

Гости гурьбой отправились провожать владельцев счастливой телеграммы, а за пустым праздничным столом остались три «Деда Мороза» и «Снегурочка».

— С Новым Годом! — сказал «Дед Мороз» и поднял рюмку.

— С Новым Годом! — ответил ему его двойник и тоже поднял рюмку.

— С Новым Годом! — повернулись они к «Снегурочке».

— Я не пью, — сказала «Снегурочка».

— Не обижай дедушку! — хором возмутились «Деды Морозы»…

Вокзал встретил их традиционными запахами дыма и машинного масла.

Александрас стоял на перроне, двумя руками прижимая к животу коробку от торта, родители и родственники наперебой давали советы, как уберечь деньги и выбрать самый модный цвет машины.

— Только ради бога не давай взяток! — волнуясь, говорила мама. — Ты же знаешь, как теперь с этим строго. Я тебя очень прошу. Какую машину дадут — такая и хороша. Только никаких взяток! Это Москва! Большой город! Возможны всякие провокации!

— Мама, да у меня и денег на взятки нет, — оправдывался Александрас. — О чём ты говоришь?!

— Даже три рубля! Даже три рубля! — нервно говорила мать. — Ни копейки.

— Главное — проверь насос! — убедительно говорил папа. — В дороге может спустить колесо, а насосы всегда крадут, я слышал.

— Хорошо… — терпеливо кивал головой Александрас. — Хорошо… — И искал глазами дядю Алоизаса, который должен был обеспечить билеты.

— Билетов нет, — испуганным голосом сказал Каволюнас и виновато посмотрел на дядю Алоизаса — как будто в отсутствии билетов была его, Каволюнаса, личная вина. Он вытянул из перчатки ладонь и стал торопливо загибать пальцы. — Праздник, школьные каникулы, чемпионат Интервидения по гимнастике. Ни одного билета.

— Рудженису звонил? — резко спросил дядя Алоизас.

— Звонил.

— Сказал, что я прошу?

— Сказал.

— И что?

— Два билета в общий вагон, — вздохнул Каволюнас и протянул дяде Алоизасу две коричневые перфорированные картонки.

— Жизнь полна неожиданностей, — мрачно сказал дядя Алоизас. — И половина из них неприятные.

И они зашагали к родственникам.

— Я его не отпущу! — со слезами на глазах сказала Эляна.

— Ты понимаешь, что сейчас для него хороший шофёр важнее хорошей жены! — нервно сказал дядя Алоизас.

— Понимаю, — всхлипнула Эляна.

— Так в чём же дело?

— Это страшная примета — расставаться в первую брачную ночь, — проплакала Эляна.

— Ты веришь в приметы? — измученно спросил дядя Алоизас.

— Нет, — обиженно проплакала Эляна. — А вдруг они сбываются, даже если в них не веришь?..

«До отправления скорого поезда Вильнюс — Москва остаётся пять минут. Товарищи отъезжающие, займите свои места. Провожающие, проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих!» — прокатился по перрону голос радиоинформатора.

— Ну хорошо, хорошо, — обнял её дядя Алоизас, который очень любил племянницу, и сам чуть не плакал от огорчения. — Поезжайте вместе…

Глаза Эляны вспыхнули благодарностью.

— Каволюнас завтра прилетит самолётом. Если не прилетит, устраивайтесь в гостиницу и ждите! — сказал дядя Алоизас.

Поезд медленно тронулся. Александрас и Эляна стояли на площадке вагона. Правой рукой Александрас обнимал Эляну, левой — коробку от торта…

В вагоне было сумеречно и душно. Отделение, куда Александрасу и Эляне пришлось поместиться, населяло многолюдное экзотическое семейство смуглолицых женщин. Они шелестели цветастыми юбками, громко судачили на непонятном языке, угощали подзатыльниками непослушных малышей, кормили их, укладывали спать, без конца сортировали сумки, баулы, чемоданы, перемещая их с одной полки на другую, и смеялись, смеялись — без конца смеялись.

Непонятный смех подозрителен, не менее подозрительны цветастые юбки и золотые обручи в ушах — Александрас и Эляна забились в угол у вагонного окна, прикрыли телами коробку от торта.

В это время проводница сняла крышку холодильного ящика, женщины в цветастых юбках побросали в него какие-то сумки и авоськи, потом одна из них повернулась к Александрасу и весело сказала:

— Кидай торта халадильника! Утром будет новенький!

— Спасибо… — испуганно сказал Александрас. — Нам не надо.

— Портится торта! — возмущённо сказала женщина. — Зачем боялся? Пять рублей торта, смешная человек!

— Это не торт, — сказала Эляна, и глаза Александраса наполнились ужасом.

— Да?.. — заинтересованно спросила женщина. — Что такое?

— Печенье, — сказала Эляна. — Такое печенье. Оно не портится! — Александрас облегчённо вздохнул.

— Ха-ра-шо! — весело сказала женщина. — Дай покушать?!

Поезд летел в ночи. Цветастое семейство отошло ко сну, заняв все три полки. Спали по двое, к стене положив детей. Один ребёнок был ещё грудной, мать изогнулась вокруг него полумесяцем, ребёнок сладко посапывал во сне.

С боковых полок свисали одеяла и концы простыней. Чья-то босая нога — синяя в лунном свете — торчала в проходе…

Александрас и Эляна сидели, обнявшись, всё в том же углу у окна. Александрас чуть заметно гладил Эляну по щеке, борясь со сном. Голова Эляны лежала у него на плече, глядели в потолок широко раскрытые ясные глаза. Изредка Александрас вздрагивал и перебрасывал руку с Эляны на коробку из-под торта — торопливо ощупывал её и снова успокаивался.

Цветастые женщины ворочались на тесных полках, кряхтели и вскрикивали во сне.

Синяя нога подрагивала на стыках.

Эляна вдруг беззвучно рассмеялась.

— Ты что? — осторожным шёпотом спросил Александрас.

— Первая брачная ночь! — торжественно сказала Эляна. — Объявляется открытой!..

— Любишь дешёвые эффекты! — сонно сказал Александрас.

Молодость, тем не менее, взяла своё, — под утро они крепко спали, обняв друг друга на нижней скамейке.

Голова Александраса покоилась на уже знаменитой коробке от торта.

Рука в цветастом рукаве осторожно приподняла голову Александраса, вынула из-под неё коробку и подсунула подушку. Спящий Александрас благодарно прижался к подушке щекой.

Полчаса спустя он проснулся от ужаса, ощутив под щекой подушку.

Открыл безумный глаз, перевёл его влево — увидел спящую Эляну, перевёл его вправо — на соседней полке, счастливо улыбаясь, сидела цветастая женщина и грудью кормила ребёнка. В солнечном утреннем свете она выглядела привлекательно и совсем безобидно.

Коробка от торта стояла на сидении рядом с ней.

— Голова горячий, торта — калодный! — весело сказала женщина. — Не карашо! Торта портится, голова портится! — и для убедительности постучала пальцем по лбу.

— Ага, — сдержанно сказал Александрас, сел, надел туфли, взял коробку и пошёл в туалет.

Странные взгляды провожали его, когда с тортом в руках он открывал дверь туалета…

Заперев дверь, он лихорадочно принялся развязывать верёвочные узлы на коробке.

Развязал. Снял крышку.

По туалетной комнате гулял ветер. Жёлтые, зелёные, красные денежные листочки трепетали на ветру, словно экзотические бабочки.

Александрас торопливо закрыл коробку.

— Доброе утро!.. — нежно прошептала Эляна, открыв полусонные глаза. — Куда ты ходил?

— Мылся, — мрачно сказал Александрас.

Цветастые женщины за его спиной что-то пролопотали на своём непонятном языке и прыснули от смеха.

Александрас вздрогнул, оборачиваться не стал и сухо добавил:

— Вставай… Подъезжаем.

Огромный город встретил их нескончаемым рёвом автомобильных двигателей, лихорадочным калейдоскопом лиц и туманом.

Туман лежал на улицах, медленно ползли автобусы с зажжёнными фарами, люди были окутаны туманом, словно ёлочные игрушки ватой.

На улицах продавали ёлки. «Деды Морозы» с длинными синтетическими бородами ездили на такси.

Прибыли на Белорусский вокзал, а электричка на Чехов отправлялась с Курского. Александрас и Эляна опасливо запрыгнули на ленту эскалатора и заскользили вниз, под землю.

По левой стороне эскалатора всё время бежали вечно опаздывающие москвичи, они то и дело цеплялись за коробку Александраса и нервно чертыхались.

В вагоне метро было тесно, Александраса с Эляной стиснули со всех сторон, прижали и коробку, она вдруг треснула и из правильного куба превратилась в неправильный конус.

— Чёрт подери, — буркнул Александрас и торопливо стал пальцем запихивать назад в коробку вылезший в щель червонец. К счастью, погружённые в свои утренние заботы пассажиры «фокуса» с червонцем не заметили.

На Курском вокзале они первым делом кинулись к киоску, купили газету, полиэтиленовую авоську с изображением Кремля и, спрятавшись в пустой подворотне, переложили деньги в авоську, тщательно укутав их газетой.

Изломанную коробку из-под торта с облегчением выбросили.

Последнее испытание ожидало их в электричке. Народу собралось много, Александраса затолкали локтями, он замешкался и, садясь в вагон последним, попал прямо под пневматические двери. Ему удалось вырваться из их стального объятия, но авоська с деньгами застряла с наружной стороны, и пятнадцать минут до первой остановки Александрас несчастными глазами следил сквозь окно, как шквальный ветер треплет жалкую авоську, хранящую весь их капитал. Бедная авоська трепетала, как умирающий лебедь, но не сдавалась, наполнив сердце Александраса уважением к работе местной промышленности Московской области.

Чеховский спецавтоцентр оказался современным архитектурным комплексом для ремонта и продажи автомобилей. Александраса встретили приветливо, он предъявил телеграмму и паспорт, его фамилию нашли в списках, не без иронии приняли от него авоську с деньгами, пересчитали их, выдали ему чек на получение машины и, полные трепетного ожидания, Александрас и Эляна пошли в огромный зал, уставленный автомобилями.

Получения машины дожидались по крайней мере около семнадцати человек, все они прибыли сюда задолго до открытия автоцентра — Александрас и Эляна, естественно, оказались последними.

Александрас нервно посмотрел на часы, и они принялись ждать.

По совершенно непонятной психологической причине, процедура выбора автомобиля приводит человека на грань психического расстройства. По залу автоцентра бродили бледные люди с горящими глазами, они судорожно что-то объясняли своим жёнам, заискивали перед продавцами, кусали пересохшие губы и, не жалея выходных пиджаков, ложились на мокрый бетонный пол, чтобы взглянуть на днище автомобиля, в конструкции которого они ровным счётом ничего не понимали.

Гонщики автомобилей с безобразной виртуозностью «гоняли» по залу на новеньких автомобилях, дрожащие от возбуждения покупатели падали в обморок, обнаружив на кузове микроскопическую царапину, продавцы выслушивали их истеричные претензии и покорно качали головами.

Они, продавцы, понимали, что не далее, как месяц спустя, десятки самых разнообразных царапин появятся на боках сверкающих лаком игрушек — это в лучшем случае. А в худшем — сплющенная в лепёшку ржавая груда металла будет стоять на заднем дворе ремонтного цеха в ожидании молотка и газовой сварки.

Они всё это понимали, усталые, умудрённые опытом продавцы, но внушить тот же образ мыслей полубезумному покупателю не могли.

Именно поэтому продавцы не спорили, они покорно кивали головами и ждали конца рабочего дня. А счастливые владельцы автомобильных талонов придирчиво обнюхивали каждый закуток автомобильного кузова, а обнюхав — бдительно берегли от дурного глаза.

Понаблюдав за этим аттракционом часа полтора, Александрас понял, что до конца рабочего дня получить машину не успеет, и пошёл в отдел оформления, неся на вытянутой шее несчастное лицо.

— Девушки, — нежно сказал Александрас. — Я из Вильнюса, мне тысячу километров ехать, я не умею ездить ночью, нельзя ли меня пропустить без очереди?

— Просите очередь, — равнодушно ответили девушки.

— Спасибо, — вежливо сказал Александрас и пошёл просить очередь.

Люди из очереди ответили ему неприступным молчанием — у всех были свои проблемы, Александрас снова вернулся к девушкам отдела оформления, на этот раз они ему нагрубили, Александрас тоже ответил что-то резкое и пошёл к директору; директор был мягок, внимателен — но развёл руками, Александрас вернулся уговаривать очередь — опять безуспешно — за окном между тем стемнело, и проблема отпала сама собой.

Измученный Александрас сел на какую-то лавку и стал покорно ждать решения своей судьбы.

Машины въезжали в подготовительный цех со складского двора, облепленные толстым одеялом снега. Их мыли горячей водой, укомплектовывали и, сверкающие чистотой, загоняли в торговый зал.

— Когда брали взятки, лучше было, — мрачно сказал Александрас. — Хоть договориться можно было!

Эляна молча прижалась к его плечу и ничего не ответила.

…Она въехала со складского двора бесшумно и гордо, в белом снежном наряде похожая на невесту. Остановилась посреди подготовительного зала и под струями горячей воды небрежно — одну за другой — стала сбрасывать одежды, обнажая перламутровые крылья и загадочно-серые, затуманенные горячим паром, стёкла.

Снег — влажными грязными лохмотьями — падал на бетонный пол, чужим, отражённым — словно глаза женщины — огнём сверкнули фары.

Едва она появилась в зале, Александрас встрепенулся, и взгляд его растерянно заметался по залу. Усталость как рукой сняло. Он мгновенно почувствовал себя бодрым, отдохнувшим, стремительным — словно и не было двух нервно-суматошных дней и изнурительной бессонной ночи.

Взгляд его недолго блуждал по залу в поисках причины непонятного возбуждения. Перламутровое сокровище смотрело на него весёлыми никелированными глазами. Александрас зачарованно поднялся и хрипло прошептал:

— Это она…

— Кто? — удивлённо спросила Эляна.

— Машина… — тихо сказал Александрас.

— Ты что, заболел? — устало сказала Эляна, перед глазами которой машины мелькали с самого утра.

— Это наша машина… — прошептал Александрас. — Наша…

Словно повинуясь его словам, машина двинулась ему навстречу. Из отворившейся дверцы выпрыгнул инженер по продаже в фирменном халате и торопливо махнул рукой Александрасу.

— Давайте чек! Быстро! И бегите оформлять радиоприёмник! Доплата 160 рублей! Бегом, через пятнадцать минут кончаем работу!

Александрас метнулся было к выходу, но странно одеревеневшие ноги тут же вернулись назад.

— Держи деньги! — он торопливо протянул Эляне бумажник, — беги платить!

— А ты? — растерянно спросила Эляна.

— Надо быть здесь! — быстро ответил Александрас, лихорадочно сверкнув глазами. — Надо быть здесь! Ну что же ты стоишь?!

Эляна неловко побежала к выходу из зала, скользя по мокрому бетонному полу высокими каблуками-шпильками.

Александрас подошёл к машине, положил руку на капот. После горячей воды капот был тёплый, живой.

— Щётки, прикуриватель, зеркало, — привычно объяснял инженер по продаже — спортивный молодой человек — по возрасту он вполне годился в приятели Александрасу.

— Насос не забыли положить? — завороженно спросил Александрас, по-прежнему не отрывая от машины глаз.

— Нет, — усмехнулся инженер по продаже.

Александрас, осторожно согнувшись, внёс своё тело в салон, усадил его на кожаное кресло и застыл.

— Чем это пахнет? — спросил он, помолчав, и поднял на инженера по продаже затуманенные глаза.

— Лаком… кожей… маслом, — пожал плечами инженер по продаже.

— Хороший запах… — нежно сказал Александрас.

Инженер по продаже вежливо принюхался, потом внимательно посмотрел на Александраса и ничего не сказал.

— Первая машина? — спросил он через секунду, закуривая.

— Ага, — доверчиво ответил Александрас, отчего-то испытывая к инженеру по продаже безмерное доверие. — А что?

— Ничего, — сдержанно улыбнувшись, сказал инженер по продаже. — Бывает.

Александрас улыбнулся и увидел Эляну. Она стояла прямо перед капотом и через лобовое стекло как-то странно на него смотрела.

В глазах её была ревность. Но он этого не понял. Он торопливо выскочил из машины:

— Заплатила?

— Да, — сказала Эляна и протянула инженеру по продаже квитанцию.

— Всё? — быстро спросил Александрас. — Можем ехать?

— Можете, — сказал инженер по продаже. — Вот ключи. Счастливого пути. С Новым Годом!

— Я вам очень благодарен, — сказал Александрас.

— Никаких благодарностей! — отчего-то вздрогнув, решительно сказал инженер по продаже. — Это моя работа!

— С Новым Годом! — крикнул Александрас и с размаху плюхнулся на водительское сидение.

Машина появилась в ярко освещённых, сверкающих, как ёлочная игрушка, воротах торгового зала и с неописуемым достоинством, покачиваясь на неровностях выездного пандуса, поползла к дороге. Прожектора дальнего света разрубали надвое морозную темноту новогодней ночи.

Город сверкал и искрился. Мигали стеклянные неоновые снежинки на фонарных столбах, разноцветные электрические лампочки затейливым фейерверком вспыхивали и гасли за зелёными стёклами магазинных витрин.

Лёгкий снежок припудривал дорогу.

Машина неуклюже перевалила через бордюр тротуара и, ярче других мигая чистеньким указателем поворота, влилась в предпраздничный поток автомобилей.

— Этот психованный литовец справку-счёт забыл, — сказала кассирша.

— Ничего страшного! — ответила подруга-бухгалтер, мечтательно потянувшись. — Вышлем по почте… По-моему, он не литовец, а еврей! Всё! Кончили! Праздник! Господи, как я люблю праздники!

— Опять напьёшься? — укоризненно сказала кассирша, доставая из сумочки пудреницу.

— Куда мы едем? — спросила Эляна.

— Не знаю, — весело сказал Александрас. — Едем!

— А где шофёр дяди Алоизаса?

— Заблудился! Он, по-моему, и по-русски не говорит! — с прежним весёлым легкомыслием ответил Александрас, совершенно опьяневший от рокота двигателя, оглушительных запахов и ощущения власти над этим ласковым и нежным металлическим зверем.

— Наверно, не прилетел из-за погоды… Будем ночевать в Москве? — осторожно спросила Эляна, которая с момента появления машины следила за Александрасом с каким-то пристальным интересом.

— В Москве! Амстердаме! Нью-Йорке! — весело выкрикнул Александрас. — Знаешь, кто мы теперь? Ночные наездники! Рыцари ночи! Дорога — наш дом! Скорость — наш бог! Мы будем блуждать всю ночь в поисках славы, справедливости и света! И мы найдём их, чёрт побери, потому что руль в наших руках, а жизнь бесконечна!

Ночной дорогой мчалась им навстречу кавалькада огней. На поворотах по чёрному небу блуждали голубые столбы света…

— Надо позвонить в Вильнюс, — осторожно сказала Эляна.

— Позвоним из гостиницы, — ответил Александрас. В это время облако мокрой грязи из-под встречного грузовика наотмашь, как оплеуха, ударило по машине.

— Чёрт побери! Как они ездят! — взвился Александрас, остановил машину на обочине и нервно её осмотрел. На глазах застывающая грязь ледяными струпьями покрывала капот, обе дверцы и часть крыши.

Александрас выхватил из машины тряпку. Попробовал вытереть крышу, но только измазал её ещё больше — и с болезненным выражением на лице снова сел в водительское кресло.

— Выше голову, ночной наездник! — весело сказала Эляна. — В твоих руках руль, а жизнь бесконечна. Когда-нибудь отмоемся!!

В Москве было тепло и сыро. Шёл снег. Густая ледяная каша покрывала дорогу. Колёса автомобилей поднимали её в воздух и бросали на лобовое стекло, слабосильные «дворники» еле-еле справлялись с ней.

Александраса и Эляну окружал сплошной поток машин. Три, четыре, пять, а то и шесть рядов автомобилей мчались справа и слева, неслись навстречу, пересекали дорогу на перекрёстках. За стёклами чужих машин сидели весёлые жизнерадостные люди, они болтали, смеялись, жестикулировали и почти не обращали внимания на дорогу. Александрас же мгновенно вспотел, вцепился мёртвой хваткой в руль и испуганно вертел головой, когда в боковое стекло вползали огромные — выше крыши «Жигулей» — колёса «КРАЗ'а» или «БелАЗ'а».

Печальна судьба неопытного водителя, неожиданно для самого себя оказавшегося за рулём новенькой машины посреди огромного незнакомого города — да ещё такого, как Москва!

Столичные гостиницы были великолепны. Выстроенные по последнему слову техники, они украшали площади и проспекты своими смелыми — или традиционными архитектурными формами. Они поражали воображение провинциала высотой, богатством интерьера, масштабами цен и культурой обслуживания. Они легко и непринуждённо удовлетворяли любой вкус: и самый взыскательный, и самый непритязательный.

У них был только один недостаток — в них никогда не бывало свободных мест!

— Что будем делать? — тревожно спросила Эляна, когда они вышли из очередной — пятой по счёту — гостиницы, в которой не было мест.

— Ничего, — раздражённо сказал Александрас. — Домой поедем.

— Как? — испуганно спросила Эляна.

— Малой скоростью, — сказал Александрас.

— Надо позвонить в Вильнюс… — осторожно сказала Эляна. — Посоветоваться…

— Не надо! — твёрдо сказал Александрас. — Они там все со страху поумирают, если узнают!

Они выехали с автомобильной стоянки гостиницы «Украина» и свернули на Кутузовский проспект.

Перед ними лежала дорога домой, светлая, праздничная, украшенная триумфальной аркой, прямая и манящая.

Сине-белые указатели направлений проплывали над их головами.

«Смоленск — 300 км», «Минск — 695 км», «Вильнюс — 900 км».

К ночи подморозило. Шёл лёгкий новогодний снежок. Дорога была почти пуста. Редкие автомобили проносились мимо — и только навстречу, все торопились домой, никто — из дому.

Безумная карусель предыдущих суток наконец-то закончилась.

Ровно, надёжно, уверенно гудел мотор.

В машине было тепло — сняли верхнюю одежду.

Довольно долго ехали молча.

По обе стороны дороги возникали и исчезали в темноте бензозаправочные станции, посты ГАИ, деревеньки с рождественскими домиками под толстыми снежными крышами.

Александрас вёл машину внимательно, сосредоточенно, осторожно.

Огромные, похожие на сухопутных китов, рефрижераторы ночевали на дорожных стоянках. Иногда под ними горели костры, измазанные перегоревшим маслом шофёры копошились в них с факелами в руках, похожие на чертей из детских сказок. Они пролетали за окнами автомобиля стремительно, мгновенно, взгляд не успевал остановиться на них — запоминался чадящий костёр, чумазые полусогнутые фигуры, огромные резиновые колёса…

— А я думала, ты трус… — неожиданно сказала Эляна.

— Раз в жизни и метла стреляет. Что ж ты выходила замуж за труса? — не без обиды спросил Александрас.

— Значит, сейчас тот самый случай, когда выстрелила метла, — вежливо ответила Эляна.

— Наверно, — сказал Александрас. — А что?

— Не боишься?

— Деваться некуда.

Стрелка указателя скорости неподвижно лежала на отметке семьдесят километров в час.

— Тебе не жалко, — спросила Эляна, — что всё получилось… так…

— Как?

— …Ты хоть немножко колебался… что выбрать: свадьбу или машину?

— Конечно колебался, — сказал Александрас. — Что из этого? Я мог что-нибудь изменить?

— Нет… — сказала Эляна. — Но мне почему-то обидно, что это именно так. А тебе…

— Мне тоже обидно, — спокойно сказал Александрас. — Что я должен делать — плакать? Можно, я начну переживать дома? Я веду машину по довольно опасной дороге. Смотри, как красиво!

За окном проплывала маленькая ледяная площадка, увешанная разноцветными фонариками. Маленькие человеческие фигурки скользили по льду на коньках. Огромный снеговик, поставленный на санки, медленно кружился посреди площадки…

— Если бы телеграмму принесли утром, ты бы уехал до свадьбы? — вдруг спросила Эляна. Она задавала вопросы вежливым вкрадчивым голосом, — будто играя сама с собой в какую-то рискованную, но весёлую игру. Александрас мгновенно «уловил» эту новую интонацию, и хотя игра, казалось, ему даже пришлась по вкусу, он отчего-то мгновенно разозлился.

— Нет, зачем же, — сказал Александрас. — Мне очень нравится ехать ночью, рискуя жизнью, упоительное чувство смертельной опасности — как можно было пропустить такое удовольствие?!

— Значит, уехал бы?

— Свадьба — формальность, подарок родителям — кажется, мы об этом давно договорились. Или процедура обмена кольцами тебя растрогала?

— Да, она меня растрогала.

— Не может быть!

— Может.

— Ты это серьёзно?!

— Вполне.

От удивления он резко затормозил, машина съехала на обочину и остановилась с зажжёнными фарами. Александрас выключил мотор, повернулся к Эляне и с нескрываемым интересом уставился на неё.

— Расскажи мне об этом поподробнее! Меня это безумно интересует. Что тебя растрогало? Конкретно? Малиновые пиджаки? Текст, который за пятьдесят рублей написал наш друг — алкоголик поэт Янилёнис? А эта бывшая баскетболистка выучила его наизусть и повторяет семьдесят раз в день? Обручальные кольца мы двадцать раз надевали в магазине, пока выбрали. Почему ты не растрогалась в магазине, объясни мне пожалуйста?

— В магазине я тоже растрогалась. Было как-то странно… Но я не поняла…

— Какая богатая гамма разнообразных чувств. Скажите пожалуйста!

— Да. Ты, между прочим, их не заметил.

— Может быть, я их сознательно не заметил?

— Зачем?

— Может быть, потому, что это смешно?

— Это смешно, — согласилась Эляна. — И странно. Я сама удивилась… Я с четырнадцати лет считала себя современной женщиной…

— И вдруг!

— Да, и вдруг!

— Пробуждение чувств под воздействием современных свадебных обрядов. Прекрасная тема для диссертации.

Он нервно повернул ключ в замке зажигания, двигатель заработал, Александрас включил указатель поворота, собираясь тронуться — замигали жёлтые лампочки. В этом жёлтом мигающем свете вдруг появился странный человек. Несмотря на снег и мороз, он был гол по пояс, рельефный торс молотобойца дымился от пота, лёгкие снежинки падали на него, таяли и испарялись. Короткие атлетические ноги туго обтягивали тренировочные рейтузы, завершали наряд белые спортивные тапочки и нейлоновая куртка, обвязанная вокруг пояса. Человек пробежал мимо машины и мерно заработал мускулистыми ногами в синем свете прожекторов. Могучая шея и травмированный нос выдавали в нём борца или боксёра.

Шёл снег. Человек бежал в облаке пара, исчезая в темноте ночи.

Александрас тронулся с места и медленно поехал вслед за бегуном. Потом резко прибавил «газ» и обогнал его. Машина быстро набирала скорость. Стрелка указателя поползла от отметки сорок километров в час к отметке семьдесят, пересекла её, добралась до отметки восемьдесят, потом девяносто, и на отметке девяносто километров в час остановилась, неуверенно подрагивая.

Александрас на спидометр не смотрел. Странная полуулыбка застыла на его губах.

— Да, я мещанин, — наконец спокойно и уверенно произнёс он. — Ну и что? Я хочу быть мещанином! Да, уехал со свадьбы! Да, первую брачную ночь провёл в грязном вагоне; да, сейчас рискую жизнью, двумя жизнями — и всё для того, чтобы иметь машину! Да, я хочу иметь машину! Миллионы людей этого хотят! Между прочим, государство, выпускающее эти машины, уважает наше желание! Мещане, к вашему сведению, — опора любого государства. Они дисциплинированны и трудолюбивы. Их чувства поддаются анализу и управлению. В конце концов, мещане лучше, чем воры! Если бы было возможно, я разводил бы мещан в инкубаторах.

— Знаешь, почему я тебя спросила про свадьбу?

— Почему?

— Я испугалась.

— Чего?

— Ты никогда не смотрел на меня… так, как на неё… на эту машину. Послушай, ты не сумасшедший?

— Для настоящего сумасшедшего я слишком глуп. И, к сожалению — это понимаю.

Стрелка указателя скорости вздрогнула и поползла к отметке сто километров в час. Скорость возрастала незаметно, за окнами автомобиля была кромешная ночь, а полёт снежинок перед лобовым стеклом оставался таким же, как был. Может быть, только чаще стали ударяться снежинки о стекло — как будто гуще повалил снег — только и всего. Да голос двигателя стал тоньше и напряжённее…

— На твоём лице всегда была маска: чуть-чуть равнодушия, немножечко скепсиса, — сказала Эляна. — Мне это нравилось… Кругом одни психи, а ты такой спокойный… насмешливый… Как будто знаешь о них всех что-то такое… не совсем приличное… И за все два года нашего знакомства ты ни разу не снял этой маски, даже в постели…

— Благодарю за искренность! Оказывается, в постели ты занималась наблюдениями. Подходящее место, браво!

— Я думала… она не снимается… Оказывается — нет… Снимается…

— Каким вы находите моё истинное лицо? Оно вам нравится?

— Я не говорю, что это истинное лицо… Но…

— Женщина любит мужчину, мужчина любит автомобиль. Сюжет для современной драмы. От любви к женщине рождаются дети! Интересно, кто может родиться от любви к автомобилю?

— Кооперативный гараж.

— Чёрт побери, рождение гаража — это серьёзно! Как вы думаете, кто виноват: родители или школа?!

ЭЛЯНА. Почему ты на меня кричишь?

АЛЕКСАНДРАС. Я не кричу! Я громко разговариваю!

ЭЛЯНА. Скажи, пожалуйста, если бы телеграмма пришла не на свадьбу, а на похороны…

АЛЕКСАНДРАС. Было бы обидно.

ЭЛЯНА. Боишься сказать правду?

АЛЕКСАНДРАС. Даже если я скажу правду, ты всё равно не поверишь! Тебе ведь хочется, чтобы я сказал «да»! Пожалуйста, я говорю «да»! Да, я бы уехал!

