Николай Свечин

Случай в Семипалатинске

Автор благодарит Булата Мукушева за помощь в написании этой книги.

Глава 1. Убийство полицмейстера

10 июля 1907 года полицмейстер Семипалатинска капитан Присыпин весь день был чрезвычайно занят. Сначала его долго держал вице-губернатор, потом привязался городской голова, потом пошли заседания в областном правлении. Вернувшись к себе, капитан начал прием, не успев даже попить чаю. Явилось полтора десятка просителей, как водится, со всякой ерундой. Иван Лаврентьевич всех рассудил и выпроводил, и уже уселся, наконец, чаевничать. Но тут ввалился пристав Второй части Чикрызов с жалобой на пристава Первой части Клещеева. Завязался длинный нудный разговор, с претензиями, намеками и недомолвками. Начальник выслушал и обещал принять меры, не уточнив, какие именно. Между двумя приставами еще с прошлого Рождества тянулась свара из-за наградных. Чикрызов считал, что его обошли, и обвинял Клещеева в клевете.

Выпроводив раздраженного подчиненного, полицмейстер куда-то отлучился более чем на два часа. Потом, когда начали дознание, так и не сумели установить, куда именно ходил Присыпин. Факт тот, что он появился в управлении и велел дежурному городовому почистить его наган. Сказал: протри как следует, а то заржавел… Наган этот потом не нашли.

После обеда Иван Лаврентьевич разбирал почту, подписал несколько отношений, наведался в канцелярию. Пил чай на квартире, с супругой и дочками, часок полежал на диване. И опять ушел на службу. Жене сказал, что будет поздно, пусть его не ждет. Дошел до Клещеева, потолковал с ним о том, как успокоить Чикрызова. Решили, что надо дать ему к именинам усиленные наградные из сэкономленных средств. Затем полицмейстер вернулся к себе и сидел в кабинете до сумерек. А когда начало темнеть, надел шинель и вышел. Дежурному пояснил, что идет на встречу с осведомителем в Заречную слободу. Больше полицмейстера живым никто не видел.

Осталось неизвестным и как он добрался на тот берег. Днем через Иртыш переправляли на пароме-самолете, который ходил по мере надобности. Однако в ту ночь казаки, что держали паром, Присыпина не перевозили. Видимо, он нашел лодку. Заречная слобода считалась самым беспокойным местом в Семипалатинске. Обитали там преимущественно инородцы, хотя в последнее время начали селиться и русские. Отделенная от областной столицы широкой и стремительной рекой, слобода жила своей жизнью. Левый берег — это степь. Оттуда приходило главное богатство киргиз-кайсаков[1] — скот. Поэтому бойни, кишечные и салотопенные заводы, кожевенные и овчинные мастерские расположены были по большей части здесь. А власть, храмы, магазины, доктора и городовые — на правом, «чистом» берегу. Правда, в слободе стояла Никольская часовня, было на что перекреститься православному человеку. Только таких там жило немного, все больше мусульмане…

Полицмейстера хватились утром следующего дня. Первой тревогу подняла жена: супруг так и не пришел домой, что было на него не похоже. Сначала Ивана Лаврентьевича искали как бы нехотя — вдруг где застрял и скоро сам объявится? Дежурный вспомнил про слободу. Послали человека на другой берег, тот обошел ее вдоль и поперек, все больше тревожась. А к полудню, когда стало ясно, что дело нечисто, капитана отыскали. Забросанное ветками ивы тело полицмейстера лежало за постоялым двором Кудайбергенева. На нем насчитали шесть ножевых ран.

Убийство чиновника такого ранга — чрезвычайное происшествие в степи. Хищничают барантачи[2], по неистребимой здешней привычке. Воры в Семипалатинске есть, как и в любом городе, но людей они не режут, все больше тащат, что попадет под руку. Бандиты? Тоже есть, но с полицией они не связываются. Киргизы? А им для чего убивать полицмейстера?

Вернувшийся из Омска[3] губернатор Галкин приказал сыскать злодеев в кратчайшие сроки. Семипалатинская полиция впервые столкнулась с таким тяжким преступлением и сначала растерялась. И тут отличился помощник полицмейстера сотник Забабахин. Сделавшись вдруг временно первым лицом, он развил бурную деятельность. Видать, хотел показать себя перед генералом и занять освободившуюся должность. Так или иначе, но убийцу Кузьма Павлович нашел за два дня. Проявил смекалку, какой никто от него не ожидал, и нашел.

Подсказкой сотнику послужили ивовые ветки, которыми забросали тело его начальника. Редко какой город столь же беден зеленью, как Семипалатинск. Не зря местные именуют его «чертова песочница». Песок тут повсюду, что на правом берегу, что на левом. Единственный городской сад скорее чахлый скверик, в котором страдает дюжина акаций. Настоящая зелень есть только на островах. Так семипалатинцы называют подлинные острова, до которых надо добираться по воде. А еще тем же словом именуют небольшие рощицы, что рассыпаны кое-где в пойме вдоль берегов Иртыша. Лишь там и можно было срезать иву, рассудил сотник. Он велел прочесать эти рощицы. И на Лодочном острове полицейские нашли свежую порубку.

Острова в основном поросли серебристым тополем, акацией и ивой. Другие деревья здесь и не выживали. Лодочный остров находился на западной окраине города, там, где протока Семипалатинка соединялась с Иртышом. Позади керосинного склада Мусина кто-то срезал десяток прутьев и унес с собой. Человек был тут вечером, передыхал или прятался поблизости, в каменоломне, а еще выкурил две самокрутки. Забабахин повел себя как заправский сыщик. Он обнюхал окурки, размотал остатки газеты, из которой они были свернуты, и установил: табак обычный, линейский[4], а газета любопытная! «Туркестанские ведомости», свежие, за июль месяц. В городе таких раз-два и обчелся.

Сотник взял след и не сошел с него до самого конца. Быстро выяснив всех подписчиков, он расспросил каждого. Семипалатинская область не относилась к Туркестанскому генерал-губернаторству, поэтому чужие ведомости здесь читали немногие. А конкретно трое. Помощник командира резервного батальона подполковник Гештофт предъявил свой экземпляр целым и невредимым. Чиновник канцелярии областного правления коллежский асессор Бахвалов-Адуевский — тоже. А вот личный почетный гражданин Демокритов не смог.

Демокритов служил агентом Ярославско-Костромского земельного банка по приему в заклад недвижимых имуществ. В Семипалатинске четыре банка: Государственный, Сибирский торговый, Русско-Китайский и Волжско-Камский коммерческий. Все они представлены отделениями. А город необычный, торговля в нем развита как нигде. Вот ярославские костромичи и прислали своего агента. Аккуратный, ответственный, тот быстро вошел в здешнюю торгово-промышленную среду. И все было хорошо, пока неделю назад его не ограбили. К Демокритову в дом залезли неизвестные, дали по голове, забрали все ценное и ушли. В числе прочего прихватили и газетку «Туркестанские ведомости» за 8 июля: завернули в нее серебряные ложки. Верховодил бандитами хорошо известный полиции человек по кличке Вася Окаянный. Так ловкий сотник установил предполагаемого убийцу.

Вася Окаянный по паспорту звался Василием Корытовым. Из казаков Сибирского войска, уроженец станицы Песчанской. Призвался, отслужил шесть месяцев и вдруг ударился в бега. Сначала был рядовым шильником, потом вдруг пошел в гору: сделался мазом шайки таких же, как он, дезертиров. У Василия открылись организаторские способности, и он нашел область приложения сил — стал промышлять на путях опиумных караванов.

Семипалатинск удобен не только для торговли кожами или зерном. Через него также везут в Россию опиум и гашиш. На западе полно мака вокруг Иссык-Куля, на востоке не отстает Китай. Дикой конопли тоже хватает. С начала века по стране быстро распространилась новая зараза. И стар и млад начали вдруг ходить в курильни. Завел моду Благовещенск, переняв у соседней Поднебесной. Тут же подтянулись Хабаровск и Владивосток. Очень скоро гнусные заведения захватили всю Сибирь, затем покорили столицы, портовые города, а следом чуть ли не уездные. Спрос рождает предложение. Караваны с маковой соломкой и нашой[5] с двух сторон двинулись в Семипалатинск. Там отыскались шустрые люди, которые сплавляли товар до Омска или Тобольска, хорошо на нем наживаясь. Как водится, это заметили уголовные и взяли промысел под свою руку. В городе ими заправлял Яков Жоркин, единственный на всю степь «иван». Беглый каторжник и тертый головорез держал штаб-квартиру в окрестностях Семипалатинска, где-то в Бельагачской степи. Где именно, полиция прознать не смогла. Жоркин успешно конкурировал с таким же заводилой из туземцев Тохтоевым по прозвищу Алтын-бек — Золотой Князь. Тохтоев грабил своих соплеменников, иногда цепляя и русских. Жоркин, найдя золотую опиумную жилу, бросил грабежи и сосредоточился на наркотиках. Два атамана поделили лужайку и жили без конфликтов, как вдруг появился Вася Окаянный. Он с ходу прибрал к рукам Майлигоринский тракт, западный, что ведет в Туркестан. И стал обирать иссык-кульских поставщиков опиума. Жоркин объединился с Алтын-беком и напал на логово соперника в поселке Стеклянском, в двенадцати верстах от Семипалатинска. Но бандиты получили отпор: одного батыра «окаянные» убили и двоих ранили. Дезертиры сбежали из армии с винтовками и просто расстреляли врагов издали; у тех имелись лишь револьверы. После этого вроде бы установилось затишье, но было ясно, что война продолжится, стороны копят силы. До полиции доходили отрывочные сведения, агентуру к бандитам внедрить не удалось. Капитан Присыпин намеревался прикрыть все шайки сразу. Готовил какую-то операцию, советовался с казаками, даже ездил на китайскую границу, в Зайсан. Там стоял Первый Западно-Сибирский стрелковый батальон, главная военная сила в области, и полицмейстер хотел привлечь стрелков к операции. Но не успел.

После открытий Забабахина начальству все стало ясно. Окаянный распоясался. Он узнал, что полицмейстер готовит облаву, и решил его опередить. Заманил в ловушку и убил, только вот неосторожно выкурил цигарку, свернутую из украденной газеты.

Губернатор, генерал-майор Галкин, был в ярости. Он уважал зарезанного капитана и теперь хотел мести. Сотник получил приказ достать Васю хоть из-под земли. Козырнул и ушел думать. У Окаянного была целая банда под рукой, все с ружьями. Как бы они сами нас не прикончили, хором заявили сотнику полицейские. Вам карьеру делать, а нам погибать? Лезть под пули дураков не было. Служба в тихом городе разбаловала людей, они забыли уже, как взводить курок револьвера. Но Кузьма Павлович велел не дрейфить. Сам он до этого успел повоевать с японцами и даже имел аннинский темляк на шашке. Смелый человек, обстрелянный. А теперь вдруг вышел на перспективную линию — мог скакнуть в начальники. Было понятно, что казак своего не упустит. Приличное жалование, казенная квартира и другие выгоды — кто от такого откажется? И Забабахин решился. Взял с собой пятерых городовых, всех с боевым опытом, и устроил засаду. Откуда-то он узнал (будто бы от агентуры), что Вася ходит по ночам в сартовскую столовую в Харчевном ряду. Сартов[6] в городе было мало, но они славились торговой хваткой: держали лучшие постоялые дворы с буфетами, едальни-ашханы и лавки туземного товара. В заведении Улубекова собирались блатер-каины[7], нечистоплотные купцы, барантачи, воры и играли там в железку. Притон, одним словом.

Сотник послал своих людей в столовую, а сам притаился у задней двери. Увидев наряд городовых, атаман бросился бежать. Вылетел на двор, где Кузьма Павлович тут же его и пристрелил. Все заняло несколько секунд: бах-бах и готово.

Городовые перенесли тело бандита в харчевню и обыскали. В кармане нашли серебряный портсигар. Приметный такой, с двумя летящими утками, а в них целится охотник. Глазки уток сделаны из бирюзы, работа хорошая, тонкая. Это был подарок покойному Присыпину от городской управы на пятнадцатилетие службы в офицерских чинах. Все молча пустили портсигар по рукам. Утром сам губернатор передал его вдове. Дело было закрыто, отличившиеся получили награды.

Глава 2. По просьбе сына

Директор Департамента полиции Трусевич третий раз за день вызвал к себе Лыкова. Тот удивился — вроде бы на барственного шефа это было не похоже. Первые два разговора касались неоконченных дел, тянувшихся с командировки Алексея Николаевича в Ростов. Что там еще случилось?

Коллежский советник явился к директору и обнаружил у того в кабинете барона Таубе. Барон надел старшие ордена и даже привесил саблю с георгиевским темляком. На друга он смотрел не особо приветливо, всем видом показывая, что находится тут по делу.

— Вы ведь знакомы с его превосходительством? — кивнул на визитера Трусевич.

— С ихним превосходительством? Да, лет примерно двадцать семь, — не без иронии ответил Лыков.

— Тем лучше. Можно обойтись без лишних слов. Слушайте распоряжение. По просьбе военного министра Столыпин командирует вас в Семипалатинск. Ступайте с генерал-майором Таубе к Редигеру[8], там узнаете подробности.

— Слушаюсь.

Чиновник особых поручений не стал задавать вопросов и вышел из кабинета. За ним последовал и генерал.

— Что еще за фокусы? — недовольно спросил Лыков. — Не мог зайти и предупредить?

— Не сердись, — примирительно ответил барон. — Действовать надо быстро, поэтому я пошел по верхам. Тебе-то всегда успею растолковать. В дороге будет время подумать.

— Ты со мной едешь? — обрадовался сыщик.

Но Виктор Рейнгольдович открестился:

— Увы, меня не отпускают. Военному министерству понадобился сыщик, а не однорукий генерал.

Они вышли на подъезд. Там стоял новенький «рено», сверкая хромированными деталями.

— Богато живут военные, — констатировал Алексей Николаевич, располагаясь на заднем сиденье.

— Авто Редигера. Но к нему мы не поедем, это Трусевич пусть думает, что я повез тебя к министру. Александр Федорович уже дал необходимые распоряжения и бумаги, какие нужно, подписал. Дальше без него разберемся.

— Мы с тобой?

— Для начала да, — кивнул генерал-майор. — Но еще понадобятся разведчики. К самому главному из них мы с тобой и направляемся. Это подполковник Снесарев — слышал о нем?

— А то как же, — обрадовался Лыков. — Мне Николка в письмах одни дифирамбы ему поет. И умный, и порядочный, и четырнадцать языков знает, и даже песни исполняет не хуже, чем в императорской опере.

— Все верно, Снесарев такой и есть.

Таубе помолчал немного и продолжил:

— Вот ты сейчас упомянул своего сына, подпоручика Лыкова-Нефедьева. Николай числится в Первом Туркестанском стрелковом батальоне. А чем он на самом деле занимается, знаешь?

— У меня оба отпрыска пошли по твоим стопам. Из-за баек дяди Вити… Сбил ты их с панталыку россказнями про военную разведку, вот они и учудили. Павлука, слава Богу, здесь, сидит в Генеральном штабе, в секретном Пятом делопроизводстве, занимается Германией. Подробностей я не знаю, он не рассказывает. Думаю, ты осведомлен лучше меня. А Николка, туркестанский житель, пребывает в знойном городе Джаркенте, в Семиреченской области, в тридцати верстах от китайской границы. Занимается той же разведкой. О службе его я знаю еще меньше, ибо в письмах о таком не пишут, а видеть я его не видел уже три года. Соскучился, сказать по правде.

— Скоро увидишь, — ошарашил папашу его товарищ. — И вообще, в Семипалатинск ты едешь по его предложению.

— Как так? Ну-ка давай рассказывай! — коллежский советник развернулся к генералу и даже схватил его за пустой рукав.

— Не успею, мы уже приехали. Айда к Снесареву, там все и узнаешь.

Они вылезли из авто на Дворцовой площади и вошли в здание Генерального штаба. Барон побежал по лестнице на второй этаж. Его товарищ, заинтригованный донельзя, едва поспевал за ним.

Скоро он знакомился с подтянутым моложавым подполковником, загорелым, седоусым, с прищуренными глазами. На кителе офицера были два знака: университетский и академический.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. Позвольте так вас называть, не сочтите за фамильярность: много слышал о вас от Николая Алексеевича Лыкова-Нефедьева. Я старший делопроизводитель части третьего обер-квартирмейстера ГУГШ[9]. Проще говоря, мне подчиняются секретные делопроизводства Туркестанского фронта, Турецко-Персидского и Дальневосточного. То есть я руковожу всей нашей военной разведкой в Азии. Звать меня…

— Андрей Евгеньевич, — подхватил сыщик. — Знаю, поскольку тоже слышал от упомянутого вами господина насчет вас.

Все трое усмехнулись и, словно по команде, тут же посерьезнели. Снесарев усадил гостей в кабинете, плотно прикрыл дверь и начал:

— Упомянутый мною господин — очень способный офицер, вы вправе гордиться своим сыном. Как, впрочем, и вторым, Павлом Алексеевичем. Просто второй отстоит дальше от меня, ибо занимается европейскими нашими противниками. А Николай Алексеевич — мой ученик и отчасти сменщик. Англичане называют наше с ними многолетнее противостояние «Большой Игрой». Русские дипломаты именуют «Восточным вопросом». Суть от этого не меняется. С тех пор как Россия подчинила себе Туркестан, британцы напуганы. Им постоянно снится один и тот же кошмарный сон: будто бы русские полки спускаются с круч Гиндукуша в долины Кашмира. И сметают их владычество в Индии, поскольку местное население, конечно, поможет русской армии со всей душой…

— Простите, Андрей Евгеньевич, — перебил подполковника коллежский советник. — Прежде чем мы перейдем к делу, поясните одну вещь. Мой Николай служит три года и все еще подпоручик. Павел всегда был по сравнению с ним прохиндеем, но как-никак близнецы, вместе вышли в строй… Однако Павлука уже поручик и сидит здесь, смотрит в окошко на Зимний дворец. А Николка парится в Джаркенте. Почему так? В чем он провинился? Я спрашивал, но сын молчит.

Снесарев бросил быстрый взгляд на Таубе, прочел что-то на его лице и мягко ответил:

— Скоро у вас будет возможность спросить сына лично.

— Так и не скажете? — пробовал настаивать сыщик.

— Я скажу о другом. Николай Алексеевич имеет большие способности к разведывательной службе, и именно на востоке. А служба наша интересная и опасная, кого попало туда пускать нельзя. Я много лет там провел. Был обер-офицером для поручений штаба Туркестанского военного округа, командовал Сменным Памирским отрядом. Поверьте, вам нечего беспокоиться насчет сына, он занят тем делом, для которого рожден. И служит достойно. Все остальное — несущественные мелочи.

Таубе нетерпеливо цыкнул:

— Андрей Евгеньевич, переходите уже у сути. Времени мало, ему еще надо доехать…

— Слушаюсь, Виктор Рейнгольдович. Суть состоит в следующем.

Снесарев взял со стола исписанные листы бумаги, и Лыков узнал почерк сына.

— Три недели назад в Семипалатинске был убит полицмейстер капитан Присыпин. До Департамента полиции доходят такие происшествия?

— Доходят, — ответил сыщик. — К сожалению, после пятого года их стало много, и на все внимания не хватает. Я помню лишь, что убийца был обнаружен местной полицией и застрелен при аресте. Так, кажется?

— Да, это официальная версия, — подполковник недовольно нахмурился. — Которая устроила областные власти. Так бы все и закончилось, если бы не подпоручик Лыков-Нефедьев. Он заподозрил неладное, а именно, что полиции скормили подставного виновника. А настоящий убийца на свободе.

— Позвольте, — непроизвольно начал горячиться Лыков. — Убийство произошло в Семипалатинске. А Николай служит совсем в другой области и даже в другом генерал-губернаторстве! Его начальство сидит в Верном[10] и в Ташкенте. Какое ему дело до происшествия? Пусть у Омска голова болит.

— Я ведь уже сказал вам: ваш сын занимается тем делом, для которого рожден. Уж простите мой пафос… Он начальник разведывательного пункта в Джаркенте. И в этом качестве одновременно ведет и разведку на сопредельной территории, и контрразведку на своей. Через Джаркент и Верный проходят не только торговые караваны, но и шпионские коммуникации. Прямиком в столицу. Промежуточным пунктом на их пути является Семипалатинск. Так быстрее всего достичь Петербурга. Николай Алексеевич вычислил это и договорился с полицмейстером Присыпиным о сотрудничестве. Они ловили вражеских агентов вместе, при полном взаимопонимании. Смерть Присыпина стала для вашего сына ударом, он лишился важного помощника. Так вот…

Снесарев опять глянул в донесение и продолжил:

— За несколько недель до своей гибели полицмейстер обнаружил в Семипалатинске резидентуру с активно действующим почтовым ящиком. Курьеры из Кашгара и Яркенда — это города китайской провинции Синьцзян — привозили секретные донесения сюда…

— Китайские шпионы в России? — не поверил Лыков. — Разве такое возможно?

— Шпионы, разумеется, не китайские, — ответил Снесарев. — В будущем они появятся, но пока таковых нет в природе. Шпионы британские. Присыпин выявил резидента, работавшего на Дехра-Дун.

Барон Таубе счел нужным пояснить:

— В Дехра-Дуне находится штаб-квартира Разведывательного департамента Британской Индийской армии, нашего главного противника по «Большой Игре».

Подполковник сделал паузу и продолжил:

— Резидентом оказался местный купец Каржибаев. Он держит контору по операциям с кожами и салом. Торгует со всеми, в том числе с Китаем, Тибетом, Индией, даже с Афганистаном и Персией. Большие обороты и, соответственно, большая переписка. Торговая, как мы раньше думали. Иван Лаврентьевич Присыпин совершил открытие большой важности. Он заподозрил Каржибаева в шпионской деятельности, а потом смог и доказать ее, перехватив несколько секретных донесений. Наши дешифранты прочли их. Речь шла о дислокации войск в Степном и Туркестанском генерал-губернаторствах. Очень точные, кстати сказать, донесения. Каржибаев создал сеть из неподвижных агентов на всей территории Восточного Туркестана. В обоих генерал-губернаторствах, и на границе, и внутри русской территории. Вот так. Целая сеть! А мы ее просмотрели.

Лыков слушал внимательно и ждал, когда же разговор дойдет до его сына. Все это казалось ему каким-то нереальным. Николка, которого он помнил сначала ребенком, потом нескладным подростком, теперь офицер и занят опасными и секретными делами большой важности. Как летит время!

— Ваш сын прислал мне рапорт. Мы с ним при необходимости переписываемся напрямую, минуя штаб округа. Подпоручик изложил важные сведения. За три дня до гибели капитана он посетил Семипалатинск. И Присыпин сообщил ему о своих подозрениях. Каржибаев почувствовал, что раскрыт. Он спешно выехал в Павлодар и там исчез. Его люди на время притаились. Но капитан заагентурил одного из них и узнал, что пришла команда ликвидировать полицмейстера. Причем сделать это так, чтобы подумали на обычное уголовное преступление. Понимаете, к чему клоню?

Алексей Николаевич кивнул:

— Еще бы. Значит, так вы узнали, что убийство Присыпина — это инсценировка?

— Да, из рапорта вашего сына, — подтвердил разведчик. — Но, когда он приехал с этими сведениями в Семипалатинск, дознание уже было завершено. Бандит, объявленный главным виновным, лежал в земле. Полицейские, которых провели за нос, пропивали наградные. И Николай Алексеевич решил, что так оставить дело нельзя, надо найти истинных убийц. Но сначала усыпить их бдительность. Для видимости принять официальную версию, а новое дознание открыть секретно. Поскольку в полиции Семипалатинска нет сыскного отделения, и состав ее слабый… Словом, Николай Алексеевич предложил поручить дознание опытному сыщику из столицы. А именно коллежскому советнику Лыкову.

«Опытный сыщик» понял общую ситуацию, но ждал деталей. Снесарев покосился на него и завершил свой рассказ:

— Дальше все просто. Я вошел с рапортом к генерал-квартирмейстеру ГУГШ Алексееву. И одновременно сообщил о произошедшем Виктору Рейнгольдовичу. Он сейчас преподает в академии и к разведке формально отношения не имеет. Но все действующие офицеры секретной службы его ученики. А все генералы — сослуживцы. Авторитет барона Таубе таков, что сами понимаете… Короче говоря, идея подпоручика Лыкова-Нефедьева была доложена военному министру. Редигер сегодня переговорил со Столыпиным, тот как министр внутренних дел дал согласие. В результате вы, Алексей Николаевич, скоро встретитесь со своим сыном, которого не видели три года.