ЭЛЯНА. Спасибо.

АЛЕКСАНДРАС. Пожалуйста! Такая глубина моего падения вас устраивает?!

Стрелка указателя скорости переместилась на отметку сто двадцать километров в час. Александрас почти не смотрел на дорогу. Широкая пустая лента шоссе неслась, как сумасшедшая, в рамке лобового стекла — словно барабан на экране игрового автомата в зале детских аттракционов. Но это была дорога. Настоящая, живая, скользкая…

— Между прочим, — сказал Александрас. — Я эту машину восемь лет зарабатывал собственными руками. Копейка к копейке. И два года её добивался. Она мне нелегко досталась. И у тебя нет никакого права задавать мне все эти вопросы. Потому что вся твоя душевная тонкость и прочие благородные порывы куплены за чужой счёт. Легко отдавать то, что легко досталось. Но не всем так везёт…

Он осёкся, и вдруг снова закричал.

АЛЕКСАНДРАС. Тебя никогда в жизни не унижали!!! Ты не знаешь, что такое унижаться! Из-за квартиры. Из-за работы! Из-за денег! Из-за машины, чёрт побери! Тебя всегда встречали улыбками! Ах, Элянуте Руткуте пришла! Ах, наша ягодка, наша красавица! Тебя даже в этом убедили!

— В чём… — упавшим голосом спросила Эляна.

АЛЕКСАНДРАС. В том, что ты красавица! Ты всё принимала как должное! И никогда не задумывалась, чем за это платят другие люди — и я в том числе!

ЭЛЯНА. Почему ты кричишь? Ты испугался? Чего?

— Какая тебе разница? — устало сказал Александрас. — Ты ведь привыкла в жизни получать всё, что тебе захочется… Тебе захотелось меня — ты меня получила! Какая разница, что я при этом думаю? Кажется, я хорошо делаю своё дело, подруги тебе завидуют. Ты ведь любишь, когда тебе завидуют?

— Всё это плохо кончится, — тихо сказала Эляна.

— Что? — спросил Александрас.

— Всё, — сказала Эляна.

— По-моему, уже кончилось, — сказал Александрас. — Куда дальше… Зачем ты меня спросила про телеграмму? Любишь поковыряться там, где больно?

— Хотелось знать правду.

— Там, где больно, не бывает правды. Доказано в подвалах великой инквизиции.

— Нежные сравнения на второй день после свадьбы. Думаешь, это от любви?

— От голода. Мы что-нибудь сегодня ели?

— …Утром в день свадьбы у меня было странное чувство… Я проснулась оттого… что испугалась. Мне приснилось, что я иду в ЗАГС от скуки… потому что так надо. Потому что все в конце концов женятся, а ты красивый… А без этого просто не получишь квартиру, не избавишься от родителей, не станешь свободной… У тебя такого не было?..

— Знаешь, — вдруг сказала Эляна, и в её голосе послышалось странное спокойствие. — Ты правду сказал. Меня действительно никто никогда не унижал.

— Тебе повезло, — сказал Александрас.

— Нет, мне не везло, — с прежним спокойствием возразила Эляна. — Меня никогда не унижали потому, что я никогда не позволяла себя унижать. Останови машину!

— Ты с ума сошла? Посмотри, что кругом!

— Не твоё дело! — вскрикнула Эляна и протянула руку к дверной рукоятке. Но притронуться к ней она не успела.

Глухой удар раздался под днищем автомобиля, машину подбросило, колёса лихорадочно запрыгали, преодолевая невидимое препятствие, забарабанили амортизаторы,

Александрас инстинктивно ударил по тормозам, машину занесло, закружило по дороге, Эляна вскрикнула…

…Дорога была пуста, крутанувшись раза три, машина, наконец, остановилась на обочине спиной к движению.

— Что это? — спросила Эляна.

— По-моему, там кто-то лежал… — хрипло ответил Александрас.

Дрожащими руками он зажёг дальний свет.

Далеко впереди, на дороге, в снежном тумане темнел неподвижный продолговатый предмет.

Александрас долго не мог пошевельнуться. Потом вышел из машины и побрёл в сторону неподвижного предмета, подошёл к нему, опустился на колени…

Эляна выпрыгнула из машины, двинулась было следом — и вдруг увидела, как Александрас поднял безвольное тело и потащил его к машине. Неживые руки безвольно болтались, ноги беспомощно волочились по асфальту.

Эляна попятилась и так, спиной, пошла прочь от машины. Остановилась. Поняла, что бежать от этого бессмысленно. Повернулась к машине.

Александрас открыл багажник и затолкал в него тело. Сел в машину.

Эляна долго не могла сдвинуться с места. Потом приблизилась. Открыла дверцу. Села рядом с Александрасом.

Александрас молчал.

— Что теперь будет? — тихо спросила Эляна.

— Какая тебе разница, — сказал Александрас. — В ближайшем городе сойдёшь… Пока нет свидетелей…

Она вздрогнула и жалобно на него посмотрела.

Машина медленно ползла по дороге. Ехали на шумной третьей передаче — из-за шума легко было молчать. Стрелка указателя скорости прочно замерла на отметке тридцати километров в час. Александрас то и дело путал педали, машина дёргалась, мотор глох…

Два километра спустя въехали в рабочий посёлок.

В столовой было шумно, дымно, сидели какие-то люди в старых телогрейках и пили пиво.

Кроме пива, продавались бледно-сиреневый «кофе с молоком» и бутерброды с жёлтым сыром.

Взяли и то, и другое, сели за свободный стол.

Сигаретный дым клубился вокруг белых светильников. Покосившаяся пластмассовая ёлочка стояла на подоконнике. Позади ёлочки чернело запотевшее стекло, покрытое крупными серыми каплями влаги.

Ели молча, с трудом перемалывая зубами затвердевший хлеб.

— Видишь, какая смешная штука жизнь. Только что ты гордилась тем, что тебя никто не унижал, а сейчас начнутся сплошные унижения, допросы, очные ставки. Ты можешь, конечно, избежать всего этого, но разве не большее унижение бросить близкого человека в беде?

— Господи… — она тёрла виски и качалась из стороны в сторону, как пьяная. — Господи… Как всё было красиво… Вчера… позавчера… всю жизнь… Ну почему…

— Наверно чистилище похоже на эту столовую, — вдруг сказал Александрас. — Сиреневый кофе, магический дым, слова любви, звучащие в тумане…

Он поднял голову и насмешливо огляделся. Он был неосторожен, потому что насмешка его была замечена и превратно истолкована окружающими. Четыре не очень трезвых парня с соседнего столика молча уставились на Александраса, взгляды их ясно извещали, что насмешек над собой они не любят.

Александрас ничего не замечал.

Милицейская машина подъехала к столовой, два милиционера легко взбежали на крыльцо, зашли вовнутрь, внимательно оглядели присутствующих…

Эляна вздрогнула, испуганно прижалась к Александрасу.

Милиционеры купили сигареты и уехали.

— Я хочу быть с тобой, — прошептала Эляна. — Что бы ни случилось… Значит, так надо… Значит, в этом был смысл… праздников… музыки… белого платья…

— Одолжи бутерброд! — вдруг сказал Александрасу полупьяный молодой человек с соседнего столика. Подошёл. Задел локтем стакан с кофе. Стакан опрокинулся на Александраса.

— Ах, извини, — сказал молодой человек. И по его ухмылке стало ясно, что стакан он опрокинул сознательно.

Александрас набычился.

— Не отвечай ему, — помертвевшими губами прошептала Эляна. — Умоляю тебя, молчи. Посмотри, кто кругом…

— А кто кругом?! — вдруг громко спросил молодой человек. — Мы кругом! Не нравится? А мы вас сюда не звали!

— Это кто пристаёт к девушке? — мрачно спросил приятель молодого человека и остановился за спиной Александраса. — Он?

— Я ни к кому не пристаю, и оставьте нас в покое! — нервно сказал Александрас и в следующую секунду очутился на полу после оглушительного удара в челюсть.

Эляна схватила со стола тарелку и принялась отчаянно колотить по серой чугунной спине хулигана.

— Пошёл-пошёл, ирод! — возмущённо сказала женщина, с привычной решительностью взяла зачинщика драки за шиворот и повела домой. Три его товарища, тоже под конвоем законных жён, поплелись следом.

— Товарищ лейтенант! — жалобно крикнул зачинщик от дверей. — Можно я на пятнадцать суток останусь?!

— Я тебе останусь, — мрачно пообещала жена. Он вздохнул и шагнул за порог.

— Та-ак, — сказал младший лейтенант милиции, сидевший на служебном стуле позади деревянного барьера. — С этими покончено, теперь займёмся вами. Документы есть?

— Пожалуйста, — сказал Александрас и протянул паспорт.

— Что у нас делаете?

— Домой едем.

— На машине?

— Да.

— Не возражаю! Документы на машину! — весело потребовал младший лейтенант.

— Ещё нету документов… — осторожно сказал Александрас. — Машина новая…

— Новая?! — оживился младший лейтенант. — Без номеров?

Александрас кивнул.

— И без документов?

— Без…

— Не возражаю. А справка-счёт?

— Какая справка? — озадаченно спросил Александрас.

— Не слыхали? — спросил младший лейтенант. И пояснил: — В магазине выдают. Вместе с машиной.

— Мы очень торопились… Нам никто не сказал…

— Не возражаю, — заинтересованно сказал младший лейтенант. — Справку забыли. Разрешите осмотреть машину?

— Пожалуйста, пожалуйста, — почти заискивая, сказал Александрас и протянул ему ключи.

Младший лейтенант работал весело. Он лихо обшарил глазами салон, записал номер кузова и двигателя. Потом подошёл к багажнику.

— Там ничего нет! — решительно сказала Эляна.

— Нет — и нет! — весело сказал младший лейтенант. — Отчего ж не посмотреть, если нет.

И открыл багажник.

Младший лейтенант смотрел в багажник. Эляна смотрела на младшего лейтенанта. Александрас закашлялся.

— Откуда ковёр? — спросил младший лейтенант.

— Какой ковёр? — растерянно спросила Эляна.

— Я тебе всё объясню! — крикнул Александрас.

— Да уж, объяснить придётся, — буркнул младший лейтенант.

— Я его нашёл на дороге!

— Как ты мог… — прошептала Эляна. — Как ты мог…

— На дороге? — чуть заметно удивился младший лейтенант. — Можно взглянуть?

Александрас вытащил ковёр из багажника и потащил его в отделение.

Ковёр был обёрнут в рабочий халат. Пустые рукава свисали, точно руки.

В отделении младший лейтенант развернул ковер, осмотрел его, обнюхал.

— Не возражаю, хороший ковёр, хороший, — повторял он то и дело. — Качественный… Не возражаю… Повезло вам, ребята, крупно повезло… Это ж надо счастье иметь… Всю жизнь как проклятый вкалываю — и хоть бы когда дырявый носовой платок нашёл. А тут на тебе, одна тысяча рублей, восемьдесят копеек… Нет, не возражаю…

Поколдовав над ковром, он вежливо пригласил Александраса и Эляну в маленькую комнатку, окрашенную в глухой зелёный цвет. После чего вышел из зелёной комнатки и запер за собой дверь на ключ.

Обнаружив в двери небольшое оконце, забранное решёткой, Александрас занервничал и крикнул, прижавшись к решётке губами:

— Эй, товарищ, в чём дело?

— Я не товарищ, а гражданин, — мягко сказал младший лейтенант. И вежливо добавил: — Отдохните до утра.

— Почему вы нас закрыли на ключ?!

— Служба такая, — вздохнул младший лейтенант. — Машина у вас без документов, а коврик — извините — краденый!..

— Как краденый? — упавшим голосом спросил Александрас.

— Так, — развёл руками младший лейтенант. — Судя по описанию — украден вчера вечером у гражданки Никаноровой…

— Но… у нас алиби… — испуганно сказал Александрас.

— Какое? — заинтересованно спросил младший лейтенант.

— Свадьба, — сказал Александрас.

— Свадьба — это хорошее алиби, — согласился младший лейтенант. — Не возражаю!

В зелёной комнатке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась камерой для задержанных, у стены стоял топчан, в углу — табурет. Другой мебели не было.

Эляна забилась в угол, сгорбившись на табурете, Александрас растерянно опустился на топчан.

— Может быть, хочешь сесть сюда? — спросил Александрас. — Здесь больше места.

— Беспокоиться не обязательно, — сказала Эляна.

— Чего ты злишься, — сказал Александрас. — Это даже весело. Первая брачная ночь в поезде, вторая — в тюрьме! Твои подруги удавятся от зависти! Жалко, что завтра приедем. Надо бы и третью ночь провести с удовольствием!

— Третьей ночи не будет, — спокойно сказала Эляна. — И чего ты перед ним так унижался? Нет, ты всё-таки трус!

— Я не унижался, я с уважением относился к представителю власти. Можно, я буду уважать власть? Настоящие мещане всегда уважают власть!

— Пожалуйста.

— А почему это у нас не будет третьей ночи? Куда, позвольте спросить, она денется?

— Это будет ночь после развода.

— Очень увлекательно, — сказал Александрас. — А разводиться когда будем? Завтра?

— Да! Если нас выпустят из этой тюрьмы!

— Подпишите показания, — сказал младший лейтенант и просунул в окошечко два листка бумаги.

— Какие показания?! — взвился Александрас. — Я не давал никаких показаний!!!

— Как это не давали? — искренне удивился младший лейтенант. — Вы сказали, что документы на машину забыли в магазине, а ковёр нашли на дороге. Вы что, отказываетесь?

— Не отказываюсь, — хмуро ответил Александрас.

— Тогда подпишите!

— Что вы с нами собираетесь делать?

— Я? Ничего. Завтра придёт следователь и будет разбираться. Представляете, работа у человека? Для всех праздник, а он вот с вами будет разбираться!

— Мы что, опять в Москву поедем, в магазин? — испуганно спросил Александрас.

— Зачем ехать? Телефон есть!

— Но магазин завтра закрыт?!

— Значит, позвоним послезавтра.

— И мы до послезавтра будем здесь сидеть?!

— А что же делать? — вздохнул младший лейтенант. — Угон машины — дело серьёзное. Иногда приходится и посидеть… Скучно, не возражаю…

— Я не хочу с ним сидеть в одной камере! — вдруг сказала Эляна.

— Это официальное заявление? — спросил младший лейтенант.

— Да!

— Изложите в письменной форме с указанием причин.

Эляна взяла протянутый лист бумаги и растерянно огляделась в поисках стола. Положила листок на табурет и принялась писать.

— Послушай, — сказал Александрас. — Всему есть пределы. Не впутывай в это дело милицию!

Эляна молча писала.

— Ну хорошо, хорошо, — нервно сказал Александрас. — Скажи, чего ты хочешь, я не понимаю. Мне извиниться? Скажи за что, я извинюсь. Пожалуйста. Тебя обидела история с «человеком из театра»? Пожалуйста, я прошу прощения за неё… Хотя, как мне кажется, я ничего обидного не сказал, просто напомнил…

Эляна порывисто встала, подошла к дверям, постучала. Лицо младшего лейтенанта появилось в окне. Он принял бумагу, прочёл, весело произнёс своё любимое: «Не возражаю» и выпустил Эляну.

Вторая камера для задержанных располагалась рядом с первой. Эляна решительно отворила её дверь и вошла.

Щёлкнул замок.

Оба окошечка на дверях камер выходили в комнату дежурного, так что он одновременно с выполнением других обязанностей мог следить за поведением задержанных, они же друг друга видеть не могли.

Это было маленькое провинциальное отделение милиции, в котором всё просто, всё по-домашнему, оно помещалось в маленьком одноэтажном доме, двери которого выходили на главную площадь посёлка. На этой же площади располагались автобусная станция, школа и столовая, где произошла драка.

Младший лейтенант убрал машину Александраса с площади, загнал её во двор милиции — так что сквозь зарешёченные окна камер Александрас и Эляна теперь могли видеть своё четырёхколёсное сокровище.

Вернувшись, младший лейтенант стал готовиться к встрече Нового Года. Выставил на стол несколько бутылок «Пепси-колы», тарелку с бутербродами, включил «вполголоса» переносной телевизор. В «дежурке» заиграла музыка, зазвучали голоса популярных ведущих «Голубого огонька».

— Элитукас… послушай… — прошептал Александрас, прижавшись губами к зарешёчен-ному оконцу. — Вернись в нашу камеру… Новый Год скоро… Говорят, как Новый Год встретишь, так и весь год пройдёт…

Ответа он не дождался. Отошёл от двери, лёг на топчан, закрыл глаза.

«Товарищ лейтенант! — услышал он вдруг голос Эляны. — Как вас зовут?»

— Николай Викторович, — ответил младший лейтенант.

— Николай Викторович, неужели вы позволите даме провести Новый Год за решёткой?

— А что я должен делать? — озадаченно спросил младший лейтенант.

— Пригласить меня за стол! — весело сказала Эляна. — Я не очень опасный преступник. А вы ведь не трус?!

— Не возражаю, — задумчиво сказал Николай Викторович. — А что?! Это идея! Давайте встретим Новый Год втроём! В конце концов, все мы люди! Даёте честное слово, что не будет попытки к бегству?

И он загремел ключами у дверей Эляны.

— Не надо втроём, — весело сказала Эляна, выходя из камеры.

— Как это? — опешил Николай Викторович. — Там же ваш муж?

— Он не муж мне! — сказала Эляна, непринуждённо хозяйничая у стола.

— Как «не муж»? — подозрительно спросил младший лейтенант. — А документы? Что, документы фальшивые?

— У нас документы настоящие! — громко сказала Эляна. У нас чувства фальшивые!

Александрас заскрипел зубами, вскочил и подошёл к окошечку в двери.

— Ах! — воскликнула Эляна. — Алла Пугачёва! Обожаю Аллу Борисовну! Николай Викторович, давайте потанцуем!

— Я…

— Всё понимаю! — перебивая его, прощебетала Эляна. — Вы на службе! Чуть-чуть! Капельку! Вместе с Аллой Борисовной. Если придёт начальство, скажете, что я даю дополнительные показания! В форме танца — так захотел преступник!

Она схватила Николая Викторовича за рукав, вытащила его на середину комнаты и крепко обняла — под музыку.

Сквозь зарешёченную дверь за всем этим мрачно следил Александрас.

Эляна нежно положила голову на лейтенантский погон и закрыла глаза.

— Послушайте, Николай Викторович… — хрипло сказал Александрас. — Это использование служебного положения в личных целях!

— Он прав! — строго сказал Николай Викторович, который чувствовал нелепость происходящего, но определённо терял присутствие духа под чарами обаятельной преступницы.

Алла Борисовна тем временем продолжала что-то объяснять человечеству про старинные часы…

— Поцелуйте меня… — неожиданно попросила Эляна, и младший лейтенант Николай Викторович Решетов опешил, находясь на службе.

— Послушайте! — сказал он наконец. — Вы тут сводите счёты! Не возражаю! Но я тут ни при чём. И попрошу не оскорблять должностное лицо при исполнении…

— Хорошо, — согласилась Эляна. — Тогда я сама вас поцелую!

— Товарищ лейтенант, — взмолился Александрас. — Выпустите меня на две минуты. Я её мигом успокою!

Эляна, пританцовывая, подошла к дверям, закрыла оконце задвижкой и вернулась к младшему лейтенанту Решетову.

Из камеры раздался сильный удар ногой в дверь — по-видимому, Александрас наконец вышел из себя.

— Прекратить! — закричал младший лейтенант Решетов, когда ему удалось вырваться из рук Эляны. — Марш в камеру!

— Товарищ лейтенант, я вас умоляю, посадите её ко мне в камеру! Вы ведь мужчина, у вас тоже есть жена, проявите мужскую солидарность!

Младший лейтенант Решетов на секунду задумался, поправил кобуру с пистолетом и громко ответил:

— Хорошо, не возражаю! Только без рукоприкладства!

— Спасибо, товарищ лейтенант! О чём вы говорите! — раздалось из-за двери.

Младший лейтенант Решетов открыл дверь камеры Александраса и решительно кивнул Эляне головой: «Прошу!» Эляна двинулась в камеру.

Часы били полночь…

— Чего ты добиваешься? — устало спросил Александрас.

— Ты же любишь психологические эксперименты?

— Я был неправ… но я человек, не больше… двое суток без сна… дорога, руль, лёд… Ты могла бы пожалеть меня…

— Я и жалела два года, ждала… не спрашивала… — сказала она неожиданно просто и печально. — И ты не спросил… Я восхищалась тобой… Да-да. Конечно, это всё чепуха… Но ведь не в Париже живём. Какой ужас… в шестнадцать лет чуть не родила… Действительно ужас… Действительно… А ты, оказывается… готовил стратегический удар. Чтобы превратить меня в тряпку! В нужный момент. А я не умею быть тряпкой, понимаешь? Даже когда я виновата!..

Младший лейтенант Решетов деликатно постучал в дверь камеры и вошёл в неё стремя стаканами «Пепси-колы». Поверх каждого стакана лежал бутерброд с красной рыбой — «на закуску».

— Выпьем, а? — жалобно сказал младший лейтенант Решетов. — Праздник всё-таки…

Эляна и Александрас молча сидели в разных углах камеры. Николай Викторович вручил каждому из них стакан и, вздохнув, попросил:

— Помиритесь, а?..

— Понимаете, товарищ лейтенант, — сказала Эляна. — Совсем не всегда нужно мириться… Иногда лучше сразу разойтись… Пока нет детей… и десяти лет взаимной ненависти…

— У меня, между прочим, четверо детей! — смущённо сказал младший лейтенант Решетов. — Два года, четыре, шесть и семь. Возишься с ними весь день — ни на какую ненависть времени не остаётся!

Он чокнулся с обоими, выпил воду, крякнул по привычке, съел бутерброд.

— А вообще, товарищ задержанная, должен вам сказать, если бы моя жена так себя повела с незнакомым милиционером, я бы снял ремень — и «не возражаю»!

— Я завидую вашей жене… — грустно сказала Эляна. — Нас, в основном, бьют словами…

— Словами тоже можно, — поразмыслив, согласился младший лейтенант Решетов. — Но ремнём — надёжнее!

Он покачал головой и пошёл к дверям.

— Я бы вас отпустил, ребята, — вздохнув, сказал он с порога. — Но не могу… Порядок есть порядок. Я вам одеяло принесу… и подушку! Хотите?

Он вернулся с белой подушкой и синим солдатским одеялом. Положил их на топчан.

— Вот… Чем богаты, как говорится… Отдыхайте… Трудно жить, ребята, кто спорит… Не возражаю… У всех свои проблемы. Мне, например, тридцать лет — и младший лейтенант. Почему? Начальнику моя борода не нравилась.

— У вас была борода? — спросила Эляна.

— Была… — сказал младший лейтенант Решетов. — Долго держался. Детей кормить надо… Сбрил…

Младший лейтенант Решетов вышел из камеры, осторожно прикрыл за собой дверь. Подумал — и запирать её на ключ не стал. Только стыдливо закрыл задвижкой зарешёченное оконце…

…Разбудил Александраса негромкий, но настойчивый стук в окно.

Спали порознь: Эляна на топчане, Александрас на табурете.

Предметы современного тюремного комфорта были по-братски разделены. Эляне досталось одеяло, которым она укрылась с головой. Подушку Александрас прижал головой к стене и так дремал, сидя на табурете.

От дребезжания стекла в окне Александрас вздрогнул и выпрямился — отчего подушка тотчас оказалась на полу.

В нижнем углу оконной рамы маячило морщинистое старушечье лицо с голубыми детскими глазами.

— Петька здесь? — вежливо прошамкал беззубый рот, когда Александрас подошёл к окну.

Александрас отрицательно покачал головой.

— Где же он может быть? — искренне удивилось лицо и исчезло.

Солнце уже давно взошло. Его правильный багровый диск матово светился посреди серого неба. Диск был огромный, всё остальное — дома, трубы, телеграфные столбы — маленькое, серебристое от инея, словно на рождественской открытке.

Посреди крыши автомобиля стояла пустая зелёная бутылка с этикеткой «Портвейн Кавказ». Крышу заднего капота столь же эффектно украшала пустая консервная банка с зазубренными краями.

Александрас на цыпочках — чтоб не разбудить Эляну — подошёл к двери, осторожно подёргал за ручку. Дверь бесшумно открылась.

Младшего лейтенанта Решетова в «дежурке» не было. На его месте за письменным столом сидел незнакомый молодой человек в штатском.

— В чём дело? — спросил он строго.

Александрас молча мялся на пороге, слегка согнув колени.

— А-а-а… — протянул молодой человек в штатском, догадавшись в чём дело. — Сейчас отведу.

Он вынул из ящика письменного стола пистолет, сунул его в карман и коротко сказал:

— Пошли.

У дверей Александрас вежливо хотел пропустить его вперёд.

— Давай-давай, — не обратив внимания на его вежливость, сказал молодой человек в штатском и не очень любезно подтолкнул Александраса в спину.

Во дворе, у аккуратного белого домика со сквозным сердечком на двери, молодой человек в штатском остановился и терпеливо стал ждать Александраса.

На обратном пути Александрас хотел снять с машины бутылку и консервную банку, но они примёрзли, что было обнаружено Алексадрасом с растерянностью и возмущением.

— Сколько времени? — спросил Александрас, когда они вернулись в «дежурку».

— Два часа, — сказал молодой человек в штатском и снова переложил пистолет из кармана в ящик письменного стола. Перемещения пистолета, чувствовалось, доставляли ему внутреннее удовлетворение.

— Почему нас не разбудили? — нервно спросил Александрас.

— А куда торопиться? — спросил человек в штатском.

— Нас люди ждут. Они волнуются. Между прочим, мы уехали со свадьбы!

— Ах, со свадьбы? — усмехнулся молодой человек в штатском и тут же поднёс к губам Александраса какую-то стеклянную трубочку. — А ну, дыхните!

Александрас возмущённо «дыхнул».

Молодой человек в штатском разочарованно оглядел трубочку и спрятал её в стол.

— Кормить нас будут?

— Кормят только подследственных, — вежливо ответил молодой человек в штатском. — Вы пока ещё — только подозреваемый.

— Так. И скоро я стану подследственным? — спросил Александрас.

— Как только получим ответ из автомагазина.

— Чёрт побери! — не выдержал Александрас. — В городе Чехове наверняка сидят ваши коллеги. Вы могли бы с ними связаться! А им ничего не стоит позвонить домой директору магазина и узнать, не забыл ли кто-нибудь справку-счёт!

— А с какой стати вам все должны быть обязаны?! — резко спросил молодой человек в штатском. — У людей праздник! Они должны отрываться от дома, родных, бегать-суетиться-искать — только потому, что вы растяпа? Так это вы должны страдать за своё головотяпство! А не люди. Так будет справедливо!

В это время загудел зуммер селектора. Молодой человек в штатском нажал кнопку и громко сказал:

— Следователь Фёдоров слушает!

— На ваш запрос сообщаем, — произнёс в селекторе мелодичный женский голос. — Автомобиль «Жигули» марки ВАЗ-21011 номер кузова 9356761, номер двигателя 23468711 продан 31 декабря гражданину Александрас Багдонас, проживающему в городе Вильнюс, Литовской ССР. Справка-счёт оставлена в магазине и будет выслана по почте. Передала Верёвкина.

— Принял Фёдоров, — буркнул молодой человек в штатском и выключил селектор.

— Извините… — сказал Александрас.

— Пожалуйста, — буркнул молодой человек в штатском.

— Мы свободны?

— Подробно опишите обстоятельства нахождения ковра. Что сможете — нарисуйте.

Подпись, дата. Затем свободны.

— Спасибо! — радостно сказал Александрас.

Молодой человек в штатском поморщился и не ответил.

— У вас горячей воды нет?! — весело спросил Александрас.

Молодой человек в штатском пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

— Нет.

Александрас понял, что лучше его вопросами не беспокоить.

Полчаса спустя машина с бутылкой на крыше и консервной банкой на заднем капоте катила по шоссе Москва — Минск. Дорога была пустынна. Смеркалось.

Когда крыша прогрелась, бутылку слизнуло ветром, а консервная банка так и осталась — до лучших времён.

Александрас и Эляна молча жевали батоны, каждый — свой. Две бутылки лимонада позвякивали на пустом заднем сидении.

— Далеко ещё? — спросила Эляна.

— Километров пятьсот, — ответил Александрас.

— Это долго?

— Часов десять. Может быть, хочешь поспать?

— Нет уж, поехали.

— Можно на ходу спать. И время быстрей летит.

— Как?

Александрас нагнулся, нажал рычаг Эляниного кресла, откинул спинку.

Эляна примерилась, легла, накрылась дублёнкой. Осмотрелась.

Было удобно.

Она закрыла глаза.

— Интересно… — тихо спросил Александрас. — Неужели ненависть сильнее отвращения? Ты действительно могла целоваться с каким-то незнакомым милиционером, только чтоб разозлить меня?

— А что?.. — не открывая глаз, ответила Эляна. — Он мне нравился…

Лицо её при этом было холодным и отчуждённым.

Александрас внимательно посмотрел на неё, усмехнулся, но продолжать разговор не стал. Эляна глубоко вздохнула и спрятала лицо в воротник дублёнки.

В машине было тепло, уютно — как дома. Тихо играла музыка из радиоприёмника.

Мерно, усыпляюще, спокойно гудел мотор.

За окном уже была ночь.

Зимой темнеет рано, место было глухое, пустынное — ни деревни, ни полустанка, ни огонька — в таких местах ночью быстро теряется ощущение времени, и уже через полчаса перестаёшь понимать: вечер ли за окном? ночь? или раннее утро?

Александрас сосредоточенно вёл машину. За спиной мирно посапывала Эляна.

— Московское время — один час ночи. Работает «Маяк». Передаём праздничный эстрадный концерт! — объявило радио.

Диктор умолк, и Александрас вдруг обнаружил странную тишину, которая встревожила его раньше, чем он успел понять, что произошло.

Машина плавно замедлила ход.

Александрас торопливо надавил на педаль «газа», по привычного рёва двигателя не услышал. Педаль дребезжала и бессмысленно упиралась в резиновый коврик пола.