Снесарев перевел дух и посмотрел на Таубе: как я, а? Тот одобрительно кивнул и обратился к товарищу:

— Ты чего? Как будто не рад повидаться с Чунеевым?

— С каким Чунеевым? — не понял подполковник.

— Таково семейное прозвище Николая Алексеевича с детских лет. А у его брата Павла Алексеевича — Брюшкин.

Барон продолжил, глядя на друга с легкой усмешкой:

— Ну, опытный сыщик, все уяснил? Срочно выезжай в Семипалатинск, времени у тебя в обрез. Николка ждет, он тебя там встретит. Поучишь его жуликов ловить, в разведывательном деле эти навыки полезны.

— Как-то оно все неожиданно… — пробормотал коллежский советник. — Вот уже и собственный сын распоряжается моим служебным временем. Подпоручик, ниже некуда, а поди ж ты, достучался до военного министра и премьера. А государю он еще советов не дает?

Снесарев бесстрастно сообщил:

— Сегодня утром военный министр доложил об идее Лыкова-Нефедьева Его Величеству. Тот устно одобрил предложение подпоручика.

Сыщик молча развел руками, потом сказал с едва заметным сарказмом:

— Ну, раз так, деваться некуда, надо ехать.

— Что нужно от нас? — заговорил Таубе. — Когда окажешься там, поздно будет спрашивать, спрашивай сейчас.

— Обрисуйте мне общую обстановку, — попросил сыщик. — В степи спросить не у кого, разве у тушканчиков. Говорят, мы с англичанами готовимся подписать договор о полном примирении. Верно ли это?

Снесарев хотел было ответить, но передумал. Он кивнул на барона:

— Пусть ваш товарищ расскажет, он все же генерал. И раньше меня начал заниматься «Большой Игрой».

Глава 3. Лекция барона Таубе

Таубе расправил усы и начал издалека:

— Ты немного в курсе истории. Помнишь, покойный государь лично послал меня на Памир? То был один из периодов обострения наших отношений с Британией. Чтобы ты знал, за последнее время мы с ними трижды стояли на пороге войны.

— Даже так? — удивился Лыков. — И прямо всерьез могли начать резать друг дружку?

— Вполне могли. Слава Богу, обошлось, отчасти потому что мы немножко пасовали перед англичанами. И наши дипломаты были против силовых вариантов, всегда готовые сдать назад… Первый раз случилось в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году. Тогда неожиданно скончался Якуб-бек, сильная личность, создатель большого государства Йеттишар. Его империю тут же растащили, больше всех постарались китайцы, но и англичане своего не упустили. Мы остались с носом и, обидемшись, вздумали махать кулаками. В результате нам отошла-таки большая часть Памиров, но едва не случилась первая война.

Второй раз порохом запахло спустя семь лет, в восемьдесят пятом. У нас были уже другой государь и другой министр иностранных дел. Провокатором выступил Афганистан, который науськивали британцы. Россия не могла поделить с ним жалкий оазис Пенде, населенный уже покоренными нами туркменами. Афганцы тоже на него претендовали — и получили по шапке. В сражении при Таш-Кепри русские войска под командой Комарова нанесли им серьезное поражение и выкинули со спорных территорий. Все бы ничего, выкинули и выкинули, но наши пошли дальше. Вспыхнул мятеж в Бадахшане, даннике афганского эмира Абдура Рахман-хана. Мятеж возглавил собственный его кузен. Он обратился за помощью к туркестанскому генерал-губернатору, им тогда был идиот барон Вревский. Барон послал к бунтовщикам эмиссара, подполковника Громбчевского. Этот человек не идиот, он опасный авантюрист и, возможно, глубоко законспирированный британский агент. Громбчевский зачем-то заехал еще и в отстоящее от Бадахшана горное княжество Гундза. Где наобещал его правителю Сафдару Али-хану помощь от России — оружием, инструкторами и золотом. Не имея на это никаких полномочий от начальства.

Лыков перебил друга:

— Это не тот ли Громбчевский, который передал британскому разведчику… как его?

— Френсис Эдуард Юнгхесбенд[11].

— Да, Юнгхесбенду нашу секретную карту разграничения Памиров? И настропалил китайские власти требовать себе больше земель, чем полагалось им по праву[12].

— Тот самый.

— А почему мы не сослали этого негодяя на каторгу? Или хотя бы не выгнали со службы?

Таубе пожал плечами и сказал в утешение товарищу:

— Мы его выгнали… два года назад. В чине генерал-майора и с усиленной пенсией. Сейчас господин Громбчевский пребывает за границей. А тогда не решились бросаться такими людьми. Все-таки Бронислав Людвигович сделал себе имя как исследователь и путешественник, он награжден Золотой медалью Императорского Русского географического общества. Воевал, брал штурмом Самарканд, был начальником памирского населения. Строил стратегическую колесную дорогу из Ферганской долины в Алайскую, а это было делом огромной важности для нашей обороны Туркестана. Черт его знает, что за человек Громбчевский. У него много и заслуг. Так или иначе, тогда, в восьмидесятых, хитрый поляк подбил владетеля Гундзы проситься к нам в вассалы. Британцы отнеслись к случившемуся со всей серьезностью. Это горное княжество — лишь маленькая точка на карте Тибета, но через него можно проникнуть в Индию. В результате они оккупировали Гундзу и присоединили ее к Раджу.

Снесарев счел нужным встрять и пояснил сыщику:

— Радж — это те шестьсот с лишним формально автономных государств Индостана, которые якобы управляются магараджами, наследственными владетелями. А на деле — британскими политическими агентами.

Таубе продолжил:

— И вот, когда британцы захватили княжество, они обнаружили во дворце Сафдара всю его переписку с русскими. Вревский с Громбчевским такое там наваракали! Как готовить мятеж, как вести диверсии против англичан… Это был сильный щелчок по носу нашей военной разведке. Тогда, в конце восьмидесятых — начале девяностых все шло к настоящей полноценной войне. В Туркестан тайно прибыл Дулеп Сингх, сын правителя Пенджаба Ранжит Сингха, с письмом государю. Главный пенджабец призывал Александра Третьего ни больше ни меньше как вторгнуться в Индию. А он, этот сингх, обещал собрать триста тыщ войска от себя и других раджей, которые все как один ненавидят колонизаторов…

— А хорошо было бы так сделать, разве нет? — оживился Лыков.

Разведчики переглянулись. Снесарев осторожно сказал:

— Алексей Николаевич, а зачем нам Индия? Со своими бы делами разобраться… Вон у меня в Воронежской губернии через год недород, дороги ужасные, больничка земская прозябает, школьные учители живут на копеечное жалование. Будем еще и Индию на свой кошт брать?

— Индия богатая, англичане оттуда черпают будь здоров, — упрямо возразил сыщик. — Разве не так?

— Это вы в газете прочитали?

— Ну да. А теперь мы будем черпать.

— Англичане довели Индию до нищеты. Они ее грабят без устали с позапрошлого века. Мы же так делать не будем, это противно русскому духу. В результате получится, как с Туркестаном.

— А что с Туркестаном?

— Его присоединили к России сорок лет назад. И с тех пор это дыра в бюджете, которую не удается закрыть. Так же и с брахмапутрами выйдет!

— Хм… Виктор, валяй дальше.

— Продолжаю, — отозвался Таубе. — Англичане опять толкали впереди себя афганцев, и опять кончилось кровью. В девяносто первом году Ионов, который сейчас губернатор Семиреченской области, арестовал и выдворил с русского Памира настырного шпиона, уже упомянутого Юнгхесбенда. А потом около озера Яшиль-Куль разгромил афганский пост, который сунулся на нашу территорию. Погибли капитан, начальник поста, и пять его подчиненных, остальные сдались в плен. В завершение Ионов выкинул с Памира нагло залезших туда китайцев и оставил эти горы за нашей короной.

— Выкинул — это как?

— Да взял за шкирку и…

— А так, по-твоему, можно?

Опять влез подполковник Снесарев:

— Знаменитый Пржевальский, тоже военный разведчик, порол китайских чиновников нагайкой.

— И это правильно, вы полагаете?

— На востоке иначе никак, Алексей Николаевич. Вы же сами там бывали, все видели. Уважают только силу.

Лыков несогласно покрутил головой, но спорить не стал. Генерал продолжил:

— Тогда атмосфера накалилась. Выдворение Юнгхесбенда было задним числом одобрено государем, британцы надулись, и казалось, вот-вот начнется война. Но помог случай. Незадолго до этого мне удалось выкрасть секретную книгу Макгрегора «Оборона Индии». Тот был генерал-квартирмейстером Британской Индийской армии, главным разведчиком, стало быть. И большим русофобом. Макгрегор без стеснений написал в своем опусе, как он собирается вредить России. Не рассчитывал, бедолага, что сей труд ляжет на стол Александру Третьему. Когда государь прочитал откровения генерала, то был в гневе. Там были, например, такие слова: «Не может произойти настоящего решения русско-индийского вопроса, доколе Россия не будет выбита из Кавказа и Туркестана».

— Даже так? — возмутился Лыков. — А Тамбов с Петрозаводском не очистить? Для удовлетворения макгрегоров…

Разведчики хмыкнули, и барон продолжил:

— В результате британцы оконфузились, генерала потихоньку спровадили в отставку и вообще… остудили пыл. Англичане, да будет тебе известно, делятся на две партии. Есть форвардисты, они за наступательную политику в Азии. А есть инактивисты, которые за искусное сдерживание. В девяносто третьем году к власти вернулся инактивист, лорд Гладстон, сторонник замирения с Россией. И в отношении Памиров была достигнута договоренность. Более или менее она устроила всех. Мы оставили за собой большую часть горной страны. Англичане за счет Ваханского коридора создали пояс безопасности, отделив нас от Индии узкой полосой, подаренной афганцам. Китай окончательно утвердил за собой Синьцзян. И сомкнулся с Афганистаном, который зафиксировал свою восточную границу. Мы обязались не занимать перевалы через Гиндукуш, наши посты теперь находятся на внутренних скатах пограничных хребтов. От кишлака Наматгут в русском Вахане до перевала Шит-рака в Восточном Гиндукуше — по нему проходит индо-афганский рубеж — всего двенадцать верст. Один день пешего перехода. Это и есть расстояние, отделяющее нас от «жемчужины британской короны».

— И с тех пор тихо? — не поверил Лыков.

— Внешне приличия соблюдались, но «Большая Игра» никуда не делась. Помнишь восстание в Андижане в тысяча восемьсот девяносто восьмом году? Его подстроили британские агенты. Мы в ответ учинили заварушку в подконтрольном им Вазиристане. Так и вредили друг другу потихоньку, пока не началась война с японцами. В этой кампании Альбион поддержал микадо. Напряженности в отношениях добавил Гулльский инцидент[13]. В результате Британия под угрозой начала военных действий запретила нашей Черноморской эскадре выход через Проливы. И та не сумела помочь адмиралу Рождественскому.

— Тем самым англичане спасли ее от гибели, — сердито возразил сыщик. — Им за это спасибо сказать надо! А то косоглазые еще и черноморцев бы утопили.

Военные скривились, но спорить не стали. Возможно, потому, что в душе были согласны с Лыковым.

— Пальба у Доггер-банки еще и потому так аукнулась, что наложилась на обострение отношений двух держав из-за Тибета, — продолжил свой рассказ Таубе.

Снесарев сделал генералу предостерегающий жест, но тот отмахнулся:

— А! Все равно сын ему расскажет при встрече. Дело в том, Алексей Николаевич, что Николай участвовал в той операции. Она, конечно, совершенно секретная, но не от тебя. Так и так узнаешь от Чунеева. Слышал о том, что наши правители в начале века решили отхватить себе Тибет?

— Нет.

— И сын не информировал?

— Нет. Говорю же, я не видел его три года, а в письмах он ничего подобного не сообщает.

— Правильно делает. Так вот. Тибет как государство формально вассал Цинской империи[14]. Но управлять им по-настоящему китайцы не могут, силенок не хватает. Управляет Далай-лама Тринадцатый. Какому-то умнику в царском окружении, я до сих пор не знаю, кому именно, стукнуло в голову прибрать эти дикие места к рукам. И в тысяча девятьсот первом году к ламе отправился русский военный караван с оружием и подарками. Санкционировал операцию лично государь. Есть некто Доржиев, бурят, буддист и крупный чиновник в теократическом государстве Тибет. Он убедил Его Величество, что Белый Царь избавит Тибет от китайского ига. Имеется в горах такая легенда, и Доржиев решил ее обыграть. Стороны уже начали готовить соглашение о переходе под нашу корону. Прибыли и военные разведчики во главе со штабс-капитаном Козловым. Козлов — выдающийся исследователь Восточного Туркестана, ученик самого Пржевальского… Правда, в столицу, Лхасу, их не пустили, но квартиры поблизости отвели. А в Тибете богатые месторождения золота и нефрита. Ну и Радж под боком. Узнав о нашей инициативе, всполошились не китайцы, а британцы. И быстренько прислали войска и оккупировали большую часть страны. Руководил акцией все тот же Юнгхесбенд, будь он неладен. Далай-лама сбежал в Ургу. Британская пресса подняла неслыханный вой: русские открыли в Лхасе пушечный завод, завалили горы оружием, готовят военный поход… С Тибетом насильно подписали соглашение: огромная контрибуция, запрет на внешние контакты, открытие представительства Раджа и все в таком духе. Англия стала там полностью распоряжаться в обход формального сюзерена Китая. Тут еще сдурил Корнилов, тогда подполковник, который сунулся в Индию инкогнито. Нашел время!

— Лавр Георгиевич? — оживился сыщик. — Я встречался с ним в Ташкенте, когда он был еще поручиком.

— Тот самый. Пролез без разрешения британской администрации в Бомбей, а там его опознали. Пришлось Лавру записываться на прием к президенту в Бомбее Джентеру, и просить дозволения на проезд. Сэр Арчибальд разрешение дал, но и меры принял. В итоге Корнилова в Пешаваре обокрали, утащили весь багаж, а заодно и разведывательные материалы. Вернулся в Отечество в одних портках…

— А чего бы добился Корнилов, получи он разрешение заранее? — резонно, как он полагал, спросил Лыков. — Британцы глаз бы с него не спускали.

— Это как себя поведешь. — Таубе кивнул на Снесарева: — Андрей Евгеньевич за два года до этого тоже посетил Индостан. Чин чином, с ведома и согласия властей. Обаял всю Калькутту, пел романсы вице-королю Индии лорду Кёрзону, а в перерывах между светскими раутами трудился. Ревизовал агентурную сеть, созданную мною много лет назад, а также приобрел несколько новых агентов. И ребята ничего не сумели ему противопоставить.

Лыков посмотрел на подполковника по-новому, но спросил о своем:

— А что мой сын? Ты сказал, Николка был причастен к вашим шпионским безобразиям.

— Сейчас дойду и до него, — пообещал генерал-майор. — Я рассказывал про захват Тибета. Так вот, другие великие державы объединились против британцев: уж очень нагло те действовали и пролили много крови. И к тому же в Лхасе никаких русских пушечных заводов, разумеется, не нашли, это была обычная газетная ложь.

В итоге вышел скандал, к которому приложила руку и русская дипломатия. В кои-то веки у Певческого моста хватило духу пожурить Уайтхолл[15]. Британцам пришлось очистить Тибет и вернуть формальный контроль над ним китайцам. Правда, они оставили себе широкие коммерческие преференции, но в целом проиграли партию. В отставку вылетели и Юнгхесбенд, и даже сам Кёрзон. Как шутку сообщу, что вице-короля обвинили «в копировании неприемлемых методов российской дипломатии».

Вот такой был расклад в «Большой Игре» к концу войны с японцами. То мы англичан, то они нас… Как только захватчики очистили Лхасу, туда сразу же проник наш человек, подъесаул Уланов. С ним были еще россияне из калмыков: даосский военный священнослужитель Ульянов и урядник Шарапов. Но китайцы приняли меры. Подъесаул в дороге заболел какой-то загадочной болезнью и умер. Шарапов уже в Лхасе выпал из окна и покалечился… Остался один Ульянов. Он навел-таки мосты с заместителем Далай-ламы Голданом Тива-Рамбуче. Тот заявил, что народ Тибета ненавидит и англичан, и маньчжуров, потому готов переметнуться куда угодно. Сам Далай-лама Тринадцатый, напомню, пережидал войну в Урге, в обществе Доржиева. К нему прибыл уже упоминавшийся Козлов, речь снова шла о переходе Тибета под российский протекторат. Разведчики поддерживали постоянную переписку между собой, а значит, и между двумя ламами. Решался важный вопрос: быть ли Тибету нашим. Ключевым звеном той переписки являлся третий человек, паломник, обосновавшийся на севере Тибета. Это и был твой Николай. Четыре месяца он провел в горах, в постоянной опасности, что его обнаружат или британцы, или китайцы. Но обошлось.

— Погоди, — перебил генерала коллежский советник. — Нельзя так долго выдавать себя за паломника. Тебя же раскроют! Надо знать обычаи, язык, уметь не выделяться…

— Николай Алексеевич все это умеет, — пояснил Снесарев. — А к языкам у него вообще способности не хуже моих. Четыре уже знает в совершенстве и учит пятый. А может, шестой.

— Четыре?

— Вспомнил: пять!

— Хм.

Таубе успокаивающе махнул рукой:

— Я уже заканчиваю свой доклад. Тебе важно знать, что с Тибетом у нас ничего не вышло. Мы сдали далай-ламу с потрохами. После отставки Ламздорфа пришел новый министр иностранных дел Извольский и отменил всю авантюру к чертовой бабушке. Правильно сделал. В результате Далай-лама Тринадцатый вернулся в Лхасу, а мы за его спиной впервые договорились с Уайтхоллом о взаимных уступках.

— Я запутался в твоих ламах и сингхах, — признался Лыков. — Для чего мне все это? Голова уже разболелась.

— Это с непривычки. Занимаешься там у себя в полиции всякой ерундой. А в военной разведке не так. Ты ведь спросил час назад, как у нас теперь с англичанами, помнишь?

— Ну, помню. Ответь по-человечески. Час уже напрягаешь мою слабую голову…

— Отвечаю: теперь мы на стадии подписания всеобъемлющего соглашения. Стороны вдруг спохватились и резко поумнели. Решили не собачиться, а дружить. Особенно после того, как мы прокатили далай-ламу на вороных с бубенцами. Секретные переговоры идут с июня прошлого года. В ноябре они прервались, в марте возобновились. Уже готова двусторонняя конвенция по Афганистану, Тибету и Персии. От Афганистана нас отлучили. Мы не можем вести с ним переговоры напрямую, а только при посредничестве Англии. Притом что имеем с этой страной общую границу длиной две тысячи верст! Тибет оставили за Китаем. А Персию поделили на зоны влияния: нам север, британцам юг, в середине — ничейная зона. Но, каковы бы ни были итоги соглашения, самые сложные вопросы в нем разрешены. Другие оставлены на потом. В частности, признаны права России на Проливы. Хотя оформление этого пункта и отложено, как и вопрос с Монголией. Еще две-три недели, и соглашение будет подписано. Оно завершит многолетнюю эпопею англо-русского противостояния в Азии. В бумаге нет ни единого слова про Индию. Но весь договор только об этом: как защитить подступы к ее границам. Ведь Британия больна, она страдает в Индии манией преследования в тяжелой форме. Что вполне объяснимо. Только владение этой чудесной страной сделало остров великой державой, без нее англичане никто. Триста миллионов жителей! Пятая часть населения всего земного шара. Вот ребята и суетятся. Обезопасили границы и теперь пытаются спешно с нами подружиться.

— С чего это вдруг? — спросил сыщик. — Англичанка всегда нам гадила, по выражению политиков из Охотного ряда. И вдруг мир. Даже скучно станет: жалко лишаться такого соперника. А как же сон про русские полки, спускающиеся с Гиндукуша?

— Вторжение в Индию с северо-востока невозможно, — подал голос Снесарев. — Лишь небольшие диверсионные отряды могут форсировать перевалы, и только три месяца в году. Горные хребты непроходимы для больших масс войск и тем более для артиллерии. Полноценное вторжение реально лишь с запада, через Персию и Герат.

— И англичане наконец это поняли? Спустя сто лет?

— Да, — серьезно ответил подполковник. — Есть и другие соображения.

— Вы имеете в виду германцев? До Альбиона дошло, что скоро им резаться с ними, и срочно понадобилась Россия?

— Вы правы, Алексей Николаевич.

— Столь нехитрая мысль, лежащая на поверхности, очень долго доходила до британского ума. Отчего?

— Другая мания мешала, мания величия. Тут вдруг германский флот сильно прибавил. Торговые конфликты за рынки сбыта обострились. И еще Бьёркский договор очень их напугал.

Все трое хорошо знали эту странную историю. В июле 1905 года в шхерах на борту императорской яхты «Полярная звезда» был подписан необычный договор. Германский кайзер Вильгельм Второй убедил российского императора Николая Второго подмахнуть бумажку. Не глядя. В той бумажке было всего четыре пункта, но каких! Россия с Германией обязались помогать друг другу в случае, если на кого-нибудь из них нападет третья европейская страна. Учитывая, что Россия уже была связана подобным договором с Францией, бумага явно целила в англичан. А те имели схожие обязательства в отношении Франции. Завязывался такой клубок противоречий, все сразу сильно запутывалось в европейской политике. Больше всех от Бьёркского договора выигрывала Германия, а меньше всех Россия. Как мог царь уступить кайзеру, известному интригану и провокатору? В тот момент Николай был на борту один, без своего министра иностранных дел. Когда граф Ламздорф увидел уже подписанный договор, то схватился за голову. И вместе с Витте убедил самодержца отказаться от обязательств. Формально они остались в силе, но с оговоркой: при условии, что к ним присоединится Франция. Чего, разумеется, не могло случиться. История эта очень повредила репутации Николая в международных кругах.

— Эх… — Снесарев вздохнул и сказал с тревогой: — Боюсь я нашей дипломатии. Так они обрадуются, что англичане приняли их за ровню, что согласятся на все. До сих пор мы готовились таскать каштаны из огня ради французов. Без нас им Эльзас и Лотарингию не вернуть, и мы вступили в военный союз. Теперь присоединятся островитяне, и все против той же Германии. Зачем нам такие комбинации? Что мы получим взамен? Проливы? А на кой пес нам право выхода из Черного моря в Средиземное? Оно такое же замкнутое, из него только две двери — через Гибралтар и через Суэцкий канал. И обе заперты на английский замок.

Лыков уже слышал подобные рассуждения от Таубе и во многом разделял это мнение. Но он попробовал раззадорить подполковника:

— Немцы тоже нам не товарищи. Посмотреть, как они себя ведут, так ну их к черту.

— В политике дружбы не бывает, а есть лишь расчет, — парировал Снесарев. — Давайте рассуждать. Мы нужны французам для того, чтобы заставить Германию воевать на два фронта. Больше ни для чего. Поэтому они так охотно дают нам займы.

— А мы?

— Алексей Николаевич, а зачем нам воевать с немцами? У нас с ними есть территориальные споры?

— Вроде нет.

— Вот. Французы делят с ними утраченные во франко-прусской войне провинции. Англичане — мировой океан. А мы? Вы хоть понимаете, что военный союз Германии и России непобедим?

— Вы, Андрей Евгеньевич, выступаете за такой союз?

— Да нет же! Германцы нам тоже не товарищи, согласен. Но и не враги. Я выступаю за нейтралитет. Пусть эти ребята дерутся, а мы поглядим. Не готова Россия к войне, это ее погубит. И вообще, худший враг России — это мы сами…

Таубе, молча слушавший спор, вмешался:

— Берлин мог бы как-то ужиться с нами, но не Вена. Мы неизбежно столкнемся с ней на Балканах. К сожалению, к большому моему сожалению, европейская война неизбежна. Турция разваливается на глазах. Когда она начнет сыпаться, налетят падальщики. И Россия будет в первых рядах. Давно еще генерал Фадеев сказал: «Путь на Царьград лежит через Вену». Поэтому я за союз с англичанами. Даже втроем нам трудно придется в будущей войне против тевтонов.

Снесарев хотел возразить, но барон красноречиво показал на часы:

— Андрей Евгеньевич, ему завтра ехать. А мы про высокую политику. Давайте конкретные вопросы решать, а языками почешем, когда Лыков вернется.