Машина съехала на обочину — звякнули пустые бутылки из-под лимонада на заднем сидении.

Александрас повернул ключ в замке зажигания. Долго и безрезультатно выл стартёр — раз, другой, третий.

Кругом были ночь и тишина. Горели фары. Сноп света лежал на дороге.

Александрас вышел из машины, поднял крышку капота.

Мотор был чист, красив и мёртв. Александрас для чего-то потрогал рукой проводки, в которых ничего не понимал, отдёрнул руку и растерянно опустил крышку капота.

Снова сел в машину и включил стартёр. Некоторое время спустя стартёр два раза булькнул и умолк.

Фары медленно угасали…

Александрас нервно подёргал ключ в замке зажигания, испуганно огляделся.

Эляна спала…

— Почему так тихо? — неожиданно спросила она совершенно бессонным голосом.

— Машина сломалась, — глухо ответил Александрас.

— А нельзя сделать чуть-чуть потеплее?.. — спросила Эляна.

— Нельзя, — сказал. Александрас. — Печка работает только от двигателя.

— По этой дороге кто-нибудь ездит? — спросила Эляна.

— Наверно, — сказал Александрас.

— Но очень холодно… — жалобно сказала Эляна.

— Одень дублёнку, — хмуро ответил Александрас.

Эляна оделась, села. Поёжилась.

— Ты хотела приключений — пожалуйста, — сказал Александрас.

— Надо что-то делать, не сидеть же так до утра? Вдруг все уже спят и никто не поедет мимо.

— До утра здесь не досидишь… — тихо сказал Александрас. — На улице двадцать градусов мороза. К утру обещали до тридцати.

— Что же делать?

— Подождём. Кто-нибудь же должен проехать!

Они вылезли из машины и тоскливо стали смотреть на дорогу.

— А волков здесь нет? — вдруг спросила Эляна.

— Откуда я знаю! — раздражённо ответил Александрас.

— Нужно куда-нибудь идти! — сказала Эляна.

— Куда?

— Вперёд! Должны же здесь жить люди! Мы же не в Сибири, в конце концов.

— Конечно, мы не в Сибири, — сказал Александрас. — Пятьдесят километров для нас — не расстояние. Ты пройдёшь пятьдесят километров пешком в двадцатиградусный мороз? В машине по крайней мере нет ветра.

— Чёрт побери, но что-то же надо делать? Мне холодно!!!

— Побегай, — сказал Александрас.

Эляна возмущённо на него посмотрела, потом поняла, что он не шутит, и принялась бегать взад-вперёд по дороге. Быстро устала.

— Всё равно холодно… — прошептала она, задыхаясь. — Я больше не могу.

— Давай бегать вместе, — сказал Александрас, взял её под руку и потащил по дороге. Эляна споткнулась, упала и заплакала.

— С ума сошёл, — сказала она сквозь слёзы. — Я тебе не мешок с капустой!

— Но что же делать, — мягко сказал Александрас. — Надо же как-то согреться.

— Придумай что-нибудь! Ты мужчина!

Фары уже еле-еле светились.

— Не плачь на морозе, — тихо сказал Александрас. — Лицо обморозишь…

— Но почему никто не едет! — крикнула Эляна. — Они что, все с ума посходили?! Мы же замёрзнем!

— Ты походи, — мягко сказал Александрас. — Не можешь бегать — походи, только энергично!

Эляна пошла по дороге, истерично размахивая руками.

— Господи! — вдруг сказала она. — У меня же есть спички!!! Надо развести костёр!

И они бросились ломать кустарник. Кустарник был оледенелый, жёсткий, он не хотел ломаться, они разодрали перчатки, исцарапали в кровь руки. Отчаяние придавало им силы. Наконец, небольшая охапка веток оказалась сложенной на обочине для костра. Это были молодые побеги акации, которые не горят даже в хорошем, жарком костре. Откуда об этом было знать Александрасу и Эляне — они и печь-то никогда не растапливали, избалованные дети современной цивилизации…

Спички догорали одна за другой, ветки не воспламенялись.

— Надо что-нибудь подложить, бумагу какую-нибудь! — сказала Эляна.

— Где я тебе возьму бумагу? Справку-счёт — и ту забыли!

— Боже мой, боже мой… Неужели у нас нет никакой бумаги… — лихорадочно размышляя, пробормотала Эляна. — У нас же есть паспорта!!!

— Документы… — испуганно возразил Александрас.

— С ума сошёл! — сказала Эляна. — Ещё два часа на этом морозе, и нам не нужны будут никакие документы!

— Подожди, — сказал Александрас и сорвал с шеи шарф. — Давай подожжём шарф, он шерстяной, должен хорошо гореть.

Но шарф не загорелся. Он немного потлел, потом нитки стали плавиться.

— Подарок тёти Морты! — язвительно сказал Александрас. — Между прочим, утверждала, что шерсть!

Эляна тем временем уже вырывала листочки из паспорта. Скомкала несколько из них, сунула в костёр, стала чиркать спичками. Спички ломались — одна за другой, окоченевшие руки плохо справлялись с этой работой.

— Поосторожнее, — тихо сказал Александрас. — Спичек больше нет.

Эляна испуганно на него посмотрела и открыла коробок. В коробке оставалось спичек двенадцать, не больше. Эляна осторожно вынула одну из них и протянула Александрасу.

Листочки из паспорта весело вспыхнули и так же весело догорели, не произведя на ветки акации никакого впечатления. Только растаяла блестящая ледяная корка, капли воды шипя падали в огонь.

— Надо много! — сказала Эляна. — Давай твой!

И стала лихорадочно потрошить оба паспорта.

— Подожди, — сказал Александрас. — Не надо… Жечь фотографии…

Эляна торопливо выдернула из красных корочек фотографии и протянула Александрасу…

На этот раз огонь горел чуть дольше, они прикрывали его руками от ветра, он угасал медленно и неотвратимо, как надежда.

— Идиоты! — вдруг воскликнул Александрас. — У нас же есть бензин! Бензин!!!

Он побежал к бензобаку, отогрел дыханием негнущиеся пальцы, отвернул крышку, стащил с шеи шарф и стал его запихивать в заливное отверстие. Запихнул до половины, вытащил, с удивлением обнюхал.

— Что? — с надеждой спросила Эляна.

— Сухой, — недоумённо сказал Александрас.

— Наверно там какая-нибудь сетка, — сказала Эляна. — Чтоб бензин не воровали… — И снова заплакала.

Они сидели на заднем сидении автомобиля, тесно обнявшись. Александрас прикрыл спину Эляны полой своего пальто, её руки спрятал под мышкой и крепко обнимал — согревая — обеими руками.

Так, вдвоём, было немного теплее, они согревали друг друга нежностью, дыханием и поцелуями.

Окна машины покрылись серебристым инеем, только уголок переднего стекла не хотел замерзать и чернел на льду, как полынья.

— Ты меня любишь? — вдруг прошептала Эляна.

— Конечно, глупая, — сказал Александрас.

— И я тебя, — всхлипнула Эляна. — Неужели нас никто не спасёт… Это несправедливо… Господи, неужели мы умрём? Господи, ну почему никто не едет? Что, им ничего не нужно в жизни?! Сидят дома, как сурки…

— Праздник… — прошептал Александрас.

По «Маяку» что-то очень смешное рассказывал Аркадий Райкин. Потом весёлый голос Галины Новожиловой объявил очередной концерт зарубежной эстрады…

— Машина… — вдруг прошептала Эляна. И радостно закричала. — Машина!!! Машина! Какое счастье.

Действительно, сноп света возник в замёрзшем заднем стекле, он становился всё ярче и ярче, он приближался в рёве и грохоте!

Александрас торопливо выпустил из объятий Эляну, кинулся к дверям, двери почему-то не открывались, он обнаружил опущенную кнопку фиксатора, стал вытаскивать её, пальцы не слушались — или кнопка примёрзла — он ухватил её зубами, вытащил, открыл дверь, вывалился на снег…

Огромный грузовик, изрыгая дым и пламя, пронёсся мимо, как кошмарное видение, и два его красных глаза ещё долго маячили в темноте ночи.

Александрас машинально сделал несколько шагов ему вслед, вернулся, подошёл к машине — и вдруг стал её пинать ногами. Машина покорно вздрагивала от ударов по колёсам — Александрас почему-то бил только по колёсам, которые нельзя повредить — сознательно или случайно? Трудно сказать… Потом снова сел на заднее сидение.

— Я знаю, как спастись, — безумно сверкнув глазами, вдруг сказала Эляна. — Надо поджечь машину! Нас увидят откуда-нибудь издалека! Машина горит долго, может продержимся до утра…

— Ты с ума сошла, — сказал Александрас.

— Я так и знала, — зло сказала Эляна. — Я так и знала, что ты её пожалеешь! Подыхать будешь, а на ней последнюю пылинку пожалеешь! Восемь лет копил, копеечка к копеечке, и ещё два года унижался, чтобы дали — и получил, наконец, эмалированный гроб! На колени! На колени, я говорю! Молись на него, это твой бог, пусть он тебя спасёт, раб! Раб!!! Раб!!!

Тонкими женскими пальцами она ухватилась за кресло и принялась его трясти, царапать, рвать — точно хотела уничтожить и этого страшного никелированного бога, и его непобедимую веру, но кресло было сработано на совесть, оно мелко вздрагивало под ударами Эляны, словно живое — но и только…

— Знаешь, что я тебе скажу… — вдруг прошептала Эляна, и её свистящий шёпот стал похож на ветер, холодный зимний ветер, который безжалостно бьёт в лицо. — Знаешь, что я тебе скажу?! Ты правильно подыхаешь, правильно! Справедливо! Потому что ты раб! Ты живёшь, как раб! Думаешь, как раб! Чувствуешь, как раб! Ты даже любишь, как раб! Да-да, и поэтому я за тобой всегда наблюдала в постели! Ты всё время как будто боишься, что отберут кусок! Как будто оглядываешься — нет ли кого за спиной!..

— А ты — нет?.. — тихо спросил Александрас. — Нет?..

Он говорил со странным спокойствием уверенного в своей правоте человека. Или обречённого человека?

— А ты нет? — повторил он ещё раз вполголоса и протянул ей спички. — На, поджигай…

Эляна умолкла, и растерянная бледность разлилась по её лицу.

Александрас держал коробок в вытянутой руке.

— Ну? — спросил он твёрдо. — Чего ждём?

Эляна медленно протянула руку, взяла спички, сжала их в кулаке. Коробок чуть слышно хрустнул.

— Ну же! — со странным весельем сказал Александрас. — В чём дело? Ведь это так просто!

Не отрывая от него глаз, Эляна вышла из машины, выпрямилась, зажгла спичку, поднесла её к ручке дверцы. Спичка догорела и погасла. Эляна нервно дёрнула рукой, почувствовала ожог. Зажгла новую спичку, присела, поднесла её к колесу. Порыв ветра задул огонёк.

— Только не надо валять дурака, — жёстко сказал Александрас и вышел из автомобиля на дорогу. — Так машины не поджигаются. И ты это прекрасно знаешь.

Он говорил короткими отрывистыми фразами. Как врач на операции. И тоже не спуская с Эляны глаз.

Странное дело: они не чувствовали холода. На лбу Александраса даже выступили бисерные капельки пота. Эляна не застёгивала дублёнки.

— Надо бросить спичку в бензобак, — сказал Александрас. Подошёл к правому заднему крылу машины, открыл крышку, отвинтил пробку бензобака. Повертел её в руках и бросил в консервную банку, примёрзшую к багажнику. Отошёл от машины. — Пожалуйста!

Эляна стояла неподвижно. Секунду, пять, десять.

Вокруг была ночь. Полная, яркая от мороза луна заливала снег мертвенным зелёным светом. Света фар уже не было вовсе — два жёлтых заледенелых диска, словно две заболевшие, ослабшие, потерявшие яркость луны, висели над дорогой.

— Вот так, — спокойно сказал Александрас. И протянул руку за пробкой бензобака.

— Отойди, — сказала Эляна. Она хотела сказать это громко, решительно, зло, а из горла вырвался какой-то невнятный писк, смешанный с хрипом. Но Александрас прекрасно её понял. Глаза его мгновенно утратили уверенность, но он пересилил себя, вернул на лицо усмешку и отошёл.

Эляна зажгла спичку. Поднесла её к бензобаку. Закрыла глаза.

Бросила и промахнулась. Спичка упала на капот.

Эляна зажгла новую, поднесла её к отверстию бензобака, аккуратно внесла в него спичку и разжала пальцы…

Взрыва не последовало. Александрас нервно захохотал.

— Что? — растерянно спросила Эляна. — Я что-нибудь неправильно сделала?

— Бензина нет! А на счётчике всё время полный бак! Почему? Идиоты!

Он заплакал.

Что может быть грустнее мужской истерики?

Он содрогался от слёз на заднем сидении автомобиля, Эляна обнимала его — как это нередко бывает, её женская слабость мгновенно обернулась материнской силой, она гладила Александраса, что-то шептала ему на ухо, успокаивала.

— Ты права… — сквозь слёзы шептал Александрас. — Права… Я это знаю… Я же не виноват, что я такой… Я хочу быть другим, хочу… Но как это сделать, объясни, объясни… Я не знаю…

— Я тоже не знаю… — прошептала Эляна. — Ты ведь правду сказал обо мне… Я всё в жизни делала чужими руками… Ты лучше меня… Ты настоящий… У тебя всё настоящее… страх… слёзы… злость… А я как будто всегда притворяюсь… Всегда… Бумажная кукла…

— Нет… — глотая слёзы, прошептал Александрас. — Это ты лучше меня… Тебе кажется, что ты притворяешься… Потому что ты жутко боишься притворства… И совсем не умеешь притворяться… Это я… я притворщик… всю жизнь…

Так они говорили… И не знали того, что они уже стали другими. Вот сейчас, в это самое мгновение, ослепленные ослепительным светом сострадания и великодушия. И суждено им было увидеть совсем другое солнце, и совсем другой свет. Но для этого надо было дожить до утра…

Они сжались в один маленький тёплый комочек на промёрзшем до оледенения кожаном сидении и так застыли: щека к щеке, губа к губе, плечо к плечу, ладонь к ладони.

Слёз не было. Была тишина. И дыхание — гулкое, как шаги в пустой церкви.

— Главное — не заснуть… — прошептала Эляна, из последних сил разводя уже слипающиеся веки. — Главное не заснуть… Замерзают всегда во сне… Я читала…

— Я тоже читал… Давай разговаривать…

— Давай… А о чём…

— Давай вспоминать… как мы встретились… и что было потом… Всё-всё вспоминать… до самых подробностей…

— Это было на пляже, летом в Паланге… Боже мой, как летом бывает тепло!.. Я была в таком белом импортном купальнике и соломенной шляпке…

Александрас чуть слышно рассмеялся.

— Ты чего?

— Ничего. Что может быть удивительнее женщины?!

— Почему?

— А во что я был одет, ты помнишь?

— Нет…

Александрас рассмеялся.

Они говорили медленно, чуть слышно, вполголоса, голоса слабели, утихали, огромные паузы, как чёрные дыры, разделяли слова. Слова становились тише, чёрные дыры — больше. Они засыпали…

— Сделай… что-нибудь… — еле слышно двинул губами Александрас. — Я за… засыпаю… сыпаю…

Эляна не ответила.

Жуткая кабанья голова с красными глазами возникла в незамёрзшем уголке лобового стекла и уставилась на них, не мигая.

Эляна увидела её сквозь слипшиеся веки — даже не испугалась, не было сил. Только тихо спросила:

— Мы… уже?.. На том свете?..

Шумная весёлая компания людей в огромных масках, надетых на плечи, окружила машину. Они ехали по своим шутовским делам в широких розвальнях, запряжённых сказочной лошадью, из ноздрей которой валил дым. Или просто пар? Нет — дым!!!

Машину привязали к розвальням, за руль сел огромный косолапый медведь в бурой нечёсаной шкуре — и кавалькада поползла просёлочной дорогой.

Они ничего не помнили и не видели, сознание обволакивал белый клубящийся туман, из этого тумана возникали молодые бородатые лица с весёлыми глазами и исчезали; какие-то голоса настойчиво повторяли:

— Это водка, горячая водка с перцем, выпейте, выпейте, это очень вкусно… обязательно нужно…

Потом белый туман превратился в самый настоящий пар, вокруг была баня, они лежали на полке, словно на операционном столе — охмелевшие, безвольные, безгласные, как Адам и Ева в день сотворения; всё те же полузнакомые бородачи колдовали берёзовыми вениками, один из бородачей всё время бормотал: «Не-е-ет, у нас так просто не замерзают… и что за блажь приходит людям в голову — замёрзнуть в собственном автомобиле! И где — в центре Европы! Это неграмотно, извините, товарищи, но это просто неграмотно!!! Не надо нарушать законы гостеприимства!..»

При чём тут «законы гостеприимства» весёлый бородач наверно и сам не понимал, но так, под аккомпанемент собственного голоса, ему, видимо, было сподручнее работать…

Проснулись они поздно утром в необъятной деревянной кровати, похожей на сцену провинциального театра.

Комната была огромна и пуста. Солнечный свет наполнял её, жёлтый и густой, как сливочное масло. Белоснежная постель светилась в этой желтизне, окружённая белым туманным заревом.

Этот яркий овеществлённый свет слепил глаза, Александрас открыл их, и ничего не увидел — ни стен, ни окон, ни потолка… Искрился свет на кончиках ресниц — и только совсем рядом, в пенном кружеве подушек, виднелось лицо Эляны.

Она улыбалась.

Наверно всё это можно было объяснить: и желтизну света, проникавшего в комнату через слюдяной витраж, наклеенный прямо на оконное стекло; и ореол над кроватью, усыпанный новогодними блёстками, словно костюм матадора; и счастье, которое охватило Александраса, едва он открыл глаза… Но зачем?! Он раскрыл глаза, увидел сияющий мир и лицо Эляны — его центр, его магнитный полюс, его праздник!

— Давно не спишь? — прошептал Александрас.

— Давно, — прошептала Эляна.

— Почему не разбудила?

— Ты так хорошо спал… Как ангел…

— Какой из меня ангел… Разве что — грешный… — прошептал Александрас, потянулся к Эляне — скорее обнять, прильнуть, возлюбить — и застонал от боли. Эляна рассмеялась.

— Господи… — простонал Александрас. — На мне живого места нет!..

— На мне тоже! — сказала Эляна. — Это они нас массажировали в бане. Ты хоть помнишь?

— Помню, — сказал Александрас, скрипя зубами от боли, подполз к Эляне и прильнул к ней губами.

— Ты что?!! — рассмеялась Эляна.

— Ничего! — сказал Александрас. — Я, между прочим, в гвардии служил!

Это был хутор, который купила и обжила семья художников. Огромная комната, в которой спали Александрас и Эляна, оказалась бывшим амбаром. Стены бывшего амбара были увешаны разной — нужной и ненужной — всячиной и напоминали музейную экспозицию, составленную сумасшедшим искусствоведом. Здесь и конская сбруя: сёдла, хомуты, подпруги; и бесчисленные эскизы: масло, акварель, гуашь; и почерневшая от времени оловянная посуда; и старые фотографии в ажурных рамках; косы, лопаты, грабли, ружья — и мольберты, мольберты тут и там, вперемешку с гипсовыми слепками.

Компания была большая, удалая. Кто-то заставил весь двор раскрашенными снеговиками, кто-то жарил шашлыки прямо на снегу. Какой-то двухметровый тип с поповской бородой и фигурой культуриста, босой, в одних плавках бегал по двору и обливался из ведра ледяной колодезной водой.

В разгар веселья верхом на лошади прискакал бородач, который приводил Александраса и Эляну в чувство при помощи чудодейственной русской бани — ему, видимо, и принадлежал хутор. К седлу были приторочены две пластмассовые канистры, заполненные под самое горлышко. Шумная братия с рёвом и пением реквизировала канистры.

— Осторожно! — только и успел крикнуть бородач, которого тут же бросили в сугроб.

— В одной бензин! Не перепутайте!

Стон разочарования и бешеный перестук алюминиевых кружек был ему ответом. Они резвились, как дети. Узнав о позавчерашней свадьбе, тут же натянули на Александраса допотопный фрак, отчего Александрас стал напоминать сэра Чарльза С. Чаплина в ранние годы его кинокарьеры; Эляну за отсутствием подвенечного платья обрядили в средневековые рыцарские латы — оказались как раз по размеру — после чего было устроено шутовское венчание, причём тип с поповской бородой низвергал на присутствующих громы и молнии и пел арию варяжского гостя, за неимением другой. В качестве свадебных подарков были вручены две трёхлитровые стеклянные банки: одна с вишнёвым, другая с клубничным вареньем.

Потом Александрас и Эляна катались на своём автомобиле — Эляна сидела за рулём, Александрас учил её ездить. На голове Эляны был рыцарский шлем с птичьим клювом — для безопасности, Александрас не расставался с фраком, который ему очень полюбился. Катались по узкой просёлочной дороге, прорубленной в сугробах бульдозером и похожей на каньон. Эляна всё время путала тормоз с акселератором, машина мягко тыкалась в сугробы; однажды в конце снежного каньона появился колхозный трактор «Беларусь», который, видимо, регулярно приезжал расчищать дорогу. Увидев железную птичью голову за рулём «Жигулей», водитель трактора обезумел, Эляна забыла про тормоза и шла на таран — в последний момент тракторист «врубил» заднюю передачу и стал улепётывать от наседавших на него «Жигулей». Потом «Жигули» забуксовали в колдобине, Александрас вытолкнул их — и Эляна, округлив от страха глаза, вдруг уехала одна, а Александрас, кляня всех святых, помчался следом, столбенея от ужаса — но всё-таки догнал, плюхнулся на ходу в пассажирское кресло и остановил машину ручным тормозом…

Словом!.. Одним словом, голова могла закружиться от калейдоскопа впечатлений — и она закружилась, Эляна положила её на плечо Александраса и закрыла глаза.

— Что?.. — прошептал Александрас.

— Как хорошо жить… — прошептала Эляна. — ЖИТЬ…

— Хорошо жить хорошо! — пошутил Александрас и поймал её губы, прежде чем она успела возмутиться. Потом он начал стаскивать с неё дубленку, свитер, джинсы. Эляна что-то протестующе замычала, но Александрас нажал на рычаги, кресла опрокинулись и…

…и они исчезли из окон автомобиля. «Пустой» автомобиль стоял на просёлочной дороге посреди огромного снежного поля и чуть заметно — словно старый морской волк трубкой — попыхивал выхлопной трубой.

Они задремали ненадолго — тесно обнявшись, пристегнув две дублёнки друг к другу так, что получился спальный мешок.

Когда Эляна открыла глаза, она увидела лошадь. Седая косматая лошадь смотрела на них через лобовое стекло. Раскосые лошадиные глаза светились пониманием и печалью.

Лошадь была впряжена в розвальни. Позади неё стояли ещё два десятка саней — «Жигули» перегородили выезд из снежного каньона, на просёлке образовалась «пробка».

Два десятка возниц, остолбенев от любопытства, прильнули к стёклам «Жигулей».

— Чёрт побери!.. — только и сказал Александрас.

«Литовская ССР» — возвестил пограничный знак, и они поняли, что до дому рукой подать. Машина мчалась по асфальтовому серпантину.

Прошедший день можно было бы принять за сон, если бы на заднем сидении не стояли исключительно вещественные доказательства его реальности — две разноцветные банки с вареньем.

Мелькали в окне километровые столбы, деревья, железнодорожные станции, мосты. Они летели стремительно: так, словно были засняты для кино с замедленной скоростью, а затем выпущены на обычный экран, отчего случайного зрителя осеняет странное чувство испуга и восторга одновременно: нарушен предел реальной скорости на реальной дороге — и тем не менее всё реально, машина мчится, и мчится навстречу машине мир — зритель видит это, введённый кинотрюком в заблуждение, которого не понимает.

Отчего это было? Оттого ли, что на дороге Минск — Вильнюс лесные деревья слишком близко подступают к обочинам, своим бесконечным мельканием усиливая иллюзию скорости? Или Александрас действительно переходил рамки разумного, ведомый опьяняющим ощущением своего бессмертия, которое посетило его в это утро, неожиданно, как вдохновение?!

Он был удивительно бодр и счастлив в это утро. На правом плече покоилась голова Эляны, в руках была сосредоточена доселе неиспытанная власть над сонмом железных лошадей, покорных и послушных, в окне мелькали один за другим сине-белые щиты «ВИЛЬНЮС — 50 км», «ВИЛЬНЮС — 40 км», «ВИЛЬНЮС — ВО км», предвещая дом и наполнявшие сердца гордостью за содеянное. Он уже видел восхищённые лица друзей, слышал их голоса, полные удивления и восторга этим великолепным тысячекилометровым ночным броском по зимней дороге.

Он улыбался, полный удивительных предчувствий.

Впереди появился самосвал. Он плёлся по дороге с обычной для тяжело гружёных самосвалов ленью. Надрывался на подъёмах. Плевался сизым ядовитым дымом.

Дорога была узкая, обгон не получался, пришлось снизить скорость, пристроиться сзади и так ползти вслед за самосвалом — в дыму и копоти.

Сзади незаметно пристроился панелевоз — и так, на какое-то время неразлучной троицей, они поползли по дороге.

Дорога, ещё утром затянутая льдом, теперь оголилась, середина её, раскатанная бесчисленными колёсами, была свободна ото льда, лёд узкой «береговой» полоской теснился у обочины.

— Идиот… — тихо сказал Александрас. — Кто же так едет — два колеса на льду, два — на асфальте. Или сиди на льду, или на асфальте! Ведь раскрутит машину, разное сцепление под колёсами!

— Что? — спросила Эляна, отрывая от его плеча тёплое разнеженное лицо.

— Идиот, говорю, впереди нас! — повторил Александрас.

— Идиоты почему-то всегда впереди! — пошутила Эляна и вдруг застыла от ужаса.

Огромный тяжёлый самосвал, как невесомый спичечный коробок заплясал на дороге, завертелся юлой, пролетел несколько десятков метров боком вперёд, беспомощно скользя огромными колёсами по гладкому льду, потом каким-то чудом развернулся, ударился о вековую липу на обочине, отлетел от неё, словно мячик, и остановился, перегородив дорогу. Навстречу, неизвестно откуда взявшийся, пролетел рефрижератор с иностранным номером, его стальная иностранная физиономия закрыла спасительную щель на дороге, сзади, лязгая, как железнодорожный состав при экстренном торможении, надвигался панелевоз, водитель которого отчаянно работал тормозами, ручным и ножным.

У потерпевшего аварию самосвала вдруг откинулась кабина — или кузов — Александрас не успел понять, просто стальная махина неожиданно закрыла всё небо и стала неотвратно надвигаться — а тормоза как будто исчезли, машина плыла по льду, и не было силы, способной её удержать.

— Что это? — испуганно спросила Эляна.

— Несчастье, — прошептал Александрас, в отчаянии бросил руль, педали, понимая, что счёт жизни пошёл на секунды, и столкновение неотвратимо, и чудовищно грохочущий панелевоз — это та сила, которая сейчас вдавит их в железную арматуру самосвала, сплющит, раздавит их вместе с комфортабельной скорлупкой «Жигулей» — и вычеркнет из жизни. Он бросил руль, протянул руки к Эляне и закричал:

— Я люблю тебя, слышишь?! Я люблю тебя!!!

Из лопнувшего топливного бака самосвала хлестало топливо, панелевоз наседал, гремя и кренясь в заносе, как океанский лайнер на девятибалльной волне, Александрас тянул к Эляне обезумевшие руки, Эляна вдруг удалилась, отгородилась невидимой непреодолимой стеной, которую руки Александраса никак не могли преодолеть.

— Я люблю тебя! Прости меня! — кричал Александрас, бессмысленно пытаясь перекричать ужас, ледяной пощёчиной ударивший Эляну по лицу и оглушивший её…

Последние секунды, отпущенные для жизни, томительно истекали, он кричал ей о своей любви отчаянно и исступлённо, так, словно не было страшнее участи — умереть в ненависти и нелюбви… Он всё-таки успел обнять её…

Брошенные водителем, неуправляемые «Жигули» влетели в лужу дизельного топлива, на мгновение будто обрели разум и волю, развернулись и, опрокидываясь, выбросились с дороги на заснеженный скат, кувыркаясь через крышку. Лакированная скорлупка летела, как праздничный резиновый шарик, яркая, лёгкая, незлая, она ударялась о землю, подпрыгивала, скользила по склону на крыше, вставала на колёса и снова опрокидывалась — и так до тех пор, пока не нашла своё место, предназначенное ей для покоя… Как ни странно, она опять стала на колёса, искорёженная, измятая, лишённая стекла и обаяния — но живая… Заклинило сигнал, и машина будто кричала от боли тонким нечеловеческим голосом.

Панелевозу удалось остановиться — в двадцати сантиметрах от самосвала. Оба водителя — целые и невредимые, выпрыгнули из кабин и побежали к «Жигулям», утопая по колено в снегу… Водитель самосвала оказался низкорослым мальчишкой, лет семнадцати на вид…

Александрас и Эляна лежали на креслах, сдавленные пристяжными ремнями, их лиц нельзя было различить под липкими потоками крови, яркой, пугающей маской кровь застывала на морозе…

Мальчишка из самосвала ухватил Александраса за ногу и принялся вытаскивать тело из кабины.

Александрас вдруг отбрыкнулся — отчего мальчишка упал в снег — и шатаясь выбрался из «Жигулей».

— Вам нельзя ходить… — прошептал водитель панелевоза, начинающий полнеть седой мужчина в синем комбинезоне. — Сядьте на снег… Я сейчас принесу одеяло… Вам нельзя двигаться.

— Эляна… — прошептал Александрас.

— Я здесь… — услышали они её хриплый голос.

— Боже мой, что с тобой?! — воскликнули они в один голос и бросились друг навстречу другу.

— Кровь, сколько крови, ты ранена? — прошептал Александрас.

— Надо перевязать! — крикнул мальчишка из самосвала. — Я сейчас! — и побежал к самосвалу за аптечкой. Схватил её дрожащими руками, повернул назад, на ходу разрывая перевязочный пакет… Приложил его к голове Эляны…

— Это не кровь, — вдруг оторопело сказал он.

— А что? — испуганно спросила Эляна.

— Варенье, — сказал мальчишка.

— Варенье? — переспросил Александрас и потрогал лицо. Присмотрелся, облизнул палец…

— Варенье, — недоумённо сказал он. — Клубничное… — нервно хохотнул и стал осторожно вытирать лицо Эляны.

— Тихо, — сказал водитель панелевоза. — Пошевелитесь… Больше ничего не болит?

— Нет, — сказала Эляна.

— Кажется, нет… — сказал Александрас.

— Варенье, — сказал водитель панелевоза, и вдруг захохотал, как сумасшедший.

Мальчишка из самосвала испуганно посмотрел на него и через силу улыбнулся.

— Ха… — сказал Александрас. — Ха-ха… Ха-ха-ха… — И вдруг тоже засмеялся, как ребёнок, вынув у Эляны из-за шиворота крупную липкую ягоду.

Они смеялись и плакали, плакали и смеялись…

— В рубашке родились… — с непонятной завистью сказал водитель панелевоза.

В родной город они въехали всё-таки в собственном автомобиле. Машина, похожая на гармошку, катилась на буксире, влекомая панелевозом.

Под смятой крышей сидели Александрас и Эляна. На лбу Александраса темнела ссадина. У Эляны была забинтована рука.

Изуродованные колёса вращались по странной траектории, отчего машина на ровном месте то и дело подпрыгивала и вихляла задом, словно неприличная женщина.

— Странный автомобиль, — сказал Александрас. — Такое ощущение — он не хотел жить…

— Он пожертвовал жизнью… Чтоб мы стобой познакомились… — сказала Эляна. — Как настоящий друг.

— Да, — сказал Александрас. — У него мужской характер. Живого места нет, а колёса вертятся!.. Может быть, попросим шофёра проехать мимо ЗАГС'а?

— А что? — спросила Эляна. — Есть примета?

— Нет, — вежливо сказал Александрас. — Ты же вчера собиралась со мной разводиться! Напишешь заявление по дороге!

— Да-да-да, — сокрушённо покачав забывчивой головой, сказала Эляна. — Совсем забыла! А ты не хочешь меня поцеловать?

— Поцелуй перед разводом аморален! — сказал Александрас.

Она осторожно подняла раненую руку и обняла его.

1983

Новелла четвертая. АРЕНА

Арена. Небольшой песчаный круг, окружённый сплошной и прочной деревянной стеной. Над ней — бесчисленное множество человеческих лиц. В таких гигантских гроздьях ягоды не различимы: лица-бусинки, исторгающие крик. Бусинки складываются в мозаику, напоминающую венок, кольцо или нимб. Крики соединяются в рёв. Это РЁВ ТОЛПЫ — первое действующее лицо нашей повести.

Посреди арены стоит ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Людей, подобных ему, называют по-разному: в зависимости от того, на каком клочке земли, ковра, паркета взращивают они хлеб свой насущный. Телевизионный и радиокомментатор, театральный ведущий, цирковой шпрехшталмейстер — эти люди везде, где происходит нечто, заслуживающее общественного внимания: событие, драма, представление. Они не живут, они существуют рядом — рядом с событием, рядом с драмой, рядом с представлением. Потому человека их клана не хочется называть действующим лицом. Он — лицо бездействующее. Его единственная задача — заполнять вакуум. Во времени, в мыслях, в явлениях. Ибо тысячи голов, если их представить самим себе, могут родить тысячи мыслей, разнообразных и не всегда сводимых к общему знаменателю. А это плохо. Искусство — предмет коллективного пользования. Что это за коллектив, где каждая голова — сама себе флюгер? Так появляется бездействующее — но крайне всем необходимое лицо. Мы назвали его ЧЕЛОВЕКОМ С МИКРОФОНОМ. Он во фраке. В руках, естественно, микрофон. Голос мужественный, лёгкий, приятный. Ему сорок лет. Он знает, что публика его любит.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Дамы и господа! Соотечественники! Приходилось ли вам слышать, что вы — счастливейшие люди планеты? Я рад напомнить вам об этом. Посмотрите вокруг, дамы и господа. Самый солнечный день июля. Воздух благоухает, ровно в райских кущах. Такая голубизна неба выпадает раз в столетие. Соотечественники! Прекрасен мир, в котором мы живём. Я думаю, вы поймёте меня, если я поздравлю вас с этим!

РЁВ ТОЛПЫ, смешанный с аплодисментами.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. История человечества велика и разнообразна. Не каждому народу удаётся внести в неё свою скромную лепту. Тем более можем быть счастливы мы, дорогие мои соотечественники. Именно в недрах нашей нации возникло и вызрело, родилось на свет великое и вечно молодое искусство корриды. В этот необыкновенный день, в этот необыкновенный час я просто счастлив пригласить вас на наше представление. Приходится слышать иногда, что коррида — дешёвая бойня. С каких пор, позволю я себе спросить, в нашем демократическом государстве дешевизна — порок?! Только дешёвый товар может овладеть массовым покупателем. А потому я приветствую всех вас, дорогие единомышленники, и благодарю за посещение нашего праздника. Кроме нас, никто на земле не умеет смеяться. Говорить можно научить попугая, работать можно научить осла — смеяться дано только человеку. Возблагодарим же всевышнего за этот бесценный дар. (Молитвенно.) Господи! Что бы о тебе ни говорили! Есть ты или нет! Белый-чёрный-красный-жёлтый! Из дерева-мяса-воздуха-глины! Глупый и мудрый, щедрый и жадный! Спасибо тебе! За умение смеяться над собой и своими ближними!

РЁВ ТОЛПЫ, напоминающий молебен.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Аминь! Труба! Финита! Баста! Теперь — парад-алле!!! Арена, выходи строиться!

Гремит марш. Это современный марш, под него так и хочется вышагивать взад-вперёд по какой-нибудь арене, выкидывая коленца или подпрыгивая синкопом.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ начинает маршировать один, торжественно размахивая микрофоном, будто церемониалмейстерским жезлом. Но вскоре стремительные, как осенний ветер, на арену выбегают ЛЮДИ АРЕНЫ. Тоненькие, зеркально одинаковые человечки в трико с роскошными накидками-плащами. Плащи развеваются как знамёна. В эти плащи можно драпироваться, в них удобно прятаться, ими легко укрываться от солнца, дождя, ударов и слов. Это замечательные плащи ослепительно красного цвета — им предстоит много поработать в сегодняшнем представлении. Именно они — плащи — будут изображать на арене лошадей, коров и раны, мулеты и носилки, внутренности, волокущиеся по песку — словом всё, что понадобится по ходу действия.

ЛЮДИ АРЕНЫ пристраиваются к ЧЕЛОВЕКУ С МИКРОФОНОМ, и вот уже торжественноразвязная процессия шагает по арене. Движутся они необычно — смертные так не ходят. В их движениях пластичность, гибкость, вкрадчивость, и нервность одновременно. Будто мускулы лица и тела — при всей их наружной кажущейся развязности — внутренне скованы и напряжены (было бы ошибкой вспомнить в этой связи о марионетках. Движения марионеток внутренне бессмысленны, в то время как ЛЮДИ АРЕНЫ видят и ищут смысл всюду — даже там, где его заведомо нет. Возможно, именно это свойство характера и придаёт их лицам специфическое выражение). Это второе действующее лицо нашей повести — ЛЮДИ АРЕНЫ.

ЛЮДИ АРЕНЫ. Мы — люди арены. Тихие, незаметные, маленькие. О нас не пишут — нами дышат. Не говорят, не помнят, не дарят нам песен. Приходится петь с чужого голоса — мы не в обиде! Мы никогда ни на что не обижаемся. Разве можно обижаться на то, чего нет? А нас нет. Мы воздух. Которым дышат они. Герои! (Смешок.) Мы не трусы и не храбрецы. Не дураки и не мудрецы. Про нас нельзя сказать ничего определённого, потому что определённо нельзя ничего сказать. Мы — люди арены. Здесь мы живём. Но никогда не умираем! (Смешок.) Мы шлейф арены. Мы её уши и руки. Глаза и губы! И зубы! (Смешок.) Мы — люди арены. А вы?!

Музыка внезапно обрывается.

ЛЮДИ АРЕНЫ застывают сломанной подковой: кто где стоял.

Из глубины арены, из густой синей, скрытой заревом плащей темноты медленно возникает и идёт вперёд, к свету, юноша в чёрном трико. Лицо его покойно, шаг торжественен и прям. Огромные, серебристого цвета, рога вышиты на чёрной груди. Глаза светлы, взгляд добр и кроток. Третье действующее лицо нашей повести — БЫК.

Останавливается, медленно и удивлённо осматривается. Ему всё внове. Подходит к ЛЮДЯМ АРЕНЫ, смущённо здоровается с каждым. Ему насмешливо отвечают — кто как. Один — глубоким реверансом, другие — сдержанным книксеном, третьи — вежливым кивком головы.

Его зовут ПАНЧО.

ПАНЧО. Я — бык. Меня зовут ПАНЧО. В насмешку или шутки ради дали мне человеческое имя. Может быть, с этого всё и началось. Когда-то давно, в детстве, я думал, что я тоже человек. И долго плакал, когда узнал правду. Совсем не потому, что у меня другое лицо и другие конечности. Я любил их больше всего — и хотел быть им равным. Они познакомили меня со всем, что я любил; я живу, потому что им это нужно. Сейчас они осчастливили меня ареной. Я богач — сколько солнца, людей, красок, музыки. Какой здесь красивый песок, розовато-красный. Я самый счастливый бык на земле! Я ненавижу стадо! Их самодовольную сытость и подлость. Как они топчут друг друга ногами у кормушки. Как бьются в кровь из-за красивой самки. Если б люди не взяли меня к себе — я бы умер… Мне завидовали! Шептали, будто меня везут на смерть… будто люди убивают нас и едят… вместо травы и листьев…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Восхитительный экземпляр, дамы и господа! Какая грудь — просто клубок мышц. А ноги? Тонкие, высокие, упругие. И глаза — нет, вы обратите внимание на его глаза: сколько в них ума! Редкостный экземпляр — поверьте мне, я не первый день на арене. Такого не проткнёшь как старую занавеску, нет. Нас ждёт упоительное зрелище. Воистину — сегодня день исполнения надежд! Спешите к нам все, кто ещё не потерял надежду!

ПАННО. Я понравился им. Они смотрят на меня с интересом. Это хороший признак.

Музыка, всё та же музыка! Продолжается церемониальный парад, маршируют ЛЮДИ АРЕНЫ.

Задумчиво бродит по арене ПАННО. Разглядывает деревянные стены, гладит их. Незаметно пытается подражать движениям ЛЮДЕЙ АРЕНЫ. Не получается, ПАННО спотыкается и падает. Смущённо встаёт и застывает в тени.

Смолкает музыка. Опять замирают сломанной подковой ЛЮДИ АРЕНЫ. Наступает тишина.

Всё это напоминает приход ПАННО, похоже и теперь кого-то ждут. Но никто не появляется. ЛЮДИ АРЕНЫ заметно волнуются.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ хранит ледяное молчание. Деревянная улыбка манекена на лице.

ОРЛАНДО, или ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Где же он? Что случилось? Может, он умер?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (испуганно). Тс-с-с.

РЁВ ТОЛПЫ, выражающей смутное недовольство.

ОРЛАНДО. Его выход! В чём же дело? Я сбегаю?

ОРЛАНДО, или ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ, опрометью срывается с места. Через мгновение он возвращается и растерянно шепчет ЧЕЛОВЕКУ С МИКРОФОНОМ. Предательский микрофон разносит шёпот по трибунам.

ОРЛАНДО. Он не хочет!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Что значит «не хочет»?

ОРЛАНДО. Ему надоело. Так он сказал.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Что на это ответит народ?

ОРЛАНДО. Я спрашивал. Он сказал, ему наплевать.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (испуганно и громко). Это ты виноват! Он требует тонкости и деликатности в обращении. Ты оскорбил и расстроил его. Он вышел из образа. Ничтожество, я скажу об этом народу! (Подносит к губам микрофон).

ОРЛАНДО (виснет на руке с микрофоном, почти падая на колени). Нет, только не это!!! Я попробую ещё раз…

Он опять исчезает за деревянной стеной.

РЁВ ТОЛПЫ становится угрожающим.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (излишне невозмутимо). Дамы и господа! Разрешите напомнить вам несколько блистательных эпизодов из истории корриды. История корриды полна славных, героических страниц.

РЁВ ТОЛПЫ превращается в свист. В это же время перестаёт действовать микрофон.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (стучит ногтем по микрофону). Боже, не дай погибнуть… Дамы и господа, что вы делаете… здесь же иностранные гости…

И в это время… Вспыхивают прожекторы, гремят литавры, грохочут барабаны.

МАТАДОР!

Тот, которого все ждали. Четвёртое и последнее действующее лицо нашей повести. Он немолод, с животиком, прихрамывает. Лицо дряблое, отечное. Аплодисменты и крики «УРА» не любит, но прощает.

РЁВ ТОЛПЫ, переходящий в овацию.

МАТАДОР церемонно раскланивается во все четыре стороны. Летят на песок цветы. ЛЮДИ АРЕНЫ собирают их, подносят МАТАДОРУ. Небрежным движением руки он возвращает цветы публике.

Гремит парадный марш.

МАТАДОР подходит к ПАНЧО. ПАНЧО вскакивает, смущённо оправляет трико — солдат-новобранец перед генералом.

МАТАДОР покровительственно треплет ПАНЧО по щеке. Они стоят рядом: почти невидимый, затянутый в чёрное, ПАНЧО — и ослепительно сверкающий, расшитый золотом от туфель до шляпы, МАТАДОР.

ПАНЧО. Это… вы приказали привести меня сюда?

МАТАДОР. Предположим.

ПАНЧО. Спасибо.

МАТАДОР. Тебе здесь нравится?

ПАНЧО. Да. Я всю жизнь мечтал об этом.

МАТАДОР. Попасть на арену?

ПАНЧО. Жить среди людей.

МАТАДОР (с неподдельным интересом). Ты счастлив?

ПАНЧО. Бесконечно. Спасибо вам.

Звучит пронзительный сигнал трубы. Пустеет арена — шелестя плащами, покидают её ЛЮДИ АРЕНЫ. Вкрадчиво ускользает за деревянную стену ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Шнур микрофона ползёт по песку, как хвост змеи.

МАТАДОР. Ну ладно. До встречи.

ПАНЧО. До встречи!

МАТАДОР резко поворачивается и уходит. ПАНЧО остаётся один. Тишина.

Негромко, будто в памяти ПАНЧО, начинает звучать парадный марш.

ПАНЧО осторожно пытается повторить движения человека — те, что ему не удались раньше. Странные непривычные это движения, опять у ПАНЧО ничего не выходит. Он падает, встаёт, начинает сначала, опять падает… Со временем что-то начинает получаться. Не совсем, конечно, но какое-то отдалённое сходство… сходство есть…

ПАНЧО устал, он тяжело дышит. Опускается на песок — отдохнуть. Смолкает музыка.

Слышны громкие неторопливые скребки веника. Выходит ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Мы так назвали его, потому что во время церемониального парада он всегда плёлся в конце процессии.

В правой его руке — огромный жёлтый соломенный веник. В левой — железный совок для мусора. ТОНИНО подметает арену.

Фактически он валяет дурака — вскоре это становится ясным. Он не работает, а создаёт видимость работы: размахивает веником, будто регулировщик на оживлённом перекрёстке. Совок в полиэтиленовом мешочке на армейский манер приторочен к поясу.

ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ, приближается к ПАННО. Похоже, ПАННО и есть цель его появления на арене. А уборка арены — всего-навсего повод.

ТОНИНО подобострастен, вертится вокруг ПАННО как слуга и хозяин одновременно. То смахнёт пылинку со спины, то просто ощупает спину — хорош ли товар. Ласково потреплет его по щеке — и не преминет заглянуть в зубы.

ПАННО стоит перед ним по стойке «смирно». Он привык, или его приучили, или этого требует его природа — стоять перед человеком навытяжку.

ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Устал? Дорога была длинной?

ПАННО. Нет, что вы! Я прекрасно себя чувствую.

ТОНИНО. Ты молодец… Слушай, я всё время думаю: ты дурак? Или идиот?

ПАННО. Я чем-нибудь обидел вас?

ТОНИНО. При чём тут я… Если ты не знаешь, что тебя ждёт — ты дурак. А если знаешь и без конца улыбаешься при этом — идиот.

ПАННО. Что вы такое говорите?

ТОНИНО. Значит, дурак.

ПАННО. Если вы пришли оскорблять меня… Арена велика, нам хватит места разойтись.

ТОНИНО. Ну-ну, это я так, красного словца ради… Ты мне нравишься, я хотел поговорить с тобой. Пока есть время. Только не могу долго стоять рядом с тобой — заподозрят. Я буду подметать, а ты плетись потихонечку сзади. Будто это не я к тебе подхожу, а ты ко мне. Услышишь много интересного.

ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Тебе осталось жить три часа. Потом тебя убьют.

ПАННО. За что?

ТОНИНО. Просто так. Уши обрежут, мясо отдадут мяснику.

ПАННО. Зачем… уши?..

ТОНИНО. На память. Вместо фотографии. Такой обычай.

ПАННО. Ты лжёшь! Зачем тебе это нужно?

ТОНИНО. Бойня — всё, что здесь видишь. Здесь всё превращают в котлеты: красоту, ум, свободу. Такое это место. Не ты первый. Видишь… какой красоты песок под ногами… Розо-вато-багровый. Такого нет нигде на земле. Это от крови. У вас, быков, красивая кровь… Густая, как масло.

ПАННО. Я не умру! Я не чувствую смерти. Ты врёшь всё. Зачем — я не знаю.

ТОНИНО. Ошибаешься. Тебя будет интересно убивать. Слабых убивать скучно. Агония сильных — вот театр для великих мира сего.

ПАННО. Я не верю тебе. Тебя просто подослали, чтоб испытать меня. Мою веру. И верность. Я верю — в этом моя сила.

ТОНИНО. Меня зовут просто. ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Этим всё сказано. Я всегда последний, король последних. Метла — мой скипетр. Лопата — жезл. Нужник — мой трон. Я ненавижу арену. Я хочу вернуться домой. У меня есть дом и сад. Дом, который сгнил. И сад, который высох. Земля — она вернёт всё, и дом, и сад, — нужно только заплатить ей потом и мозолями. Одному мне это не под силу. Нужен ты… Никто не знает арену так, как я. Я уведу тебя и спрячу в горах мусора. Ночью мы исчезнем. Я спасу тебя, ты спасёшь меня. Одно движение — и ты свободен… Я жду…

ПАННО. Ты… хочешь надеть на меня ярмо… и называешь это свободой?

ТОНИНО. У тебя нет выбора!

ПАННО. Я знаю, что такое ярмо… Такая лёгкая и удобная штука… Не жмёт, не трёт… почти не затрудняет движений… А потом вдруг оказывается — вросло в тело. В мясо! В кости! Не оторвать. Мечешься, кричишь — не оторвать! И ярма не видно — нет его. Заросло! Твоей кожей заросло! Это ты, ты такой — скотина. Покорная, жалкая скотина…

ТОНИНО. Ты глуп… Ты никогда не был последним… Жизнь покажет тебе… в какое место сунуть твою веру.

ПАННО. Ты просто вор! Хотел украсть меня с арены. Если меня хотели убить — зачем было везти сюда, за тысячу километров? Я нужен здесь живой.

ТОНИНО. Странный мир… Никто не верит правде, она чересчур проста. Нужно обернуть её в саван лжи. Тогда хоть что-нибудь останется… Жизнь без ярма невозможна. Рай — не ярмо? Ведь его всё время страшишься потерять. А разве страх — не ярмо? Ты талантливый бык, глупость — привилегия таланта. Что сделать с твоими костями, когда их привезут ко мне? Вместе с дохлыми кошками и ржавыми консервными банками? Говори, не стесняйся. Я запомню.

ПАННО. Вы так просто и привычно говорите мерзости. Мне страшно с вами.

ТОНИНО. Главное в жизни — иметь свой стиль. Мой стиль — мерзость. Жизнь всегда лучше того, что я о ней думаю! Кстати. Я тебе всё врал: и о доме, и о саде, и о земле. Нет этого ничего. Никогда и не было. Я действительно хотел украсть тебя и продать мяснику. Но ты гениальный бык — тебе следовало родиться человеком. Может, ты станешь первым святым, у которого в графе «происхождение» будет записано: из быков! Ты действительно святой: веришь не потому, что веришь, а потому, что хочешь верить… А знаешь ли ты, что в Индии коровы священны? Мог бы там выгодно жениться — на какой-нибудь священной говядине первой категории — и прожить безбедно всю жизнь. Вместо этого зачем-то просишься на арену.

ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ, уходит, весело размахивая веником. У выхода с арены останавливается, развязно посылает ПАННО воздушный поцелуй.

ТОНИНО. Дуй в Индию, парень, пока не поздно! Не женишься, так хоть согреешься…

ПАННО долго смотрит вслед ТОНИНО. Тот исчезает за массивной деревянной дверью. ПАННО подходит к стене, осторожно ощупывает её. Пытается сдвинуть с места. Дверь надёжно заперта. ПАННО медленно идёт по кругу, пытаясь отыскать хотя бы щель в стене. Безуспешно. Возвращается на середину арены.

Вдалеке слышны последние аккорды парадного марша — похоже, парадный церемониал закончен.

Сдержанный РЁВ ТОЛПЫ, переходящий в шёпот.

ПАННО. Странное ощущение… Зыбкость какая-то… всё дрожит… колеблется… Пустота… только стены реальны… Дерево. Они были деревом — давно, ещё до меня. Живым, тёплым деревом… Может быть, отец и мать знали его… Для них живое дерево — для меня стена… Странное ощущение всё-таки. Или это не мир дрожит? А я? Что это, страх? Я боюсь? Мне нечего бояться. Страх — неизвестность. Мне известно всё. Я мыслю. Я существую. Эй, зачем вы здесь собрались?! Окружили и ждут. Они просто никогда в жизни не видели быка. Живут в городе — это естественно. Пришли, привели детишек — посмотреть, быки теперь большая редкость.

Красный песок арены исчезает, уходят куда-то деревянные стены. Из темноты медленно выплывает к свету МАРИЯ, или ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ.

ПАННО. Кто ты?

МАРИЯ. Я женщина. Ты мог бы полюбить женщину?

ПАННО. Это возможно?

МАРИЯ. Почему нет?

ПАННО. Ты пахнешь травой… и листьями детства.

МАРИЯ. Что ты сказал?

ПАННО. Не знаю. Голова кружится.

МАРИЯ. Начинаешь умничать? Этого совсем не нужно. Хочешь меня обнять?

ПАННО. Здесь? Сейчас?

МАРИЯ. А почему бы нет? Миленький мой, люди платили деньги. Должны же мы им что-то показать? Сколько тебе лет?

ПАННО. Четыре года.

МАРИЯ. Фантастика! Такого в моей жизни ещё не было! Иди сюда. Ты меня боишься?

ПАННО. Мне почему-то страшно.

МАРИЯ. Это пройдёт. Когда мне было четыре года, я тоже всего боялась. Я тебе нравлюсь?

ПАННО. Ты смеёшься надо мной. Зачем я тебе нужен…

МАРИЯ. Опять умничаешь. Мужчин нет, кругом одни философы. Боже, как трудно быть женщиной в наше время. Ладно. Умничай. Только не долго.

ПАННО. Ты когда-нибудь была в горах?

МАРИЯ. По-моему, ты слишком издалека заходишь. Давай поближе.

ПАННО. Я хотел рассказать тебе о моей родине…

МАРИЯ. Не понимаю. Кого из нас двоих ты собираешься любить — её или меня?

ПАННО. Если можно… Я бы хотел обеих…

МАРИЯ. А ты шалунишка! Я начинаю тебя бояться. Послушай, хватит умничать на расстоянии. Положи мне руку на спину. Так. Опусти её ниже. Ещё ниже. Ещё ниже. Прекрасно. Как ты себя чувствуешь? Тебе ещё хочется умничать?!

ПАННО. Я… не знаю. Кажется… нет…

МАРИЯ. А чего тебе хочется? Говори быстрей!

ПАННО. Хочется… петь.

МАРИЯ. Че-го?

ПАННО. Петь. Но я не умею.

МАРИЯ. А больше тебе ничего не хочется?

ПАННО. Хочется…

МАРИЯ. Чего?

ПАННО. Не скажу. Ты будешь смеяться.

МАРИЯ. Ну, скажи! Ну, будь лапочкой. Чего тебе хочется, миленький?

ПАННО. Летать. Стать птицей и летать.

МАРИЯ. Так. Так значит, современная молодёжь разговаривает с женщинами.

ПАННО. Я не хотел тебя обидеть. Ты мне очень нравишься. Что-то странное творится со мной. Мне хочется тебя погладить.

МАРИЯ. Наконец-то!

ПАННО. Я не сделаю тебе больно? Ты такая нежная, а я… что я видел в горах…

МАРИЯ. Поцелуй меня… (Панчо целует Марию) Ого! Если останешься жить, запиши мой телефон. По утрам я всегда дома…

Грохочет марш. Вспыхивает арена. Стремительно выбегает на неё ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Он возбуждён — это возбуждение актёра. Глаза горят, на лбу бусинки пота. Вдохновение источают губы.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Дамы и господа! Уважаемая публика! Это дитя природы не знает, что такое воля человека. Посмотрите, как он надменно, самоуверенно смотрит на нас. Он презирает нас всех! (Смех на трибунах, аплодисменты.) Благодарю вас… (Вытирает пот на шее и в подмышках.) Сегодня, впервые в жизни, ему предстоит столкнуться с человеческой волей. Нашей с вами волей, дамы и господа. Редкая возможность — сплотиться, почувствовать единое тело нации. Нации нужны простые, доступные, понятные и лёгкие уязвимые противники. Тяжело в учении — легко в бою, говорил один знаменитый иностранец! А поскольку в бою никогда легко не бывает, пусть хоть в учении будет легко и весело. Поприветствуем же его, господа, этого чёрного тигра арены, этого любимца альпийских лугов, эту чёрную жемчужину корриды!

РЁВ ТОЛПЫ.

Испуганный ПАННО шарахается прочь от ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ, скорчившись, забивается в угол между ареной и деревянной стеной.

ПАННО (шепчет). Что он такое говорит? Я презираю их? Я их противник? Что он такое говорит?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Какой пугливый милашка. Ничего, пугливость не помеха (Игриво)… в кое-каких делишках… Даже напротив. Да, Мария?

РЁВ ТОЛПЫ, напоминающий смех.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Мы начинаем. Начинаем! НАЧИНАЕМ!

Взрываются хлопушки и петарды. Волны света прокатываются над ареной. Грохочет музыка. Летят цветы.

ПАННО затравленно дрожит у деревянной стены.

ГАСНЕТ СОЛНЦЕ.

Когда через секунду оно зажигается вновь — ничего не меняется. Только посреди арены стоит МАРИЯ, или ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. На сей раз она в своей роли — ЧЕЛОВЕКА АРЕНЫ. Плащ драпирован так, будто он лежит на боках лошади. И МАРИЯ ведёт себя, словно амазонка. В руке у неё копье. Длинное, деревянное копьё. Теперь МАРИЯ — ПИКАДОР.

ПАНЧО прислоняется к руке МАРИИ, замирает. Трепетное ожидание ласки.

А в руке копьё. Копьё должно ударить. Оно ударяет.

Тоскливо кричит ПАНЧО и навзничь падает на арену.

ПАНЧО. Меня ударили? Не может быть. За что? Показалось. Почудилось, просто почудилось. Да, но я упал? Судорога мышц. Случайная судорога мышц. Я сам упал — сам. Что же это? Разве так бывает? Разве можно бить только за то, что ты — бык?

Мгновенно возникают рядом с ПАНЧО ЛЮДИ АРЕНЫ. Все они — тоже верхом на лошадях. Вооружены длинными деревянными копьями. Движутся медленно, церемонно, будто представляют японскую пантомиму.

ПАНЧО мечется между ними, никого не касаясь. Но, странное дело, стоит ему приблизиться к ЧЕЛОВЕКУ АРЕНЫ на длину копья, как он (ПАНЧО) летит кубарем на песок, распластывается по поверхности арены и лежит, не в силах подняться. Встаёт. И опять всё повторяется сначала.

Танцуют ЛЮДИ АРЕНЫ. Танец их — медленный, странный, завораживающий — будто сон. И совершенно реально мечется между ними ПАНЧО. Ему больно. Он кричит.

ПАНЧО. Меня не бьют!.. Это только кажется! Иллюзия! Обман зрения! Меня не бьют! Судорога, временная судорога мышц! Мне не больно! Мне совсем не больно! Меня не бьют, мне это только кажется! Кажется… Кажется… (Удивлённо.) Кажется, бьют?..

Тотчас убегают ЛЮДИ АРЕНЫ. ПАНЧО остаётся один. Шатаясь, поднимается с песка. Ему плохо, болит тело, заплыл синяком глаз. Густой болезненный хрип льётся из лёгких.

Из-за стены вкрадчиво возникает ТОНИНО, или ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Насмешливо наблюдает за ПАНЧО. Подтанцовывает поближе к нему. Метла и совок пляшут в руках.

РЁВ ТОЛПЫ, местами переходящий в свист.

ПАННО. Напрасно ждёшь… Напрасно… Может, я и глуп… но ярмо не по мне… нет, не по мне… Видишь… как всё просто. Живёшь… дышишь… любишь траву и небо, а потом приходит время превращаться в говядину первого сорта…

ТОНИНО. Что? Ты рассуждаешь? С твоими рогами и бицепсами? После такой взбучки? Ей-богу, интеллигент какой-то вшивый, а не бык. Да я бы их тут всех разнёс к чёртовой матери! Эй! Ты всё-таки идиот! Я сказал, ты идиот — что, не слышишь?