— Погодите, господа шпионы, — поднял руку сыщик. — За лекцию спасибо, хотя, как мне кажется, я мог бы без нее обойтись. Скажите кратко: «Большой Игре» конец? А как же агентура, резиденты, разведывательные департаменты? Договор сделает их ненужными?

«Господа шпионы» хмыкнули. Снесарев ответил за обоих:

— Черта с два! «Большая Игра» перейдет на другой уровень, еще более законспирированный. Политики станут журчать друг другу медовые речи. А мы, военные, удвоим осторожность. Или утроим. Суть останется прежней: кто кого перехитрит.

Далее начался конкретный разговор: способы связи, полномочия, союзники. Из Семипалатинска в Петербург за советом не съездишь. Все придется решать на месте, а интересы военного ведомства Лыков представлял себе плохо. Еще он спросил, в какой мере может опираться на губернатора. Таубе пояснил, что генерал-майор Галкин — старый разведчик, в свое время он был делопроизводителем Азиатской части ГУГШ. На востоке давно, в секретных делах поднаторел и всегда поможет сыщику. Правда, у генерала сейчас в семье горе — умирает жена… Но службу Александр Семенович не забрасывает, выучка не та. Барон напишет ему письмо, которое надо взять с собой.

Лыков поинтересовался, что с военным губернатором соседней Семиреченской области. Ведь формально Николка служит под его командой, а не Галкина. Там начальствует знаменитый Ионов, герой многих передряг, создатель знаменитого Памирского отряда, ответил барон. Такой тоже не подведет. Но на всякий случай и к нему будет письмо. Михаил Ефремович — старый боевой товарищ.

Вечером коллежский советник огорошил жену новостью о своем отъезде. Требовалось спешить. Утром следующего дня Лыков выписал бесплатный билет до Омска. Телеграфировал сыну в Джаркент, чтобы встречал его там через четыре дня. Судя по карте, от Омска до Семипалатинска они будут добираться пароходом, вверх по Иртышу. Это еще почти неделя. И лишь по прибытии сыщик сможет заняться своим поручением, да к тому же — в первые дни — втайне от местных властей. Трудная задача, и времени после убийства полицмейстера пройдет уже много. Но если сын приказал, деваться некуда…

Глава 4. В пути

Лыков впервые в жизни ехал по железной дороге так далеко на восток. Первый класс предоставлял все необходимые удобства: умывальник и уборная прямо в купе, был еще вагон с душем. В ресторане все вкусное и свежее. Попутчик, правда, попался неприятный — чиновник Главного тюремного управления. Он направлялся в Забайкалье ревизовать каторжные тюрьмы. Самодовольный и пустой человек, быстро понял Алексей Николаевич. Такие на местах начинают важничать, а тюремную администрацию в грош не ставят. Ну да шут с ним…

После Челябинска началась уже Сибирь. На западе она унылая, некрасивая, и никакого величия в ней нет. Промелькнули Курган и Петропавловск, города, которые подняла из грязи чугунка. Лыков начал потихоньку собирать вещички.

Поезд подошел к станции Медвежья, что в семидесяти семи верстах за Петропавловском. Место было незначительное, в утреннем тумане виднелись какие-то деревянные балаганы. Долго ли еще тащиться до Омска? На стоянку в Медвежьей отводилась четверть часа. Лыков как раз закончил завтрак и хотел пойти на перрон, но не успел. Дверь без стука отворилась, и вошел азиат. Молодой, одетый в суконный кафтан, с большим малахаем на голове. Глаза настороженные, лицо скуластое, нос уточкой. Не здороваясь, он молча смотрел на пассажиров, переводя взгляд с одного на другого.

— Ты куда заперся, кривая рожа?! — рассердился тюремный инспектор.

Неизвестный сообразил что-то и протянул Лыкову клочок бумаги. На нем рукой сына было написано: «Бери вещи и иди за этим человеком, быстро и не привлекая внимания». Это было неожиданно, но думать долго не приходилось. Сыщик мигом оделся, схватил багаж и вышел вон.

Загадочный посланец шагал впереди, по-прежнему не говоря ни слова. Да он, вероятно, и русского языка не знает, решил Алексей Николаевич. Ну и пусть. Почерк Николки не подделан, надо идти, куда он велит. А там разберемся.

Они быстро обогнули вокзал и свернули в первую же улицу. Кругом сновали люди, ехали телеги, мычал скот. Бойкое оказалось место эта станция Медвежья, Лыков не ожидал подобного столпотворения. Где рельсы, там и жизнь… Глазеть по сторонам приходилось на ходу — азиат торопился и манил за собой. Он даже и не подумал взять вещи у питерца. Алексей Николаевич сам тащил поклажу: большой саквояж с дорожными принадлежностями и баул с гримерным депо.

Уже через пять минут парочка вошла в большой деревянный дом, по виду — постоялый двор. Не задерживаясь, азиат проследовал в конец коридора, толкнул дверь и пропустил Лыкова вперед. Тот вошел в комнату — и оказался в объятьях сына.

— Ну, здравствуй, папа!

Николай сильно изменился за то время, что Лыков его не видел. Крепкий, плечистый — ну это, допустим, в отца. Волосы коротко острижены, борода простого русского типа, лицо загорелое. Подпоручик был в темно-зеленом с красным прикладом мундире Сибирского казачьего войска с погонами хорунжего.

Алексей Николаевич сильно сжал сына, подержал так и неохотно отпустил. Три года! Присутствие постороннего человека мешало ему в полной мере выразить свои чувства. Он отступил на шаг и придирчиво оглядел Николая. Профессионально внимательный к деталям, сыщик сразу увидел неестественно побелевшие кончики пальцев.

— Это что такое?

— Отморозил.

— Где?

— На Каракоруме.

— Что за место?

— Высокогорный перевал, связывает верховья Инда с верховьями Тарима.

Коллежский советник рассердился:

— Ты не абракадабру, ты дело скажи. Почему не написал?

— Да уж зажило все. Пальцы не отняли, и слава Богу.

— Но…

— Отец! Ты, когда был молодой, своей матушке обо всем писал? И о войне, и о полицейских подвигах?

— По-разному бывало.

— Вот и у меня по-разному. Не забывай: твой сын вырос! Я офицер и занят серьезными делами.

Лыков не знал, радоваться или сердиться. Но Николка не дал ему времени решить. Он повернулся к азиату и сказал:

— Знакомься, Бота. Это мой родитель, Алексей Николаевич Лыков. Я много о нем рассказывал, теперь вот он приехал. Очень мне оттого радостно.

Потом обратился к отцу:

— А это мой ближайший помощник и товарищ Ботабай Ганиев. Он казах…

— Погоди, — недоуменно перебил сыщик. — Казах — это уездный город в Закавказье, в Елизаветпольской губернии. Я бывал там.

Подпоручик терпеливо пояснил:

— Казахи — такая народность. У нас они называются официально киргиз-кайсаки — слышал? Однако настоящие киргизы, которые также официально именуются кара-киргизы, — совсем другое племя. Их не стоит путать друг с другом, а схожее именование как раз и создает путаницу. Я веду упорную борьбу с начальством, приучаю его к правильным названиям.

— Впервые слышу про это. А начальство как относится к тому, что молодой подпоручик его поучает?

— Пока терпит. Но ты ошибаешься, если считаешь такой вопрос пустяком. Казахи — их самоназвание, и оно правильное. С пятнадцатого века идет. Нам давно пора перенять его и не раздражать народ, который служит России верой и правдой. Во всяком случае, бо́льшая часть этого народа. И Ботабаю вовсе не все равно, как его зовут русские.

— Давай потом об этом поговорим. Объясни сначала, почему ты высадил меня здесь, не дал доехать до Омска? И почему ты в казачьей форме, а не в стрелковой, что за маскарад?

Лыков-Нефедьев недовольно покосился на отца. Тот спохватился и протянул казаху руку:

— Виноват! Очень рад познакомиться. Помощник моего сына и его товарищ… Это, значит, вы ему спину прикрываете? В письмах он ничего не писал о вас.

— А ему не положено, его служба секретная, — ответил тот без акцента. — Меня звать Ботабай Аламанович, но можно и без отчества, просто Ботабай. Я тоже рад с вами познакомиться.

— Теперь почему я высадил тебя на Медвежьей, — продолжил подпоручик. — Потому что в Омске за нами будут следить. Ты ведь дал мне телеграмму. Не зашифрованную, открытую. А нам враждебные глаза и уши ни к чему.

— Даже так?

— Именно. Я высокого мнения о качестве британской агентуры. У них всюду соглядатаи, что в Степи[16], что в Туркестане. Поэтому мы будем добираться до Семипалатинска скрытно, одетые подобающим образом.

— Хм. А я рассчитывал сесть в Омске на пароход. Мы перехватим его выше по течению?

— Нет, поедем верхами, — категорично заявил Николай. И тут же добавил: — Ты сдюжишь? Давно, наверное, не гарцевал?

— Давненько, — признался отец. — А сколько нам идти?

— От Омска до Семипалатинска тысяча верст. Пароход преодолевает это расстояние за пять суток. Нам же потребуется неделя. Так выдержишь или нет?

— Куда деваться, если ты за меня уже все решил?

— Извини, папа, но так действительно будет безопаснее. Поверь.

— Когда выступаем?

— Ты успел позавтракать? Очень хорошо. Мы с Ботой тоже. Лошадь для тебя готова, переложишь вещи во вьюки, и можно ехать.

Не прошло и получаса, как трое верховых двинулись на восток. В нескольких верстах от станции Медвежья располагался одноименный поселок, населенный преимущественно казаками. Сыщику стало понятно, почему Николай в их мундире: так он меньше бросался в глаза. Питерцу тоже пришлось сменить обличье. Его переодели в ношеный чекмень, на голову дали овчинный папах. Вещи переложили в суконные казачьи чемоданы, а дорогой саквояж безжалостно выбросили.

Лыкову подвели киргизскую кобылу-трехлетку буланой масти. Быстро выяснилось, что она обладает спокойным нравом и легко подчиняется командам. А коллежский советник не разучился держаться в седле. Его спутники обменялись одобрительными взглядами, и колонна потрусила.

— Это старый тракт так называемой Горькой линии, — пояснил подпоручик. — То есть линии казачьих поселений времен покорения здешних мест. Тракт тянется вдоль чугунки. У разъезда Чистый мы свернем с него на юг. Там дорога станет хуже, но нам ехать недолго. Выберемся к Иртышу, переправимся и окажемся на правом его берегу. Оттуда уже прямо к Семипалатинску по почтово-военному тракту. Дорога накатанная, ты должен справиться. Судя по тому, что я вижу, пороху в пороховницах у тебя еще о-го-го.

Они ехали целый день, с короткими остановками на пикетах. Пикетами назывались почтовые дворы. Здесь меняли лошадей, а еще путники могли отдохнуть на продавленном диване и перекусить тем, что готовила жена смотрителя. Через два пикета на третьем стояли казачьи кордоны, но они вели себя формально. Станичники пропускали всадников, не проявляя к ним никакого интереса, лишь иногда лениво козыряли незнакомому хорунжему. Документов они не смотрели и вообще службу несли спустя рукава. Притом что Семипалатинская область приграничная…

В шестом часу пополудни всадники остановились у небольшого выселка. Их встретил хозяин, пожилой дядька в ермаковке[17]. Он вынес хлеба, меда, молока и спросил:

— Барана резать?

Подпоручик кивнул.

— Такой, чтобы на троих, стоит четыре рубля, — сказал казак.

Николай вынул деньги из шаровар и протянул хозяину.

— Костер покуда разложите, — кивнул тот на кучу дров и ушел во двор.

Молодежь принялась возиться с костром, а Лыков остался сидеть на приступке. Езда далась ему не без труда, все же сказывался возраст. Сыщик заметил, как именно его сын разжигал с киргизом (нет, казахом, мысленно поправил он себя) костер. На равных. Вынул из сумки топорик, нарубил щепы, затесал колышки и подвесил на них закопченный котелок. Улучив момент, когда Николка подошел к дому, Алексей Николаевич сказал:

— Однако твой туземец не очень себя утруждает. Мог бы и услужить офицерам.

— Туземец?

Подпоручик обернулся назад, потом хмуро ответил:

— Бота не денщик и не лакей, чтобы нам с тобой прислуживать. Этот, как ты выразился, туземец мне уже дважды жизнь спас. А я ему еще ни разу. И вообще, пойми: здесь, в степи, у меня нет ближе него человека. Мы с Ботабаем тамыры, то есть названые братья.

Коллежский советник промолчал, мотая на ус.

Путники съели полбарана, оставшееся мясо уложили в фуражную сакву. Наполнили фляги водой из колодца. И снова тронулись в путь.

Иртыш открылся, когда начало темнеть. Переправлялись через него уже в ночи. Вместительный карбас доставил отряд на правый берег. Сильное течение сносило лодку, и весельным пришлось попотеть. Ганиев, как только ступил на землю, сразу куда-то ускакал. И отец с сыном смогли в его отсутствие продолжить обсуждение национального вопроса.

Николай начал так:

— Вот от тебя не ожидал про туземца!

— А что, это, как ты знаешь, официальный термин, так и в переписке говорится.

— Мало ли у нас глупостей в переписке. Ты воевал, бывал на Кавказе, в Туркестане, Сибирь излазил. Какие же они туземцы? А тем более казахи.

— Чем же твои казахи лучше других аборигенов?

— По обширности занимаемых территорий и по численности они на первом месте среди тюркских народов Азии. И на втором в мире после турок-османов. Больше трех миллионов человек! А посмотри, где обитают казахи. От Волги до Китая и от Сибири до Памира. Все их законные земли. Которые мы, кстати сказать, прибрали к рукам.

— Но-но, — одернул сына папаша. — Не прибрали, а присоединили. Для их же пользы. А если бы не мы, казахов твоих любимых давно завоевали бы китайцы. Так и намечалось в конце восемнадцатого века, помнишь? Я ведь перед отъездом успел раскрыть Брокгауза с Ефроном.

Разведчик улыбнулся:

— Ты веришь энциклопедическим словарям? Еще сошлись на доклады губернаторов.

— А что, тоже источник. Конечно, покорение русскими Средней Азии не обошлось без жестокостей и злоупотреблений. Но в сравнении с другими мы проявили меньше всего зла. Когда империи дерутся между собой, делят малые народы, верстают новые границы, тут не до церемоний.

— Ты спросил, чем хороши мои казахи, — продолжил сын. — Объясняю. Они талантливые, хорошо обучаемые, эпос у них поэтический, музыкальные, любознательные. Взять хотя бы недавно умершего Абая. Не слышал о таком? Он был многогранно одаренный человек: и поэт, и музыкант, и реформатор языка. Что еще? Казахи — надежные товарищи. Гостеприимны, уважают старость, женщины у них играют важную роль, не как у многих других. Еще бы руки мыли почаще… Есть такое многотомное издание — «Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей». Не читал?

— Времени нет всякую ерунду читать.

— Не ерунда, издание вполне добротное. Сам Семенов выпускает, знаменитый наш путешественник. Так вот, в восемнадцатом томе дана объективная характеристика казахам. И завершается она следующими словами, цитирую по памяти: «Среди тюрков, кочующих в Азии, киргиз-кайсаки наиболее культурный народ, и несомненно, что ему принадлежит лучшее будущее».

— Хорошо, коли так, — примирительно ответил отец. — А руки и в русских деревнях лишний раз стараются не мыть.

Когда Ботабай вернулся (он разведывал, все ли вокруг спокойно), Лыков-Нефедьев решил встать на ночлег. Посоветовался с другом, они вместе выбрали место поукромнее. Развели костер, коллежский советник завалился спать, а его спутники дежурили по очереди.

Утром, когда над Иртышом еще стоял плотный туман, отряд быстро собрался. Доели вчерашнего барана, разогрев его на углях. Русские сделали по глотку водки, чтобы согреться. Казах не стал. Он отошел в сторонку, совершил утренний намаз. Потом все расселись по коням и двинулись в путь. Киргизские лошади по праву считались самыми выносливыми в России, им нипочем были большие переходы.

Отряд поднялся на высокий правый берег. Тракт в столь ранний час был пуст. Лыков поразился его виду. По степи тянулись две широких накатанных колеи, разделенные полосой травы в пять саженей. Почти шоссе!

Подпоручик ткнул нагайкой на юго-восток:

— Теперь нам туда. Дорога все время будет идти вдоль реки, лишь кое-где отступит верст на пять, а потом снова приблизится. Ну, вперед!

Два дня они поднимались вдоль Иртыша, потом полдня отдыхали и снова выступили. По реке шли пароходы, буксиры тянули каждый по две баржи, сновали паузки и карбасы. Жаль, нельзя проплыть с ветерком… Вдруг показался буксир, ведший лишь одну баржу, и не деревянную, как все другие, а железную. Николай пояснил: это казенная баржа, на ней перевозят арестантов, а во время призыва еще и рекрутов.

Местность вокруг была удручающе унылая: ровная степь с выгоревшей на солнце травой, да небольшие колки[18] вдалеке. На пригорках были сложены странные пирамидки из камней. Николай сказал, что это опознавательные знаки, по которым кочевники прокладывают свои маршруты.

Внизу вдоль русла тянулась широкая ярко-зеленая полоса заливных лугов, и только она радовала глаз. Лыков кивнул на нее:

— Вот это силища! Всю здешнюю скотину можно прокормить.

— Да, — откликнулся сын. — Хватило бы на всех, да дорого обходится.

— В каком смысле?

— Это так называемая десятиверстная полоса. Она тянется по правому берегу от Омска аж до Усть-Каменогорска, на тысячу четыреста верст. Полтора миллиона десятин! Море травы, сочной, роскошной… Все это богатство было отдано казакам в бесплатное пользование еще в тысяча семьсот шестьдесят пятом году. Распорядился командир сибирских войск генерал-поручик Шпрингер. Так с тех пор и берут задарма. Столько сена им не нужно, да и не скосить такую громаду. А у кочевников на том берегу выжженная степь и огромные стада скота, главное их богатство. Кормить его трудно, пастбищ не хватает. И приходится арендовать у казаков заливные луга за большие деньги, чтобы не пойти по миру. Десять месяцев в году пасут они свои стада в пойме, да к зиме кое-что накашивают.

— Хм. Начальству писать не пытались? — спросил Лыков. — Генерал-поручиков давно нет в Табели о рангах. Пора бы и отменить их замшелые приказы.

— Уже не получится. В тысяча девятьсот четвертом году десятиверстная полоса высочайше пожалована Сибирскому войску в собственность. Шла война с японцами, и станичников решили задобрить. Помнишь наш разговор на берегу?

— Насчет тузе… Тьфу! Казахов?

— Да. Вот тебе пример нашего управления: отобрали у коренного населения лучшие земли и вручили лампасникам. Когда-то давно в этом был смысл: казаки воевали за присоединение края, нужно было их поощрить. Но с той поры прошло сто с лишним лет. Во всем Сибирском казачьем войске народу полтораста тысяч, если считать с семьями. В военное время войско обязано выставить девять конных полков. Согласись, немного. А тех же казахов в одной только Семипалатинской области почти семьсот тысяч. Счет скотине идет на миллионы. Главная проблема — как прокормить такое количество, с этим масса хлопот. Знаешь, что такое тебеневка?

— Да, это зимняя пастьба.

— Правильно, — одобрил Лыков-Нефедьев. — Так вот. Зимовые стойбища у них называются кстау и считаются самыми ценными. Летовки — джайляу, и весеневки-осеневки — кузеу, тоже охраняются от потрав, но кстау важней всего. Зимой скот пасти особенно трудно. Пастбища ведь под снегом. Сначала выпускают лошадей, и те разбивают его копытами. Следом выходят рогатый скот и верблюды, а самыми последними — бараны. Если снега выпало слишком много, лошади не могут добраться до травы. Значит, и остальная живность тоже. А еще хуже осенняя гололедица, когда после дождей сразу морозы. Земля покрывается льдом, и копыта его не пробивают. Начинается джут, падеж скота, это катастрофа для кочевников. Выручить могут только большие запасы сена. А заливные луга — вот они, но за покосы надо платить. Тут еще национальные особенности… Казахи, сказать по правде, большие лентяи. Еще им свойственна беззаботность. И отказываются от старого уклада они неохотно. По этой причине сено заготавливать не любят и потом страдают.

— Ты же их хвалил: и надежные, и хорошо обучаемые, — поддел отец сына. — А теперь вдруг ленивые, беззаботные и косить не хотят.

— Ну и что? Хвалил, нравится мне этот народ. Особенно Бота и его товарищи: Даулет, Сабит, Кыдырбек с Балтабеком. Но казахи тоже имеют недостатки, как и все другие народы. Говорю без прикрас. Да, порядочные лентяи. Они еще очень любят тамырничать, ездить по гостям и угощаться. Неделю могут пропадать, бросив хозяйство. Что есть, то есть…

Троица как могла быстро шла на Семипалатинск. Проехали станицу Черлановскую, после которой колки исчезли совсем, и осталась только голая степь. Миновали поселки Татарский, Крутоярский, а в станице Урлюктюм встали на отдых. Селение было богатое, даже один каменный дом имелся. Была и почта, на которой Лыкова-Нефедьева ждала телеграмма. Николай прочитал и нахмурился.

— Что-то не так? — спросил коллежский советник. Ботабай подошел и тоже смотрел вопросительно.

— Кыдырбек сообщает, что в Семипалатинск приехали какие-то неизвестные адаевцы, девять человек. Поселились за рекой, ходят по городу, чего-то высматривают. А Куныбай из Павлодара отправился в Омск, аккурат к твоему поезду.

— Теперь поясни все, что сказал. Начни с того, кто такие адаевцы.

Сын так же терпеливо, как и прежде, стал рассказывать:

— Это люди племени адай, которое живет на Мангышлакском полуострове. Среди казахов они слывут самыми грубыми и воинственными.

— И что с того, что девять из них приехали в Семипалатинск?

— Может быть, и ничего. Но мне это не нравится. Наши противники знают, что ты выехал ко мне.

— Откуда они могут знать? — возразил Лыков.

— Да из твоей телеграммы.

— Черт…

— Пойми, я не преувеличиваю, — продолжил подпоручик. — А реально смотрю на вещи. Противник в курсе, чем я занимаюсь. И в Джаркенте, и в Семипалатинске за мной приглядывают. Казахи отодвинули слежку, по пятам ходить не дают. Шпионы наблюдают издали. А еще читают корреспонденцию. И вот они узнают, что в Омск едет чиновник особых поручений Департамента полиции. А его встречает начальник разведывательного пункта. Что, папаша решил обнять сына? Аккурат после того, как зарезали полицмейстера, активного помощника разведчика? Догадаться о цели твоей командировки нетрудно. Англичане сообразили и готовят теплую встречу. Не допускаешь такое? Конечно, девять приехавших могут быть обычными кочевниками. Но именно среди адаевцев принято вербовать людей для темных дел.

— Ладно. А что за имена ты назвал?

— Кыдырбек Мукашев — один из моих помощников, кроме того, он двоюродный брат Боты. А Куныбай Каржибаев — враг. Вспомни, Снесарев должен был тебе называть это имя. Тот самый резидент, которого выявил Присыпин.

— Ты считаешь, что он собирался следить за нами в Омске? — сообразил сыщик.

— Да, и проводить нас.

— До Семипалатинска?

— Нет, папа. До засады на дороге.

— Николай. Ты всерьез допускаешь, что британские агенты могут напасть на русского офицера и чиновника полиции? Тут, на российской земле? А это не бред?

— В такое трудно поверить, согласен. Но сказать, что это совершенно невозможно, я не могу. При определенных обстоятельствах возможно.

— При каких же?

Тут вмешался Ганиев:

— Например, нас ограбят и убьют разбойники. Как в случае с Присыпиным.

Лыков задумался.

— Значит, на пути нас может ждать засада? Каржибаев обнаружил, что я сошел с поезда раньше. Он поймет, что это твоих рук дело и что мы сейчас пробираемся в Семипалатинск другим путем. И отправит боевиков перехватить нас на полдороге.

— Правильно рассуждаешь, папа. Надо еще усилить меры предосторожности.

— Да мы и так уже дышим через раз, — с досадой заявил питерец. — Едим одну баранину, будь она неладна…

Он намекал на вчерашний разговор. Когда в Крутоярском на обед снова подали баранью ногу, Лыков попросил чего-нибудь другого. Например, конины. Но сын ответил:

— Нельзя. Русские ее не едят, а казахи очень любят, но для них это деликатес, который они редко могут себе позволить.

— И что с того? Нам-то почему нельзя?

— Потому что нас запомнят. Так что ешь барашка и не жалуйся.

— Давай хоть ухи стерляжьей попросим. Ведь в Иртыше водится стерлядь?

— Водится, папа. Но ее здесь ловят мало, все больше под Усть-Каменогорском. И сюда не доставляют, разумеется. Я угощу тебя стерлядью в Семипалатинске, там продают.

После телеграфных новостей троица еще более затаилась. Уже следующим утром это их выручило.

Они были на полпути к поселку Железинка, когда впереди показались всадники. До сих пор на оживленном тракте попадались либо одиночные верховые, либо экипажи да обозы. Кочевники перегоняли партии скота, мужики свозили на пристани хлеб или арбузы, купцы — кожи. Конных отрядов, кроме линейских казаков, не было. А тут вдруг появились какие-то люди, одетые как инородцы. Они шли навстречу быстрой рысью. Ганиев увидел их первым, еще издали, и троица успела спрятаться в маленькой ложбинке. Когда стук копыт миновал, Ботабай осторожно высунулся. Только раз глянул и тут же присел.

— Ну что? — спросил Лыков-Нефедьев.

— Четверо. Адаевцы. Подозрительные.

— Без оружия?

— Кто же им позволит среди дня с винтовками ездить? Вьюки у каждого, обрез туда легко поместится.

Выждав некоторое время, они вернулись на дорогу и двинулись дальше. Лыков спросил у молодежи:

— Полагаете, что по нашу душу?

— Все может быть.

— А не мало четверых против нас троих?

— Если нападать из засады, то вполне достаточно.

— С обрезом из засады? — усомнился питерец. — Какая дальность стрельбы у обреза и какая точность? Сомневаюсь, что это те, кто нас ищет. И как устроить засаду на голой местности?

Но подпоручик отверг его сомнения и предположил:

— Они войдут в Урлюктюм и узнают, что мы там ночевали. После чего развернутся и начнут нас преследовать.

— Вполне вероятно, — согласился Ботабай.

Лыков опять возразил:

— С какой стати казаки станут сообщать что-то проезжим иноверцам?

— Те сунут рублевину и все узнают, — ответил сын.

— И как быть?

— Давайте сядем в Железинке на пароход и пару остановок проплывем. А потом сойдем на берег и опять продолжим верхами.

Так и сделали. На их удачу, в поселке с часа на час ждали пароход «Казанец». Он принадлежал Товариществу Западно-Сибирского пароходства и торговли и считался одним из лучших. К берегу пришвартовалось неказистое суденышко, однопалубное и все какое-то обшарпанное. Лыкову, привыкшему к шикарным волжским пароходам, оно показалось жалким. Но выбирать было не из чего. Лошадей затолкали в трюм, сами устроились во втором классе. Отец с сыном сразу пошли в буфет, где угостились водкой и ухой. Ботабай остался караулить вещи и попросил принести ему чаю с каймаком[19] и лепешками.

«Казанец» без остановки миновал Пяторыжский поселок и высадил случайных пассажиров в Бобровском. Здесь берег Иртыша поднимался особенно высоко, и с него открывался панорамный вид. Лошадям требовалось отойти после качки, и всадники задержались здесь на полдня.

Поселок Бобровский имел две улицы и даже собственную винную лавку. Все пространство вокруг него было засеяно хлебом. Колос уже сжали и обмолотили, теперь повсюду дымили овины, сушили зерно. Ганиев ушел выяснять, нет ли в поселке подозрительных чужаков. А сыщик с разведчиком уселись на скамейку на самой круче и заговорили.

— Скажи, почему ты до сих пор подпоручик? Я задал этот вопрос Снесареву, но он ответил, что ты сам объяснишь. Твоего брата еще год назад произвели за отличие. Чем ты хуже? Или чем-то провинился?

— Пожалуй, что так.

— Излагай, пока никого нет.

— Бота все знает, его стесняться нечего.

— Излагай.

Лыков-Нефедьев снял с головы фуражку, словно хотел перекреститься, и начал:

— Это произошло в Памирском отряде, в первый же месяц, как я туда попал.

— А как попал? Ты же служил в Ташкенте, в столице края. И вдруг горы и снега.

— Сам перевелся. Скучно стало.

— А Павлуке, значит, не скучно? — спросил Лыков сварливо.

— Брюшкин пусть сам за себя отвечает, а мне гарнизонная служба не по вкусу. Захотелось сильных ощущений. Я тогда уже сблизился со Снесаревым и от него узнал про Памиры много интересного. Так вот. Я командовал постом, имел в подчинении пятнадцать казаков и урядника. Только-только начал входить в дела, как все случилось. Мы находились в скрытом дозоре и поймали английского офицера.

— Шпиона?

— Кого же еще? Лейтенант Джон Алкок из Шестого Бенгальского полка легкой кавалерии. Паспорт при нем был, но не дипломатический, с отметкой русского консула в Кашгаре, как полагается. А обычный, выданный в столице Кашмира Сринагаре, с отметкой: «Путешествующий для собственного удовольствия и удовлетворения любознательности». При офицере были еще двое: мунши — это секретарь-переводчик — и слуга-сипай. И пять кашмирских пони с поклажей. Я, когда увидел, что паспорт без нашей отметки, велел предъявить багаж. Лейтенант отказался и стал грозить дипломатическим скандалом. Это, конечно, лишь усилило мои подозрения. Я приказал подержать англичанина за руки — он пытался помешать досмотру — и открыть сумы.

— И что там оказалось? — заинтересовался Лыков.

— Все, что я и ожидал. Восьмидюймовый теодолит-универсал, шестидюймовый теодолит-тахеометр, ртутный барометр, два анероида, максимальный и минимальный термометры, мерные цепи, блок-мензулы. Оборудование для съемки местности. Нашей, русской местности.

— И что было дальше?

Подпоручик вздохнул:

— А дальше случилось то, чего я не ожидал. И сначала не придал значения. Когда Алкока отпустили, он вдруг ударил урядника по лицу. Казаки возмутились и хотели наказать англичанина. Еле-еле я его отбил. Ну, реквизировал находки, все бумаги отобрал и турнул с нашей территории. Точнее, приказал уряднику сопроводить шпионов до граничной линии.

Лыков напрягся:

— Там и случилось?

— Ты уже понял? Да. Граничная полоса имеет установленную соглашением ширину — тридцать саженей. Они уже ступили на ничейную землю, все было спокойно, как вдруг… Затаивший обиду урядник на прощанье протянул лейтенанта нагайкой по спине. При двух свидетелях-индусах.

— Вышел скандал, — констатировал сыщик.

— Еще какой! Алкок тут же направил рапорт о случившемся начальству, а то — своим дипломатам. Лейтенант случайно сбился с пути, по ошибке забрел на русскую территорию, где был избит казаками. По приказу подпоручика Лыкова-Нефедьева.

Алексей Николаевич покачал головой и приготовился слушать дальше. Ничего утешительного он не услышал.

— Русские дипломаты всегда почему-то пасуют перед англичанами, — повторил его сын слова Снесарева. — Вот и на этот раз: Певческий мост решил замять скандал, пожертвовав мной. То, что англичанин первым ударил урядника, их не интересовало. Подумаешь, нижний чин — он же не человек! То, что шпион был пойман с поличным, — тоже. А то, что всыпали ему по спине в мое отсутствие и команды на это я, разумеется, не давал, в расчет не принималось. Ламздорф ходатайствовал перед военным министром, чтобы меня выгнали со службы, как того требовали англичане.

— Что Редигер?

— Он такой человек, что старается избегать неприятностей. Зачем подставляться из-за какого-то подпоручика? А тут меня еще подвел собственный начальник, командир Памирского отряда подполковник Кивекес. Он финляндец и, как все финляндцы в нашей армии, карьерист. И Редигер тоже оттуда. Вот эти два чухонца и решали мою судьбу. Был бы я сейчас в отставке без прошения, если бы не Снесарев. Андрей Евгеньевич первым вслух сказал главное: Лыков-Нефедьев пресек проникновение в Памиры британского шпиона. И тому есть вещественные доказательства. Вот они и мстят… Свою точку зрения подполковник довел до начальника Генерального штаба. И пригрозил, что сообщит обо всем газетчикам, если меня выгонят со службы. Те охотно раструбят, как наши дипломаты идут в поводу у английских.

— Даже так? — поразился Алексей Николаевич. — Он сам сильно рисковал.

— Снесареву нет замены, но военному министерству на это наплевать, — с горечью сказал Николай. — Да, он подставил из-за меня голову под топор. Но тут уже обиделись большие генералы в Петербурге. Под давлением дяди Вити.

— Таубе ничего мне об этом не рассказывал!

— Зачем зря волновать занятого человека? Так вот. Генералы сказали Редигеру: что за лакейство перед британцами? Их шпиона поймали без штанов, а наказать вы хотите нашего подпоручика? Пусть лейтенантик руки не распускает. И шпионит осторожнее. Кончилось тем, что военный министр написал на моем деле: перевести в другое место и задержать производство в следующий чин на год. Словом, я легко отделался.

— Пострадал, стало быть, за правду?

— Так и есть, папа.

— А что сделали с урядником?

— Тимофей Сиволдаев его зовут. Хороший строевик, но самолюбивый и вспыльчивый — вот и сорвался. С него сняли лычки и оставили в отряде на второй срок.

— Всего-навсего? — удивился питерец.

— Да ты что! Это хуже дисциплинарного батальона. Сменный Памирский отряд потому так и называется, что его состав меняется каждый год. Дольше людей держать нельзя: условия службы очень тяжелые. Так что Сиволдаев пострадал больше меня.

— А тот… Алкок, он успокоился? Подумаешь, протянули разок по хребту.

— Джон Алкок прислал мне вызов. Удар нагайкой от урядника он расценил как оскорбление третьей степени[20], согласно дуэльному кодексу. Местом поединка выбрал Кашгар.

— А ты?

— Как раз в Кашгар меня и перевели с Памира. Я был негласным военным агентом при русском консульстве. Город очень любопытный, тамошний консул является главным резидентом наших секретных служб в Китайском Туркестане. При нем для охраны состоит полусотня казаков. Так повелось издавна, когда консульство нуждалось в охране от их баламутного населения. Полусотня — серьезная сила, ее одной достаточно, чтобы в городе всегда был порядок. Я помогал консулу Колоколову, вел агентов, отвечал за прикрытие. А тут Алкок собственной персоной. Приехал и вызвал меня.

— И что ты?

— Конечно, поднял перчатку. Ты же знаешь: офицер, уклонившийся от дуэли, подлежит отчислению со службы. Есть такой приказ по военному ведомству. Драться я хотел на саблях, потому что слишком хорошо стреляю и уложил бы дурака сходу. А он настаивал на пистолетах. Поскольку оружие выбирает оскорбленная сторона, мы некоторое время объяснялись по этому вопросу — заочно, через секундантов. И пока шло согласование, Алкока срочно отозвали из Кашгара.

— Он испугался?

Разведчик пожал плечами:

— Навряд ли. Мне сказали, что его переместило начальство. В двадцать четыре часа. Узнало про дуэль и приняло меры, чтобы она не состоялась.

— Разумно. А ты сообщил о происшествии по команде?

— Нет. Зачем, если ничего не случилось? В армии порядок такой: зря начальство не беспокой!

— Как думаешь, англичанин в последний момент струсил?

— Кто знает? Может, и струсил. Тогда, согласно дуэльного кодекса, он теряет право на удовлетворение. Но вероятнее, что ему помешали довести дело до конца. В таком случае вызов Джона Алкока сохраняет силу.

— И ты готов снова принять его?

— Конечно. Честно говоря, я жду этого вызова. И рано или поздно получу его.

Алексей Николаевич поежился:

— Бр-р… Холодно тут на ветру, пойдем в поселок.

Глава 5. На пороге дознания

Кажется, трюк с пароходом удался, и они обманули преследователей. Если, конечно, это были преследователи, а не случайные путники.

Так или иначе, три всадника быстро двигались по старинному тракту вдоль прежней Иртышской линии. Все селения на пути являлись бывшими форштадтами. В них были заметны остатки крепостных сооружений: рвы, валы и редуты. После станицы Осьморыжской берег резко понизился, долина реки существенно расширилась. Они проехали по краю песчаную впадину Кулундинской степи. Дорога тянулась сначала по болоту, а потом по солонцам. Тут Лыкову пришлось нелегко. Он стал сдавать от длительной тряски в седле. А еще эти проклятые солонцы! К концу лета почва на них высыхает, и соляная крошка делается толщиной с аршин. При сильном ветре в небо поднимается соляная буря. Мелкие крупицы забивают нос и рот, кожа зудит, глаза слезятся — невыносимо.

Изменилась и дорога. На тракте все чаще стали попадаться груженые караваны. Неподалеку находилось озеро Коряковское, одно из богатейших соляных озер России. В год там добывали два с половиной миллиона пудов соли. Движение становилось оживленным, чувствовалось приближение большого города. Инородцы гнали вдоль тракта свои стада, крестьяне везли обмолоченный хлеб. Попадались бычники — так здесь называли малороссов за воловьи упряжки. На дороге сделалось шумно и беспокойно, зато в такой толпе легче затеряться. Алексей Николаевич озверел: все тело чесалось, хотелось пойти в баню, отдохнуть в настоящей постели и пересесть с седла в тарантас. Староват он стал уже для многодневных скачек. Наконец впереди показались крыши Павлодара.

Этот город стал расти благодаря особенностям Иртыша. Выше по реке начинались перекаты, которые многие суда не могли проскочить. Они разгружались в устье речки Тяпки в девяти верстах от Павлодара. Затем товары или переваливали на подошедшие сверху баржи, или тащили дальше посуху. Жалкий городишко за счет таких манипуляций превратился в важный торговый центр. Затем открыли Сибирский железнодорожный путь, а вскоре — угольные копи Экибаз-Туза. И Павлодар возвысился над всеми, сделавшись вдруг ключевым складочным местом в Степи.

Лыков первым делом побежал в торговые бани и провел в них четыре часа. Сын же вымылся по-быстрому и ушел с Ботабаем. Когда питерец сидел под навесом и цедил холодное пиво, они явились.

— Ну, что дальше?

— Папа, мы наняли тебе легчанку, проедешься немного с удобствами.

— Какую еще легчанку?

— Так называют дрожки с железным кузовом.

— А у кого наняли?

— Здесь есть земская гоньба, она поручена казакам в качестве натуральной повинности. До Семипалатинска осталось триста тридцать семь верст. Сто из них махнешь в дрожках, отдохнешь и снова пересядешь в седло.

— Что, я так плохо выгляжу? После бани вроде силы вернулись…

— Нет, ты нужен мне на месте в работоспособном состоянии. Нам предстоят дела серьезные, усталый человек не справится.

Сыщик возразил:

— Это задержит нас почти на сутки, верхами передвигаться быстрее.

— Черт с ними, лишними сутками.

И Лыков согласился. Его отвели на станцию, усадили в крепкий экипаж незнакомой конструкции. Сзади поместили чемоданы с вещами и привязали буланку. Станичник из запасных сел на облучок, Николай с Ботабаем пристроились по бокам, подобно караулу. И они рванули.

В Павлодаре кипела деловая жизнь, колонна с трудом пробиралась к выезду на тракт.

— Что здесь сегодня, ярмарка, что ли? — крикнул отец сыну. — Не протолкнуться!

— Крестьяне убрали зерно, везут в Омск. Самая горячка. А еще соль, уголь, кожи… Бойкое место, прямо степной Чикаго.

Путешественники вывернули на площадь, и Алексей Николаевич присвистнул. Это оказалась не площадь, а огромное пепелище. Несколько кварталов выгорели подчистую, лишь печные трубы торчали тут и там.

— В девятьсот первом году был большой пожар, — Николай кивнул на закопченные развалины. — До сих пор отойти не могут. Полгорода тогда сгорело.

Не без труда они вырвались из Павлодара и двинулись на юго-восток. Триста с небольшим верст — на один зуб! Опять потянулись соляные озера и казачьи станицы. Из них выделялась Ямышевская, где родился знаменитый географ и путешественник Потанин. Песчаная холмистая местность без единого кустика уже порядком надоела командированному. Правда, ее стали разнообразить невысокие скалы, которые вырывались из земли, как гребни Змея Горыныча. Иногда камни слоились под воздействием ветра, и тогда они походили на стопку огромных блинов, набросанных друг на друга. Другие напоминали оплывшие свечи, третьи — юрты кочевников. Между ними слонялись бесчисленные табуны лошадей и огромные отары овец.

В Глуховской легчанку отпустили, и Лыков опять водрузился на кобылу. Он отдохнул и был готов к подвигам.

— Ну, Чунеев, показывай свои семь палат!

Сын фыркнул:

— Эка хватил.

— Не понял. Если город называется Семипалатинск, то вынь и положь.

— Никак не получится. Когда его основывали почти двести лет назад[21], палаты там еще были. Точнее, не палаты, а развалины семи больших строений из необожженного кирпича, поскольку калмыки обжигать его не умели. Сейчас и следа тех развалин не осталось. Кроме того, место для города выбрали неудачно. Не знаю, правда ли это, но говорят, что пришлось четыре раза его переносить.

— Четыре раза? Вот глупость! Ведь затраты, хлопоты.

— Трудно найти подходящий во всех отношениях базис в этих краях. Крепость постоянно затапливало в половодье, или вода подмывала берег… А потом, в сам город мы не поедем, ты зря размечтался. Как раз у Старо-Семипалатинского поселка свернем с тракта и укроемся в юртах. Надо сначала разнюхать, что творится, как там наши девять адаевцев, какие еще новости…

От Старо-Семипалатинского до областной столицы всего шестнадцать верст. Лыкову опять хотелось в баню, но увы… Не задерживаясь в поселке, всадники свернули налево и ехали еще полдня. Путь их, к удивлению питерца, сначала шел через сосновый бор. Николай пояснил, что лес охватывает город широкой полосой с северо-востока и весьма украшает местность. Пройдя его насквозь, путники снова оказались в голой степи. Наконец появились юрты летнего стойбища — много, целый аул.

— Это казахи племени аргынов рода басентийн, к которому принадлежит наш Ботабай Ганиев, — сказал подпоручик коллежскому советнику.

— Для чего мне знать его род?

— Папа, здесь это очень важно. Каждый казах помнит свою родословную до седьмого колена. Это нужно для того, чтобы избегать кровосмесительных браков. Потом, принадлежность к тому или другому роду часто определяет характер человека. Вокруг Семипалатинска лежат земли аргынов и найманов. Аргыны хитрые, хотя сами себя считают просто умными. Они предприимчивы, умеют со всеми ладить. Найманы, наоборот, простодушные, доверчивые, у них доброе сердце, но короткая память.

— Мы надолго затаимся в этом ауле?

— На день-другой. А пока ждем приглашения.

— Какого приглашения? — спросил сыщик, оглядываясь по сторонам.

— Ну как же. Приехал человек из самого Петербурга, да еще полковник. Надо встретить его как полагается. Я-то здесь частый гость, привычный, притом молодой. А тебе особый почет. Бота сейчас все организует.

Их спутник бросил поводья подбежавшему сородичу и скрылся в главной юрте. Лыков сразу понял, что она главная: находилась в центре летовки, была больше других и накрыта белыми войлоками. Остальные юрты были меньше, и войлоки у них оказались серые. В стороне сгрудились маленькие закопченные шалаши, по три штуки зараз — видимо, летние кухни.

Появление гостей вызвало переполох, но только у детей. Ребятишки сбежались и стали их рассматривать, тихонько переговариваясь. Прошли две женщины, покосились, кивнули в знак приветствия и тоже исчезли в ставке. Николай пояснил, что это замужние дамы, поскольку они были в белых, спускающихся на плечи капюшонах. Мужчины не показывались — не то были заняты работой, не то считали ниже своего достоинства пялиться на приезжих. Тот же, кто держал кобылу Ботабая, улыбался, но помалкивал. Николай заговорил с ним первый. Разговор велся вежливо, на незнакомом питерцу языке. Он спросил сына:

— Ты знаешь их язык?

— Как бы я мог служить тут, не зная его?

— Это казахский?

— Правильнее сказать, тюркский. Казахское наречие. Их три, есть еще узбекское и джагатайское, я владею всеми.

— Снесарев упомянул, что ты говоришь на пяти языках, это правда?

— Теперь уже больше. Арабский, фарси, западный диалект китайского, монгольский, уйгурский, тюркский, урду, армянский, пушту[22]. Ну, не считая французского, английского и немецкого, разумеется — эти я освоил еще в юнкерском училище.

— Молодец, не хуже самого Снесарева, — похвалил сына Алексей Николаевич.

— Если бы еще начальство ценило, — вздохнул тот. — Вон британцы: добавляют к жалованию офицера две тысячи рупий, если он в Индийской армии изучил иностранный язык. А за наш, русский, будто бы даже пять тысяч, как за особо трудный. И что у нас? Пособия покупаю за свой счет, учителям плачу из собственного кармана. Хорошо, есть лесное имение, а то не знаю, как бы я выкручивался.

Наконец Ботабай вышел и пригласил гостей к аксакалу. Из круглого отверстия в крыше юрты валил дым, вкусно пахло едой.

— Алексей Николаевич, я похлопотал за вас, — усмехнулся Ганиев. — Сегодня угоститесь кониной. Но начнут все равно с баранины.

Жилище аульного аксакала выглядело нарядно. Стены юрты снаружи были украшены лентами и узорчатыми войлоками, деревянные части выкрашены. Низ войлоков по случаю жары подняли. Но что творилось внутри, было не видно, поскольку обзор закрывали спущенные до земли плетеные циновки. Гости распахнули резные двустворчатые двери веселого желтого колера и вошли.

Юрта внутри оказалась на удивление просторной. Пол весь устлан кошмами, лишь посредине, там, где горел очаг, оставалась неприкрытая земля. На огне висели казан и большой чайник. С той стороны очага, лицом ко входу расселись пять человек: седобородый старец и четверо казахов помоложе, примерно возраста Лыкова. Старец поднялся и начал учтивым голосом произносить речь. Ботабай переводил. Аксакал благодарил Всевышнего за подарок в лице гостя из Петербурга, почтившего своим вниманием скромного кочевника… Потом он представил остальных, которые оказались его сыновьями. Лыков тоже назвался и вручил хозяину заранее приготовленный подарок: большую сахарную голову и цыбик зеленого чая высшего сорта — «лао ча» («почтенный»).

Все семеро расселись вокруг очага, Ботабай поместился чуть сбоку. Русским пододвинули низкий круглый стол, дали деревянные миски. Аксакал сам вынимал из казана куски вареной баранины и вручал остальным, начиная с гостей. Казахские бараны огромные, весом до пяти с половиной пудов. А сала в курдюке — до тридцати фунтов; не управиться и вдесятером. Есть мясо полагалось руками, а запивать его горячей сурпой из мисок. Потом женщины подали баурсак — пресное тесто, нарезанное кусочками и жаренное на бараньем сале. Сдобрили его кумысом и перешли к деликатесу — жареной конине. Лыкову вручили почки, самое лакомое кушанье, которое полагается лишь почетным гостям. Закончился обед чаем с молоком и солью. Хозяин предложил русским араку, перегнанную из кумыса, сказав, что сам хмельные напитки не пьет. Те вежливо отказались и попросили еще чая.

Поговорив на отвлеченные темы, гости удалились. Ботабай отвел их в юрту, выделенную для постоя. Она была меньше аксакальской, но уютной и на удивление чистой. Вскоре пришел Ганиев-старший, один из почтенных сыновей аксакала. Завязался более конкретный разговор. Оказалось, что Николай Лыков-Нефедьев учит всю их семью русской грамоте и счету. Казахи умеют считать только до десяти тысяч, числа больше в степи нужны редко. Но Ганиевы были богаты, скота имели много, а еще вся семья отличалась любознательностью. Глава семьи задавал тон, он учился наравне с сыновьями. Вся молодежь служила в русской военной разведке.

Аламан Ганиев ушел, а следом удалился и его сын. Он сказал, что съездит в Семипалатинск, разведает, чем там пахнет. Казах выразился весьма цивилизованно, заявив:

— Нужно обновить информацию.

Ошарашенный заморским словом Лыков прилег было на одеяло подле очага. Однако сын безжалостно поднял его:

— Папа, здесь полагается не спать, а угощаться. Не нарушай обычаев степи.

— А где полагается спать?