ПАННО. Помолчи немного… Я страшно устал… Мне кажется, это всё от усталости… И глупые мысли о смерти… И тоска… И противное ощущение боли… Надо отдохнуть…

ТОНИНО. Болван! Кто тебе даст отдохнуть?! Они сейчас будут здесь!

ПАННО. И опять… всё сначала?

ТОНИНО. Именно!! Есть определённые преимущества в ношении ярма. Как считаешь?

ПАННО. Да, это приятно… Быть одетым по моде…

ТОНИНО язвительно хохочет. Входит ОРЛАНДО, или ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. ТОНИНО мгновенно перестаёт смеяться, съёживается, опускается на четвереньки и принимается яростно драить арену.

ОРЛАНДО (Панчо). С кем ты говорил? С ним?

ТОНИНО. Я только подметаю. О чём мне с ним говорить? Да и как говорить — полный рот этой паршивой пыли.

ОРЛАНДО. Заткнись. (Панчо) Я тебя спрашиваю?

ТОНИНО судорожно мнёт веник.

ПАНЧО. Нет, я говорил сам с собой.

ТОНИНО униженно скулит и пятится прочь с арены.

ОРЛАНДО. Вторая серия больнее первой.

ПАНЧО. Зачем вы мне это говорите?

ОРЛАНДО. Обычно хватает одной серии. Но ты слишком добр. Ты странно ведёшь себя.

ПАНЧО. Что я должен делать?

ОРЛАНДО. Пустить в дело рога.

ПАНЧО. Прольётся много крови.

ОРЛАНДО. Прекрасно. Публика любит это.

ПАНЧО. Почему?

ОРЛАНДО. Таковы правила игры.

ПАНЧО. Почему?

ОРЛАНДО. Слушай, ты мне надоел. (Хохочет.) Устроил пресс-конференцию. Твоё дело бодаться! Жить хочешь?

ПАНЧО. Хочу.

ОРЛАНДО. Так бодайся!

ПАНЧО. Противно…

ОРЛАНДО. Слушай, мне не нравится твоё настроение. Сегодня решающий день для тебя — первый бой. Или погибнешь — сразу. Или будешь убивать других — долго! Соберись, сосредоточься! Не будь тряпкой. Вспомни мать: зря она мучилась, что ли, пока тебя родила?!

ПАНЧО. Такое… ощущение… что вам нужна моя победа сегодня.

ОРЛАНДО. Ты явно умнее многих людей, которых я знаю.

ПАНЧО. Зачем?

ОРЛАНДО. Моё место там — в ложе матадоров. Оно занято! И будет занято, пока ты не убьёшь его.

ПАНЧО. Я не умею убивать.

ОРЛАНДО (кричит). Дурак! Зато он это прекрасно умеет делать! Вам двоим нет места на земле!

ПАННО. Такой добрый… Единственный из всех, он погладил меня.

ОРЛАНДО. Он не тебя ласкал! Он славу свою ласкал! Он убьёт тебя: все только играют, а он убьёт! Не пройдёт и двух часов. Единственный из всех! Но ты не бойся, я помогу тебе. Я знаю, как это сделать. У него есть уязвимое место.

ПАННО. Нет!

ОРЛАНДО. Не веришь мне?

ПАННО. Я никогда не говорил и не думал о смерти столько, сколько за этот час. Будто смерть — рождественский подарок. Её можно выбирать, она может нравиться или нет. Чудовищно.

ОРЛАНДО. Обыкновенно. Таковы правила игры.

ПАННО. Смерть — не игра.

ОРЛАНДО. Жизнь — игра. Игра со смертью. Здесь все ненавидят всех — таков закон арены. Он, который убьёт тебя — ПЕРВЫЙ МАТАДОР АРЕНЫ, преступник. Своему предшественнику он подсыпал в вино снотворное перед корридой. Мизерное количество. Тот, разумеется, не уснул. Но потерял реакцию. Бык растерзал его. Дрянной бычишка, во сто крат слабее тебя. Я бы с удовольствием воспользовался проверенным рецептом — у него личный врач и телохранитель. Он умён — его любимая фраза: на ошибках учатся дураки. Ему плевать на корриду. В первые годы он просто спаивал быков перед поединком, они дурели от воды и солнца. Уничтожил конкуренцию — оберегает себя от соперников. После его восшествия в матадоры ни один талантливый юноша не ступил на этот песок. Он холил бездарностей, выращивал их в теплицах — и сияет на их фоне. Я тоже бездарность — у меня хватило таланта понять это. Не думай, что меня заботит кресло в ложе матадоров. Убить его — значит спасти нацию.

ПАННО. Почему вы не убьёте его сами?

ОРЛАНДО. Как?

ПАННО. Просто. Здесь на арене. На виду у всех.

ОРЛАНДО. Они уничтожат меня.

ПАННО. Но нация будет спасена!

ОРЛАНДО. Нет. Его место займёт подобный ему. Я должен остаться жить. Только я могу спасти нацию. Пойми… ты — единственный, кому позволено безнаказанно убить его. Единственный. Боже, как я хотел бы оказаться на твоём месте!

ПАННО. Я покинул стадо… Я ушёл к вам, людям… Как страшно… всё, что ты говоришь…

ОРЛАНДО. Наоборот, весело. Я знаю, что он меня презирает: он знает, что я его ненавижу. Тем не менее, мы каждый день вместе — улыбаемся, кланяемся, пожимаем друг другу руки. Только люди на это способны, парень. Только люди. Так что человеческий разум не пропадает втуне. Идёт в дело.

ПАННО. Значит, ты — лучший из всех на арене?

ОРЛАНДО. Пожалуйста, я расскажу тебе об остальных. Этот… который с микрофоном. Остроумный, обаятельный, разговорчивый. Бескорыстен, честен, предан арене. Прекрасный представитель человеческой породы: человек будущего. А ненавидит всех больше, чем я. Он — неудачник. Мечтал быть матадором. И никаких шансов. Соловьиная бездарность. Даже у ТОНИНО, короля нужников — есть этот шанс. А у него нет. Плачет ночами, бьётся головой о стену. И дрожит день и ночь за свой микрофон — ведь ничего другого держать не умеет. Из него верёвки можно вить. Ничтожество, лишённое самолюбия и достоинства. Любимчик матадора. Матадор любит всех, из кого можно вить верёвки… Кого ещё ты знаешь? Короля нужников? Могу рассказать и про него…

ПАННО. Не надо… Значит, ты — лучший из всех.

ОРЛАНДО. Так получается…

ПАННО. И это… даёт тебе право убивать их?!

ОРЛАНДО. Ты преувеличиваешь.

ПАННО. Нет, теперь я понял… Вы переступили грань… Для вас жить — значит убивать. Что значит убить быка… если можно убивать человека?.. Наверно есть нюансы… Более вкусное убийство… менее вкусное убийство… Для еды вкуснее убивать жирных… А для удовольствия? Талантливых?

ОРЛАНДО. Они идут! Решайся! Убийство требует сноровки. Последнее убийство на арене! Ты станешь таким же актёром, как мы все! Ты будешь только изображать смерть, а мы — изображать убийство! Мы превратим корриду в настоящее искусство. Я говорю это тебе, потому что ты талантлив!!! Одно слово: да или нет. Да или нет? Думай, думай… Я приду за ответом!

Топот лошадиных копыт возникает за деревянной стеной. Их множество — эскадрон, дивизия, армия. Они приближаются, синхронно и звонко попирая землю. Заполняют пространство арены, выплёскиваются за её края.

ПИКАДОРЫ!

ОРЛАНДО никуда не уходит. Стоит здесь же, дожидаясь ЛЮДЕЙ АРЕНЫ. Небрежное движение руки превратило плащ в коня, взлетело с песка копьё — и вот уже ОРЛАНДО мчится впереди всех, ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ.

— Думай!! — кричит он, вонзая копьё в ПАННО. — Думай!!!

Голос его дробится эхом и снарядными осколками разлетается по арене.

ЛЮДИ АРЕНЫ лавиной движутся на ПАННО. Он медленно отступает к деревянной стене. Тупые наконечники копий дрожат у самого его лица.

Это мгновение не заметил никто. Просто что-то случилось. Странно — незаметно, молниеносно — шевельнулся ПАННО, и покатился по песку один из ЛЮДЕЙ АРЕНЫ. Он хрипит, судорожно сучит ногами. Лиловые внутренности, — в которые превратился плащ, — трепещут между ног, вываленные в песке.

Подбегают РОБЕРТО и ТОНИНО, ЛЮДИ АРЕНЫ, цепляют мёртвого за горло огромным крюком и, гарцуя, уволакивают его с арены.

РЁВ ТОЛПЫ, слышны крики «Браво»!

ПАННО. Я… убил его?.. Как отвратительно падал он на моё лицо… Как горячо и скользко было… Я убил его?

Гаснет солнце. Все исчезают. В лучах голубого света струится МАРИЯ. Теперь она — РУЧЕЙ, РУЧЕЙ-МАРИЯ.

Тихо звенят струйки, соскальзывая с камней.

ПАННО подползает к РУЧЬЮ МАРИИ, ложится у её ног. Пересохшие губы жадно раскрыты. Он почти бредит.

ПАННО. Пить… Пить… немного воды…

РУЧЕЙ-МАРИЯ нагибается к ПАННО, протягивает ладонь к его губам. ПАННО целует руку.

ПАННО. Спасибо… Как хорошо… Я — вода… Вечная, бессмертная вода… Меня превращают в лёд, жгут на огне, — а я всё равно вода. Я не хочу убивать! Я просто хочу быть свободным! Почему я должен убивать?! Разве нет иной платы за свободу?

Вспыхивает солнце. Падает на арену МАРИЯ, или ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК АРЕНЫ. Удара никто не видел, просто она летит, истошно крича.

РЁВ ТОЛПЫ, слышны возгласы «Браво»!

ПАННО. Она… утонула… Утонула… Во мне… Кто-нибудь, пить… глоток воды… Я изнемогаю от жажды… Тонино, где ты, Тонино?.. Где ярмо? Дай мне его в награду… Скажи, Тонино, оно может утолить жажду?.. Лёгкое… воздушное… и совсем не трёт спину… Купи мне его, Тонино. Раз их продают в магазинах, значит они кому-то нужны? Что ты медлишь? Неужели я не заслужил его?.. Оно так похоже на венок…

ТОНИНО. Откуда он знает моё имя? Это провокация. Враждебный выпад против представителя арены. Во всех четырёх ногах этого быка явно чувствуется рука одной иностранной державы. Отдайте мне этого бычка на три дня, и он во всём сознается. Говядину делим поровну. (Шёпот ПАННО.) Не пугайся — это конспирация. Конспирация всегда состоит втом, чтобы дурака называть умным, а умного превращать в говядину. Подожди немного — они все уйдут, и мы обсудим твоё предложение.

ОРЛАНДО (Тонино). Я вынужден буду доложить.

ТОНИНО. Подумаешь, испугал. Да я сам заявление подам, если хочешь. Посмотрим, кто вам будет чистить нужники. Сколько народу (обводит рукой трибуны). Без меня вы бы давно утонули в дерьме. Я — спаситель отечества! Все вы тут борцы за идеи. А единственная реальность, которая остаётся от вас и ваших идей — дерьмо! Ну? Кто из вас станет чистить нужники, кто? Тишина. Скромная благоговейная тишина. Ну-ка, извинитесь передо мной. Быстро! Считаю до трёх! Раз…

ОРЛАНДО. Я пошутил, Тонино…

ТОНИНО (грозно). Первый человек арены пошутил. Почему никто не смеётся?

ЛЮДИ АРЕНЫ. Ха-ха. Ха. Ха-ха-ха.

ТОНИНО. Спасибо.

ПАННО. Пить… кто-нибудь…

ТОНИНО. Вода-то по талонам! У вас есть талон?

Из-за деревянной стены неторопливо выходит МАТАДОР. Тотчас ЛЮДИ АРЕНЫ незаметно и бесшумно исчезают.

МАТАДОР по-прежнему ярко разодет. Он немолод, набрякшие мешки сереют под глазами; дряблый обвислый живот туго перетянут ремнями и неприятно содрогается при любом движении. МАТАДОР хромает — одна его нога заметно короче другой.

Парад кончился, началась работа, выглядеть красивым теперь ни к чему — надо работать.

МАТАДОР спокойно приближается к ПАННО. В руках МАТАДОРА нет никаких профессиональных инструментов — только небольшая бутылка из тёмно-зелёного стекла.

РЁВ ТОЛПЫ, приветствующей кумира.

МАТАДОР (протягивает бутылку Панчо). На, пей.

ПАННО. Что это?

МАТАДОР. Лимонад. Ты просил пить… Извини, что пришлось долго ждать. Пока у этих бездельников допросишься…

ПАНЧО приникает губами к бутылке, жадно глотает напиток. Вздрагивает. Выплёскивает жидкость на арену.

ПАНЧО. Я не буду пить.

МАТАДОР (искренне). Почему?

ПАНЧО. Не хочу, и всё. Расхотелось.

МАТАДОР (насмешливо). А-а-а… Уже слыхал про мои кошмарные преступления… Битое стекло, цианистый калий, яд кураре… Не бойся, ничего этого в бутылке нет. Свежий лимонад, только что из буфета. Как тебя запугали мои подлецы. И где только научились. Что, король нужников уже сманивал тебя в деревню?

ПАННО (возмущённо). Вы подслушивали?

МАТАДОР. Да. Один раз. Пятнадцать лет назад. С тех пор он повторяет этот трюк на каждой корриде. Абсолютный болван. Выдумал одну сносную шутку за пятнадцать лет, и считает себя спасителем национального духа. А впрочем, нужники чистить годится. Самое смешное — за все пятнадцать лет никто ему не поверил. Думают — сманит с арены и тут же продаст мяснику.

ПАННО. Я ненавижу вас. Вы — убийца.

МАТОДОР. Малыш! Кто сказал тебе эту глупость? Мои болваны?

ПАННО. Правда не становится ложью оттого, что её говорят болваны.

МАТАДОР. За всю свою жизнь я не убил ни одного живого существа. Ни одного!

ПАННО. А слава? Газеты? Афиши?

МАТОДОР. Легенды. Посмотри на меня. И на эти фотографии, которыми оклеены стены города. Всюду — мне двадцать четыре года. Я стал в два раза толще с тех пор. После автокатастрофы правая нога короче левой на четыре сантиметра. Зубы вставные. Руки дрожат — честное слово, я муху не могу прихлопнуть.

ПАННО. Ваш предшественник… Как он погиб?.. Это случилось здесь… на арене.

МАТАДОР (насмешливо). Нуда, конечно. Сонные порошки. Очень красивая легенда, популярная в массах. Стопроцентная чушь. Правда, как это ни парадоксально, состоит в том, что мне — единственному из всех — они дали право убивать безнаказанно. А я — не пользуюсь этим правом. Меня объявят святым, нисколько не сомневаюсь в этом. ЧЕЛОВЕК С ЧИСТЫМИ РУКАМИ — так меня назовут… А мой предшественник, малыш, умер сам. То есть, его убили, но без моего участия. Он рано постарел. Пришёл бык, который победил его — в те времена на корриде действительно убивали. Но матадор не может быть побеждён! Символ нации! Первая шпага отечества! Родник национального духа. Придумали порошки — он умер непобеждённым. Его убил не бык — жалкое, ничтожное животное, — а я, новый кумир. Гениальная брехня. Её придумал этот… Забыл имя… Почти поэт, почти художник… ну этот… с микрофоном. После моей смерти тоже выдумает что-нибудь похожее. Легендарному человеку — легендарную смерть! Молодец! Единственный из них — сумел меня полюбить. Искренне, от всей души. И будет любить всякого, кто придёт на моё место. Влюблён по должности — каково? Гениальное творение арены! Тонкий, даже изощрённый душевный аппарате дистанционными управлениями. А вообще тоска… Кругом или подлецы… или сволочи… Если хочешь знать правду — быки мои единственные друзья… С кем ещё я могу поговорить… так, как с тобой сейчас… Я не настолько глуп, чтоб убивать друзей…

ПАНЧО. Но меня избили. На мне живого места нет.

МАТАДОР. Они били тебя из ревности. Поверь, я не просил их об этом.

ПАНЧО. Я боюсь вас всех. Я хочу уйти отсюда.

МАТАДОР. Прекрасно, что ты боишься. Страх — это форма нашего существования. Страх наказания — утверждает закон. Закон создаёт государство. Страх одиночества рождает любовь. Закон и любовь — два кита, на которых держится мир. А плавают эти киты — в море страха. Я боюсь, значит я существую.

ПАНЧО. Я искал вас, потому что в вас есть душа. Вы умеете любить… и быть нежными… А вы построили арену. Вы не нас убиваете здесь. Вы себя убиваете.

МАТОДОР. Малыш… Ты обманываешься… Я понял тебя… Я понял… Ты видно решил, что человек… добр.

ПАНЧО. Да!!!

МАТАДОР. Человек жаден и ничтожен.

ПАНЧО. Нет!

МАТАДОР. Ты просто не знаешь человека, малыш. Сейчас я покажу тебе его. Сейчас…

ПАННО (кричит). Не показывайте мне ничего. Я презираю вашу арену.

МАТОДОР (шёпотом). А они все, которые вокруг арены… Их ты тоже презираешь?

ПАННО. Нет!

МАТАДОР. Очень хорошо. Сейчас ты увидишь всех нас одновременно. Только молчи. Будешь молчать? Что бы ни происходило.

ПАННО. Я буду кричать!

МАТАДОР. Как будет угодно. Уверяю — никто тебя не услышит. Небольшое представление… Мини-коррида номер один… Для тех, кто не спит… Развлекательная передача… Эй! (Три повелительных хлопка в ладоши.) Все ко мне!! Все — ко мне!!!

РЁВ ТОЛПЫ, близкий к удивлению.

ЛЮДИ АРЕНЫ, ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ тотчас выбегают из-за деревянной стены. Невпопад начинает играть оркестр и растерянно умолкает посреди музыкальной фразы. Недоумение легко читается и на лицах ЛЮДЕЙ АРЕНЫ. Только ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ как всегда весел, доброжелателен и делает вид, что всё понимает.

МАТАДОР. Подойдите поближе… Что изогнулись, как черви? Позвоночники не держат? Перестаньте улыбаться, как проститутки — вы же свободные люди! (Человеку с микрофоном.) Выбрось свой вонючий микрофон, прилип к нему, точно пиявка. Иди ко мне.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ осторожно опускает микрофон на песок и медленно, бочком приближается к МАТАДОРУ. На лице — неописуемый ужас. Состояние шоковое. Улыбка мечется по лицу, словно раненый заяц в ловушке.

МАТАДОР. А впрочем… Пора сделать перерыв! Публика уже наверняка хочет прогуляться в кустики. Пойдёмте, облегчим душу, граждане, у кого она есть. А у кого нет — сходите в буфет: пиво прекрасно заменяет душу!

После перерыва ПАНЧО выходит на арену. У деревянной стены притаилась МАРИЯ. Похоже, она ждёт ПАНЧО. Арена пуста. Её желтый песок приглажен и вспрыснут водой.

МАРИЯ. Ты обиделся на меня?

ПАНЧО. За что?

МАРИЯ. Я тебя ударила.

ПАНЧО. Не насмерть же… Стоит ли переживать из-за пустяков?

МАРИЯ. Я не могла иначе. Они заставляют меня… делать всё это. (Плачет.) Я их ненавижу. Я ведь красивая… и нежная. Меня бы мог кто-нибудь любить по-настоящему. А я здесь… виляю бёдрами для этих кретинов.

ПАНЧО. Странная — эта ваша арена. Каждый сам по себе — добрый, честный, измученный человек… А все вместе — банда!

МАРИЯ. Тсс! Не говори так громко.

ПАНЧО. Чего мне бояться? Смерти?

МАРИЯ. Миленький мой. Есть штука пострашнее смерти. Это ожидание смерти. Иногда умирают очень долго. Ты мне нравишься. Очень. Есть в тебе что-то такое… что все они утеряли… ещё в детстве. Не кричи громко, миленький мой. И перестань их всех перевоспитывать. Их уже ничто не изменит. Даже смерть. Подумай о себе. Надо выжить, понимаешь меня? Выжить. Можно я тебя поцелую?

ПАНЧО. Не надо, пожалуйста. Твои руки делают меня слабым, будет трудно.

МАРИЯ. Ты не знаешь, что он задумал?

ПАНЧО. Разве ты не знаешь этого?

МАРИЯ. Он сумасшедший. Он обожает вас, быков. А нас всех — ни в грош не ставит. Каждый раз я не знаю, уйду ли живой с арены. И никто не знает. Сегодня он просто обезумел. Я его никогда таким не видела. Ты, правда, не знаешь? Обычно он рассказывает вам. ПАННО. Нет…

МАРИЯ. Боже, что будет с нами, что со всеми нами будет. Поцелуй меня, пожалуйста… Я буду ждать тебя…

РЕВЁТ ТОЛПА. Стремительный, как удар шпаги, на сцене появляется МАТАДОР, сопровождаемый свитой ЛЮДЕЙ АРЕНЫ.

МАТАДОР. Итак, я продолжаю! Ну-ка, встаньте, как стояли! (Человеку с микрофоном.) Разве ты здесь стоял? Вот, теперь правильно. И нижняя губа дрожала! Слава богу, память у меня ещё в порядке.

РЁВ ТОЛПЫ, полной восторга.

МАТАДОР. Люди. Я уже стар. Дни мои сочтены, как это ни грустно для вас и отечества. Я ухожу, ухожу в небытие. Надеюсь… вы пересилите свою любовь ко мне и останетесь жить? Но вот что мучит меня, друзья. Я, великий кормчий, уходя, не оставляю себе замены. Среди вас нет кумира. И хотя по закону место моё должен занять Орландо, я подумал сегодня утром, осенённый божественной просветлённостью разума: а верно ли это? (Торжественно.) Верно ли? (Буднично.) Как ты думаешь, Орландо?

ОРЛАНДО. Я думаю… что правильно, если это правильно.

МАТАДОР (после минутного замешательства). Я ценю твою преданность, Орландо. (Торжественно.) Так вот, я спрашиваю ещё раз: подобным ли образом должен рождаться кумир в демократическом государстве? И отвечаю себе: нет. В демократическом государстве кумир должен рождаться демократическим путём. И потому вопрос ставится на голосование. Выберите наидостойнейшего из вас, чтобы сделать его кумиром! Голосуем в порядке очерёдности. Вас шестеро. Победитель определяется простым большинством голосов. Кто за то, чтобы кумиром был признан Орландо, прошу поднять руки.

ТОНИНО. Пардон! В демократическом государстве голосование должно быть тайным!

МАТАДОР (пожав плечами). Нам нечего скрывать друг от друга.

ТОНИНО. А конституция?

МАТАДОР (морщится). Ладно. Сходи, принеси двенадцать шариков. Шесть красных и шесть синих.

ТОНИНО. Каких шариков?

МАТАДОР (раздражённо). Воздушных!

ТОНИНО выбегает с арены и тотчас возвращается с шариками в руках. МАТАДОР принимает у него резиновые стручки и торжественно раздаёт их ЛЮДЯМ АРЕНЫ. Каждый получает один красный и один синий шарик. По команде МАТАДОРА РАУЛЬ и РОБЕРТО снимают плащи и накрывают ими каркас из копий — получается кабина для голосования.

МАТАДОР. Надувайте шарики. (ЛЮДИ АРЕНЫ пыхтят с шариками на губах.) Больше, ещё больше. Нормально.

В руках у каждого ЧЕЛОВЕКА АРЕНЫ по два огромных шара. Они держат их под мышками: синий слева, красный справа.

МАТАДОР. Итак. Красный шар — «за». Синий — «против». Попрошу голосовать за ОРЛАНДО. Пожалуйста, ТОНИНО!

ТОНИНО покорно скрывается в кабине. Выходит из неё, растерянно смотрит на оставшийся в руках красный шар.

МАТАДОР. Опять недоволен? (Угрожающе). Тайное голосование тебя тоже не устраивает?

ТОНИНО. Что вы, что вы! Вполне!

ТОНИНО подходит к шеренге ЛЮДЕЙ АРЕНЫ, занимает своё место — крайнее справа. На секунду гаснет свет. Когда он зажигается снова — ЛЮДИ АРЕНЫ браво стоят на своих местах. У каждого под мышкой один шар — красный. Только Орландо обнимает синий шар.

МАТАДОР. Кто за то, чтобы кумиром была названа МАРИЯ?! Прошу голосовать!

Опять световая пауза — и знакомая картина повторяется. Только синий шар перемещается к МАРИИ.

МАТАДОР. Рауль! (Световая пауза.) Роберто?! (Световая пауза.) Тонино?! (Световая пауза.)

Синий шар завершил путешествие по рукам ЛЮДЕЙ АРЕНЫ.

Голосование закончилось. ТОНИНО и РОБЕРТО надевают плащи.

Шары в раздражении разбросаны по арене.

МАТАДОР. Я очень сожалею, господа. (Панчо) Выборы — образец демократизма. Тебе не кажется, что и результат — образцовый? Так вот, слушайте, что я решил. Поскольку никто из кандидатов не набрал большинства голосов, достойнейшим будет признан сильнейший. Я повторяю — в расчёт принимаются только деловые качества. Роберто, принеси шпаги.

РОБЕРТО торопливо уходит, приносит на вытянутых руках две сверкающие шпаги. Одну из них Матадор небрежно бросает Орландо — тот её почтительно ловит. Вторую отдаёт Человеку с микрофоном.

МАТАДОР. Начнём! Добрый человек, хочешь стать матадором?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Я…

МАТАДОР. Быстро. Да или нет? Нечего глазеть по сторонам.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Я был бы счастлив…

МАТАДОР. Прекрасно. Убей быка!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Я… не умею.

МАТАДОР. Последний шанс. Сейчас — или никогда. Убей его! Ну?!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ растерянно вертит в руках шпагу.

МАТАДОР. Сейчас или никогда! На тебя смотрит нация. Одно мгновение — и ты её кумир. Ну?!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ медленно протягивает вперёд руку со шпагой. Рука дрожит, шпага ходуном ходит. Человек с микрофоном взмок от напряжения, лицо блестит от пота, глаза лихорадочно сверкают. Он поворачивается к ПАНЧО, осторожно начинает приближаться к нему. Ноги ступают вкрадчиво, будто танцуют: вперёд-назад, вперёд-назад.

Пляшут ноги. Мечется шпага. Насмешливо молчит МАТАДОР.

ПАНЧО покорно ждёт.

Три метра отделяют ПАНЧО от шпаги. Два. Один.

МАТАДОР. Бей!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ выбрасывает вперёд руку со шпагой. Мимо! Он падает, не удержавшись на ногах.

РЁВ ТОЛПЫ, слышен свист.

МАТАДОР. Следующий! Давай ты, Тонино!

ТОНИНО опрометью бросается к шпаге, поднимает её с песка. Решительно становится напротив быка, принимая вполне убедительную боевую позу. Удар! Шпага вонзается в плечо у самой шеи и застревает в теле Панчо.

ПАННО неподвижен.

ТОНИНО испуганно пятится.

МАТАДОР (хохочет). Что, Тонино? Он жив? Только кожу проткнул, и всё? От этого не умирают? Какая жалость? Следующий. Давай, Роберто.

РОБЕРТО. Я не хочу.

МАТАДОР. В чём дело?

РОБЕРТО. Мне это не нужно. Не хочу быть первым. Прекрасно чувствую себя четвёртым. МАТАДОР. Испугался?

РОБЕРТО. Да.

МАТАДОР. Врёшь. После моей смерти ты становишься третьим. Автоматически. Ещё одна смерть — и ты первый! Мария не в счёт. Ты самый молодой из нас — можешь потерпеть, пока мы передохнем, да?

РОБЕРТО. Да. А что, это неразумно?

МАТАДОР (расхохотавшись). Вполне. Но ударить тебе придётся.

РОБЕРТО. Пожалуйста. (Небрежно тычет шпагой и промахивается).

РАУЛЬ. Мазила.

РОБЕРТО. Тебе-то что?

РАУЛЬ. Ничего. Моя очередь?

МАТАДОР. Валяй.

РАУЛЬ. Я убью его.

МАТАДОР. Ого. Откуда такая прыть?

РАУЛЬ. Я убью его, хотя никогда не стану матадором. И вы это прекрасно знаете. МАТАДОР. Почему?

РАУЛЬ. Анкета не позволит.

МАТАДОР. Хватил через край. Ты же на арене? Хотя мы вспоминаем про твою анкету. РАУЛЬ. Для того и взяли. Нужен был раб. Преданный. Безропотный. Благодарный. Гениально решённый кадровый вопрос!

МАТАДОР (не без удовлетворения). А ты без комплексов!

РАУЛЬ долго готовится. Бьёт. Промахивается. Молча уходит. Становится лицом к стене. МАТАДОР. Мария!

МАРИЯ берёт шпагу двумя пальчиками, словно авторучку, с наивной грацией тычет шпагой в живот ПАНЧО. Шпага падает на песок. Мария улыбается публике, игриво уходит в сторону, раскачивая бёдрами.

МАТАДОР. Стоп. Тебе не надо.

ОРЛАНДО. Почему?

МАТАДОР. Я… верю, что ты это сделаешь. И, кроме того, все вышли из игры. Ты остался. Ты и есть достойнейший — так получается.

ТОНИНО. Дискриминация. Он тоже может промахнуться. Я возражаю!

МАТАДОР. Что ты расшумелся сегодня!

ТОНИНО. Я… Я… Что вы, я… я просто позволил себе… в некотором смысле… отчасти… образно говоря, возразить! Ведь Орландо… может промахнуться? Не исключено? МАТАДОР. Исключено.

ПАНЧО. Пусть бьёт! Пусть от тоже ударит…

МАТАДОР (шёпотом). Дурак, он убьёт тебя. Я сам учил его этому.

ПАНЧО. Пусть… бьёт…

МАТАДОР. Ты что? Эй… не надо так расстраиваться, малыш… с кем не бывает. Тебе пойдёт на пользу этот урок…

ПАННО. Пусть бьёт.