— Сейчас поймешь. Я прочту тебе лекцию об устройстве казахской юрты. Иначе ты можешь попасть в неловкую ситуацию.

Подпоручик принялся рассказывать и показывать, а коллежский советник с интересом слушал.

Оказалось, что юрту собирают женщины, это их обязанность. И втроем без труда делают это за час-полтора. Мужчина лишь поднимает наверх шанырак — деревянный круг, образующий крышу. Через отверстие в нем выпускают дым, в холодное время его закрывают пологом. Шанырак изготавливается из березы и является символом дома, синонимом очага; он передается по наследству от отца к сыну.

Каркас юрты состоит из кереге — раздвижных решетчатых стен, которые собирают из канат — секций в двенадцать-семнадцать палок. Кереге делают обычно из тальника, а дорогие — из той же березы. Юрта аульного аксакала называется акор-да — двенадцатиканатная, это самое большое жилище в ауле. Их гостевая собрана из шести канат и именуется ак уй. Кереге соединяются с шаныраком выгнутыми дугами — ууками; они и составляют крышу. Вот и вся конструкция. Она покрывается войлоками: дымоход, крыша и стены завешиваются каждый своим куском. Куски называются узук, тундук и туырлык. Еще по стенам размещают плетеные циновки из стеблей чия, степного камыша — и для тепла, и для красоты.

Дверь в юрте всегда находится на северо-востоке — так удобнее по господству ветров. Но, что еще важнее, эта сторона — обратная Мекке, куда кочевники молятся. Почетное место располагается напротив двери по ту сторону очага; оно называется тор. Там же сложены сундуки с вещами, свернутые постели, кошомные чемоданы. Хозяева и гости сидят на коврах или меховых подстилках.

Правая сторона юрты хозяйская и отгорожена занавеской. В ней стоит тюсек-орук, низкая кровать с подушками, и находятся мужские вещи: седло, сбруя, оружие. Женщины держат там кебеже. Кебеже — это ящик, в который сложена лучшая посуда, а также ценные продукты, в первую очередь чай и сахар. Здесь же хранятся провизия и мешок из прокопченной кожи для изготовления кумыса. Его казахи пьют с утра до вечера, кумыс заменяет им еду.

Левую сторону отдают младшим членам семьи: детям, снохам, внукам, также там могут поместить на время больного ягненка.

Возле двери находится босага, пространство для хозяйственных целей. Сама дверь обшита войлоком, а еще имеет кошомную занавеску. Стены и пол украшены текеметами, войлочными коврами. Казахи любят свое жилище и берегут его. «Клянусь священной юртой, своя юрта — храм божий!». Находящийся там гость считается под защитой хозяина, и обидеть его — значит обидеть самого хозяина. Ну и наконец, хорошую юрту можно поднять и перенести на другое место, она не развалится. Вес ее — примерно десять пудов.

Лыков выслушал содержательную лекцию, пошел направо за занавеску и улегся с чистой совестью на кровать. Точнее, на тюсек-орук. И быстро заснул, все-таки дорога его утомила.

Спал он чутко и проснулся от звука голосов. Выбрался из правой половины и обнаружил сына беседующим с каким-то мужчиной на незнакомом языке. Наружностью тот походил на Чингиз-хана, но откуда взяться монголу в таком месте? Азиат и подпоручик держали в руках странные бутылочки. Они протянули их друг другу, каждый брал что-то из предложенной посуды маленькой ложечкой и совал себе в нос. Нюхательный табак, вот что это такое, догадался питерец. А как бойко Чунеев лопочет по-азиатски!

Увидев незнакомца, азиат молча поклонился ему, быстро завершил беседу и вышел вон.

— Кто это? — спросил сыщик.

— Мой агент с китайской стороны, — пояснил разведчик.

— Какой национальности? Я решил было, что монгол.

— Монгол и есть.

— А чего это вы с ним нюхали?

— Табак, у них так принято. Я нарочно таскаю с собой посуду с этим зельем, чтобы угощать. Полезно для налаживания хороших отношений.

— И что тебе сообщил твой заграничный друг? — не утерпел Алексей Николаевич. Спрашивать об этом было неловко, но любопытство взяло верх.

— Оюулунбиельды принес донесение: из Урумчи в Чугучак тайно прибыл какой-то крупный чиновник с красным поясом. Носилки у него зеленого цвета, с желтыми ремнями. У начальника охраны на груди медальон с изображением зверей, а на шапке синий шарик.

Командированный растерялся:

— И что все это значит?

— Судя по цвету носилок, это князь, родственник императорской фамилии. Красный пояс говорит о том, что он дальний родственник, у близких он желтого цвета. На охраннике медальон со зверями, выходит, он военный. Синий шарик означает его чин — полковник. Еще агент сообщил, что с князем привезли на двух верблюдах ямбы, слитки китайского серебра. Это наверняка для оплаты услуг шпионов.

— Снесарев сказал, что китайской разведки не существует. Может быть, потом появится, а сегодня ее нет.

— Андрей Евгеньевич ошибается, — мягко возразил подпоручик. — Она уже есть, пусть и ходит пока на японских помочах. Японцы в минувшую войну многому их научили…

Лыков удивился и порадовался: его сын спорил со своим учителем, знаменитым Снесаревым, от которого был без ума. Но вслух сказал другое:

— Приехал князь, тайно. И привез кучу серебра. Только и всего?

— Ты что? Важная новость. Я должен срочно переслать ее в штаб округа. Китайцы наводнили приграничную полосу своими агентами.

— А где они их берут? Китайца сразу видно, таких шпионов к нам засылать глупо.

Николай ухмыльнулся:

— Это очень умный народ с большим будущим. В том числе и в области секретных служб. Китайцы засылают к нам таких людей, которых не отличишь в толпе. Помнишь, где я живу? В Джаркенте, приграничном городе Семиреченской области. Он особенный. Ты слышал, что мы одно время владели частью Восточного Туркестана?

— Погоди, — остановил сына отец. — Наш Туркестан я представляю, а что такое Восточный?

— Жаль, нет под рукой карты. Но попробую объяснить на пальцах. Он состоит из Джунгарии на севере со столицей в Кульдже и Кашгарии на юге со столицей в городе Кашгар. А между этими «гариями» расположились пустыня Такла-Макан и горная страна Тянь-Шань. Живут в Восточном Туркестане преимущественно мусульманские народы. Для Китая это дикая отдаленная окраина, которой трудно управлять.

— А как мы завладели китайской территорией?

— Просто взяли и ввели войска, в тысяча восемьсот семьдесят первом году. Тогда дунгане, то есть принявшие мусульманство китайцы, восстали против маньчжур. И под горячую руку разорили русскую факторию в Кульдже. Мы тут же воспользовались этим. Захватили север Джунгарии, так называемую Илийскую область, а заодно и горные перевалы Тянь-Шаня.

— Николка, а для чего мы это сделали? Нельзя было наказать бунтовщиков, не захватывая их земли?

— Нам хотелось туда зайти, вот и нашли повод. Восточный Туркестан — удобный плацдарм для наступления хоть на Китай, хоть на Индию…

— А Снесарев говорит, что Индия неуязвима с севера и востока! — перебил сына Алексей Николаевич.

— Старая песня. Еще в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году полковник Локкарт обследовал долину Читрала на памирско-индийской границе. И пришел к выводу, что крупные войсковые соединения русских не смогут пройти там даже летом. Я читал этот доклад.

— Вот видишь. А ты говоришь — плацдарм.

— Потому говорю, что не согласен с Локкартом и Снесаревым. Я сам проехал весь Тибет и знаю, что русской армии это по силам. Даже горную артиллерию можно протащить. Особенно южнее Читрала, через Гилгит.

— То-то ты там чуть без рук не остался, — пробурчал папаша.

Сын машинально подул на белые кончики пальцев и продолжил:

— Так вот. Простояла наша армия в Илийской долине двенадцать лет, до восемьдесят третьего года. А потом мы ушли обратно за старую границу. Вместе с нами, опасаясь маньчжурского возмездия, откочевали в русские пределы шестьдесят тысяч дунган, казахов и таранчей[23]. Вот для последних наше правительство и выстроило прямо в чистом поле целый город — Джаркент.

Что было дальше? Китай вернул свои прежние территории и назвал их Синьцзян, то есть Новая линия. И теперь эта девятнадцатая провинция Поднебесной — жаркое место противоборства разведок: нашей, британской, китайской, японской, турецкой, а теперь еще и германской. Я — активный участник тайной войны. Прикомандирован к Третьему Западно-Сибирскому стрелковому батальону, казармы которого в Джаркенте. Вроде бы для усиления строевого кадра, а на самом деле заведую секретным разведывательным пунктом. Который не указан ни в одном справочнике Военного министерства.

Мы начали с того, как китайская тайная служба вербует агентов для операций в России. Помнишь? Дунгане, казахи и таранчи перебежали к нам. Но так поступили не все, многие остались и являются теперь цинскими подданными. Рода и семьи разделились: половина у нас, половина у них. Они катаются друг к другу в гости, или перегоняют скот туда-обратно, или торгуют. Фронтир[24] прозрачный, надзор за ним плохой. Вот из таких ездоков и вербуют китайцы себе агентов. Верить тут можно лишь своим, русским. Все остальные под подозрением.

— Даже твои любимые казахи?

— Разумеется. Любой купец, отправляющийся на ту сторону, согласится передать письмо или рассказать о наших кордонах. За пару серебряных кругляшей.

— А контрразведка у китайцев есть?

— Куда же без нее? У меня недавно агент на той стороне погиб. Китаец, кстати.

— Своих предавал? — скривился коллежский советник.

— Нет, он боролся с захватчиками, с маньчжурами. За независимый от них Китай. Этот человек помогал мне не за деньги, а за идею, платы не брал. Одновременно он состоял членом тайного общества «Гэлаохой» — «Общества старшего брата». Весьма закрытая организация, существующая аж с семнадцатого века, когда северяне подчинили себе всех остальных.

— И твой идейный агент погиб?

Подпоручик нахмурился:

— Погиб ужасной смертью. Маньчжуры бросили его в соломорезку. Человека изрезало на куски. Вот такие там нравы.

— Голова кругом от шпионских дел, — сознался Алексей Николаевич. — Но я проделал путь не ради них, мне надо искать убийцу капитана Присыпина. Скажи, Ботабай вернулся из Семипалатинска?

— Да, это он привез монгола.

— Новости есть?

— Есть, и очень необычные. Но сначала давай поедим ухи.

— Ухи? — удивился коллежский советник. — Здесь, в солонцах?

— Я же обещал угостить тебя стерлядями в Семипалатинске, помнишь? Бота купил полдюжины корышей[25]. Сейчас Павел Балашов, мой денщик, их варит. Скоро позовет.

— А откуда взялся твой денщик?

— Павел живет тут уже вторую неделю, с тех пор как я уехал тебя встречать. Помогает казахам в работе, он любит что-нибудь мастерить. А так человек штучный. Смелый, сообразительный и ловит на лету. Не столько сапоги мне чистит, сколько помогает по службе. Ему еще год остался на действительной. Хочу, когда снимет погоны, предложить ему остаться. Сделаем из Паши джаркентского мещанина и назначим моим негласным помощником.

Скоро их и правда позвали. Позади юрты на костре кипела уха. Расторопный малый в партикулярном платье расставлял на столе деревянные миски и оловянные чарки. Русый, веснушчатый, он казался легкомысленным балагуром. Денщик притулил рядом бутылку водки и спросил у Ботабая с подначкой:

— Тебе тоже стаканчик?

Тот сердито зыркнул и ничего не ответил. Аргын был серьезен, даже взволнован. Но его начальник не подавал виду. Он наелся ухи, дал насладиться отцу, русские выпили по чарке. Ботабай похлебал без особого интереса и ждал, когда можно будет начать разговор. К удивлению Лыкова, денщик сидел с ними за одним столом, пил и ел наравне. Видимо, он действительно был для сына важным человеком, если офицер сажал нижнего чина вместе с собой.

Только когда все наелись, Лыков-Нефедьев приказал:

— Докладывай.

Ганиев сразу начал с главного:

— Вася Окаянный не убивал капитана.

— Вот как? Ну, мы и раньше это подозревали. Дело рук англичан, все ясно.

— Не так уж и ясно. Появились новые сведения. Они указывают на Жоркина.

Подпоручик чуть не выронил чарку.

— Присыпина зарезал Яшка Жоркин? С какой стати?

— Иван Лаврентьевич у него опиумный караван перехватил.

— Ну и что? Чай, не первый.

— Не первый, — согласился казах. — Но очень крупный. Жоркин много денег потерял. Вот и разозлился.

— Откуда такие сведения? — усомнился разведчик.

— Уголовники играли в пивной «Беловодье» на бильярде. Помнишь такое заведение?

— В бедняцком поселке? Присыпин говорил про него, что это притон.

— Так и есть. А мой человек подслушал. Ребята очень веселились и сказали буквально следующее: здорово Яков Севастьянович всех провел, капитана списал, а на Васю повесил. И теперь их караванам никто не помеха.

Лыков-Нефедьев задумался, потом протянул:

— М-м… Разговор в пивной… Это еще ничего не доказывает.

Сыщик энергично возразил:

— Важнейшие сведения очень часто так и приходят. Кто-то сболтнул, а освед услышал. Что тебя смущает?

— Иван Лаврентьевич сообщил мне перед смертью, что перевербовал одного из помощников Куныбая Каржибаева. И тот сообщил, что Куныбай замышляет убрать капитана. Причем так, чтобы было похоже на месть уголовников.

— И в чем противоречие? Резидент так и сделал. Нанял Жоркина, у которого были к полицмейстеру свои счеты. А «иван» воспользовался случаем и подставил Васю Окаянного, чтобы заодно избавиться от конкурента.

Эта мысль показалась всем убедительной. Балашов подхватил:

— Все так и было, как капитан написал. А окурки из украденной Васькой газеты Жоркин нарочно подбросил, полиции ложный след всучил.

— Я еще думал, зачем было накрывать труп капитана ивовыми ветками, — задумчиво проговорил Николай. — Что они дают, эти ветки? Тащить их через Иртыш в темноте… Яшка их для того срубил, чтобы полиция нашла окурки на Лодочном острове, так?

— Похоже, — согласились остальные.

— Но где он раздобыл ту несчастную газету?

Лыков напряг память:

— Я успел перед отъездом прочитать твои телеграммы. Газету «Туркестанские ведомости» за восьмое июля отобрали у Демокритова, агента земельного банка. Бандиты завернули в нее столовое серебро. Верно?

— Да, и по этой улике помощник полицмейстера Забабахин и вычислил Васю Окаянного как убийцу, — подтвердил Николай.

— Есть два варианта: или газету из Васиной банды выкрали, чтобы подбросить. Или Окаянный вообще не грабил того банкира. Его почистили люди Жоркина, а выдали себя за «окаянных». Жертва ведь бандитов в лицо не знала, ей с умыслом и подсказали, кто будто бы грабит.

— А откуда у атамана взялся в кармане портсигар убитого полицмейстера? Как можно сунуть человеку в карман портсигар, чтобы он этого не заметил?

— Его не подсунули, а, к примеру, нарочно проиграли в карты, — предположил коллежский советник. — Или подарили, обменяли, продали по дешевке. Тут целый заговор с целью скомпрометировать Васю и навести на него полицию. Но работа тонкая, что-то не похоже на заурядных головорезов с окраин…

— Если их подучил британский агент, то и не такое возможно, — прокомментировал Павел Балашов. Ай да денщик у Чунеева!

— Есть хороший способ получить ответы на все вопросы, — объявил Лыков. — Взять Якова Севастьяновича да и расспросить.

— Только надо самим, — заволновался подпоручик. — А то полицейские его опять шлепнут, ищи потом концы.

— Полиция понадобится, когда будем брать всю банду. У нас без них силенок не хватит. Хорошо бы до того выманить главаря… Давайте поступим так.

Коллежский советник посмотрел на молодежь с видом аксакала. Все ждали, что он решит.

— Я схожу в пивную на разведку. Принюхаюсь, получу подсказки, и тогда будем думать. Засада, налет, облава — там решим.

— Папа, как же ты явишься в притон? Кем себя выставишь? Это опасно и бесполезно, незнакомого человека туда и не пустят!

— Поучи меня заходить в притоны, — засмеялся сыщик. — Тридцать лет этим занимаюсь. Ну, двадцать восемь…

— И все-таки, как?

— Я привез с собой гримерное депо. Превращусь в старичка-ветерана, это давно наработанный типаж, всегда он меня выручает. Приду в заведение перекусить. Обычно народ там сердобольный, нальют дедушке и послушают его рассказы про стародавние походы.

— Какие походы? — не понял Ботабай.

— Про Кокандский главным образом.

— Почему именно про Кокандский?

— А я медаль такую купил, в ломбарде. Понял, что пригодится, и прихватил. Вот и испытаю ее наконец.

Он сходил за чемоданом, порылся в нем и выложил солдатский Георгиевский крест четвертой степени и медаль «За покорение Ханства Кокандского».

— Вот. В здешних краях вполне обыкновенная вещь.

Награда пошла по рукам. Медаль из светлой бронзы на потертой георгиевско-владимирской ленте вызывала разные чувства. Подпоручик прочел на реверсе:

— Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Тебе тогда было девятнадцать лет. Чуток грима, не нужно особенно и стараться.

— Запомни на всю жизнь: когда идешь к черту в пасть, нужно очень-очень стараться. Готовиться с полным усердием, иначе можно и не вернуться.

В голосе сыщика прозвучало раздражение. Чунеев виновато промолчал, а отец его добавил:

— Гримироваться лучше стариком, такой не вызовет страха или опасения.

— А ежели захотят за бороду потянуть? — хмыкнул денщик.

— От меня зависит, захотят или нет. Если не дам повода, никто и не подумает. Дюжинные гайменники из глухой степи… Им и в голову не придет, что может явиться сыщик в гриме по их душу.

— А крест тоже из ломбарда? — спросил Ботабай.

— Нет, крест мой собственный, за турецкую войну.

Денщик с аргыном посмотрели на Лыкова по-новому.

— Грим я сделаю и роль сыграю, — продолжил тот, — но вы должны помочь. Явился старик, которого никто раньше не видел, да в такое опасное место. Почему именно туда? Откуда взялся? Давайте вместе думать. Где ваше «Беловодье» находится?

— На краю города, позади кузниц, — начал рассказывать Ганиев. — Это огнеопасное место, простые обыватели его избегают. Но есть любители дешевизны. И в последнее время там вырос поселок бедняцких домов для нищебродов. Так это по-русски?

— Так.

— Пивная «Беловодье» у них как штаб-квартира. Народ за кузницами селится неразборчивый. Обретаются с утра до вечера: и воры с налетчиками, и просто пьяницы.

— Характер заведения понятен. А откуда я взялся?

— Ты, точнее не ты, а ветеран, приехал из Павлодара, — стал рассуждать Лыков-Нефедьев. — Поутру, на телеге с арбузами. Мы тебя подсадим на такую телегу у последней станции почтового тракта. Вот дедушка ходит, осматривается, может, кто копеечку подаст. И заперся наугад в «Беловодье».

— А за каким чертом я, старый пень, явился в Семипалатинск?

Тут заговорил Павел Балашов:

— Я знаю, за каким. К нам в Джаркент однажды пришел такой же, только он был с палкой. Сам видал, как на улице ему алтын подали. Разговорчивый был — страсть. Так вот, дедушка сказал, что пробирается к снохе в Зайсан, через добрых людей, от пикета к пикету. Там подвезут, тут подкинут… И не столько по необходимости, сколько от скуки.

— К снохе в Зайсан… — повторил Алексей Николаевич. — А я могу, к примеру, в Усть-Каменогорск к сыну.

Так постепенно они создали легенду. Затем Лыков, загримировавшись мещанином, съездил с Балашовым и Ганиевым в Семипалатинск. Они провели рекогносцировку. В саму пивную не пошли, но мимо прогулялись. Так себе заведение: у порога двое мастеровых дрались, еще один лежал в тени под забором.

Сыщик обошел окрестности, будто бы в поисках съемной комнаты. Самозахват очень распространился в городах, власти были бессильны бороться с этим. Неимущие селились на окраинах, у границы города, а то и за его пределами. Без покупки земли, без утверждения строительной инспекцией проекта они возводили конуры и жили в них годами. Стоило появиться одной такой, как рядом вскоре вырастала целая улица. Ничего не попишешь — квартирный кризис. В конце концов городские власти пошли на уступки. Выселок за кузницами, уже получивший название Нахаловка, разделили на участки и стали продавать их беднякам. Причем не всяким, а лишь тем, кто родился в Семипалатинске или прожил здесь не менее пяти лет. Бедняки и набежали… Слободка разрослась, домов в ней насчитывалось уже под сотню. Строения были неказистые, в большинстве своем саманные. Выгребы в них никто не чистил, на улочках грудами лежал мусор. Обитатели составляли одну сплоченную среду, враждебную полиции. Подходящее место для притона.

Глава 6. В чертовой пасти

Утром 15 августа на улицах Семипалатинска появился новый персонаж. Дед лет семидесяти, с крестом и медалью на ветхом армяке бойко ковылял от дома к дому. Стучал в ворота, снимал шапку и просил дворников позволить поговорить с жильцами. Во многих домах дворников не было в заводе, выходил кто попало, и тогда дед сразу начинал свое «Христа ради». Ветеран азиатских походов был вежлив, гундосил ласково и удалялся без скандала, если ему отказывали. Чаще всего так и происходило. Русское население жило небогато, у татар дома много приличнее, но их Христовым именем не проймешь… Кое-как старик насобирал целковый. Сунулся в два-три особняка, к купцам, но оттуда его прогнали.

Попрошайка отправился на Ново-Базарную площадь, и здесь ему повезло больше. Когда он закончил обход торговых рядов, сборы приблизились к трем рублям. Утомившись, дедушка решил перекусить. Однако, узнав, какие цены в харчевнях, ушел в расстройстве. Кто-то подсказал бедолаге, что такому, как он, лучше снести свои гроши в пивную «Милый дом» у казачьего форштадта. Ветеран доковылял туда и нашел, что и здесь дорого. Хозяин, сам отставной фейерверкер, дал совет:

— Ступай-ка ты в «Беловодье». Хуже места нет во всем городе, но и дешевле тоже нет.

Дед расспросил дорогу, выпил на дармовщинку пива и двинулся по адресу. Он прошел насквозь всю казовую часть города и Харчевный ряд. Позади, на значительном удалении, так же неспешно тащились дрожки с угрюмым туземцем на козлах и пьяненьким русаком в веснушках за седока. Наконец дедушка добрался до бедняцкого поселка. Отыскал пивную, снял картуз и осторожно переступил порог.

— Здравствуйте, добрые люди. Говорят, у вас тут недорого.

— Это кто же тебя сюда послал? — удивился буфетчик, мужик с проваленным носом сифилитика и большими красными кулаками башколома[26].

— Да в «Милом доме» баяли.

— И ты, старый дурень, перся сюда через весь город?

— Так тово… Дешево у вас, говорят. Али фейерверкер меня обманул? Они все такие, это не мы, пехота.

Буфетчик только сейчас разглядел награды и смягчился.

— Ладно, проходи. Вижу, ты заслужил, а не просто так. Сядь в уголке и отдохни. Пожрать получишь задарма, а пиво надо оплатить.

— Мне бы чаю, добрый человек. Пивом если токмо кто угостит. Обычно угощают, уважают старость. Я передохну здеся, а ежели захотят про боевые походы послушать, так и до пива доберусь. А?

Хозяин поставил перед стариком блюдо с моченым горохом, колбасные обрезки, жареное легкое. Дополнил хлебом и стаканом чая и потерял к посетителю всякий интерес. Тот поблагодарил, вытянул уставшие ноги в теплых бурках и принялся за угощение, посматривая по сторонам.

В пивной было шумно, хотя и малолюдно. Из соседней комнаты слышался стук шаров и матерная ругань — там играли на бильярде. Народ вокруг был лихой наружности, не то воры, не то дезертиры. А может, забирохи, кто их разберет. Никто не обращал на ветерана внимания, и он пригрелся и даже чуток подремал. А проснулся через час от громкого топота. Открыл глаза и просительно улыбнулся:

— Про походы желаете послушать?

Перед ним стоял, раскачиваясь взад-вперед, крепкий парень в гимнастической рубахе без погон. Руки он держал в карманах.

— Здрасьте! Это что за хрен?

— Я тово… кушаю тут. Христовым именем. А за пиво, говорят, надо платить. Может, послушаете, как мы Кокандское ханство покоряли? Понравится ежели, то и угостите старика.

Парень молчал и с подозрением разглядывал чужака. Потом грубо спросил:

— Ты откудова здесь взялся?

— Пошамать пришел. Ноженьки уже тово…

— А че именно сюда пришел?

— Дешево у вас.

— Это кто сказал, что дешево?

Буфетчик крикнул от стойки:

— Жильда, чего пристал к деду? Макар ему сказал, из «Милого дома». Всегда он ко мне всякий сброд отсылает. Иди, тебя Яков Севастьяныч уже спрашивал.

На его голос из бильярдной вышли двое: детина с тупым лицом, ростом чуть не с сажень, и мужик лет сорока, кучерявый и ухватистый.

— Что за шум, а драки нет? — спросил мужик, быстро и внимательно оглядывая ветерана.

— Да вот явился черт веревочный, — ответил Жильда. — Ходит кто ни попадя. Выгнать бы дурака.

— Яков Севастьяныч, тока мигните, тут же спроворим, — пробасил великан.

— Погоди, Дутый, разобраться надо.

Жоркин сел напротив незнакомца, тщательно изучил его: руки, бороду, глаза, волосы, награды. Тот смотрел ласково, по-стариковски улыбаясь.

— Ну-ка открой рот.

— Ась?

Атаман увидел гнилые зубы и успокоился.

— Откуда ты здесь?

— Из Павлодара приехал, в ночь.

— Из Павлодара? А к кому?

— Так к сыну я пробираюсь, в Каменогорский. Он у меня там служит. При горных инженерах, хорошие деньги вырабатывает. Пока тепло, надумал сходить, а то зимой больно-то не походишь.

— Вижу, медаль у тебя за Коканд. Был там?

— Довелось.

— Где служил?

Дед отложил хлеб и с достоинством ответил:

— В Первом Туркестанском стрелковом батальоне.

— Кто командовал батальоном?

— Их высокоблагородие подполковник Гарновский.

— А кто был твой ротный командир?

— Дозвольте полюбопытствовать, вы для чего спрашиваете? А то в шею гнать грозитесь пожилого человека. Я тут кровь проливал, а этот…

Он задрал голову и с обидой посмотрел снизу вверх на стоящего рядом гиганта.

— Вымахал с голубятню… Не боюсь я тебя. На войне отбоялся, иди куда шел. Мне хозяин тут сидеть дозволил.

«Иван» озадаченно огляделся по сторонам. Потом сказал с укоризной:

— Жильда, Дутый, вы пошто старика обидели?

И обратился к дедушке уже другим тоном:

— Скажи, в какой роте служил-то? Брательник у меня тоже в Первом батальоне состоял, и тоже в Коканд и Ходжент ходил. Может, вы вместе воевали?

— Как фамилия брательнику? — сразу же оттаял ветеран.

— Жоркин, Леонтий Жоркин.

Дед пожевал губами, подумал.

— Эх, память… Не помню. Я был третьей роты, капитана Больстрема. Так себе был капитан, прости Господи. Не называл брат такую фамилию?

— Да вроде нет…

— А кого называл? — И стал загибать пальцы: — Никитин-третий, Оголевский, Бутаков, Лосев — это капитаны. Еще штабс-капитаны ротами командовали: Семенцов, Дауэр, Канонерский…

— Во! — обрадовался бандит. — Канонерский, точно!

— Это девятая рота, одна из лучших была. В сражении под Махрамом контузило штабс-капитана Канонерского пулей из карамультука. Но он остался в строю!

— Да, и Леонтий об том рассказывал. У него такая же медаль была, как у тебя. Вот я и заинтересовался. Не обижайся.

И крикнул буфетчику:

— Мишка, угости дедушку пивом за мой счет. Он с моим брательником покойным в одном батальоне служил.

Громилы потребовали пива в бильярдную и опять принялись гонять шары. К ветерану больше никто не приставал. Через час Жильда ушел, а двое других остались. Посторонние играть не осмеливались. Лыков сидел и думал. Скоро стемнеет. В конце улицы стоит экипаж с Ганиевым и Балашовым, через тридцать семь минут к ним присоединится подпоручик Лыков-Нефедьев. Посидеть еще полчаса, отлучиться вроде бы до ветру, взять подмогу и нагрянуть. Он войдет первым, убедится, что бандитов по-прежнему двое. Даст сигнал и…

Вдруг Алексей Николаевич подумал: а чего он ждет? Если их только двое. К ночи сойдется вся банда, и тогда их без крови не взять. А почему не попытаться сейчас? Самое время. Его в пивной не то что не боятся — даже не замечают. Мысль была неожиданная. Чем больше думал над ней сыщик, тем больше она ему нравилась.

Нечего откладывать! Он бесшумно поднялся и двинулся за ширму. Дутый сидел к нему спиной и считал мелочь. Жоркин стоял вполоборота и набивал гильзу табаком.

От страшного удара в ухо богатырь полетел на пол. «Иван» выронил папиросу:

— Отец, ты чего?

Лыков левой рукой приложил его в скулу, несильно. Поймал на лету, приподнял и прижал той же левой к стене. Правой обыскал карманы с одного бока, переменил руку и залез в другие. Бросил на стол финку и браунинг, разжал пальцы. Жоркин сполз на пол.

— Ну, дурни, айда со мной.

— А?..

Коллежский советник понял, что идти бандиты не смогут. Он обыскал лежавшего без сознания Дутого, отобрал еще одну финку. Рассовал трофеи по карманам. Тут «иван» начал приходить в себя. Пришлось добавить ему еще раз.

Сыщик выбрался из бильярдной, неся бандитов под мышкой так, что их ноги волочились по полу. Из-за стойки удивленно смотрел буфетчик.

— Не умеют пить, а пьют, — осуждающе пояснил «ветеран». — На холодок их надо.

Пока он пробирался к выходу, никто из посетителей не остановил его. Иные косились с недоумением, однако не вмешивались. На улице уже темнело. Тяжелый бугай с каждым шагом все сильнее оттягивал питерцу руку. Наконец Лыков добрался до дрожек и свалил в них свою ношу:

— Принимайте пленных.

Глава 7. Первые шаги на новом месте

Подпоручик Лыков-Нефедьев злым голосом выговаривал коллежскому советнику Лыкову:

— Ты зачем туда один поперся? Без разведки, без подготовки. Ишь нашелся самодур. Чего же лишь двоих привел, а не всю банду? Их человек десять всего, мог бы и остальных на себе приволочь.

Алексей Николаевич сначала рассердился: яйцо курицу учит. Но потом понял, что сын за него сильно испугался. И этим объясняется его недопустимый тон.

— Николай, успокойся. Риск был, но в разумных пределах. Иначе я вызвал бы подмогу.

— В разумных пределах? Это ты там в пивной решил? Прикинул, покумекал — и атаковал двух убийц в их собственном притоне?

— Да.

— Папа, я ведь серьезно!

— И я серьезно. Просто ты никогда не видел меня в деле. Сначала ребенок, потом вдруг офицер. Прошляпил я, извини, ваше с братом взросление. И это первый раз, когда ты уже самостоятельный человек, и мы орудуем вместе. Как думаешь, пока вы росли, чем я занимался?

— Бандитов ловил.

— Именно. И столько переловил, что давно со счету сбился. Сотни и сотни. Поэтому оценить обстановку, прикинуть риски и принять правильное решение твой отец действительно может. И никого спрашивать не будет. А теперь пойдем допросим этот сброд, надо дожимать их, пока ребята озадачены.

Разговор происходил в гостевой юрте, а бандиты стояли на коленях позади нее у большого костра и ждали свой участи. Вид у них был растерянный, но не удрученный, они еще не поняли, куда попали. Караулили их казахи из рода басентийн.

Сыщик и разведчик вышли к пленникам. Алексей Николаевич не успел еще отклеить бороду. Однако выглядел он уже иначе — угрожающе.

— Ну, дрянь, придется все рассказать. Иначе до смерти забью.

— Чего рассказывать-то? Вы кто такие вообче? — спросил Жоркин.

— Называй меня «ваше высокоблагородие». Я коллежский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции. Прибыл сюда дознавать убийство полицмейстера Присыпина.

— А чего там дознавать? Забабахин уж все дознал. Говорят, его давеча в подъесаулы произвели. А Вася Окаянный в земле гниет, паскудник.

Лыков двумя пальцами поднял «ивана» с колен, приблизил к его лицу свое, сделал мину пострашнее и произнес:

— Ты убил Присыпина, а на Васю свалил. Мы уж все знаем.

Но атаман не убоялся зверской физиономии сыщика. По всему было видно, что это тертый калач и с ним придется повозиться.

— Эка хватили, — ответил он с усмешкой. — Мало одного, решили и меня туда же приписать? А вот шиш.

Ответ Жоркина питерца не удивил. Если тот признается, пойдет на виселицу. Кто же сам себе без давления подпишет смертный приговор? И он сказал так:

— Я знаю, ты боишься петли. Правильно боишься. Но повесят того, кто нанес полицмейстеру шесть ударов ножом. Остальным — бессрочная каторга. Раскинь мозгами, если они имеются. Непосредственного убийцу я найду быстро. Соберем твою шайку в одну горсть, кто-нибудь да расколется. Ну? А признаешься добровольно, — получишь облегчение.

И тут атаман бросил быстрый взгляд на Дутого. Тот стоял на коленях, задрав голову, и смотрел на него. Лицо бугая сделалось напряженным. Прочитав что-то во взгляде атамана, бандит вскричал:

— Яков Севастьяныч!

Сыщик кивнул казахам, и они потащили Дутого прочь. Тот вырывался. Силищи детина был немалой, четыре человека никак не могли с ним справиться. Подбежало подкрепление, и с большим трудом богатыря закрыли в кибитке летней кухни.

— Ну? Мы теперь одни.

Но «иван» и не думал сдаваться.

— Дальше-то как будет? — спросил он, косясь на стоящего рядом офицера.

— Да, забыл представить, — спохватился питерец. — Это подпоручик Лыков-Нефедьев, сынок мой. Служит в военной секретной службе. Она и занимается убийством капитана Присыпина. Военный министр попросил им помочь. Меня сюда прислал сам Столыпин, чтобы убийц найти и наказать. Соображаешь?

— Чего тут соображать? Вы и ищите, а мое дело сторона, я не при чем. Капитана вашего Окаянный зарезал, все про то знают. Я чем не угодил? Сторонний человек, а вы с больной головы да на здоровую?

— Осведомители сообщили со всей определенностью: убивала твоя шайка. А Васю вы подсунули заместо себя: соперника убрать, и вину перекинуть.

— Ха! Мало ли что люди брешут? Поставьте меня перед ними глаза в глаза, пусть повторят свое вранье!

— Ну тогда я сейчас начну бить тебя смертным боем, — с неохотой произнес коллежский советник. — Не люблю такие приемы, а деваться некуда.

— Воля ваша…

— Моя, чья же еще. Живым оставлю, чтоб под суд не пойти из-за всякой дряни, а вот насчет здоровья… Со здоровьем придется тебе, Яшка, проститься. Сдохнешь под следствием, до суда, боюсь, не дотянешь.

Атаман все еще хорохорился:

— На то прокурорский надзор есть. Мы не от сохи на время[27], мы свои права знаем.

— Какие у тебя, сморчка, могут быть права? Здесь, в степи. Оглянись: где ты видишь прокурора?

И тут в глазах «ивана» впервые мелькнуло беспокойство.

— Беззаконие тво…

Докончить он не успел: Лыков сильно ударил его под дых. Бандит согнулся пополам и рухнул на землю. Командированный принялся месить его ногами, стараясь ударить побольнее. Охаживал лежачего он не очень долго.

— Хватит для первого раза. А ну встать!

Но подняться у атамана не получилось. По приказу сыщика казахи поставили его на ноги и придерживали, чтобы не упал. Подпоручик отошел в сторону и прятал глаза. Отблеск костра плясал на его лице и делал похожим на идолопоклонника.

— Ты чего? — спросил коллежский советник. — Способы мои не нравятся?

— А как они могут нравиться?

— Согласен. Я же не скотина бесчувственная. Однако так их и раскалывают. А ты думал, как? Душеспасительными разговорами?

Николай молчал. Сыщик нахмурился:

— Эй! Ты хочешь найти убийц Присыпина или нет?

— Хочу.

— Ну так помогай мне, а не убегай. Стань рядом.

Разведчик подошел.

— Не сомневайся, Яшка мне все скажет. Иначе зароем его в степи.

Голос у сыщика был такой, что поежились все вокруг. А тот как ни в чем не бывало продолжил:

— Понимаешь, атаманы своими руками обычно не убивают, у них для этого есть подручные. Тем более зарезать полицейского. Жоркин не дурак, сам под смертельную статью не пошел, а сунул кого-то. Надо узнать, кого.

— И как мы узнаем? — начал догадываться подпоручик и вступил в игру.

— Взять всю банду, пока она из города не убежала, и допросить порознь. Хоть один да сознается. Эй! Где у вас укрытие?

«Иван» стоял, покачиваясь, и сплевывал кровь сквозь выбитые зубы.

— Ну? Еще угостить?

— Не надо, — ответил Жоркин. — Правда ваша, резал не я.

— Дутый?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Видишь, как заговорил, — обратился сыщик к разведчику. Потом взял пленника за ворот и занес над ним кулак: — Сколько вас? И где остальные?

— На пристанях дом, хозяину фамилия Чернощеков. Изба позади казармы крючников Западно-Сибирского пароходства. А людей осталось семеро.

— Людей? Какие вы люди? Тьфу!

Алексей Николаевич приказал увести атамана и посадить под надзор отдельно от сообщника. Потом собрал своих и спросил:

— На пристанях — это где?

— Место в трех верстах ниже города, — пояснил Балашов.

— Ты там бывал? Опиши.

— Слободка, глухая. Живут речники, судорабочие, возчики. Все, кто кормится от Иртыша. А еще там сброд любит селиться, потому как от города близко, а место укромное.

— Поехали все, сколько нас наберется, будем производить арест. Казахов в оцепление, их на пули посылать нельзя. И полицию звать тоже нельзя: что там за люди, я еще не выяснил. У кого какие предложения?

Ганиев заартачился:

— Я с вами пойду.

Алексей Николаевич легко согласился:

— Хорошо, у тебя условия[28] с Военным министерством, ты лицо официальное. Нас будет чуть побольше, четыре человека. А гайменников семеро. И как вчетвером арестовать семерых? У других ту… у других условий нет, их привлекать к полицейской операции я не имею права.

Николай возразил:

— Бота не единственный на условиях, есть еще люди.

— Они в Семипалатинске?

— Только Сабит Шарипов.

— Зови и его. Впятером справимся.

— А полицию потом уведомим?

— Да, когда сдадим им арестованных.

Лыков-Нефедьев возразил:

— Обидим людей, которые нам союзники. Как потом дознание вести?

— У меня бумаг полный карман, и за подписью Столыпина, и за подписью Редигера, и даже от барона Таубе есть. Везде написано: оказать содействие.

— Ну и что? Это только бумаги. А людям свойственно защищать свое место. Я с покойным Присыпиным оттого и жил душа в душу, что первый пришел, все рассказал и попросил о помощи. Хотя тоже мог бумажку сунуть.

Сыщик примирительно ответил:

— Ты прав, и я рад, что понимаешь такие вещи. Но нынешняя ситуация не оставляет нам времени на политесы. Мы потом поклонимся и скажем нужные слова. Сейчас же надо торопиться. Атаман с подручным не пришли на квартиру. Пропали. Деда с крестом никто не заподозрит, решат, что Жоркин с Дутым где-то загуляли. Но если они не явятся к утру, банда забеспокоится. Разбегутся кто куда, ищи их потом. Надо утром взять. Полицию позвать так и так не успеем, до рассвета осталось четыре часа. Собирай все силы, пускай разведку и — арест. Дел много: рекогносцировать слободку, расставить людей, найти экипажи. Вперед!

Началась подготовка к захвату. Лыков волновался больше всех. Он впервые шел на опасное дело рука об руку с сыном, и ему было страшно за Николку. Вдруг кто пальнет? Семь головорезов. И арестная команда из незнакомых людей, в бою не проверенных. Но куда деваться? Надо брать банду как можно скорее.

К четырем часам утра дом Чернощекова был окружен. Десять аргынов с палками встали под окнами. У задней двери занял позицию Ботабай, в руках у него было два револьвера. В сам дом ломились четверо: отец и сын Лыковы, Балашов и Шарипов. Этого человека Алексей Николаевич впервые увидел незадолго до штурма. Кряжистый и на вид флегматичный, он взял на опасное задержание лишь нагайку. И сказал, что этого ему достаточно.

Настороженные из-за исчезновения атамана, бандиты выставили караульщика. Тот сидел на скамейке под кустом карагача и громко храпел… Эх, халамидники, подумал коллежский советник. Что он, старый волкодав, тут делает? Из пушки по воробьям?

Лыков был в мундире и при браунинге. Он выбил дверь одним ударом и ворвался внутрь. Сын тут же оттолкнул его коварным маневром, со спины, и сам выскочил в авангард. Как только питерец увидел растерянные рожи проснувшихся бандитов, сразу успокоился. Действительно халамидники. Ну и хорошо, крови не будет. Не успел он так подумать, как из вороха тряпья на печке высунулась рука с револьвером. Старый волкодав хотел выстрелить, но не успел. Свистнула плеть Шарипова, и оружие полетело на пол.

Чтобы навести страху, питерец пальнул два раза в потолок.

— Убью, падаль! Замри!!!

В полной тишине арестная команда обыскала фартовых и по одному вывела на двор. Тому, кто схватился за револьвер, Лыков собственноручно сломал отработанным ударом челюсть в четырех местах. Это оказался Жильда из бильярдной. Обыскивать притон коллежский советник не стал, а послал Ганиева в полицейское управление с запиской. В ней он просил исправляющего должность полицмейстера поскорее явиться со своими людьми на пристани, к дому Чернощекова, где схвачена банда. С такой же запиской, адресованной судебному следователю, ускакал Сабит Шарипов. Составил бумаги питерец как можно более тщательно. Он указал чин, должность и добавил, что выполняет секретное предписание премьер-министра. Следовало сразу показать местным, какие у приезжего полномочия, чтобы сделать их покладистей.

Бандитов выстроили в ряд, связали и не давали разговаривать друг с другом. Николай, еще не отошедший от азарта, отвел отца в сторону.

— Вроде хорошо получилось.

— Крови не было — конечно, хорошо.

— Не часто так обходится? — спросил подпоручик с живым интересом.

— Чем дальше, тем реже, — вздохнул коллежский советник. — Звереет народ, ничего не боится.

— Но эти испугались сильнее нас!

— Кадр у Жоркина сам видишь какой. Низкого сорта. Вот потому и обошлось. Караульщик уснул на посту. Остальные сдались почти без сопротивления. Дерьмо, а не кадр. Приличные бандиты, если б атаман пропал без вести, сразу бы сменили квартиру. А эти идиоты ждали неведомо чего. Провинция…

— Да и сам Яшка как-то быстро сломался, — подхватил Лыков-Нефедьев.

Но сыщик не согласился:

— Он просто умней других. Понял, что здоровье — вещь ценная, и теряют его один раз. Потом на суде всегда можно отказаться от своих слов, сказать, что их выбили силой.

— Но он сдал и убийцу, и укрытие.

— Про убийцу не уверен, хотя возможно, что нож действительно держал тот орангутанг Дутый. Поймем, так ли это, когда допросим всех по отдельности. Дело швах, пахнет виселицей, и они начнут открещиваться и валить на других. Нам важнее открыть заказчика.

Подпоручик насторожился, как борзая, унюхавшая дичь:

— Ты полагаешь?..

— Конечно. Казнить полицмейстера за перехваченный караван — допускаю. Но более вероятно другое, как мы с тобой и предполагали. Что Жоркина наняли те самые британские агенты. Мол, ты отомстишь, а свалишь на конкурента, двух зайцев одним зарядом. Вот о чем надо вести допросы, Николай. С утра до вечера семь дней в неделю. О договоренностях такого уровня рядовые члены банды вряд ли знают. Но косвенные подтверждения, мелкие детали… Кто-то слышал, кто-то видел. Сам не понял, что он видел, и объяснить не в силах, но пусть расскажет. А мы склеим.

Через час появился новый полицмейстер подъесаул Забабахин. Он привел с собой девять городовых и зачем-то столоначальника.

Забабахин, герой предыдущего дознания, который так легко дал обвести себя вокруг пальца, сначала возмутился. Какие еще убийцы Присыпина? Все давно раскрыто, и награды поделены. Лыков внимательно присмотрелся к молодцу. Среднего роста, среднего сложения, и вообще весь какой-то заурядный. На шашке — аннинский темляк, на груди одиноко болтается медаль за японскую войну. Возмущение подъесаула было понятно. Приехал полковник из столицы и перетянул одеяло на себя. Если вдруг он открыл настоящего убийцу, начальство задастся вопросом: а за что же мы тогда Забабахину чин дали? Поэтому сыщик вел себя вежливо. И сразу встал на сторону полицмейстера. Хитрые люди работали, такие кого хочешь облапошат. Тут шпионаж, Кузьма Павлович, а не рядовое преступление. Услышав про шпионаж и внимательно изучив полномочия питерца, казак быстро сообразил, что к чему. И, как он выразился, вручил себя и своих людей коллежскому советнику.

Затем подъехал судебный следователь Михалевич. Он оказался ровесником Лыкова и опыт имел изрядный. Завидев факсимиле Столыпина, Федор Львович подтянулся. Он официально открыл следствие по делу банды Жоркина и оформил всех арестованных сразу в тюрьму. Причем записал их содержанием за коллежским советником. Сыщик сообщил властям, что Жоркин тоже попался, вместе с бандитом по кличке Дутый. Который, по признанию главаря, и есть подлинный убийца капитана Присыпина. Новость эта поразила семипалатинцев. Как так? А где доказательства? Мало ли что сказал атаман — вдруг это оговор? На лицах правоохранителей читалась одна мысль. Приезжий, с вескими бумагами, открыл такое! А они упустили. Что же теперь будет?

В одиннадцать часов в кабинете полицмейстера состоялся официальный допрос Жоркина. Яшка сначала показал выбитые зубы и стал жаловаться на Лыкова. Питерец пояснил, что действительно помял главаря. При аресте тот оказал вооруженное сопротивление, чему есть несколько свидетелей. А бить не били, кого хочешь спросите. Оболгать полицию — в обычае у рецидивистов, это старый способ затянуть следствие. И пора перейти к делу.

«Иван» отказался подтвердить, что имеет отношение к смерти Присыпина. Про Дутого он соврал, желая уберечь оставшиеся зубы… Алексей Николаевич рассмеялся и выгнал арестованного, приказав посадить его в одиночную камеру.

Забабахин с Михалевичем приободрились, и тогда командированный сказал:

— Сейчас я устрою показательный допрос. А вы смотрите и молчите, говорить потом будете. Согласны?

— Э-э… Ну помолчим пока.

Вызвали второго пленника. Этот персонаж оказался знаком полиции не понаслышке. Иван Дутов служил прежде в колбасном заведении Онезорге. Резал фарш специальными ножами, там и приобрел чудовищные мускулы. Но он выпивал, а пьяный становился невменяем и опасен. Кончилось тем, что год назад гигант покалечил двух мещан возле винной лавки. Затем сломал руку городовому, пытавшемуся его арестовать. И наконец разгромил Третий участок, раскидал полицейских и убежал.

— Что, человек в розыске скрывается от вас целый год? — ехидно спросил Лыков. — В таком городе, как Семипалатинск? Ростом с сажень, а его не замечают?

Забабахин стал все валить на малочисленность полиции и низкие оклады содержания. Питерец оборвал его, подмигнул (помнишь про уговор?) и поворотился к колбаснику:

— Ну, Иван, плохи твои дела. Очень плохи. Ведь Жоркин сдал тебя с потрохами. Сказал, что именно ты резал полицмейстера Присыпина. А это, брат, виселицей пахнет.

И колбасник не подвел сыщика. Он упал на колени и закричал:

— Я так и знал, я так и знал! Паскуда, а еще атаман!

В глазах страхолюдного детины показались слезы.

— Что ж, коли такой расклад, куда деваться? Да, я резал. А почему? Потому что Яков Севастьяныч приказал. Неужто его за это рядом со мной не подвесят? Должна же правда быть на свете…

Подъесаул вскочил в крайнем возбуждении:

— Подвесим, обязательно подвесим. Ты только расскажи, как дело было, и в подробностях. Откуда на Лодочном острове взялась газета, в которую Вася Окаянный ложки украденные завернул? Мы ж поэтому его в виноватые и записали.