ТОНИНО. Это очень справедливый бык, господа. Он понимает, что демократия — это равные возможности для всех. И жертвует собой ради идеи. Он великий, героический бык. Поклянёмся, что имя его навсегда останется в наших сердцах…

ЛЮДИ АРЕНЫ. Клянёмся!

ТОНИНО. Спасибо, господа. Имя этого быка войдёт в учебники истории.

МАТАДОР (Панчо). Ну и дурак ты, братец. (Орландо, поморщившись.) Иди…

ОРЛАНДО становится в боевую стойку. Короткое точное движение — шпага застревает в плече Панчо, рядом с первой. ПАНЧО недвижим.

МАТАДОР. Промахнулся? Ты?

ТОНИНО (торжествующе). Ну, что я говорил!!

МАТАДОР подходит к ПАНЧО, осматривает шпагу. Усмехается.

МАТАДОР. Чистая работа. Только кожу поранил. Голубчик ты мой… Наследник трона… (Кричит) Оставил его! Для меня! Думаешь, он меня укокошит?! Да?! Ждёшь, ждёшь моей смерти? Уже три года рассказываешь на каждом углу, как меня продырявить — думаешь, не знаю? (Смеётся) Ай да молодец. Дипломат. Политик. Интриган. Прекрасная мысль, прекрасный поступок — достойные Цезаря. Всё рассчитал, а? И бык гениальный. И я — как всегда — пьян. Только не досчитал ты чуть-чуть, голубчик. Не досчитал! Меня не учёл! Меня. Слушайте все! Все сюда!

РЁВ ТОЛПЫ, приветствующий голос кумира.

МАТАДОР. Дамы и господа! Посмотрите сюда! Вам не кажется противоестественным демоническое стремление этих людей убить ни в чём не повинное существо — моего друга, между прочим. И за что? Из-за чего? Чтобы возвыситься. Какая яркая… живописная беспринципность… Дамы и господа! У всех у них была эта возможность — убить быка. Они воспользовались ею кто как сумел. Дамы и господа! Я хочу задать вам вопрос. У нас демократическое государство?

РЁВ ТОЛПЫ

МАТАДОР. Не слышу!

РЁВ ТОЛПЫ. Выделяется один-единственный голос, крикнувший «Да!»

МАТАДОР. Спасибо. Тогда я хочу задать вам второй вопрос. Почему у них должна быть возможность заколоть быка, а лучший бык отечества и мой друг лишён такой возможности? Разве это справедливо? Мы люди — и справедливость наше знамя. И потому, властью, данной мне вами и господом богом, объявляю: мини-коррида номер два. Или антикоррида. Бык, если ему угодно, сможет убить любого из них! Так же свободно и независимо, как любой из них мог убить его. Давай, малыш. Выбирай! (Подходит к ПАНЧО, осторожно трогает рукой шпаги.) Больно?

ПАНЧО. Не очень.

МАТАДОР. Пусть постоят немного? Пока кровь свернётся. А я перевяжу.

МАТАДОР вынимает из кармана разноцветные ленты и обматывает ими шпаги — они начинают напоминать бандерильи.

ПАНЧО. Похожи на крылья…

МАТАДОР. Прекрасная мысль, малыш. С их помощью действительно можно взлететь… на небо. Так кого же ты выбрал? Скажи, не томи публику! Публика жаждет узнать, кто насолил тебе больше других?

ПАННО молчит.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Простите, у меня предложение. Мини-коррида — великолепная идея. Новый шаг в развитии теории и практики корриды. Сегодня исторический день. Личность, убитая сегодня впервые свободным волеизъявлением быка, войдёт в историю. Это факт, господа, с ним надо считаться. Можем ли мы — перед лицом истории — позволить сегодня умереть кому-либо недостойному? Ведь он, наверное, будет похоронен в Пантеоне героев. Потому я предлагаю: достойного претендента для Пантеона надо выбрать научно и коллегиально. С горечью должен заметить: мои многочисленные пороки не позволяют мне даже мечтать о чести быть похороненным в Пантеоне. Если господа позволяет, об отдельных своих пороках я расскажу подробнее. Всего десять-пятнадцать минут…

ПАННО. Хватит…

МАТАДОР. Малыш, дай ему высказаться! Он прекрасно рассказывает анекдоты.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Господа, какую хронологию моих пороков вы предпочитаете: прямую или обратную?

ТОНИНО. Почему это он должен говорить первым? Мы все равны перед историей! Требую жребий!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Я возражаю. Заслуги перед ареной должны учитываться! Кто ты такой?!

ТОНИНО. А ты кто такой?!

РОБЕРТО. Победителя надо определять по росту. (Подмигивает Тонино; Роберто, Рауль и Тонино явно обладают преимуществом в росте.)

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Нет, по весу. Как в штанге!

РАУЛЬ. Ишь, нажрал брюхо — так уж и по весу!

МАРИЯ. Все вы дураки. Первой должна быть я. Женщину всегда пропускают вперёд!

ТОНИНО. Так иди. Иди к нему на рога первой. Мы тебя пропускаем!

МАРИЯ. Хам!

ТОНИНО. Шлюха!

МАРИЯ. От тебя воняет! Нужником!

ТОНИНО. Нужник закрывается на инвентаризацию! Посмотрим, как вы запоёте, господа!

Вдруг гаснет свет. В темноте слышен шелест листьев и журчание воды в ручье.

ПАНЧО. Эй… эй… Где ты?.. На небе? В земле… В воде. Слышишь меня?.. У всего на свете есть причина… Если тебя нет, значит, мир беспричинен? И тогда всё ложь — ложь вера, ложь добро, ложь разум?.. Эй… вселенская причина! Ты наслаждаешься при виде наших страданий? Ты садист?.. Мясники — апостолы твои на земле?..

Вспыхивает свет. Исчезают посторонние звуки.

ТОНИНО. Рехнулся!

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Надо отложить корриду. Бедный суслик…

РАУЛЬ, РОБЕРТО (хором). Доктора!

ОРЛАНДО. Че-пу-ха! (выбегает из круга, обнимает ПАНЧО за плечи.) Он здоров, как бык! Малыш, не давай себя в обиду. Они тебя в сумасшедший дом упекут. Посмотри на их рожи, разве можно им верить. (Шёпотом.) Помнишь, кто хотел тебя спасти? Я с тобой. Бери жирного, с МИКРОФОНОМ. В его брюхо легко попасть. Будет эффектно — поверь моему слову.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Что он там шепчет! Он ему в лапу даёт! Смотрите все — предлагает взятку! Подлец! В нашем демократическом государстве! Бейте его!

ОРЛАНДО выдёргивает из тела ПАННО бандерилью, которую сам когда-то воткнул. Лихорадочно срывает с неё разноцветные ленты. Принимает боевую стойку. Шпага свирепо мечется по арене.

ОРЛАНДО. Бейте меня! Смелее! Чего ждём? Вас же просят! Ну? Кто первый? (Человеку с микрофоном.) Ты?!

ОРЛАНДО бросается к ЧЕЛОВЕКУ С МИКРОФОНОМ, хватает его за шиворот, выволакивает на середину арены. Тот, как утопающий за соломинку, держится за шнур микрофона. ОРЛАНДО быстро вращает его на месте так, что шнур обматывает ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ от головы до ног. Опутаны руки, торс, ноги. Короткий пинок, ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ валится на песок, будто мешок с мукой. Облако пыли скрывает его.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Полиция! Полиция! Сюда! Хулиганство на арене!

Весёлый РЁВ ТОЛПЫ.

МАТАДОР хохочет во всё горло.

ОРЛАНДО. Следующий! Что же вы не торопитесь, господа неудавшиеся матадоры? Вперёд, спасители отечества! Я просто изнемогаю от желания быть избитым!

МАРИЯ. Бандит! (Бросается к ЧЕЛОВЕКУ С МИКРОФОНОМ. Утирает ему лицо, причитает.) Бедный, бедный мой. Сейчас, сейчас я помогу тебе… Они все ничтожества… Ногтя твоего не стоят. (Пытается размотать шнур, запутывается в нём сама, падает, копошится в песке, всё время бормоча)… Сейчас, сейчас, родной, подожди секундочку, сейчас я тебя успокою…

МАТАДОР. Вот это новость! (Не переставая смеяться.) Ай да пузырь! Смотри, как он её обработал! В рабочее время! В его-то годы! Богатырь! Сексуальная надежда нации!

Под эти слова ТОНИНО с криком хватает валяющуюся неподалёку лопату и бросается на ОРЛАНДО, ПЕРВОГО ЧЕЛОВЕКА АРЕНЫ. Драка. ОРЛАНДО фехтует, ТОНИНО размахивает лопатой, как дубиной, норовя раскроить Орландо череп. До черепа дотянуться ему не удаётся, но в один из моментов поединка он ударяет Орландо по ноге. Разорвано трико, хлещет кровь, Тонино победно кричит, подняв к небу руки с лопатой.

ТОНИНО. Я последний? Ты первый? Тебя первым и закопают!

ТОНИНО едва успевает произнести последнее слово, шпага ОРЛАНДО впивается ему в грудь, ТОНИНО удивлённо пятится к стене, роняет лопату. ОРЛАНДО бросается к РОБЕРТО и РАУЛЮ. РОБЕРТО спасается бегством. ОРЛАНДО гонится за ним по арене.

РАУЛЬ поднимает лопату, тут же получает удар шпагой, так и остаётся лежать с лопатой в руках.

РОБЕРТО и ОРЛАНДО носятся по арене. Взрываются под их ногами воздушные шары, оставшиеся от тайного голосования.

ТОНИНО (шепчет). Ах ты… гад… Разве это честно… Честно… (Умолкает навсегда.)

ПАНЧО (бросается к МАТАДОРУ). Остановите их! Они перебьют друг друга!

МАТАДОР (хохочет). Они борются за жизнь — единственное достойное человека занятие. (Шёпотом.) Погоди, самая гениальная шутка ещё впереди! Сейчас он их всех прикончит, тогда-то я ему и напомню, что по уговору одного из них должен убить ты. Поскольку больше некого, придётся убивать его!

ОРЛАНДО укладывает, наконец, РОБЕРТО, вытирает плащом кровь со шпаги, поднимает с песка разноцветные ленты бандерилий, перевязывает раненую ногу. Разноцветные банты свисают с бедра.

МАТАДОР (вопросительно кивает на МАРИЮ и ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ). Эти?

ОРЛАНДО. Оставлю для Панчо. Я не забыл уговора.

МАТАДОР. Молодец. (Насмешливо.) Далеко пойдёшь. (Хромает навстречу ОРЛАНДО.) Шпагу погнул?

ОРЛАНДО (испуганно). Нет.

МАТОДОР (властно). Покажи. (Берёт шпагу)… Ты, оказывается, талант… Как я раньше не замечал.

ОРЛАНДО (кричит в ужасе). Нет! Я не талант! Нет!

МАТАДОР. Не хочешь быть талантом?

ОРЛАНДО. Нет!!!

МАТАДОР. Правильно… Правильно мыслишь…

МАТАДОР равнодушно вертит в руках шпагу, отворачивается от ОРЛАНДО, словно собираясь идти к ПАНЧО. ОРЛАНДО облегчённо вздыхает, расслабляется и в это мгновение получает мастерский и неожиданный удар шпагой.

ОРЛАНДО. За… что…

Это его последние слова. ОРЛАНДО опускается на песок и замирает. Подброшенный в момент падения плечом ОРЛАНДО, взлетает воздушный шар. Опускается. Медленно катится по арене. Рядом копошатся МАРИЯ и ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ.

МАТАДОР (тихо и очень спокойно). Нации… не нужны таланты… Они её унижают. Что чувствует обыкновенный средний человек рядом с гением? Своё ничтожество. Больше гениев — больше людей ощущают свою неполноценность. Мне нужна крепкая, здоровая, уверенная в себе нация. Значит таланты вредны, я их уничтожаю. Это моё кредо.

ПАНЧО. Вы убийца!

МАТАДОР. Ты лучший из быков, которых я видел… Давай дружить с тобой… Моя дружба здорово облегчает жизнь — имей в виду. (В сторону МАРИИ и ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ.) Чего они там копошатся? Перепутали арену с кроватью? Смех… Кругом трупы, а им хоть бы что. Ну и арена у нас сегодня — морг. «Макбет», горы трупов. Измельчал народ, ох измельчал… Те за королевство дрались, а эти? Непонятые таланты. Если они подохли, а я жив, значит, я талантливее их, как ты считаешь, малыш?

ПАНЧО. Нации не нужны таланты…

МАТАДОР. Это верно. Кроме одного — меня… Ты меня презираешь? Ну, убей меня!!! Днём раньше, днём позже — какая разница… Все мы гости на этом празднике жизни. Не можешь? Дряблые вы все какие-то. Как старушечьи груди. Болтаетесь, а зачем — никому не понять.

ПАНЧО. Всего два часа назад я знал, зачем живу. Теперь не знаю… Я шёл к людям…

МАТАДОР. А пришёл на арену.

ПАНЧО. Я искал свободу…

МАТАДОР. Твоя свобода никому не нужна. И потом: свободный человек должен иметь право продавать свою свободу.

ПАНЧО. Так жить нельзя… Надо во что-то верить…

МАТАДОР. Придумай себе иллюзию. Например, любовь. Он любит её. Она любит его. (Кивает в сторону МАРИИ и ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ.) Они счастливы. Потом он перестаёт любить её, она перестаёт любить его — они несчастливы. И так далее. Ты любил когда-нибудь?

ПАНЧО. Да.

МАТАДОР. Кого?

ПАНЧО. Человека.

МАТАДОР. Твою корову так звали? Или ты опять мыслишь абстрактно? Я серьёзно спрашиваю. Ты… спал с кем-нибудь?

ПАННО. Быки не делают этого во сне.

МАТАДОР. Ты сведёшь меня с ума. Разве я непонятно спрашиваю?

ПАННО. Понятно. Что это меняет?

МАТАДОР. Отвечай на вопрос.

ПАННО. Нет. Я ни с кем и никогда не спаривался.

МАТАДОР. Значит, малыш, у тебя колоссальный резерв для поднятия настроения.

ПАННО. Издеваетесь…

МАТАДОР. Малыш… Просто всё это было уже до тебя. Все кончают одинаково. Телята, соски, пелёнки. Жить надо, значит, надо пахать. Чтоб пахать, надо тащить ярмо… Такая лёгкая удобная штука… Вроде шляпы. Надел и пошёл. И мысли как-то меняются… сами собой.

ПАННО. Отпустите меня…

МАТАДОР. Куда?

ПАННО. В горы. Я ужасно ошибался… Я искал счастья вне себя; а его надо искать в себе. В себе.

МАТАДОР (в смятении). Я ведь должен был убить тебя. Коррида есть коррида. Мертвы они, а ты жив… и будешь жить. Мне не простят этого. Ещё двадцать минут, кончится представление… И я всё потеряю… Всё, кроме твоей дружбы… Если и ты… покинешь меня… что мне останется в жизни. Шпага? Шпага… и одно мгновение страха…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (жалобно). Можно мне встать?

МАТАДОР (равнодушно). Вставай.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ кряхтя, поднимается, подаёт руку МАРИИ. Встаёт и она. Оба растерянно смотрят вокруг — будто только сейчас поняли, что произошло на арене. ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ не скрывает испуга. МАРИЯ равнодушно поправляет причёску.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Уже вечер… песок холодный… у меня радикулит… Я не осмеливался вам мешать, но радикулит… (Корчится, держась за спину.)

МАТАДОР. Ладно…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Что теперь будет?

МАТАДОР. Не знаю.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (в сторону публики). Они… молчат?

МАТАДОР. Молчат. И давно…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Они что-то задумали?

МАТАДОР. Не знаю.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Может, взять микрофон, отвлечь их немного… Сказать… что это несчастный случай… У Орландо инфаркт…

МАТАДОР. А Рауль и Роберто?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. У них… тоже инфаркт.

МАТАДОР. Какое редкое совпадение. Не поверят. Они всё видели.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Ну… то, что они видели… можно как-нибудь… интерпретировать.

МАТАДОР (равнодушно). Попробуй.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (находит в песке микрофон, отряхивает песчинки с фрака). Дамы и господа! Сегодня на арене произошло печальное событие. Наш любимец Орландо, играя любимую роль ПЕРВОГО ЧЕЛОВЕКА АРЕНЫ, скончался от инфаркта. И, к тому же, падая, бедняга свалился прямо на шпагу. В принципе это уже не имело никакого значения, но несколько обезобразило такой молодой и красивый труп.

РЁВ ТОЛПЫ, свист.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Вы мне верите, господа? Вы так далеко сидите, и некоторые подробности, не замеченные вами, естественно могли заронить в ваш мозг искру сомнения. Но я, господа, находясь в непосредственной близости…

РЁВ ТОЛПЫ, свист.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ испуганно оглядывается на МАТАДОРА. Тот безучастно сидит на песке, опустив руки.

ПАНЧО растерянно следит за происходящим. В глазах его тоска.

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Дамы и господа, вы знаете меня немало лет… Впервые…

РЁВ ТОЛПЫ, нарастающий свист. (Заглушают голос ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ.)

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (Матадору). Они не верят!

МАТАДОР. Я говорил…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Что же делать? Они убьют нас. Слышите, какой крик!

МАТАДОР. Не знаю.

МАРИЯ. Может, устроить сеанс стриптиза? Секс — довольно сильный раздражитель.

МАТАДОР. Бессмысленно. Они жаждут крови.

МАРИЯ. Я не хочу умирать! Я такая молодая! Смотрите, какое у меня тело. Разве можно его убивать? Может, меня… они не тронут?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Тебя-то как раз и тронут первой!

МАРИЯ. Придумайте что-нибудь! Я не хочу умирать. Вы мужчины! Я хочу выйти замуж, я ещё не была счастлива в любви.

МАТАДОР. Да заткнитесь, наконец!

РЁВ ТОЛПЫ, взрываются петарды, свист.

ПАНЧО. Они убьют… всех?

МАТАДОР. Ты же слышишь… С ними сейчас никто не справится. С ума посходили… Это они. Те, кого ты называешь добрыми.

ПАНЧО. Убейте меня. Это успокоит их?

МАТАДОР. Я не хочу тебя убить.

МАРИЯ. Почему? Разве это справедливо — трое должны умирать из-за одного? Разве это благородно с его стороны? И потом его всё равно убьют вместе с нами.

МАТАДОР. Он мой друг! Мы умрём вместе!

МАРИЯ. Ваш друг, вы и умирайте. При чём тут я? Я хочу выйти замуж!

МАТАДОР. Разговоры на эту тему закончены.

ПАНЧО. Я… Я прошу вас сделать это… Я всё равно не смогу жить… Я всё потерял сегодня, всё… Жизнь станет бессмысленной. Она уже бессмысленна… И разве нет в этом высшей свободы — свободы распорядиться жизнью?

МАТАДОР. Нет…

РЁВ ТОЛПЫ, грохот петард, свист.

МАРИЯ. Что же это? Они начали спускаться к арене! Смотрите, они идут, сейчас они войдут на арену!!! (Кричит.) Я не хочу умирать!!! Я хочу выйти замуж!!!

ПАНЧО. Я… я сделаю это сам.

МАТАДОР. Я запрещаю!

МАРИЯ (Панчо). Голубчик, к чему лишние разговоры, это совсем не больно — раз, и всё. Одна подруга мне рассказывала…

ПАННО подходит к лежащей на песке шпаге. Становится рядом с ней на колени. МАТАДОР отворачивается, закрывает глаза.

МАТАДОР. Я не могу запретить тебе распоряжаться твоей жизнью, но это глупость. Я, ничтожный старик, эта шлюха и этот пузатый оборотень — мы не достойны жизни. Мы должны умирать, слышишь! А такие, как ты — жить! Панчо, остановись!

ПАННО. Я ухожу… ухожу…

МАРИЯ. До свидания! До свидания, голубчик. Родина тебя не забудет.

ПАНЧО поднимает шпагу, упирает её рукояткой в песок, а остриём — в горло. Застывает.

МАТАДОР. Панчо… Я виноват перед тобой… Прости меня… Ты пришёл сюда молодым, уходишь стариком… Прости меня, Панчо…

ПАНЧО. Будь счастлива, Мария… Все мы гости на этом празднике жизни — так ты говорил. Я попал на чужой праздник… Бывают в жизни чужие праздники… Не хочу… пить чужое вино… за чужим столом… Чужие столы не приносят счастья… Я ухожу… Ухожу…

МАТАДОР. Панчо… ты был лучшим из всех, кого я знал на земле…

ПАНЧО. Спасибо…

ПАНЧО медленно, как вздох, опускается на шпагу. Замирает перед ней на коленях.

В тишине еле различимая плывёт музыка. Звон листьев на ДЕРЕВЕ и шелест РУЧЬЯ.

Тихо…

Сдавленный хрип вылетает из горла ПАНЧО…

И в тот же миг нечеловеческий, сатанинский визг оглашает арену. Это вопят ЛЮДИ АРЕНЫ — ОРЛАНДО, РАУЛЬ, РОБЕРТО. Они вскочили, мгновенно, как один, живые и невредимые.

Кричат: ОРЛАНДО, РАУЛЬ, РОБЕРТО. Кричат: МАРИЯ И ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ.

РЕВЁТ ТОЛПА.

В кольце ЛЮДЕЙ АРЕНЫ — умирающий ПАНЧО и МАТАДОР, подчёркнуто скромно раскланивающийся с публикой.

ОРЛАНДО (Тонино). Ну, ты сегодня был великолепен! Я уже с жизнью прощался под твоей лопатой!

ОРЛАНДО стаскивает с себя трико, всё в пятнах бутафорской крови, небрежно бросает МАРИИ. Она ловко ловит его на лету, посылает в ответ воздушный поцелуй.

ОРЛАНДО (Марии). Постираешь?

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ (Марии). Слушай, это просто свинство, щекотать меня, когда он взялся за шпагу! Ты же знаешь, что я боюсь щекотки!

МАТАДОР (грубо). Чего расшумелись? Забыли где находитесь?

ЛЮДИ АРЕНЫ испуганно умолкают. МАТАДОР подходит к ПАНЧО, останавливается рядом, касается его плеча.

МАТАДОР. Умираешь? А я ничего… живу…

ЧЕЛОВЕК С МИКРОФОНОМ. Дамы и господа! Соотечественники! Я поздравляю вас всех, кому выпало счастье видеть это божественное незабываемое зрелище. Тысяча девятьсот сорок седьмой бык кончил жизнь самоубийством на нашей арене. Перед нами гениальнейший из гениальных матадоров, ни разу не обагривший своих рук чужой кровью. Потомки по праву назовут его легендарным именем ЧЕЛОВЕКА С ЧИСТЫМИ РУКАМИ. Это он — великий и непревзойдённый — поднял корриду до невиданных прежде высот искусства. Да здравствует искусство, которое улучшает, украшает и возвышает действительность! Слава ЧЕЛОВЕКУ С ЧИСТЫМИ РУКАМИ! Слава! Слава! Слава!

Последние слова ЧЕЛОВЕКА С МИКРОФОНОМ тонут в РЁВЕ ТОЛПЫ.

Гремит марш. Улыбающиеся ЛЮДИ АРЕНЫ маршируют к выходу.

МАТАДОР не устает кланяться.

На арену летят кошельки, цветы, разноцветные ленты.

МАТАДОР стоит рядом с ПАНЧО. Левая рука МАТАДОРА небрежно опирается на склонённую голову ПАНЧО.

…И вдруг! Какое короткое, неожиданное, нелепое, неуловимое мгновение! Последнее, предсмертное усилие взметнуло голову ПАНЧО с торчащим из шеи клинком, МАТАДОР валится на грязный окровавленный песок. Он кричит — беззвучно разодрав рот, прижимает к животу руки — знакомое движение, будто руки пытаются удержать внутренности, выпадающие из растерзанного тела.

МАТАДОР. Что это… Почему? Они никогда не встают с колен. Они никогда не встают с колен!!!

Он падает. Судорога скручивает ноги. Розовая пена на губах. Смертельный хрип рвётся из горла.

МАТАДОР. Занимайте очередь, дамы и господа. Только в нашем ресторане: суп с клёцками из первого матадора отечества. Счастливая возможность — сожрать последний талант нации. Счастливая нация — больше никто не обременит её своей гениальностью… Время жить, и время умирать; время жить мясникам и умирать талантам. Как долго мы умираем. Панчо, как долго мы умираем… Неужели завтра — это вчера? Ты здорово меня продырявил, малыш… С таким брюхом приятно встречать светлое будущее. Мне холодно, Панчо… Согрей меня… Пожалуйста…

Ослепший, полумёртвый ПАНЧО ползёт к МАТАДОРУ. Ощупью находит его… Обнимает… Так обнимают ребёнка, когда хотят согреть…

МАТАДОР. Ты так добр ко мне… Я всю жизнь любил и ждал тебя… Кто ты?.. Скажи… Открой своё имя?..

1976

Новелла пятая. ВЕРСИЯ

Поезд шёл из Ленинграда в Вильнюс. Дело было зимой, в пору школьных каникул, когда вводятся так называемые дополнительные рейсы, позволяющие за не очень обременительную плату съездить всем классом в соседний город, прокатиться с песнями мимо разных достопримечательностей, вернуться назад неделю спустя и рассказать об испытанной радости в сочинении на вольную тему.

В дополнительные рейсы обычно посылаются резервные поезда, во все другие времена года доживающие свой век на запасных путях. Вагоны в таких поездах бывают настолько старыми, что кажутся пришедшими из другой эпохи. В вагонах этих всегда царит полумрак, усугубляемый очень тёмной, почти угольного цвета, мебелью и такой же отделкой стен; глаз, привыкший к неоновому освещению, слепнет в жёлтом тумане, расплывающемся вокруг запылённых электрических лампочек — одним словом, взойдя с перронной площадки в вагон резервного поезда, мгновенно попадаешь в атмосферу английского исторического детектива, снятого для кино много лет назад, наивного, неторопливого, пугающего достоверностью вещей и интерьеров.

Дети и командировочные радуются этим поездам — как радуются случайной удаче только дети и командировочные, потому что в такие внеплановые поезда легко достать билеты, избавившись от лишней нервотрёпки и множества бессмысленных и утомительных проблем.

Обслуживающий персонал резервного поезда радует глаз и примиряет со многими неудобствами — он обычно составляется из молодых проводников-стажёров: наивных, скромных, приветливых, слегка оглушённых романтикой дальних странствий и полувоенной красотой железнодорожной униформы; они доброжелательны, внимательны, послушны — и непривычной идеальностью своей рождают смутное уважение к себе и полутёмным доисторическим вагонам…

В вагоне, между тем, было холодно, и рыжеглазая проводница была в том неповинна — за осень и половину зимы вагон основательно промёрз, прогреть его — манипуляция на несколько суток, Аркадию Ильичу снова повезло — попал в первый рейс. А потому дымились губы, выдыхавшие дефицитное тепло, пар садился на сумеречные окна, замерзал, окна слепли, и сиреневая их слепота была подобна слепоте очков незрячего ребёнка, их печаль — под барабанный стук вагонных колёс — рождала в душе тревогу…

Попутчики — их было двое — по совету рыжеглазой проводницы обернулись одеялами и накрылись ватными матрасами, благо вагон был полупустой, а запрета на использование свободных матрасов не последовало. Горячий чай дымился на столе как подарок — или насмешка — судьбы, отдалённые множеством купейных перегородок звенели детские голоса…

— Вот вы говорите — человек… — неожиданно сказал попутчик, хотя Аркадий Ильич ему ничего не говорил — больше того, с самого момента посадки хранил благопристойное молчание.

— Вы извините меня, — сказал попутчик. — Я уже давно с вами разговариваю, у меня привычка такая, всё время с кем-то разговаривать — не всегда, правда, вслух. Но сейчас обстоятельства таковы, что говорить просто необходимо, иначе поездка окажется мучительной, а может быть, — и губительной для здоровья. Единственный выход — обмануть себя и время беседой, хорошо бы — интересной, но сам я говорю плохо, — скучно и очень книжно, вам совсем не обязательно терпеть меня, если вы не расположены — скажите сразу, я не обижусь…

— Ну что вы, — ответил Аркадий Ильич. — Рассказывайте, конечно. Вам в каком-то смысле даже повезло — я по характеру молчун и любитель послушать.

— Я заметил! — обрадованно сказал попутчик. — Вы всё время как будто вслушиваетесь во всё, что происходит вокруг вас! И как будто боитесь вмешательством своим нарушить естественный ход событий!.. Я это заметил, знаете ли, тоже, и прислушался и даже позавидовал: чёрт побери, в своём эгоцентризме мы так мало видим вокруг себя, а уж слышать — так просто почти ничего не слышим, а мир так звучен, так сладкозвучен…

Он на мгновение умолк и почему-то вздохнул.

— Так вот, вы говорите — человек… — повторил попутчик, и Аркадий Ильич кивнул, словно подтверждал, что он принимает правила игры, и с этой минуты несёт полную ответственность за эти, не принадлежащие ему слова.

— Мы, конечно, все согласны, — сказал попутчик, — что есть личности значительные, уникальные, можно сказать исторические. И есть мы — человеческий мусор, отходы истории, её питательная среда, которую, не задумываясь, поглощают, переваривают и, исторгают из себя те, кому предназначено судьбой. Нет, конечно, мы вполне разделяем господствующие теории о роли личности в истории, понимаем, что Историю творит Народ, но я имел в виду совсем другое, а именно — маленького человечка, такого вот заурядного, как вы и я — простите, не знаю вашего имени, но ваше путешествие в этом вагоне достаточно красноречиво повествует о вашей судьбе… Так вот, вы и я… Взятые в отдельности, со всей нашей заурядностью и посредственностью. Смешно говорю?! Вы улыбаетесь?! Да, конечно, смешно, я и сам понимаю, что смешно, я смеюсь, ведь смеюсь, да — и делаю это искренне, заметьте, искренне, но дело в том, что некоторое время назад вот в этих маленьких белых ручках просто лежала судьба человечества!..

Он неожиданно резко оборвал свой смех и уставился на вытянутые вперёд пухлые ладошки, светившиеся в сиреневом полумраке своей капризной белизной. Ладошки были маленькие, детские — именно детские, с по-детски обгрызанными ноготками, они завораживали своей кукольностью, которая, быть может, не таила бы в себе ничего необычного, если бы не странные слова о судьбе человечества!