— А Яков Севастьяныч предложил. Подвести Окаянного под полицию. Кто же знал, что вы его застрелите?

— Ну предложил, а сделал-то как? Где он газету нужную взял? Их всего три в городе, я самолично каждую проверял.

— Того не знаю, — сник колбасник. — Вы у него спросите, у атамана.

Судебный следователь зашел с другого бока:

— В кармане у Окаянного нашли порт-папирос, принадлежавший капитану Присыпину. Как он там оказался?

— И того не знаю…Что же, теперь Жоркина из-за этого не удавят? Должна же правда…

Лыков оборвал его:

— Хватит для начала. Сейчас протокол перепишут набело, и подмахнешь. Ты грамотный?

— Откуда? Год в церковную школу ходил, да надоело мне.

— Тогда зачитают вслух. Если все верно, поставишь внизу крест, а мы скрепим, что твоей рукой сделано.

Канцелярист полицейского управления быстро накатал чистовик протокола, колбасник его выслушал и завизировал крестом. Его увели, и семипалатинцы загалдели:

— Вот это новость! А за что Жоркин Ивана Лаврентьевича?

— За отобранный караван с опиумом, — пояснил Лыков.

— Но как в Петербурге узнали? Мы тут на Иртыше не знаем, а они с Невы углядели. И с какой стати сам Столыпин вмешался в это дело? Мало ли на Руси режут полицмейстеров…

— После бунта пятого года всякое бывает, — признал Алексей Николаевич. — Но все равно убийство такого чиновника — происшествие чрезвычайное.

— Что-то вы не договариваете, Алексей Николаевич, — быстро сообразил подъесаул. — Киргизы при вас откудова взялись? И по каком праву вы привлекли туземцев к полицейской операции?

Лыкову пришлось вкратце рассказать, откуда пришел сигнал. Весть о том, что в тихом сонном Семипалатинске спрятались британские агенты, никого не удивила. Забабахин сказал:

— Иван Лаврентьевич мне намекал, еще весной, когда я только-только стал помощником.

— Что именно он сообщил?

— Насчет купца Каржибаева полицмейстер заявил, что тот… Сейчас слово вспомню, из головы вылетело…

— Резидент?

— Вот, точно! Это ведь означает, что он главный, а вокруг него есть рядовые агенты, правильно?

— Да, — подтвердил Алексей Николаевич. — А про свое сотрудничество с военными он рассказывал?

— Намекал, но фамилий не называл, — ответил подъесаул. И добавил: — Ежели вы про подпоручика Лыкова-Нефедьева, то я знаю, чем он занимается. Он ведь ваш сын, верно? Это подпоручик дал сигнал в Военное министерство?

Питерец понял, что Кузьма Павлович не так прост, как кажется. Ему пришлось рассказать чуть больше. Михалевич слушал, как в первый раз, а Забабахин дополнял. Выяснилось, что покойный полицмейстер держал его в курсе многих дел и даже поручал писать черновики рапортов губернатору. В доказательство казак вынул из стола бумаги и показал, как Присыпин редактировал записи своего помощника. Там было и про Куныбая Каржибаева, и про опиумную торговлю Жоркина, и про китайских купцов, передающих по цепочке шпионские письма в Омск. Алексей Николаевич попросил дать ему черновики на один день, и подъесаул разрешил.

— Господа, мне пора к губернатору, — поднялся коллежский советник. — И так я без уведомления его превосходительства наделал у вас шуму, даже в потолок стрельнул. Буду сейчас объясняться.

— Алексей Николаевич, еще два слова, — взмолился Забабахин.

— Слушаю вас, Кузьма Павлович.

— Как вы думаете, что станет теперь с моим чином? После того, что вы открыли. Не лишат?

Лыков молча пожал плечами. Подъесаул понял, что сказал глупость, и запричитал:

— Простите ради бога, это от нервов. Я ведь простой казачий офицер, полицейскому делу не обучался. Два года всего, как служу в полиции, а раньше все в строю.

— Вы из какой станицы? — поинтересовался питерец.

Оказалось, что Забабахин — выходец из Области Войска Донского. Окончил там Новочеркасское казачье училище и вышел в полк. Когда началась война с японцами, попросился на восток. Прибыл на фронт довольно поздно, однако повоевать успел. Аннинский темляк заслужил уже перед самым перемирием, за удержание позиции под огнем. По окончании кампании возвращаться на Дон не захотел. Круглый сирота, ни единой родной души на свете. Таким людям легко менять местожительство. Молодой офицер переписался в Сибирское войско и год отслужил в семипалатинском гарнизоне. Мирная служба Кузьме Павловичу надоела быстро, и он перевелся тем же чином в полицию. Сначала был становым приставом в Сергиополе Лепсинского уезда Семиреченской области. Потянуло вернуться сюда, и он обратился к Присыпину с просьбой взять к себе в помощники. Показатели у Кузьмы Павловича были хорошие, и капитан похлопотал за него перед губернатором. И вот, теперь помощник стал начальником. Подъесаул начал нравиться Лыкову. Ну, провели новичка. Со всяким может случиться. А то, что он при аресте застрелил убийцу своего шефа, Алексей Николаевич в душе одобрял, только нельзя было сказать об этом вслух.

Лыков простился с законниками и пошел к губернатору каяться. Начальник области жил в симпатичном белом особняке на Больше-Владимирской улице. У входа стояли две полосатые будки, в которых скучали солдатики резервного батальона.

В приемной уже дожидался подпоручик Лыков-Нефедьев.

— Ну, сознался Жоркин? — спросил он.

— Он нет, а вот Дутый все рассказал.

Отец сообщил сыну, что произошло в полицейском управлении. Новость, что непосредственный убийца дал показания, удивила разведчика. Сыщик же видел такое уже не раз. Бандиты часто продают друг друга, кто из мести, кто из нежелания отвечать в одиночку. А колбасник не семи пядей во лбу, подвести таких к чистосердечному нетрудно. Сталкиваешь лбами, говоришь, что другие уже покаялись — рутина дознания.

Потом отец и сын зашли к генерал-майору Галкину. Алексей Николаевич запасся всеми бумагами, которые ему вручили в Петербурге. Губернатор сухо поздоровался и сразу взял быка за рога:

— Что еще за секретная операция в моей области? От меня секретная? И от полиции? Почему не предупредили заранее? Это выражение недоверия от верховного начальства? Я буду телеграфировать Петру Аркадьевичу.

— Ваше превосходительство, вот мои полномочия. Как видно из них, операция согласована двумя министрами: военным и внутренних дел. Про недоверие речи не идет. Подпоручик Лыков-Нефедьев держал вас в курсе дела с самого начала. И вы согласились с ним: повторное дознание убийства капитана Присыпина необходимо, но начать его надо втайне от местной полиции. Ведь так?

— Ну…

— Виктор Рейнгольдович Таубе говорил мне, что вы старый разведчик, были делопроизводителем Азиатского отделения Генерального штаба…

— Вы знаете Таубе? — оживился Галкин. Питерец вынул из кармана третье письмо и протянул губернатору.

— Так, что там у вас? Хе-хе…

Галкин прочитал, встал и протянул руку собеседнику:

— Алексей Николаевич, для вас я Александр Семенович. Рад, что прислали именно такого человека. Немного странно, конечно, что отец ведет секретную операцию вместе с сыном… Ну да пусть. Рассказывайте, что успели узнать.

Питерец сделал обстоятельный доклад. Вновь открывшиеся сведения указали на Жоркина как на организатора убийства. Заказчик тоже известен. Теперь надо выявить агентурную сеть британцев. Резидент сбежал, но наверняка оставил за себя сменщика. Как его обнаружить? Некоторые подсказки имеются у подпоручика, кое-что успел разведать покойный Присыпин. Пусть Лыков-Нефедьев разоряет сеть, а новый полицмейстер ему поможет. Командированный наляжет с той стороны, где он специалист. Допросы арестованных бандитов могут дать дополнительные улики. Так и сломаем аглицкую машину…

— Какого вы мнения о новом полицмейстере? — спросил Галкин.

— Пока не готов ответить.

— Но пристрелить главного подозреваемого, вместо того чтобы арестовать его — это, по-вашему, правильно?

— Убийц своих товарищей полиция редко берет живыми.

Генерал внимательно посмотрел на коллежского советника и, кажется, понял, что тот хотел сказать. Во всяком случае, он сменил тему разговора:

— В чем нужна моя помощь?

— Успокоить Кузьму Павловича. Он сейчас волнуется: не лишат ли его чина подъесаула? Конечно, не лишат, но начальство может быть сильно недовольно. И тогда придержат следующую награду, уже заслуженную.

— И что? — не понял губернатор.

— Поговорите с ним. Заставьте честно помогать нам. Без помощи местных я ничего не сделаю, как бы ни был опытен.

Александр Семенович пообещал, и разговор на этом закончился. Сразу из дома губернатора Лыков вернулся в полицейское управление, на этот раз вместе с сыном. Чувствовалось, что Забабахин только что получил по телефону внушение. На столе мигом появился чай с баранками.

Вместе они начали обсуждать дальнейшие шаги. Полицмейстер понимал, что без него не справятся. И готов был тянуть свою лямку, как он выразился, не хуже других. Но просил инструкций.

— Поймите меня правильно, господа: я казак. Ну, наловчился кое в чем. Однако нынешний случай показал — мне в первую очередь, — что еще многое предстоит узнать. Я готов. И даже рад, что прибыл из столицы опытный человек. Хорошая возможность подтянуться. Говорите, что делать, я все исполню.

— Прежде всего изучить вместе с Николаем Алексеевичем архив капитана Присыпина, — начал Лыков. — Там может быть важная информация.

— Важная что?

— Ну, сведения. Например, перед смертью Иван Лаврентьевич рассказал подпоручику, что заагентурил одного из людей Каржибаева. Кто этот человек? Он бы сейчас здорово нам пригодился.

Подъесаул развел руками:

— Понятия не имею. Иван Лаврентьевич не успел мне сказать. Или не захотел.

— Займитесь этим вдвоем. Ваше дело — сеть. Я начну допрашивать пленных. Вечером встретимся и обсудим, кто что установил. А пока распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне дали все, что у вас есть по банде Жоркина. Окружение, пристанодержатели, скупщики краденого, подводчики — все.

— Слушаюсь. Я отведу вас к эн-че[29] Батенькову. Это тот столоначальник, с которым мы приехали ночью на пристани. Савелий Федорович у меня заместо стола справок. Он давно служит в полицейском управлении, знает всех жуликов поименно.

— Очень хорошо. А негласная агентура имеется?

Кузьма Павлович вздохнул:

— Так, с бору по сосенке. Иван Лаврентьевич перед своей кончиной как чувствовал…

Он шмыгнул носом, потянулся за чаем, потом продолжил:

— Недели за две до того черного дня капитан Присыпин стал передавать мне своих личных осведомителей. Не знаю, почему он так решил. Может, хотел поручить сыск? В штате городской полиции сыскного отделения не предусмотрено. Вот теперь я за первое лицо и лучше понимаю, что это неправильно. Приходится вести негласное осведомление лично. Поручить некому. А забот полно! У полицмейстера огромная текучка, которая засасывает и не оставляет времени на важное.

За такими разговорами выпили целый самовар, и отношения вроде бы наладились. Подъесаул вызвал Батенькова, и тот рассказал гостю о шайке Якова Жоркина. Уже три года ребята хищничали на глазах у всех. И им это сходило с рук. Наркотики мало интересовали областные власти. Неимеющий чина выразился по-ученому:

— Транзит! Приехали и уехали. Мы как перевалочный пункт. Все тихо, по-коммерчески, ни крови, ни беспокойства. Ну и ладно…

В силу такого положения вещей и сведений о банде не имелось. Скупщики краденого? Так Яков Севастьяныч и не крал. Подводчики? Опять мимо.

Глава 8. Допрос Жоркина

Поняв, что поживиться тут нечем, Лыков отправился в острог. Вызвал атамана и дал почитать протокол допроса колбасника. Тот впился глазами в бумагу, потом бросил ее на стол и схватился за голову:

— Вот каун[30], ослиная голова! Сам себе на шею петлю накинул. Я же его выгораживал. Белены объелся, что ли?

Минуту Жоркин смотрел в угол и напряженно думал. Потом спросил:

— Ваше высокоблагородие, что мне теперь будет? Он же и меня на висельную скамейку тянет.

— Да уж, считай, затянул. Область на положении усиленной охраны, а ты полицмейстера казнил.

— Да не я, а этот дурень!

— На суде объяснишь. Знаешь, для чего губернатора Галкина назначили еще и временным военным генерал-губернатором?

— Нет.

— Для того чтобы он мог своей властью утверждать смертные приговоры. Без всякого Омска, здесь, на месте. Губернатор Присыпина уважал, так что повесят тебя быстро.

— Че делать-то? — в отчаянии выкрикнул «иван».

— Помочь дознанию. Это последний твой шанс на бессрочную каторгу соскочить.

Жоркин вздохнул, посмотрел с тоской на сыщика и прошептал:

— Спрашивайте…

В первую очередь питерца интересовали наркотики. Откуда привозят, куда переправляют, как все устроено. Бандит рассказал без утайки.

Основной поток опиума и гашиша его шайка получала из Китая. В Зайсанский уезд оттуда вела старая караванная дорога. Разрешенные законом товары провозили через пограничный столб Уласты или через ветеринарно-охранный пункт на перевале Чаган-Обо. Их смотрели таможенники, собирали пошлину и пропускали груз в Россию. А незаконные везли в обход этих мест, по вьючным горным дорогам урочища Ак-Кезен. Там набитые воровские тропы, по ним ездили только конокрады и опиумные торговцы. Сходились все потаенные пути в казачьем поселке Кендерлык, в тридцати верстах от границы.

— Кто везет наркотик, китайцы? — спросил Лыков.

— Никак нет, русские, — ответил «иван». — Китайцы сами переходить границу боятся и вызывают наших к себе. И есть особая команда этих… контрабандистов. Они шастают туда-сюда, протаскивают дурь мимо таможни. Бывают стычки, со стрельбой, с убитыми. Все это, конечно, задирает цену.

— Китайская пограничная стража не препятствует?

— Там такая стража… На каждом ихнем пикете опиумный склад, а начальник пикета — главный барыга.

— А ты где получаешь товар?

— Мои ребята дожидаются каравана в Аширкиной усадьбе. Место есть такое на тракте в Усть-Каменогорск, по-возле станции Талицкой. Мы смотрим груз, перевешиваем, расплачиваемся. С этого момента опий с нашой поступают под мою руку.

— У тебя притон прямо на почтовой станции, и никто из властей в ус не дует?

— Так точно.

— М-да… В Зайсане стоят стрелковый батальон и казачий полк, прикрывают границу. И все тихо-спокойно? Ведь не могут люди не знать про опиумные караваны.

Жоркин ухмыльнулся:

— Они не мешают, а помогают. За малую копеечку охраняют в дороге. А в казачьих казармах опий переваливают из вьюков в цыбики из-под чая. И дальше везут уже на колесном ходу, будто это чайный караван.

— Вот защитники Отечества, — выругался сыщик и приказал: — Запиши фамилии, кто причастен.

Бандит составил список, в котором было два офицера и пятеро урядников.

— Ты получил товар на почтовой станции. Что дальше?

— Дальше мы доставляем его в Семипалатинск и прячем до прибытия парохода.

— Где именно?

— Чаще всего на складе чаев собственной выписки Товарищества «Коковин и Басов».

— Пиши, кто из приказчиков в деле.

Бандит написал фамилии и продолжил:

— Дальше моя обязанность — доставить наркотики в Омск. Для этого цыбики погружаем на пароход и сплавляем до железной дороги. Мои ребята везут, охраняют, все чин чином.

— А как оформлен груз? Будто чайный товар?

— Да никак не оформлен. Сунут сколь положено капитану, он распорядится.

— А в Омске что происходит?

— В Омске, ваше высокоблагородие, наше дело простое. Есть там Черный городок, плохое место, как раз для нашего брата. Слободка так называется, под мостом через Иртыш. Железнодорожные рабочие там живут, а еще босяки и всякая шваль. Станция рядом, очень удобно. Сложим цыбики у доверенных людей, и через день их уже грузят в вагон. Или в Благовещенск с Владивостоком, или в центральные города, вплоть до Петербурга с Москвой. Там свои жоркины имеются, примут и пустят куда следует.

— И много ты за год пропускаешь через себя опиума с гашишем?

— Бухгалтера, знамо дело, я не держу. Но семьдесят тысяч чистого дохода в год вырабатываю.

— Ого! Яков Севастьяныч, да ты коммерсант. Деньги куда кладешь, в какой банк?

— Не в банк, а в скотину, доверенным киргизам в оборот даю. Но об этом, ваше высокоблагородие, дозвольте умолчать. И в протокол не надо писать. Ежели соскочу с виселицы, оно мне пригодится.

— Черт с тобой, оставь свои деньги при себе. А второй путь, от Иссык-Куля, тоже в Семипалатинск ведет?

— Так точно. Однако там мое участие невелико. Товар принадлежит Алтын-беку, киргизскому «ивану». Я лишь доставляю его в Омск за комиссию. Да там опий, ваше высокоблагородие, качеством хуже китайского! Я с ним и связываться не хочу.

— Ты бы мог заниматься опиумом законно, ведь его обращение в России не запрещено. Почему тайно возишь? Так дешевле?

— Конечно. Наша — по-вашему гашиш — под запретом, а опий нет. В том же Китае он самый расхожий товар. В Индии, бают, его выделывают на казенных фабриках. Доктора пилюли из опия прописывают, и еще этот… как его? Который спринцовкой впрыскивают.

— Морфий.

— Так точно, морфий. Но на таможне налог такой накрутят, что обрабатывать уже невыгодно. Вот и возят опий по горам, в обход.

— А Вася Окаянный решил целый кусок у вас отобрать?

Жоркин понял, куда ветер дует, и весь сжался:

— Ну…

— Чего «ну»? Давай, рассказывай. Как со шпионами русского полицмейстера списал. А на Васю грех перекинул. Или ты насчет шпионажа не догадывался? Врать только мне не смей, а то хуже будет.

Главарь начал рассказывать. По его словам, год назад с ним встретился купец Куныбай Каржибаев. Этот человек считался едва ли не первым в Семипалатинске по оборотам среди инородцев. Он поставлял в степь мануфактурные и бакалейные товары, а взамен вывозил скотское мясо, сало, кожи, войлоки. Каржибаев имел дела с Китаем и Внешней Монголией, с памирскими княжествами и, через Бадахшан, с Афганистаном. Торговец часто посещал эти места, имея свободный проезд через границы.

Каржибаев попросил о незначительной на первый взгляд услуге: переправлять его корреспонденцию в Омск. Так и так люди Жоркина регулярно туда наведываются с опиумом. Письма следовало бросать в почтовые ящики, которые установлены снаружи на вагонах сибирских экспрессов. Атаман спросил, почему пакеты нельзя бросить тут. Туземец объяснил, что были случаи, когда письма терялись. А иные доходили до места со следами вскрытия. Не иначе, соперники подкупили почтовиков, и те залезали в торговые депеши. А так они минуют здешнюю почтово-телеграфную контору и попадут в нужные руки целыми. За каждое доставленное в Омск письмо торговец обещал три рубля.

Жоркин не поверил Каржибаеву, но согласился помочь. Он вскрыл первый пакет, что вручил ему торговец, и нашел внутри обычный талон к ассигновке. Пакет бросили в вагонный ящик в Омске. И весь год бандиты возили потаенную почту по опиумному маршруту. Писем становилось все больше, иногда их было два-три десятка зараз. Выглядели они как все прочие и адресовались в разные города империи. Ехавшие в экспрессе почтовики на каждой станции вынимали конверты из ящиков, гасили марки особым штемпелем и доставляли в почтамты.

Два месяца назад Каржибаев снова вызвал атамана на разговор. Тот пришел сильно не в духе: только что Присыпин перехватил его опиумный караван. Шесть тысяч убытка, и трое подручных в кутузке… Ясно было, что это лишь начало. Полицмейстер решил взяться за торговцев наркотиками всерьез.

— Что делать будешь, Яков Севастьянович? — спросил купец. — Капитан обещает закрыть твое дело. Он человек такой, что спуску не даст.

— Поглядим, как пойдет. Может, еще и вывернемся? — ответил атаман.

Тут Каржибаев и предложил избавиться от ретивого полицмейстера. Жоркин опешил и сперва отказался наотрез. Висельное дело! Туземец нажал: обратного хода все равно нет. Письма, что Жоркин возил в Омск, на самом деле шпионские донесения. А он, Каржибаев, агент заграничных секретных служб. Службы сильные, хорошо платят. И за голову капитана обещают десять тысяч. Если же откажешься, свою голову подставишь. Властям сообщат, что Жоркин причастен к шпионской деятельности. Доказывай жандармам, что не знал, какие пакеты пересылаешь. Каржибаев-то сбежит в Кашгар, а ему куда деваться? Восемь лет каторги обеспечено. Ну и остальные грехи припомнят, мало не покажется.

«Иван» задумался. Убийство такого крупного полицейского чиновника — вещь в Степи неслыханная. Товарищи убитого не бросят дознания, пока не отыщут виновных. Все равно придется скрываться. Какой резон? А если поймают, вместо восьми лет каторги вздернут за шею.

Лыков на этих словах оборвал рассказчика:

— А почему ты шильника на нож не надел? Сам тебя в шпионские дела втянул, а теперь угрожал выдать властям. Ты «иван», у тебя под ружьем целая банда.

— Наденешь такого… Куныбай без охраны и до ветру не ходит. У него своя банда, из адаевцев. Караулят его день и ночь, все с обрезами.

Лыков вспомнил верховых, которые попались им на тракте по пути в Семипалатинск. Возможно, те адаевцы и впрямь были боевиками резидента.

— Ну и как ты решился на мокрое дело?

— Куныбай сподобил. Он такое придумал, что мне никогда бы в ум не пришло. Зарезать полицмейстера, а свалить на Васю Окаянного. Пра!

— А откуда взялась газета «Туркестанские ведомости»?

— Он же и дал. Вот, говорит, подбросишь. На твоего врага и подумают, это его бумажка. Я еще хотел газетку возле мертвого положить, но Куныбай запретил. Сказал, это слишком глупо будет, могут заподозрить. И придумал насчет прутьев тальника, чтобы, значит, там самокрутки бросить.

— А где резидент взял ту газету?

Атаман смутился:

— Кто взял?

— Ну, главный шпион, Куныбай.

— А… Не могу знать. Он не сказал, а я не спросил. Ре… резиден?

— Резидент.

— Резидент еще сказал, что вести дознание будет помощник полицмейстера Забабахин. Этот, говорит, ищейка неопытная, что мы ему бросим, то он и сожрет. Казак, его дело на лошади скакать. Так и вышло. А пуще всего повезло, что Забабахин Васю застрелил. Тут и дознанию конец. Ловко, правда?

На этих словах до уголовника дошло, что он рассказывает одному полицейскому об убийстве другого. Атаман опять съежился:

— Ой! Запутали меня эти шпионы.

— А как вы заманили Присыпина в Заречную слободу?

— Не могу знать. Куныбай облебастрил, перехитрил капитана.

— Что еще можешь сказать про резидента? С кем из его подручных общался? Кто входит в его круг?

«Иван» назвал несколько фамилий, в основном купцов и комиссионеров.

— Но они, ваше высокоблагородие, может, и по торговым делам общались, то мне неведомо. А по секретным — нет, не знаю. Я в стороне стоял, письма пересылал и только.

— Присыпин незадолго до смерти перевербовал кого-то из людей Каржибаева. Не знаешь, кого?

Атаман задумался:

— Жив ли еще тот человек?

— В каком смысле?

— А вот в каком. Куныбай хитрый. Такой, пра, помесь волка с лисой. Что, если он разгадал измену? В один день с капитаном погиб приказчик Каржибаева, который занимался салотопкой. Вез денежную сумму от хозяина, да и не довез. Нашли зарезанным на озере Калкаман, где сифилитики лечатся.

— Как звали приказчика?

— Вроде Мурзагельды. Я и думаю — не он ли тот, про кого вы спрашиваете?