Пухлые ладошки, слова — торопливые, сбивчивые, трепещущие на грани шёпота, — глаза, измученные, увлечённые нереальной, стремительно мчащейся воображаемой жизнью — всё это завораживало, сбивало мысли с их привычного круга, Аркадию Ильичу понадобилось определённое усилие воли, чтобы оттолкнуться, выскользнуть из их нежных щупальцев и вернуться к обычному — хотя теперь уже не совсем обычному! — расположению духа.

Напротив него сидел сумасшедший — это было понятно со всей определённостью. Непрерывный лабиринт слов, из которого он никак не мог выпутаться, блуждающая по губам полуулыбка, руки, живущие в бесконечной тревоге, — всё, всё свидетельствовало об этом. Аркадию Ильичу мгновенно стало жарко, он осторожно стащил с себя ватный матрас и сел, незаметно бросив взгляд на дверь: защёлка была поднята, дверь, в случае необходимости, можно было открыть рывком, одним движением.

Глаза попутчика вдруг угасли, он убрал руки под одеяло и, пряча глаза от Аркадия Ильича, прошептал:

— Не надо…

— Что не надо? — тихо спросил Аркадий Ильич.

— Не надо меня бояться, — сказал попутчик. — Не надо думать, что я сумасшедший… Я хотел немного вас развлечь… и только…

— Да-да, конечно, — излишне торопливо согласился Аркадий Ильич.

— Я не сумасшедший, — тихо сказал попутчик и после недолгого молчания снова медленно повторил, то ли сомневаясь, то ли размышляя. — Я не сумасшедший… В известном смысле… Я также не недоучка-изобретатель, изготовивший у себя на кухне нейтронную бомбу и закопавший её в огороде вместе с чертежами и расчётами…

Он снова замолчал, чему-то горько улыбаясь, потом сказал:

— Нет. Нет… Это всё не про меня. Хотя, я бы и не отказался что-нибудь изобрести, я не лишён тщеславия — как и все мы — но не дано, не дано. По причине — как уже было доложено — полной заурядности.

Последние слова он почти пропел. И ещё долго вслушивался в отзвуки ушедшего голоса, словно ожидал их возвращения.

— Извините меня, — сдержанно сказал Аркадий Ильич. — Я не хотел вас обидеть. Действительно… — выговорил он осторожно, — ваш способ общения выглядит не очень привычно, я человек обыденный, работаю на производстве, общаться с людьми искусства мне не приходилось, я привык, что люди, в большинстве своём, владеют собой — или если уж не владеют, то по простым, всем понятным причинам… Я немного растерялся… Вот и всё… Это была растерянность, растерянность, — а не страх. Честное слово…

— Спасибо, — сказал попутчик. Он выговорил слово благодарности глухо, с надрывом — казалось, собираясь разрыдаться, и Аркадий Ильич снова испугался, потому что не привык к подобным переменам настроения, если это и не сумасшествие, то уж нервное расстройство наверное, а впереди ночь и долгая дорога наедине в промёрзшем купе. В вагоне — дети, рыжеглазая девчонка-проводница и пионервожатая — рано располневшая особа в тренировочном костюме, такие обычно боятся собак, мышей и привидений, не говоря уже о сумасшедших.

— За что спасибо? — спросил Аркадий Ильич.

— За неправду, — сказал попутчик. — Честным словом прикрыли — значит грех на душу взяли. Ради меня. Спасибо. Вы добрый человек. Сколько вам лет?

— Тридцать один, — ответил Аркадий Ильич.

— Много… — сказал попутчик. Аркадий Ильич пожал плечами. Честно говоря, он не думал, что ему много лет.

— А мне сорок шесть, — сказал попутчик. — А выгляжу старше, верно? Но это потому, что мне так хочется. Я ведь мог покрасить волосы — и десять лет долой! На три рубля работы!

Он снова вытащил из-под одеяла свои карликовые ладони и уставился на них.

Молчал он довольно долго, позабыв, казалось, обо всём на свете, кроме десяти маленьких пальчиков, которые попеременно то сжимались в кулачки, то снова разжимались, побелев от напряжения.

— А вот скажите… — вдруг прошептал попутчик. — Вот скажите мне, пожалуйста… — При этом он так и не оторвал глаз от своих рук, но словно перестал видеть даже их, то есть и их тоже. Аркадию Ильичу на секунду почудилось, что незнакомец смотрит в самого себя. Огромные чёрные зрачки как бы приобрели способность обратного видения, и там внутри, в этой пугающей неизвестностью бездне, словно сидел маленький, игрушечно-маленький Аркадий Ильич — живой Аркадий Ильич, к которому и обращался незнакомец.

— Так вот скажите… — тихо продолжил попутчик. — Если бы вам вдруг сказали… Умри… И в момент твоей смерти человечество станет счастливым… Такова цена… В ту же секунду… На вечные времена! Счастливы! Все без исключения! Исчезнут войны, злоба, жестокость! Манна небесная дождём хлынет с неба! Не будет рабства! Трудов до кровавого пота! И всё в одну секунду, стоит тебе умереть, — как бы вы поступили, а?! Как?! Вот вы?! Заурядный человек, такой как я?! Работающий на производстве! Производство чего? Ничего! А? Как бы вы поступили, как?! Только правду, а? Правду для человечества! Нам ведь ни к чему обманывать друг друга — кто мы такие, чтоб обманывать друг друга?!

Его шёпот уже давно перешёл в крик, Аркадий Ильич перевёл дыхание — почему-то он затаил его и не дышал, казалось, целую вечность. Непослушный язык, шершавый, обезвоженный, прикоснулся к пересохшим губам.

— …А гарантии… — сказал Аркадий Ильич, справившись, наконец, с непокорными губами.

— Никаких гарантий, — жёстко и членораздельно произнёс попутчик. — В том-то и дело. Никаких гарантий. Шалость гения. Хочешь — верь, хочешь — нет!

Он смотрел в упор. Аркадий Ильич не мог оторваться от его завораживающего взгляда. Хотя где-то в глубине сознания пульсировала слабая мысль, похожая на последний уголёк гаснущего костра, что не надо смотреть в глаза, надо — на руки, глаза ничего дурного не сделают, вся опасность — в руках человеческих.

— Молчишь? Ну, молчи-молчи, — неожиданно грубо сказал попутчик. — Посмотри на свои ручки! Они у тебя тоже стали ма-а-аленькие! Как у карлика! Потому что ты сейчас тоже подержал в своих ладошечках судьбу человечества! Одну секундочку подержал! Пока думал, что отвечать. Да или нет…

Аркадий Ильич почувствовал непреодолимое желание вытащить руки из-под одеяла и посмотреть на них. Это было смешное, наивное, нелепое желание, он отбросил его, едва возникшее, но какое-то седьмое или восьмое чувство, доселе неведомое, странным рентгеном тут же высветило руки, скрытые матрасом и одеялом, — высветило их детскую припухлость, белизну, игрушечность. Аркадий Ильич вздрогнул, торопливо сжал пальцы в кулаки, торопясь ощутить привычную ударную силу — сжатия не получилось, пальчики сложились нежно, обессиленно и томно, их липкая водянистость вызвала тошноту.

Нервическая атмосфера, которую, видимо, всегда создавал вокруг себя случайный попутчик, плотным облаком заполнила пространство купе. В этом облаке невозможное казалось возможным, слово было равноценно поступку, взгляд — движению, ощущение скорости стало вдруг необыкновенно острым: казалось, не поезд их мчит в ночи — а именно облако, стремительное и неумолимое, несёт куда-то и их, и огромный поезд. А незнакомец снова ушёл в себя, он, зарыв лицо в согнутые колени, издавал непонятные звуки, напоминавшие бормотание, плач, молитву, различить нельзя было ни одного слова — только непрерывный изнуряющий звук, иногда похожий на стон, иногда — на смех — доносился из полуосвещённого угла… Аркадий Ильич вдруг почувствовал, что душа его полностью отдана во власть этих звуков, что он уже не принадлежит себе и странные незримые нити, принявшие форму звуков, пронизали воздух, опутали руки, ноги, лицо, живот — и сейчас сжимают тело с нечеловеческой силой, превращая его в безвольный кокон, немой и послушный чужой воле.

Надо было уходить от этой воли, сорвать с себя её пульсирующий ореол, Аркадий Ильич рванулся вперёд — но это ему только показалось, что он рванулся — на самом деле он что-то хрипло прошептал и съёжился в своём углу — при этом ощущение, что он встал и идёт прочь из купе, было полным, он словно видел самого себя со стороны идущим по коридору — мимо пробегали пионеры — входящим в туалет, возвращающимся. Вернувшись, тот, другой Аркадий Ильич сел рядом на полку, потом придвинулся — и раздвоенность исчезла. Аркадий Ильич засмеялся. Тот, другой, передвигался в пространстве легко и невесомо, его прозрачная грациозность дарила ощущение полного физического счастья, стало прекрасно и легко — Аркадий Ильич рассмеялся от счастья. Он снова рванулся вперёд — не веря себе, желая испытать это снова, вышел в коридор, двинулся в другую сторону, попросил чаю у рыжеглазой проводницы — и она принесла чай, поставила его на столик, улыбнулась…

Чай дымился… Он дымился, как ствол орудия после многотонного выстрела. Белый дым был ярок. Глаза пристроились к нему и перестали вовсе различать всё другое. Темнота окружала белый дым. Он рождался и умирал, свершая в темноте свой причудливый — предсмертный — танец.

— Вот… — раздался в темноте хриплый голос попутчика. — Это… он сделал со мной…

— Кто? — спросил Аркадий Ильич.

— ОН, — повторил попутчик, не называя имени, но Аркадий Ильич физически почувствовал, что произнесённое слово составлено из одних заглавных букв.

В одну секунду всё странным образом переменилось. Словно дурман рассеялся. Или зажёгся свет — хотя ни того, ни другого не произошло. Необъятное пространство вагона снова сузилось до размеров купе. Дребезжал пустой стакан в цинковом подстаканнике. Вылупились из темноты синие стены, выкрашенные масляной краской с подтёками; чёрного дерева полки, безжалостно обглоданные временем; грубое чугунное литьё рукояток, окантовок, упорных конструкций стола и диванов…

Попутчик говорил отрывисто, несвязно — но Аркадий Ильич прекрасно понимал его, понимал каждое его желание, воплощённое в слово — с радостным удивлением он отметил это своё понимание, — и ощущение полной свободы, свободы тела и души, невесть откуда возникшее. Он снова всё чувствовал: холод, жажду, неудобство деревянной полки, жёсткость и тяжесть ватного матраса, боль в коленке подвёрнутой ноги. Он радовался прежним ощущениям, как радуются друзьям детства после многих лет разлуки, когда всё кажется счастьем — всё, и прежние страдания, и прежняя печаль.

— Что это было? — тихо спросил Аркадий Ильич. Ему было приятно жить, говорить, улыбаться в своём новом качестве, он был благодарен человеку, введшему его в этот странный лабиринт, он благодарил его доверчивой, почти детской улыбкой. Очень осторожно, стараясь по возможности быть незаметным, он высвободил руки из-под одеяла и матраса — и бросил на них короткий, но испытующий взгляд.

— Что это было? — повторил он, ещё раз улыбнувшись, — на этот раз своим рукам, гибким, упругим рукам волейболиста.

— Фокус, — ответил попутчик со странной усмешкой. И повторил чуть слышно: — Фокус.

— А кто такой он, — осторожно спросил Аркадий Ильич. — Как его звали?..

— Не знаю, — сказал попутчик. — У него не было имени. Скорее всего он был сумасшедшим. Уже много лет подряд я говорю себе, что он был сумасшедшим. Я хочу, чтоб он был сумасшедшим!!! — прошептал попутчик с неожиданной страстью.

— Вы умеете воображать? — спросил он после долгого молчания. Аркадий Ильич неопределённо пожал плечами.

— Тогда вообразите себе лето, — сказал попутчик. — Капризное прибалтийское лето. Капризное и ласковое, как ребёнок. Или женщина, которую любишь…

Едва заметный акцент послышался в его голосе, когда он заговорил о любви. Аркадий Ильич не понял, какой именно акцент — попутчик свободно и независимо распоряжался русским языком, но лёгкий акцент пронёсся как дуновение ветерка, как воспоминание о детстве — и это напоминание о детстве сильнее многих доказательств вдруг уверило Аркадия Ильича в том, что его ждёт история правдивая и искренняя — разумеется, в той мере, в которой доступны человеку правда и искренность.

— Я долго был несчастлив в любви. Есть такая форма несчастья, которая очень похожа на счастье. Когда человек счастлив своим невежеством. Незнанием своим счастлив. Наверно не было бы нужды разбираться во всём этом — в конце концов, кому какое дело, что примиряет человека с жизнью, знание или заблуждение — если бы коварное счастье этого рода не было похоже на мину замедленного действия: рано или поздно наступает взрыв, осколки былого спокойствия взлетают в воздух, окружённые облаком разлетающихся мыслей, их замедленный беззвучный полёт потрясает тебя, сбивает с ног, оглушает — при этом ты остаёшься жив, но ты контужен, трепетные каналы, по которым ты общался с миром — блокированы, ты искалечен, ты находишь в себе силы и поднимаешься на ноги, но это уже не те ноги, к которым ты привык — лёгкие и послушные, — это протезы, скрипучие неловкие протезы, имя которым тоска и обида. Говорить об этом стыдно, ты молчишь, делаешь вид, будто всё в порядке — всё действительно в полном порядке, жизнь владеет своим ремеслом — протезы сработаны на славу, в них можно танцевать и играть в футбол, бегать от инфаркта, лазить по горам и путешествовать — вот только глухая тоска, что делать с ней? Она ищет тебя и находит всюду, куда бы ни умчали тебя путешествия, танцы и игры. Ты становишься нервен и суетлив, завистлив и злобен — мелко, беспомощно злобен — а тоска безжалостна, она пытает тебя с ленивым постоянством… Тоска по истинному, настоящему. Тоска по нежности… Весь ужас в том, что поставить диагноз самому себе невозможно, диагноз ставят люди, окружающие тебя. Диагноз всегда фальшив, потому что мины твоего несчастья взрываются бесшумно, незаметно для других — а значит все несправедливы к тебе, ты отвечаешь им ненавистью, скрытой, тоже несправедливой, и оттого ещё более мучительной. И только мать знает всё про тебя, твои невидимые войны понятны ей, она несёт тебе свою, материнскую, нежность — другой ведь нет — но нельзя заменить того, что нельзя заменить…

Я стал преступником. Я стал уничтожать всё живое вокруг себя. Дня не проходило без убийства. Я убивал искренность, доброту, веру в торжество справедливости, я убивал в других людях всё, во что не верил сам — и наслаждался этим. Жизнь бессмысленна. Она бессмысленна по своим целям, методам и результатам — я понял это и бросал своё знание в мир пригоршнями отравленных зёрен. Люди вокруг меня умирали, и, умирая, становились подобными мне. Я наслаждался их бессилием и бесконечной властью своего знания.

Живописная деталь. Которую наверно нужно припомнить для полноты картины. Они все очень трудно умирали. Они умирали, мучаясь и проклиная меня. И делали это потому, что не хотели моего знания. Они теряли заблуждение болезненно и гневно, как невинность, и даже вздоха благодарности мне не довелось услышать.

Во всём этом была смертельная опасность для меня самого — но я не замечал её, влекомый энергией заблуждения. В чём опасность, спросите вы? Она проста, как варёная луковица. Жизнь бросила мне эту луковицу в лицо и в очередной раз рассмеялась. Потому что первый же человек, сказавший мне слова благодарности за всё это, оказался сильнее меня и обрёк меня на рабство.

Смешно? Да, вы правы, это была женщина. Она, единственная, шла на смерть со счастливым лицом, потому что верила мне, и эта вера была ей дороже и нужней, чем жизнь в счастливом пространстве заблуждения.

Я украл её. Я выкрал её у самого себя и спас ей жизнь. Я растоптал свою мантию и чёрную велюровую шляпу, в провинциальном универмаге я купил костюм с жилеткой и пижаму в голубую полоску, я попросил прощения у всех, кого заставил страдать — меня никто не простил, — но я не отчаялся, потому что знал, что буду упрям в своём терпении и добродетели.

Именно тогда я во второй раз стал преступником. Ибо всё мёртвое в нашей с ней жизни было законным, а всё живое — стояло вне закона. Я был женат, и она была замужем, и были дети, зачатые во лжи, и было мгновение истины, которое осветило всю нашу прежнюю жизнь — её и мою — и оправдало всё, ибо такова была цена… И мы, восставшие против лжи, вдруг оказались погружёнными в эту ложь по самые уши… Ибо не так-то просто преступить Закон.

Наступили времена «подполья», иносказаний, паролей и явочных квартир. Жизнь преисполнилась тайных радостей, они составили её смысл и существо. Нас опьяняло безумство риска, мы отдавались власти страха и наслаждения одновременно, ощущение опасности обрамляло наши встречи, как вуаль — лицо незнакомки — её обманчивая тень возбуждала воображение, наделяла тайным смыслом черты обыденности — и жажда, воспалённая жажда свободы снилась нам по ночам…

Вот тогда мы и задумали побег! Романтика чёрных плащей и верёвочных лестниц будоражила умы разнообразными планами, один фантастичнее другого — пока, наконец, наиболее простой и доступный не был осуществлён, и мы умчались из города в отдалённую глухую деревню. Название её звучало как боевой клич, как магический шифр к долгожданным вратам рая. Мы повторяли его на разные лады, как песню, как заклинание, пока машина мчалась по загородному шоссе навстречу судьбе.

Потом была чаша стыда, огромная, полновесная, заполненная до краёв, которую пришлось испить, пока мы шатались по деревне, в поисках жилья. Деревня была зажиточная, холёная, светящаяся своим кирпично-черепичным самодовольством, хитроглазые хозяева в меховых жилетках долго смотрели нам в глаза, ничего не спрашивая и всё о нас зная. Мы краснели от унижения, многократно, десятки раз излагая нашу просьбу, и всюду натыкались на осторожный вежливый отказ. Это был солнечный, пыльный, счастливый мир откормленных поросят, сонных индюков, довольства и благоразумия — и не было в нём ничего противоестественнее нас и наших верёвочных лестниц, спрятанных в командировочных чемоданах. Не знаю, за кого нас принимали: за американских шпионов или ревизоров ОБХСС, но только они отторгали нас, как чужеродную ткань — эти черепичные крыши, яркие своей праздничной новизной.

Мы устали; болели ноги в модельной обуви, не приученные к пешей ходьбе; день клонился к вечеру; хотелось пить и плакать — два взрослых человека, молодых, здоровых, красивых, с европейскими взглядами на мораль сидели на кладке почерневших досок и искренне мечтали, как о пределе всех желаний, о третьеразрядной гостинице без удобств, где поселяют, не спрашивая паспортов.

Потом кто-то сжалился над нами и посоветовал сходить на Татарский Хутор, там, по слухам, в огромном пустом доме, жил одинокий старик-отшельник. Это далеко, на другой стороне озера, сказали нам, там, где к озеру вплотную подступил девственный сосновый бор, но старик чудной, а дом огромный — отчего не попытать счастья? И мы поплелись по просёлочной дороге берегом озера.

Отчего хутор, стоявший посреди исконной Литовской земли, прозвали Татарским, можно было только догадываться, ничего восточного не было и в старике, который встретил нас, едва мы подошли к хутору. Абсолютно обыкновенный старик, голубоглазый, седоволосый, одетый в обычные для этих мест галифе и куртку из грубой домотканой материи. Говорил он тихо, смотрел скучно, взять нас на постой согласился сразу, без особого восторга, но и не испытывая к нам неприязни. Кивнул головой и пошёл в дом, пригласив идти следом. Удивил нас павлин, разгуливавший по двору — скажем прямо, не самая привычная птица для центральных районов Литвы. Вот и разгадка, решили мы: павлин — экзотика — Бахчисарай — Татарский Хутор.

Я забыл упомянуть одну деталь. Когда мы попросили деревенского мальчишку проводить нас на хутор, он торопливо и твёрдо отказался. Испуга не было, нет, испуга не было, но ответ явно был заготовлен заранее, но мы не обратили на это внимания — причиной торопливого нежелания мальчика сочли себя, а не хутор, и позабыли о нём.

Дом действительно был огромен — внутри он даже казался больше, чем снаружи. Солнце село, в доме было сумеречно, от усталости слипались глаза и подкашивались ноги, старик указал нам комнату, мы вошли в неё и через минуту уже спали на огромной двуспальной кровати — размеры и удобство которой мы успели отметить с удивлением и радостью.

Кровать была застелена кружевным ароматным бельём, свежим, белоснежным — так, словно нас ждали…

…Проснулись мы поздно, и пробуждение наше я не отнесу к разряду событий заурядных. Потому что был день, светило солнце, яркий свет дня заполнял комнату, которую мы заняли в полумраке — возглас изумления наши уста исторгли одновременно, стоило нам оторваться друг от друга и уделить частицу внимания окружающему миру.

Нет, я не оговорился! Это действительно был мир! Тем более ошеломляющий, что ничего даже подобного нельзя было ожидать на заброшенном лесном хуторе.

Кровать, на которой мы лежали, была достойна лучших музеев мира. Золочёное дерево, покрытое филигранной резьбой, искрилось на солнце, амуры, купидоны, венеры резвились на его поверхности, образуя своими телами воздушный узор, прелестные кудрявые головки, полные лукавой надменности, исчезали в гирляндах фантастических цветов, они струились по обеим спинкам, взбегали вверх по витым колонкам балдахина и исчезали в торжественных складках шёлковой драпировки. В наше замечательное время можно украсть что угодно и откуда угодно — но есть пределы! Чисто психологические пределы! Из-за которых невозможно организовать подобную кровать из Лувра, с тем, чтобы поместить её на заброшенном Татарском Хуторе посреди сосновой литовской сельвы. Мы молчали в изумлении, пока я не высказался, как мне казалось, достаточно убедительно:

— Копия, — сказал я. — Старик — умелец! Золотые руки! Сидит на своём хуторе, режет деревяшечки, красит их бронзовой краской… Потом приезжают снобы, платят сумасшедшие деньги и увозят…

Я приподнялся с подушки и вынужден был прекратить свой восторженный монолог. Рядом с кроватью стояла бронзовая тележка не менее антикварной работы, уставленная редкой красоты посудой. Кувшин был наполнен вином, вазы — фруктами. Вот фрукты меня привели в недоумение, потому что видел я их только на картинках и представить себе не мог, что подобные вещи могут быть приобретены в деревенском продмаге. Фруктов было множество, кроме ананасов и винограда, я даже и назвать ничего не мог — восхитительный натюрморт, достойный кисти великих фламандцев, украшал нашу новую спальню — и не было никаких сомнений, что он выставлен для нас.

— Как ты думаешь?.. — растерянно спросил я. — Это… настоящее?

— Сейчас узнаем! — со смехом ответила Ева и надкусила грушу. Янтарный сок оросил её губы, густой и сладкий даже на вид. Она слизнула его и улыбнулась, но я не стал улыбаться в ответ.

— Послушай, — сказал я. — Ты думаешь, у нас хватит на всё это денег?

Да, я испугался! А вы бы не испугались, мой случайный попутчик?! Случалось ли вам видеть в деревенском доме с бревенчатыми стенами, где пересохший мох и пакля торчат из щелей, а следы топора заменяют штукатурку и обои — случалось ли вам в таком доме видеть антикварную мебель семнадцатого века, византийское стекло эпохи христианских гонений и рядом со всем этим — двухэтажный американский холодильник с баром, в котором смеху ради выставлены двенадцать сортов коньяка — и все французские??! Когда-нибудь, если мы выйдем живыми из этого омерзительного вагона, я расскажу вам о содержимом холодильника! Потому что говорить о нём натощак — дело, опасное для жизни!

Я стоял голый, испуганный посредине этой роскошной комнаты, на персидском ковре, уложенном прямо на земляной пол, — стоял и дрожал. Что делать, я не привык к роскоши, я попросту боюсь её! Я с детства — и на всю жизнь — усвоил простую истину, что чрезмерная роскошь — всегда следствие преступления: в лучшем случае уголовного, в худшем — политического! Так я воспитан! И мне нравится моё воспитание!

Но Ева…

Ева…

Она смотрела на меня с улыбкой, и терпкий сок граната растекался по её губам. Капли рубинового сока скользили по её груди, пачкали простынь, наволочку — меня всегда восхищали её врождённое презрение к вещам и аристократическая убеждённость в примате своих прихотей над материей любой ценности.

— Иди сюда, — прошептала Ева. — Не надо бояться быть счастливым…

Дом был пуст. Когда мы оделись и вышли из комнаты, мы не нашли в нём ни одной живой души кроме сумасшедшего павлина, разгуливавшего по двору в сопровождении почётного эскорта кур-пеструшек. Во всех других комнатах дома царили пустота и уныние. Старик куда-то запропастился.

Рядом со спальней, правда, мы обнаружили туалетную комнату. Посреди неё стояла ванна из розового мрамора. На стенах серебристо мерцали венецианские зеркала. Массивный бронзовый кран, стоило прикоснуться к ручке, излил на поверхность мрамора тёплую голубоватую воду. Кран был привинчен прямо к бревну, одному из тех, что составляли сруб. Бронза крана подозрительно ярко сияла, но я не разрешил себе продолжить размышления в этом направлении. С меня было достаточно розового мрамора!

Что я действительно сделал — так это обследовал стену, на которой был укреплён кран. Стена была наружная. Я не поленился выйти во двор и внимательно её осмотрел.

Водопроводной подводки к стене не было. Да и откуда ей было взяться посреди дремучего соснового бора?

Вернувшись, я специально открыл кран и долго ждал, пока стечёт вода из потайного резервуарчика, устроенного для розыгрыша друзей. Вода текла, пока мне не надоело — а это длилось по меньшей мере минут двадцать. Как это ни нелепо, я должен был признать, что горячая и холодная вода текут из ниоткуда.

— Я хочу принять ванну, — сказала Ева.

Она испытывала истинное наслаждение от всего того, что приводило меня в ужас. Причём делала это искренне, ни в чём не было желания унизить меня или обидеть. Её действительно радовали розовая ванна и золотой кран! В каком-то смысле её можно было понять… В кои-то веки… Любящая женщина совершенно теряет чувство опасности — вы этого не замечали?

Над розовой ванной клубился розовый пар, диким голосом кричал во дворе сумасшедший павлин…

— Почему ты не бреешься? — весело спросила Ева. — Ты по утрам такой колючий!..

Она лежала, разнеженная, в тёплой мраморной ладони, розовая вода плескалась у самых её губ, длинные волосы, словно золотистые сказочные водоросли, плыли, извиваясь, по поверхности воды…

Из сумрака венецианской амальгамы на меня смотрел мрачный тип, небритый, с больными перепуганными глазами. Я уже знал, что эта история плохо кончится, но странная апатия вдруг овладела мной. Горячий, расслабляющий пар… волосы-водоросли на розовом мраморе…

Мы позавтракали — завтрак ждал нас в комнате: скромный, но — продолжая традиции этого дома — достаточно изысканный. Свежее кокосовое молоко, прекрасный кофе, устрицы с молодым фалернским вином, тонкие ломтики незнакомой рыбы…

Тут я впервые заподозрил, что мы стали жертвами какого-то чудовищного психического эксперимента. То есть, я понимал: вещи, окружающие меня, не могут существовать в природе — я имею в виду скромную непритязательную природу средней Литвы — и тем не менее я их видел, ощущал, обонял! Я их мог трогать и даже есть, чёрт подери! Галлюцинации были настолько убедительны, насколько реальна сама природа — и они были групповыми! — потому что Ева видела, чувствовала, осязала то же самое, что и я!

Когда я это понял, мысли о немедленном бегстве показались бессмысленными и наивными: бегство должно было спасти наши тела — но ведь не было никаких гарантий, что мы верно понимаем, что же на самом деле происходит сейчас с нашими телами и где они сейчас находятся?! И даже, если наши ощущения реальны, — что произойдёт с нами, когда галлюцинации закончатся, и освободимся ли мы от них вовсе без участия той злой или доброй воли, которая ввергла нас во всё это?!

— Ну конечно, — сказала Ева. — Я ведь говорила тебе, ты зря не принял ванну. Я никогда не чувствовала такой воды, уверяю тебя, она как будто целует тело, струится вдоль него тёплыми бисерными ручейками и так ласкает кожу, что хочется умереть от счастья — я даже испугалась. Может быть, это живая вода? Посмотри на меня, я не помолодела?

Она действительно помолодела, факт был налицо, но я склонен был объяснять это совершенно иными, вполне реальными причинами, имя которым — комфорт. Хотел бы я видеть женщину, которая не помолодела бы в таких условиях! Восторг, светящийся в глазах женщины, убирает с её лица по меньшей мере десять лет — а Ева просто сияла от восторга всё это утро, чёрт побери! Чёрт побери… Вода, которая течёт из ниоткуда, может оказаться и живой, она может быть шампанским, розовым маслом, серной кислотой — она может быть чем угодно, чёрт побери, если человек сходит с ума!!!

— Знаешь что, — сказал я Еве. — Если это всё действительно так, и нас сейчас рассматривают в микроскоп, как две инфузории, помещённые в этот мещанский комфортабельный бульон, единственное, что нам остаётся, — это хранить достоинство. Что бы ни произошло — хранить достоинство! Ты мне обещаешь?!

— Обещаю, — торопливо сказала Ева. — Ты из-за всех своих ужасов не целовал меня уже целую вечность. Можно я выпрошу у тебя какой-нибудь старенький ненужный поцелуй? Подари мне его, если не жалко!..

…Я любил её, и был велик в своей любви в тот день! Я помню торжество этой великой силы, помню её титаническую подъёмную мощь, рождённую смешением величия и нежности. Она вознесла нас, грохоча и изливаясь огнём, в пространство невесомости, и там, в этом безмолвном пространстве, я увидел мерцающий свет. Это был свет благодарности, он заполнил пустоту, где доселе царствовал страх — один только страх…

Да-да, мой милый попутчик, я был там и здесь, я существовал в двух пространствах, я спал и летал одновременно, и всё, что я знал о себе, было больше ощущения, больше понимания — это было прикосновение, понимаете?!

— Прикосновение… к чему?.. — хриплым шёпотом спросил Аркадий Ильич.

— Не знаю… — сказал попутчик. — К себе…

— Потом наступил сон, мы спали долго, до самых сумерек. Дом был молчалив и осторожен, ни единый чужеродный звук не тревожил нас, даже сумасшедший павлин куда-то пропал, нас окружало мёртвое безмолвие — нужное лишь для того, чтобы мы слышали самих себя: своё дыхание, шорохи сердца, шелест струящейся жизни…

Шаги старика вплелись в это безмолвие вкрадчиво и осторожно, они возникли и стали приближаться к нам, пульсируя на скрипучих половицах. Потом отворилась дверь, медленно, чуть слышно поскрипывая; она раскрывалась плавно, легко, словно незримая рука отодвигала бесшумный таинственный занавес. В дверном проёме стоял старик со свечой в руке, пламя свечи трепетало, старик был неподвижен. Ночная темнота висела за его плечами словно траурный креп.

— Вам… хорошо? — спросил он свистящим шёпотом, так, будто голос его от долгого молчания потерял силу и звонкость.

— Хорошо, — прошептал я, не отрывая глаз от маленького лица, обрамлённого седой вьющейся бородкой.

— Есть хочется, — сказала Ева.

— Холодильник… — прошептал старик, — к вашим услугам… — И я обратил внимание, что пламя свечи не чувствовало его слов, хотя он держал свечу у самого лица. Как будто он не выдыхал слова, а рождал их совсем иным, непонятным образом.

— Нам неловко… — сказал я. — И потом, деньги… У нас их немного…

— Всё бесплатно… — прошептал старик. — Бесплатно… и ловко… Отдыхайте…

— Мы искали вас, — сказал я. — И не нашли.

— Зачем меня искать… — сказал старик. — Не надо меня искать… Не надо тратить на меня время… Живите…

Он повернулся и пошёл прочь по коридору. Отблеск свечи ещё долго жил в дверном проёме, становясь всё меньше ростом, пока не исчез совсем…

Лицо у старика было смешное, почти детское. Очевидно из-за отсутствия зубов, бледные губы складывались совсем по-младенчески и всё время улыбались поверх короткой шкиперской бородки.

— Интересный старикашка, — сказала Ева и ткнулась тёплым носом мне в плечо, засыпая.

— Сколько можно спать, — недовольно сказал я. — С утра храпим. А вокруг чёрт-те что творится.

— Если б ты знал, сколько я в своей жизни не доспала, — уже сквозь сон сладко выдохнула Ева. — В шесть утра… встаю… завтрак… ребёнок в школу… троллейбус… работа… опять троллейбус… магазин… магазин… магазин…

Она спала.

Я осторожно выпростал руку из-под её головы и встал.

Галлюциногенные средства, под воздействием которых мы явно находились, могли быть введены в организм двояко: либо через пищу, либо в виде инъекции. Газо-дыхательный способ следовало исключить полностью хотя бы потому, что комната не была изолирована, легко проветривалась, и такая форма постановки эксперимента серьёзного экспериментатора удовлетворить не могла. Что мы имеем дело с серьёзным экспериментатором, мне уже было ясно. Конечно же, смешной старикашка — клерк, пешка в чьих-то опытных руках, в лучшем случае — наблюдатель. Хотя я не сомневался, что, при современном уровне развития техники, наблюдение за нами организовано блестяще, днём и ночью — старикашка, скорее всего, тоже участник эксперимента, его необходимый компонент, работающий на общую психическую атмосферу.

Инъекции, незаметно для нас, можно было сделать лишь во сне — от этого я легко мог нас обезопасить, проведя ночь без сна.

Еду просто следовало выбросить, что я и сделал, опустошив холодильник до уровня предпродажной готовности, после чего спокойно улёгся в постель.

Я понимал: бороться с организаторами эксперимента мы с Евой не в силах — их технические возможности практически безграничны, судя по происходящему. Я хотел только одного — заставить их обнаружить себя. И обнаружив — выяснить намерения.

Вооружённый такой спасительной идеей, я принялся бодрствовать. Поначалу мне это удавалось легко, к утру стало труднее, борьба со сном пошла мучительнее, злее: глаза слипались, голову обволакивал туман, воля слабела, таяла, вдруг покидала меня вовсе, превращаясь в размалёванного паяца — он кривлялся передо мной, издавая нежные, коварные, усыпляющие стоны — но я не поддавался, таращил глаза, разрывал ногтями кожу на ладонях, бегал по комнате, одних приседаний сделал две с половиной тысячи. Я не сдался — за исключением, быть может, долей секунд, когда глаза всё-таки закрывались, но этого времени явно было недостаточно для человека, который должен был по меньшей мере войти и выйти из комнаты.

Под утро я сидел в кресле, изнурённый, липкий от пота, злой — но непобеждённый.

Ева проснулась счастливая, довольная. Она улыбнулась, прежде чем раскрыла глаза, позвала меня, я отозвался.

— Я пить хочу, — сказала Ева, изображая капризного ребёнка. Она часто кого-нибудь изображала, просто так, чтоб веселее было жить.

— Пить нечего, — хмуро сказал я. — Нас сняли с довольствия.

— А холодильник?! — рассмеялась Ева.

— Пуст, — сказал я. И чтоб не быть голословным, встал и широким жестом отворил белоснежную дверцу.

С усталой усмешкой я следил за Евой, подбирая слова, с помощью которых собирался объяснить ей, по какой причине нас сегодня ждёт разгрузочный день.

Её глаза кокетливо сияли. Она, не скрывая удовольствия, осматривала содержимое холодильника, потом протянула вперёд пальчик и капризно сказала:

— Это!

Мне стало не по себе, я быстро повернулся лицом к холодильнику.

Он был заполнен до отказа.

Еда, питьё, посуда — всё было другим. Ни одного предмета из тех, что я вчера благополучно спровадил в ящик для мусора!

Всё было другим. И всё было!

Я тоже подумал о гипнозе, мысль о нём напросилась сама собой, и тут же была отвергнута: гипноз требует контакта с гипнотизёром, никаких контактов не было, в этом я мог поклясться.

Не скрою, мной овладело бешенство: промучиться всю ночь, и в результате оказаться в дураках — не входило в мои планы. На этот раз я был хитрее. Выпотрошив холодильник вторично, я нашёл на подушке золотистый Евин волосок, смочил его слюной и наклеил на холодильник в незаметном месте — так, что открыть дверцу, не повредив волоска, стало невозможным.

Стоит ли занимать ваше воображение описанием моих чувств, когда, некоторое время спустя, я в третий раз обнаружил переполненный холодильник с нетронутым контрольным волоском?

Я стал смешон!

Если это и было шарлатанством — то на уровне, граничащем с гениальностью.

Я сдался. Мы выпили шампанского — стоит ли отмечать его знаменитую историческую родину?! — и пошли на озеро купаться.

Берег был зелёный, травянистый, дно озера — жёлтое, песчаное — словом, райское местечко, часа три мы дурачились, как могли, разгорячённые солнцем, вином и свободой. Потом свалились с ног в тени огромной берёзы и застыли, глядя на облака. Они неподвижно висели высоко над нами, белые, перистые, ни на что не похожие кроме самих себя.

Дом высился позади нас на пригорке, обыкновенный крестьянский дом под кровельной крышей. Окна «нашей» комнаты были раскрыты, сквозной ветер лениво трепал белые шёлковые занавеси.

Старик вышел из дому — когда он в него вошёл, мы не заметили — и направился к нам. В левой руке он держал дырявый дамский зонтик, защищавший его от солнца, в правой — деревянный складной табурет.

— Можно я посижу с вами? — спросил он, приблизившись.

— Конечно! — ответила Ева и торопливо накинула халатик.

— Вы меня не смущайтесь, — смиренно сказал он. — Загорайте! Мне бы не хотелось причинять вам неудобства…

— Да?! — кокетливо спросила Ева. — Ну что ж…

И решительно сбросила халатик, вернув телу естественную наготу.

Старик внимательно, я бы даже сказал — профессионально — осмотрел её тело, одобрительно кивнул и пробурчал что-то вроде:

— Хорошая работа…

Я прыснул. Ева гордо переменила позу, демонстрируя старику новые детали прекрасной работы природы. Но старик, казалось, уже позабыл о ней. Глаз его снова стал рассеянным и бесцветным.

— Обедать будете? — спросил он.

— Хотите пригласить нас в свою столовую в стиле императора Тутанхамона? — не без иронии спросил я. Между прочим, я имел весьма отдалённое представление о том, как могло бы выглядеть вышеупомянутое помещение.

Старик не обратил на мою иронию ровным счётом никакого внимания. Хотя лёгкая обида проступила на его лице — как выяснилось, совсем по другому поводу.

— Почему «в стиле»? — почти брезгливо спросил он. — Не хвастаюсь, но обычно имею дело только с оригиналами… К слову сказать, кроватка в вашей комнате принадлежала Людовику XIV. Он на ней славно повеселился в своё время. Я бы мог взять и другую, но, мне казалось, старина Людовик знал в этом толк.

Скажем прямо: под рваным дамским зонтиком слова старика звучали с особенной убедительностью.

— Вы хотите сказать… — проговорил я, насколько это возможно, стараясь быть серьёзным, — что вещи для нашей комнаты… взяты напрокат?

Старик задумался, потом утвердительно кивнул:

— В некотором роде.

Мы переглянулись.

— Как интересно! — восхищённо сказала Ева. Я всегда восторгался её умением «делать» искреннее лицо в самых идиотских ситуациях. Я лично на этом, как правило, терпел фиаско, и потому всегда стараюсь в подобные минуты прятать глаза.

— Не подумайте, что я сноб, — вздохнул старик. — Это всё для вас. Сам я живу скромно.

— Расскажите, расскажите, — прощебетала Ева, — про нашу спальню ещё что-нибудь!

— Ты прелестна, дитя моё, — улыбнулся старик. — Я рад, что угодил тебе!.. Мраморная ванна принадлежала Каракалле, венецианские зеркала висели в доме Капулетто, а вот холодильник, к сожалению, совершенно новый и не может похвастаться родословной. Фирма «Форд» и только. Но по-моему он очень удобен!

— Папаша, вы чудо! — мечтательно сказала Ева. — Так смешно рассказываете. Что мы будем сегодня есть на обед?!

— Омары в винном соусе, серебристая форель, фаршированная мякотью плодов авокадо! — торжественно объявил старик. — И кое-что ещё, о чём не говорят! Я пойду распоряжусь! — он торопливо вскочил, но тут же остановился и растроганно добавил: — Спасибо вам, дети мои.

— За что? — спросил я.

— Люди обыкновенно так недоверчивы, — грустно сказал он и засеменил к дому.

— Какой прелестный старикашка! — сказала Ева. — Он, конечно, чокнутый, но с ним интересно! Пусть врёт! Ведь это не опасно!

— Это очень опасно, — тихо ответил я. — Потому что он не сказал ни слова лжи.

Её реснички трижды хлопнули друг о друга, после чего она растерянно спросила:

— Но ведь это невозможно?

— Когда невозможное становится возможным, обычно наступает безумие, — тихо сказал я.

Старик был счастлив. Великолепный стол ломился от яств. Можно было только догадываться, сколько рук понадобилось, чтобы накрыть его, хотя — повторяю — мы не видели в доме ни одного человека… Старик говорил не умолкая! Что побуждало его: восторженные глаза Евы? страх одиночества? безумие? Водопад историй обрушился на нас, он жонглировал ими, как фокусник картами, смешивая в одной колоде эпохи, народы, цивилизации. И всё «между прочим», экспромтом, с миллионом лихих подробностей, из которых можно было понять, что всё это просто происходило у него на глазах. Нет, он не старался нас удивить! Я внимательно следил за ним: он говорил обо всём, как о само собой разумеющемся, не было никакого расчёта на наше восхищение — он просто весело болтал, светский человек, желающий нас немного развлечь. При этом всё его знание было как бы знанием «наоборот». Он всю известную историю выворачивал наизнанку — так, как будто только он один знал, что происходило на самом деле!

— Например! — нетерпеливо воскликнул Аркадий Ильич. — Неужели вы ничего не запомнили?!!

— Как же не запомнил? Как можно не запомнить такое? — возмутился попутчик. — К примеру, оказывается, Жанна Д'Арк никакая не крестьянка! Она незаконная сестра короля Карла I, которую воспитывали в деревне, в тайне, чтобы не возникла междоусобица в борьбе за трон! И когда безвольный Карл проиграл войну англичанам, её призвали, зная её решительность и непреклонность нрава. Все придворные знали о её существовании, потому армия ей сразу подчинилась. А?! Ведь действительно столько лет существует легенда, а никто не задался вопросом, как ей подчинилась армия и откуда она знала грамоту?! Нет, вы только представьте себе ситуацию, вы приблизьте её к себе, к нашему времени! Ну вообразите, приходит чумазая безграмотная девчонка и говорит сорока фельдмаршалам: вы войну проиграли, а я её выиграю, слушайтесь меня, равняйсь-смирно! Ведь глупость же!!! Чушь! Бред! А человечество верит, слава богу, столько сотен лет!!!

Попутчик вдруг завертелся ужом, глаза его засверкали, и сдавленным шёпотом он не сказал — выдохнул:

— И по нашей истории проехался! Выговорить страшно, но какая поэзия, какая поэзия… Емельку Пугачёва знаете? Кто же не знает, история на все времена; Петром III звался, императором Всея Руси… А он и был Петром, мужем императрицы Екатерины. Из дворца бежал, за жизнь свою опасаясь, скитался, нищенствовал, жизнь понял, святым человеком стал, имя умершего своего друга, Емельки Пугачёва принял, и жену его, и деток — чтоб по миру не пошли. На смертном одре, от чумы помирая, признался, кто такой есть, — а вдруг выздоровел! И понесло его народной волной, понесло — до самого до эшафота. И вот стоят друг против друга: она на троне, он на эшафоте, жена и муж, возлюбленные, из одного тела слепленные. Друг на друга смотрят. И узнать его нельзя, столько лет прошло — но она-то узнала! Едва завидела — сразу узнала! А палач уже за спиной, а топор вострый в руках сверкает, слова последнего ждёт! Каково?!!

— Ну… это вы уж… слишком, — борясь с удушьем, прошептал Аркадий Ильич. — Я…

— И я так сказал! — сверкнул глазами попутчик. — Да! А он мне и говорит: а детальку одну помните?! Фельдмаршал-то наш Александр Суворов, который его в полон взял и в Москву вёз, в пути-то его наручником к своей руке пристегнул. И не в клетке вёз — это вам не кино — а в шелковой карете! Ну скажите на милость, к своей-то руке зачем? Боялся, что сбежит? Так ведь в клетке деревянной и вправду было бы надёжней! Как понять фельдмаршала-то гениального? А очень просто понять. Всё знал! Приказа нарушить не мог, наручники снять был не волен. И вот одним наручником себя с ним соединив — уважение своё продемонстрировал! Уважение и верноподданство! На веки вечные! Всему миру! И нам, потомкам, в том числе. А!??

Он вдруг закричал, не в силах сдержать восторг перед силой своей почти преступной фантазии.

— Может, и врал всё старик, старики часто врут… — устало сказал вдруг. — Но какая музыка в этой его лжи!.. Какая великолепная музыка!.. — он умолк, переводя дыхание. Он впервые замолчал, а до этой секунды слова рвались из него могучим потоком, поток этот захлестнул Аркадия Ильича своей стремительной мощью, слова владели им, он чувствовал их власть, был их рабом, колодником, плебеем — и, о чудо! — был счастлив этим рабством, даже отчего-то страшился его потерять…

— Кто вы? — спросил я его наконец. — Кто вы?!!

— Зачем вам знать лишнее, — тихо сказал старик. — Во многом знании — многия печали.

— Я уберу со стола, — сказала Ева.

— Не надо, — сказал старик. — Красота не должна быть в услужении. Она есть праздник души и подарок судьбы. Живите… Живите…

Он уже несколько раз повторял это слово: «Живите…» — и всегда с какой-то грустной значительностью, будто в этом слове и заключалось всё его главное Знание, его Итог.

Через три дня мы и вовсе подружились. Старик был добр, предупредителен, ненавязчив. Его желание во всём угождать нам граничило бы с подобострастием — если б не природное достоинство, которое сквозило в каждом его жесте, взгляде, повороте головы. Слушать его было истинным наслаждением. Я никогда подробно не интересовался Историей, старик просвещал нас терпеливо и осторожно, увлекая её прихотями, ужасая её беспощадностью. Впервые за столько лет существования, моя жизнь показалась мне значительной, ибо её течение перестало быть копией, повторением чужого опыта — всякий её миг был самостоятелен. Новое чувство охватило меня: пусть я участвую в эксперименте — но он гениален! Гордость за свою судьбу заполнила меня. Я, скромный конторский служащий, был избран, выделен в потоке времени. Нечто, доселе не изведанное человечеством, я первым был назначен испытать. Странная благодарность к старику — он был реальным воплощением таинственной силы, избравшей меня, — поселилась во мне, старик видел её, ответная радость загоралась в его глазах, стоило ему завидеть меня.

Так прошла неделя. Теперь уже не старик искал нас, а мы его, потребность видеть и слышать его стала привычкой, жизненной необходимостью, в сложной гамме своих ощущений я вдруг снова обнаружил страх, но на этот раз совсем другой — страх отлучения. Возвращение в мир невежества и дешёвых копий ужасало меня своей даже отдалённой перспективой.

Правда, временами мне казалось, что старик сознательно растит во мне это чувство, что именно оно — смутный объект его скрытого вожделения, но я старался не придавать значения своим наблюдениям, объясняя поведение старика обыкновенным старческим тщеславием. Мне было интересно с ними — титанами человеческой истории, заполнившими плоское, бесцветное пространство моего существования. Они наделили мой мир объёмом и цветом — я не задумывался ни на секунду, интересно ли им со мной, и какая цена назначена мне за их «титанический» интерес. Старик как бы исподволь готовил меня к мысли, что всё на свете имеет свою цену: любовь и ненависть, порок и добродетель — и славный опыт истории в том, что необходимость платить по счетам извечна и неотвратима.

Однажды я спросил его, верит ли он в бога — страх смерти иногда делает стариков набожными. Он долго смеялся, потом ответил, что нельзя верить в самого себя, хотя иногда и кажется, что нет ничего лучше этой веры.

Логика его ответа привела меня в недоумение. Я постарался растолковать вопрос поподробнее, он снова рассмеялся, попросив меня сохранять благоразумие — с тем мужеством, с которым мне это удавалось до сих пор.

— Мне кажется, — сказал он, — теперь, когда мы достаточно доверяем друг другу, пришла пора откровенности.

И он сознался.

— В чём… сознался? — растерянно спросил Аркадий Ильич.

— Именно в том, что вы и я понимаем сейчас, но не решаемся назвать словом, — отрешённо сказал попутчик.

— Это естественно, — тихо произнёс Аркадий Ильич. — Потому что человек, который первым произнесёт это слово — сумасшедший!

— Возможно, — сказал попутчик. — Но безумие — тоже форма существования разума, не будем столь безжалостны к тому, чего мы просто не понимаем.

— И вы ему поверили? — спросил Аркадий Ильич.

— Я слушал… — просто ответил попутчик. — История, которую он рассказал, была полна поэзии. А в поэзии всегда есть смысл, даже если она всего лишь игра ума…

…Он был Художником, — сказал он мне. — Он был Художником. Ему был дан талант. Талант творить живое…

Ну почему, почему отказать художнику в таланте сотворять живое?!! Я поверил ему!!! Он был художником, и он творил живое! Из ничего! Как и подобает художнику! Из грязи и тлена. Из мрака и небытия. Ему даны были слово и воображение. Он вообразил океаны — и они возникли, он вообразил сушу — и она стала. Он увидел человека — и человек соткался из грязи и вдохновения. Таков был его гений… Он был счастлив! Он творил, захлёбываясь от восторга! День за днём! Ночь за ночью! Живое и мёртвое! Слепое и зрячее! Фантазия его была беспредельна, талант могуч и капризен! Он радовался и ужасался, восторгался и грустил! Творением его был странный шар, где всё смешалось в кучу — прозрение и заблуждение, высокий смысл и жалкое кокетство, уродство одного и красота другого, волнение, презрение, печаль… Талант пьянит, пьянит и увлекает… Голубой шар твоего вдохновения сверкает, подобный солнцу, и кажется, время поисков совершенства ещё не наступило — оно потом, потом, потом!.. А пока — до исступления! Без отдыха и сна! Всё в этот шар, пусть корчится и стонет от восторга!!! Так это было… А потом он совершил ошибку…

То есть он не понял, что это ошибка! Он вырвал бы себе язык, глаза и руки — при одной мысли, что такое возможно! Но он не понял… Не понял… Да и не ошибка это была — так, слабость… Он позволил себе обидеться… На одно мгновение перестал быть творцом, а стал судьёй. Эта курносая пара голубоглазых девственников обидела его своей наивной неблагодарностью… И он их наказал изгнанием из сада. Как ему казалось, справедливо… Употребил талант во зло, сказал старик. Он очень смешно рассказывал всё это… размахивал руками… изображал в лицах… таращил глаза… а здесь вдруг, когда сказал про зло… умолк… и заплакал…

Старики страшно плачут, не замечали? Слёзы у них какие-то жидкие, нездоровые; старческая кожа, высохшая, полумёртвая, от власти проявляется, как фотография…

— И сразу всё кончилось, — сказал старик со странной усмешкой. — Во зло талант употребил… и всё кончилось… Сила… исчезла… Словно и не было её никогда… Талант стал ма-а-ленький… Как бородавка… Чужую кровать могу раздобыть… Зеркало венецианское стибрить… Продуктов дефицитных наваять… Замечательно… Замечательно… А шарик крутится… И всё кувырком… Всё не сделано… Всё эскиз… Версия… на тему тоски… То есть не версия… а вариация… А может быть, и версия…

— Дедушка, что же ты натворил, — сказала Ева и тоже заплакала.

— И… давно вы здесь живёте? — осторожно спросил я.

— Недавно, — сказал старик. — Лет триста…

— И всё один?

— По-разному… Женился раза два… Только жёны не выдерживают… Сбегают…

И вот тут — хотите верьте, хотите нет, он мне предложил спасти человечество. У него есть ощущение, сказал он мне, что если всё начать сначала, талант вернётся, и он сможет осуществить всё, о чём мечтал, и добиться Гармонии. И чтобы всё начать сначала, он должен исправить ошибку и простить — простить! — Адама и Еву. А они… они должны снова вернуться к своему неведению, он знает, как это сделать… И вся штука, сказал он, была в том… чтобы мы сами вернулись… и тоже простили его… И все эти тысячелетия он ждал нашего возвращения… И вот мы вернулись…

— А вас что же… — охваченный непонятным возбуждением, спросил Аркадий Ильич. — Вас зовут… Адамом?

— Да, — сказал попутчик. — Адомас по-литовски. Такое, представляете, совпадение!

Аркадий Ильич нервно рассмеялся.

— А вы не спросили у него… — Аркадий Ильич поймал настороженный взгляд попутчика и сбился. — У этого… старика, скажем так… Кто же его лишил таланта… по его версии? Кто там, над ним?

— Спросил, — спокойно ответил попутчик.

— И что же?

— Он сказал, что его власть не была безграничной. И ничья власть не может быть безграничной. Такова лестница. На каждой новой ступени познаешь над собой новый мир. В этом суть бесконечности, в которой мы живём.

— Браво, — сказал Аркадий Ильич. — Хоть один сумасшедший знает, где мы живём! Извините, я не хотел вас обидеть…

— Вы меня не обидели, — грустно сказал попутчик. — В этой жизни никого нельзя обидеть, кроме самих себя.

— И чем же всё кончилось?

— Я здесь, в этом поезде, — тихо сказал попутчик.

— А Ева?

— Стала моей женой.

— А старик?

— Старик… — он задумался.

В вагоне было совсем темно — свет давно отключили, поезд мчался в ночи — холодная стальная стрела, направленная в неведомую цель.

— Старик… — повторил он ещё раз. Аркадий Ильич не видел его лица, но чувство опасности вдруг хлестнуло по лицу, Аркадий Ильич сжался, как перед ударом — и в следующий момент нечеловеческий крик потряс вагон. Секунду спустя зажёгся аварийный свет, примчалась проводница, сбежались перепуганные дети — но это всё потом, потом, а в это мгновение…

— Почему вы не спросите, что стало со мной?!! — что было сил крикнул попутчик. — Со мной! Десять лет! Десять лет и три месяца! Дня не проходит, чтобы я не вспомнил о нём!!! И всё таблеточки, таблеточки, я уже одурел от этих таблеточек, у меня мозг высох, а желудок превратился в студень, от которого я то и дело задыхаюсь, как будто смертный час мой пробил — каждый день, слышите, три раза на дню, и ночью, ночью, стоит закрыть глаза, начинаю куда-то падать, падать в пустоту, в ледяной холод и не могу ни уснуть, ни проснуться!!! О, это наше гениальное умение перекладывать свои беды на чужие плечи! Вот вы! вы! вы! — смотрите на меня, а я всё читаю, всё читаю в вашей душонке, это ведь я вас послал давеча за чаем — что, сладко было?! Я струсил тогда, десять лет назад, думаете вы? Да, струсил! Так ведь и вы струсили! Всего через час, вот здесь, со мной — струсили, бежать были готовы из купе, всего-то через час, а я эту муку месяц терпел, месяц — и вытерпел! И отказался! А с какой стати? Вы, что ли, лучше меня? Он лучше меня? Кто, кто лучше меня, покажите? Да, я знаю, вы скажете: а вдруг? А ВДРУГ!!! Но ведь это для вас «а вдруг», а для меня — смерть? Лечь под сумасшедший нож, это прекрасно, ради освобождения человечества… А помните, как меня спросили давеча: «Где гарантии?» А ведь и мне никаких гарантий, никаких, кроме безумия, на которое я был обречён в тот же миг, как его встретил!

Аркадий Ильич уже держал его за руки, проводница шарила по карманам его пальто в поисках таблеток, нашла какие-то капсулы, попыталась вложить ему в рот — он выплёвывал их, рвался из рук Аркадия Ильича, извиваясь всем телом и всё кричал, кричал…

— Я-то в чём виновен?! — кричал он. — Назовите! назовите мою вину! Мой грех в чём? Я, что ли, сгубил человечество? Я, что ли, сотворил этот голубой гадюшник без конца и края? Я, что ли, смешал молоко и кровь, мёд и яд, и излил их в уста жаждущих? Откуда же это право придти ко мне и указать перстом: ты! Кто сказал, что это позволено?! И где гарантии, спрашиваю я вас, где гарантии, что это снова не ошибка?! И почему у всех — даже у него — есть право на ошибку, а у меня — нет?!!

— Успокойтесь, успокойтесь, — прошептал Аркадий Ильич. — Ведь никто вас ни в чём не обвиняет… Съешьте ампулку… Мы все любим вас, любим… и жалеем…

Попутчик утих… Он, казалось, совсем обессилел… Проводница сняла с полки полотенце и осторожным движением смахнула пот с его лица, укутала его ватным матрасом.

— Ведь не надо нам вечной гармонии, не надо, — прошептал Аркадий Ильич. — Это всё мечта, миф, что ж вы так близко к сердцу, нельзя же, право… Мы в гармонии-то с ума все сойдём от скуки. И слава богу, голубчик, что струсили. Спаситель вы наш, другого слова и нет — спаситель… Нельзя человеку жить в гармонии, нельзя, и мечтать об этом не надо… Куры пусть живут в вечной гармонии, овцы, муравьи, рыбы — чего искать-то, полно этой гармонии вокруг нас. А человеку её не надо, человеку мысль дана… А где мысль — там гармонии не должно и быть… На то она и мысль… Чтоб тревожить и манить… Манить и обманывать… Спите, наш родной, спите, наш славный…

— Спасибо… — чуть слышно прошептал попутчик.

Аркадий Ильич умолк. Попутчик засыпал, скорчившись у стены — лекарства, должно быть, действовали сильно, или их слишком много вложено было в рот несчастного.

В дверном проёме стояли дети, молчаливые, напуганные. Пионервожатая накрывала их толстыми руками-крыльями, словно наседка. Дети жались к ней, доверчиво и нежно…

— Пойдёмте и мы спать? — тихо спросил Аркадий Ильич.

Дети ушли. Из дальнего купе ещё долго доносился их возбуждённый гомон.

Аркадий Ильич так и не уснул. Он сидел, о чём-то грустно размышляя, смотрел в замёрзшее окно. Позади окна чудились лето… озеро… дом под кровельной крышей… сумасшедший старик, о судьбе которого он так ничего и не узнал и, наверное, никогда больше ничего не узнает, потому что выходить из поезда ему надо было глубокой ночью, в Даугавпилсе, а ехать до Вильнюса, чтобы повторить утром вопрос, он не решился… Дел у него в Вильнюсе никаких не было.

1977–1984

Исаак Фрндберг

Родился 1 января 1947 года. Писатель и кинорежиссер.

Автор книг «Тихие праздники», «Компромисс», режиссер-постановщик художественных фильмов «Столкновение», «Ночные наездники».

Сценарист фильмов «Гнездо па ветру», «Лесные фиалки», «Пожелай мне нелетной погоды», «Я люблю директора» и др.

«… Она как будто не могла поверить тому, что показывали ей глаза — бывают такие состояния, когда не можешь верить, Потому что не хочешь верить. И оттого повторяла эти нелепые слова, словно они могли что-то изменить или чем-то помочь…»

Content

Арена
Исаак Фридберг

Новелла первая. УТЕШИТЕЛЬ

Новелла вторая. ПОДОЗРЕНИЕ

Новелла третья. НОЧНЫЕ НАЕЗДНИКИ

Новелла четвертая. АРЕНА

Новелла пятая. ВЕРСИЯ

Исаак Фрндберг