Пора было заканчивать первый допрос. Алексей Николаевич решил не вносить в протокол ту часть, где «иван» рассказывал о пересылке писем в обход почтово-телеграфной конторы. Прием был ловкий, следовало сохранить в тайне, что он разгадан. По крайней мере пока. Местная полиция для Лыкова еще оставалась загадкой. Можно ли было ей доверять? И он сказал арестованному:

— Ты не болтай больше никому насчет шпионской корреспонденции. А то вцепятся в тебя жандармы, и тогда виселицы не миновать. Во всем остальном сознайся, а про это молчи.

Жоркин посмотрел на сыщика с подозрением:

— Чего это вы, ваше высокоблагородие, об моей голове печетесь? Не похоже на полицию.

— На твою голову, Яшка, мне, признаться, наплевать. А за убийство полицмейстера я бы тебя своими руками вздернул… Но в интересах дознания говорить о секретном почтовом канале нельзя. Военные будут знать, и я буду знать. Остальным не положено. Понял? Скрой, это и в твоих интересах тоже.

— Да, в моих… Суд-то тоже будет военный. Так и так всплывет.

— А может, и не всплывет? Иди в камеру, думай, что еще забыл сообщить. Мне надо раскрыть британскую агентурную сеть, остальное пусть Забабахин выкорчевывает.

— Стало быть, Куныбай Британии служил? — заинтересовался «иван». — А что, умная нация.

— Да, — спохватился сыщик, — где десять тысяч, что ты получил от резидента за убийство капитана Присыпина?

— В скотину вложил, как и остальные деньги.

— Надо их вернуть. Они будут конфискованы как вещественное доказательство для суда.

Атаман только вздохнул:

— Ладно, напишу из тюрьмы. Быстро такую сумму не вытащишь, за месяц разве.

— Ступай.

Глава 9. Сеть надо найти!

Коллежский советник допросил остальных членов банды. Самым разговорчивым оказался Жильда, хотя речь и давалась ему с трудом. Он сообщил, что письма от Каржибаева иногда приносил дунганец Губайдулла. Он состоял при купце начальником охраны и часто катался с хозяином в Кульджу. Однажды Губайдулла не просто вручил очередное письмо, но и сделал Жильде предложение. С тех пор как китайцы вернули себе Восточный Туркестан и переименовали его в Синьцзян, там не утихали волнения. Дунгане подвергались репрессиям, мусульмане других народностей поддерживали единоверцев. Власти перенесли столицу новой провинции в Урумчи, и прежняя столица Кульджа пришла в упадок. Сейчас там свили гнездо заговорщики. Они готовили восстание во всех крупных городах, для чего запасали оружие и вербовали людей. Губайдулла пригласил бандита Жильду войти в подполье на правах десятского и обещал за это хорошее жалование. Надо только перебраться через границу и осесть где-нибудь в укромном месте. Явку и документы ему обеспечат. А восстание начнется зимой, когда китайские войска из-за плохих дорог не смогут прийти на помощь своим гарнизонам.

— Почему дунганец позвал именно тебя? — спросил Алексей Николаевич.

— Я же срочную службу отслужил в учебном батальоне, младшим унтер-офицером. Муштровать умею. Вот он и позвал меня в ихние унтеры, готовить восстанцев.

Это была любопытная новость, особенно для Лыкова-Нефедьева. Но найти агентурную сеть она помочь не могла. И вообще, выходило, что питерцу пора ехать домой. Только прибыл — и сразу взял настоящих убийц полицмейстера. То-то можно возгордиться… Правда, помогла случайность, а важнейшие для ареста сведения сообщил негласный осведомитель сына. Но ведь начальству рассказывать об этом необязательно, пусть думают, что Лыков — невиданный доселе сыщик.

Вечером, как и условились, главные лица опять встретились. Вновь опростали самовар; похоже, Забабахин был чемпионом по чаю и мог пить его ведрами. Коллежский советник сообщил о своих открытиях. Опустив всю «почтовую линию», он рассказал о проделке Каржибаева. Выходило, что тот — главная фигура у противника. Хорошо бы схватить резидента и посадить его в одну камеру с непосредственными убийцами. Но Куныбай как сквозь землю провалился. Его искали в Степном крае и в Туркестане. На всех пограничных пунктах лежал приказ задержать купца, если он попытается покинуть Россию. Люди Ганиева разъехались по области, толкались возле пристаней, расспрашивали торговых партнеров деловика. На станциях Сибирской железной дороги жандармы проверяли документы у подходящих по приметам лиц. Результата пока не было.

После коллежского советника доложил подъесаул. Полиция сделала обыски в доме резидента, в его конторе и на складах. В бюро обнаружены кроки приграничных районов, на них нанесены места дислокации войск. За кухонной печью среди бумаг для растопки нашелся черновик доклада Каржибаева руководству. Там был анализ политической обстановки в Степном крае. Резидент писал, что среди казахов начинают распространяться идеи сепаратизма. Причем не в рамках Российской империи, а в границах мусульманского мира под эгидой Турции! Сейчас кочевые народы зажаты между двумя гигантами — Россией и Китаем. А думают о третьей, исламской силе, которая пока не оформилась. Каржибаев рекомендовал начальству использовать новое течение для разрушения самодержавной монархии. Наружно поддержать сепаратизм и против ислама не возражать. Прикормить оголтелых, внедрить в их ряды агентов. Пусть русская армия сторожит своих подданных, тогда ей будет не до Гиндукуша.

Доклад был интересный, и Кузьма Павлович выказал себя с хорошей стороны. Он правильно понимал общий политический пасьянс, переживал за целостность державы. Неплохо для выпускника Новочеркасского казачьего училища…

Последним докладывал подпоручик Лыков-Нефедьев. Сначала он показал номер «Семипалатинских областных ведомостей»:

— Вот, обратите внимание на это объявление.

Коллежский советник с подъесаулом уткнулись в последнюю страницу. Там было написано: «При очень большом заработке ищу деятельных лиц для сбыта предмета, продажа которого очень легка и приятна. Предложения для «B.S.W.» адресовать Nijgh van Ditmar, Rotterdam, Голландия».

— Ну и что? — спросил Забабахин.

— По-вашему, для чего это объявление?

Полицмейстер пожал плечами:

— Не задумывался. Много всяких глупостей печатают. Продажа предмета легка и приятна… Чушь какая-то!

— Рядовое мошенничество, — высказал предположение Лыков. — Таких объявлений много. Ловят любителей легких денег. Те пишут, а им в ответ: пришлите пятьдесят рублей задатку для подтверждения серьезности ваших намерений. Дураки высылают деньги, и на этом переписка заканчивается.

— Так обычно и бывает, — согласился подпоручик. — Но вот Иван Лаврентьевич заподозрил нечто большее. Что под видом обмана здесь работает условный адрес для шпионов.

— Что такое условный адрес? — насторожился подъесаул.

— Легальный получатель, к которому стекается секретная почта. В обычный конверт прячут другой, с настоящим адресом. Или шифруют донесение под видом делового письма.

— Ага, — сообразил Кузьма Павлович. — Дураки пишут в Роттердам, а между их конвертами замешиваются шпионские эстафеты?

— Да.

— В жизни бы не додумался. Э-эх… Сумею ли я, такой вот неуклюжий, стать полноценным сменщиком покойному Ивану Лаврентьевичу?

— Придется подтянуться, — улыбнулся Лыков-Нефедьев. — Так вот. С этой догадки и началась вся история. Присыпин договорился с почтовым ведомством, что оно будет вскрывать письма, адресованные в Роттердам. И вскоре обнаружилась явно преступная корреспонденция. В одно послание даже был вложен лист мобилизационного плана Семипалатинского кадрового резервного батальона!

— Это прошлые дела, — одернул сына Алексей Николаевич. — Давай говорить о нынешних. Удалось найти что-нибудь интересное в бумагах Присыпина?

Николай ответил, что выяснили имя перевербованного агента. Как и предположил атаман Жоркин, им оказался приказчик Мурзагельды Кильдеев. Его тело обнаружили на следующий день после убийства полицмейстера. Кильдеев отвозил задаток поставщику соли на озеро Калмакан. Оно казенное и сдается в аренду частным лицам. Кроме соледобычи озеро известно лечебными грязями, помогающими от ревматизма и сифилиса. Сифилис — бич Степи, все больше и больше кочевников им заражаются. Больные живут в юртах, а столуются у почтосодержателя. Труп несчастного лежал в грязи, в ста шагах от почты. Никто ничего не видел и не слышал… Полиция открыла дознание по факту убийства и ограбления. Успехов по нему нет.

Лыков как старший в чине завершил совещание такими словами:

— Искать! Перевернуть каждый камень. Работаем не покладая рук, и результат появится.

Они с сыном возвращались в гостиницу уже при свете луны. Оба поселились в номерах Зенкова на Областной улице. Так себе номера, зато тихо, все постояльцы наперечет. В секретных делах оно сподручнее.

Алексея Николаевича взволновали некоторые места из политической записки британского резидента. Он шел и разглагольствовал:

— Казахи мечтают о сепаратизме! Это как понимать? Независимый султанат? Как они себе это представляют? Да кто им позволит!

Николай отделывался общими словами: народ должен иметь право на независимость, тем более если их три с лишним миллиона.

— Ты хоть представляешь, что говоришь? — налетел на него отец. — Есть Россия, монолит под скипетром государя. Какая тут независимость? Она возможна только через бунт, через кровь. На практике иначе не получится. Ты что, к этому призываешь? Будь реалистом.

— Нет, папа, я призываю к политическому такту. Надо реформировать страну, дать подчиненным народам больше прав. Нельзя душить их в объятьях. Польша, Финляндия, Кавказ, Туркестан — они же как пороховые бочки. И не от глупости или удальства люди там бунтуют, а от безысходности. Тебе все нравится в нашей империи?

— Нет, конечно, — признался сыщик. — Особенно после девятого января тысяча девятьсот пятого года.

— Вот видишь. Реформы нужны, в том числе и в национальном вопросе. Лучше проводить их сверху, иначе они начнутся снизу.

— Но не казахам же давать свободу! Они к ней не готовы, народ еще не созрел для самостоятельной жизни.

На этих словах сыщик и разведчик подошли к номерам. У входа их дожидался Ботабай Ганиев.

— А ты спроси вот у него, к чему готов казахский народ, — предложил подпоручик.

— Да, Ботабай, скажи, пожалуйста. Вот ты служишь Военному министерству, а значит, и монарху… — начал Лыков.

— России, — перебил его сын.

— Ну, России. Не только за деньги, но и по совести, верно? Скажи, почему ты с нами?

Аргын посмотрел на питерца с вызовом и ответил:

— У нас есть поговорка: лучше кожаные поводья от русских, чем железные удила от китайцев.

— То есть?

— То есть я и мои товарищи выбираем меньшее зло.

— Зло? — поразился коллежский советник.

— Конечно. Мы же для вас колония.

Алексей Николаевич подумал и ответил:

— Да, колония. Но такова судьба малых народов. Независимость — удовольствие для сильных. Давай лучше сравним качество колониального управления. Помнишь, вы мне рассказывали о дунганах и таранчах. Когда Россия вернула Восточный Туркестан Китаю, многие их тысячи ушли вместе с нашими войсками. Было такое?

— Было. Китайцы — очень жестокие правители. Об этом и пословица.

— А ты можешь вообразить другую ситуацию? Например, что англичане уходят из Индии. А вместе с ними бегут представители коренных народностей, Индию населяющих.

Ботабай покачал головой:

— Нет, такого никогда не будет. Англичан ненавидят.

— Вот видишь. От китайцев бегут, англичан ненавидят. Наше русское правление гуманнее других. В такой колонии можно жить.

— Но почему нельзя жить в демократическом государстве? — задал встречный вопрос аргын. — А можно лишь в колонии.

— Когда-нибудь так и будет, — миролюбиво ответил Алексей Николаевич.

— Когда мы, казахи, дорастем? — рассердился Ботабай. — Я слышал ваш спор с Николаем.

— Когда мы все дорастем, — вздохнул Лыков. — Думаешь, мне хочется быть колониалистом?

Николай примирительно влез с цитатой:

— Снесарев в одной из своих книг пишет: «Россия обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она покорила силой. Русский братается в полном смысле этого слова». Вот и мы с тобой, Бота, друзья, разве не так?

— С тобой да, а с другими сложнее, — отрезал тот. — Инородец может подняться при вас лишь до уровня волостного управления, выше ему хода нет, всем командуют русские. А почему упразднили султанов? Кому они помешали? Чингизиды, «белая кость», были казахской аристократией. А теперь они простые обыватели и даже платят, как все, кибиточный сбор. Это вызывает недовольство людей. Сами должны понимать, чем оно однажды кончится…

Спор на этом прекратился. Николай пересказал Ботабаю новости, которые озвучил Забабахин. Англичане хотят проникнуть в движение казахских сепаратистов. Но не для того, чтобы помочь им, а лишь с целью навредить России. После этого сыщик сообщил о почтовых услугах, которые торговцы наркотиками оказывали резиденту. Идея пересылать шпионские донесения из других городов, минуя здешние конторы, была оригинальной. Ганиев сразу предложил наладить просмотр корреспонденции, которую бросают в ящики поездов.

— А как это сделать? — удивился Николай.

— Конверты с железнодорожным штемпелем по месту прибытия отдавать на перлюстрацию, — без запинки выговорил трудное слово аргын. — Есть же у нас «черные кабинеты»?

— Есть, — подтвердил коллежский советник. — И мысль правильная, доведу до начальства. Когда приеду в Петербург. А пока я здесь, давайте засучим рукава.

Они стояли на улице и смотрели на небо, на редкие тусклые огни областного города. Ни души, ни звука. И все же в этом городе было много тайн.

— Британская разведывательная сеть заморожена, агенты легли на дно, — продолжил Лыков. — Мы всполошили их своим дознанием. Резидент сбежал. Скорее всего, он уже по ту сторону Гималаев. Но кто-то его сменил, и агентура осталась. И она отсюда не уйдет. Уж очень удобен Семипалатинск для таких дел. Отсюда тянутся пути и в Китай, и в Ташкент, и в Омск. Маршрут-агентам легко приезжать и уезжать под видом торговцев. Так что, господа, сеть надо найти. Лучше до моего отъезда.

Глава 10. Очерк города Семипалатинска

Семипалатинск мало похож на русский губернский город. Когда он открывается с тракта, то напоминает большое селение, разбросанное вдоль реки. Вид с Иртыша чуть лучше, но тоже неказист. Город занимает обширное ровное пространство вдоль реки. Он состоит из трех частей: казачьего форштадта, Татарской слободы и зажатого между этими полюсами русского центра. Здесь, в центре, расположены все главные строения: дом губернатора, областное правление, отделения банков, казначейство, почтово-телеграфная контора, Окружный суд, тюрьма, главный стан киргизской миссии, управление горного округа, шесть страховых и транспортных контор.

Дома в основном деревянные и одноэтажные. Каменные строения почти сплошь казенные, самое лучшее из них — женская гимназия. Улицы неопрятные. Семнадцать из них продольные и девятнадцать — поперечные, что упираются в берег Семипалатинки. Освещаются улицы керосином. Несколько более ярких керосиново-калильных фонарей установлено у губернаторского дома и возле собора. Замощены гранитными кубиками только Ново-Базарная и Больше-Владимирская улицы, других мостовых нет. И летом по областной столице летают тучи песка. Сами жители охотно называют свой город «чертовой песочницей». Удручающе мало зелени: радуют глаз только Городской сад да еще сквер возле Казачьей церкви. Отдыхать принято на двух островах, расположенных между Иртышом и его протокой Семипалатинкой. Один остров называется Полковничий, а второй — Лекарский, и они поросли зеленью.

Улицы в Семипалатинске широкие, почти как бульвары в Париже. Есть и бойкие места. Самое оживленное — Ново-Базарная площадь. Тут торговые ряды, лавки, балаганы, в которых кипит жизнь. Вокруг площади разместились лучшие магазины: Семена Плещеева (брата городского головы), Дуркина, Хамитова, Ложкина, Ортина, Дёрова, Каплана, Афонина, Тухватуллина. Другое бойкое место — Гасфортовская площадь. На пристанях и хлебоссыпках тоже бывает многолюдно. Но в целом Семипалатинск скучен. Даже лучшая его часть — русский форштадт — мало радует глаз достопримечательностями.

Украшением города является Знаменский собор. Однокупольный храм в форме креста — самое первое каменное строение, ему уже сто двадцать лет. Здесь хранится многочтимая народом Семипалатинско-Абалацкая икона Знамения Божией Матери.

Воскресенская церковь стоит между городом и казачьей станицей. Она знаменита тем, что выстроена на средства Митрофана Казакова, которые тот наворовал за годы службы на таможне. Особенно много ушло через его руки контрабандным путем соли и чая. Начальство в конце концов выгнало лихоимца вместе с братьями. Пытаясь задобрить власти, Митрофан возвел храм и стал его первым старостой. Но уже через год его попросили и оттуда за небогоугодные поступки.

Есть еще Александро-Невская церковь, выстроенная на деньги купца первой гильдии Федора Плещеева, основателя богатейшей династии. Имеется красивая Никольская церковь, известная тем, что строилась почти полвека. И наконец, деревянный Всехсвятский храм на городском кладбище. Это для утешения православных.

Мусульмане, которых меньше, чем русских, имеют девять мечетей, в том числе каменную Двухминаретную. Есть полуофициальная синагога. Римско-католического костела нет, хотя земля под его постройку давно выделена.

Всего в Семипалатинске проживает двадцать семь тысяч человек. Если добавить Заречную слободу, то цифра возрастет до тридцати четырех тысяч. Самая богатая часть населения — это татары. Их привезли двести лет назад, чтобы остановить дунганское нашествие. Они справились с задачей и остались здесь. Трудолюбивые и непьющие, способные к торговле, окруженные единоверцами, татары укоренились в Семипалатинске. У татар есть еще одна важная функция: они поставляют в Степь учителей. И вообще продвигают магометанство среди не очень набожных кочевников. Близко к ним стоят сарты, которых тут называют ташкентцами. Но различия есть, поэтому сарты имеют собственный квартал в Татарской слободе и свою мечеть. Слобода вторгается в русский форштадт под углом. Остальная часть населения на левом берегу — казахи, а на правом — русские. Ну и двести сорок восемь евреев…

Семипалатинск не блещет городским хозяйством или культурой. В последние годы, правда, кое-что изменилось. Обе неполные гимназии, и мужскую, и женскую, сделали полными и выстроили для них значительные здания. Завели телефонную станцию. Очень надеются протянуть через город железную дорогу, что должно дать толчок к его развитию. Но это лишь в планах. А пока негусто… В наличии имеются городская больница, военный лазарет, лечебница для душевнобольных, бесплатная амбулатория для бедных, две аптеки. А частнопрактикующие врачи, считай, отсутствуют. Есть Народный дом, приют, общественная библиотека с бесплатной читальней, русское приходское училище и семь татарских школ. Еще областной музей, Общественное собрание и Приказчичий клуб. Любители устраивают театральные постановки.

Промышленность развита слабо. В городе три паровых мельницы (Мусина, Красильникова и Плещеева) и пять водяных. Крупные по здешним меркам обороты дает заведение по фабрикации прессованных дрожжей. Еще имеется девять кирпичных заводов, девять салотопенных и мыловаренных, шесть кожевенных, четыре пивоваренных, один винокуренный (тоже Плещеева). Правда, некоторые из них находятся не в самом Семипалатинске, а в пригородных поселках. Кроме этого работают два шубных заведения, одно пимокатное и сорок четыре кузницы. Развит извозный промысел, в том числе извоз на верблюдах, которым занимаются казахи.

Главное занятие здешних жителей — торговля. Семипалатинск по числу купцов на тысячу жителей не имеет себе равных в России. Годовые обороты составляют сто миллионов рублей! Это из-за удобного местоположения: отсюда идут торговые пути во все стороны, даже за Гималаи. Особенно много вывозят в Россию и за границу жировых товаров. Например, для скупки сливочного масла в Семипалатинске постоянно сидят несколько иностранных комиссионеров. Среди вывозных товаров есть и экзотические. Скажем, экспорт рогов марала в Китай дает неплохие доходы: рога идут по пятнадцать рублей за фунт.

Со Степью успешнее других торгуют татары, русские же купцы больше заняты зерном. Плещеев, Безсонов, Красильников, братья Злоказовы скупают хлеб осенью и зимой, а с открытием навигации вывозят в Омск и Тюмень. Но и здесь наследники Садыка Мусина составляют православным достойную конкуренцию.

В полицейском отношении город разделен на три участка, Заречная слобода идет отдельно. Криминальная обстановка удовлетворительная. Что творится в Татарской слободе, приставу с полицмейстером неведомо, тамошние жители своих тайн не выдают. Казаки тоже прячут концы. Зато у русских все на виду. Питейные дома, притоны, опиумокурильни, даже двадцать одна официально зарегистрированная проститутка. Окружный суд за год разобрал десять убийств, двадцать пять краж и тринадцать похищений чужого имущества, чаще всего скота.

Город стоит на границе двух миров — русского и азиатского. По улицам ходят двугорбые верблюды и ослики. Кочевники в малахаях закупают провиант. Доминанты колоколен перемежаются тут с минаретами мечетей. Крепость давно срыли, вместо земляных бастионов высятся казармы казачьего полка и здание гауптвахты, которое помнит еще прапорщика Достоевского. На левом берегу Иртыша кочуют огромные стада, принадлежащие казахам. На правом русские переселенцы убирают пшеницу. Семипалатинск — столица одноименной области с плотностью населения 0,57 души на квадратную версту. Скачи в любую сторону — везде степь. Правда, сам город окружен сосновым бором, очень редким в здешних местах. Там офицеры охотятся на рябчиков и глухарей. По области разбросаны шестьдесят девять золотых приисков. В прошлом 1906 году на них добыли более тридцати пудов драгоценного металла. В недрах попадаются даже опалы и турмалины. Раскинулась Бельагачская степь, черноземная, но засушливая. Переселенцы пытаются ее распахать. Соли много в озерах. Словом, есть чем прокормиться трудолюбивому человеку…

Глава 11. В поисках

Алексей Николаевич стукнул в дверь и прошел в комнату сына. Тот сидел за столом и читал какие-то бумаги. Вид у него был невеселый.

— Чего хмуришься?

— Балашов привез почту из Джаркента, — ответил Николай. — Я запустил тамошние дела, застряв в Семипалатинске. Вот, изучаю новости. На, глянь. Лучше поймешь, чем мы тут занимаемся.

Он протянул отцу несколько документов. Тот взял верхний и прочитал вслух:

— «Сарты Перемкул Абдрахманов и Кибильджан Маулаккумов изобличены в возбуждении религиозного фанатизма среди жителей Семиреченской области в целях пропаганды панисламистских идей. Министр внутренних дел постановил: воспретить обоим жительство в Туркестанском крае на два года». Ну и что это за меры? Они переберутся сюда, в Степное генерал-губернаторство, и начнут мутить воду в Семипалатинске. Гнать, так сразу за Байкал!

— Дальше читай.

— «Видный член комитета “Единение и прогресс”, пропагандист идей пантюркизма Мохаммед Рахми-бей выехал из Каира в Россию с русским паспортом на имя Хусейна Керимова. Комитет поручил ему распространить фетву[31], написанную на арабском с переводом на татарский язык, которая убеждает мусульман всего мира отдавать в Бейт-Эль-Мале (министерство финансов халифата) религиозный налог фард-эль-закят. Автор фетвы — бывший главный муфтий Египта Фен-шейх Мохаммед-Абду. Цель поездки — возбудить действенные симпатии российских мусульман к Оттоманской империи как центру мусульманского мира. Приметы Рахми-бея: среднего роста, волосы и глаза черные, небольшие напомаженные усы, бороду бреет, хотя, быть может, в дороге ее и отрастит; немного лысоват. В случае обнаружения на территории Российской империи подлежит немедленному аресту».

— Понял? Даже паспорт ему смастерили. Отрастит бороденку и приедет к нам. Здесь найдутся сторонники турецкого султана!

— Ты чего такой сердитый, Николка? Люди верят в Аллаха. Они делают свое дело, а ты делай свое.

— Да казахов жалко. Они формально сунниты, но к вопросам веры равнодушны. И ленивы, и обряды в кочевой жизни строго исполнять невозможно; например, вместо омовений у них в ходу сухие втирания. Однако нравы меняются. В последнее время агитация фанатиков резко усилилась. Застрельщиками выступают сарты, имеющие секретные связи с религиозными центрами в Турции. Испортят они казахов! Вот, смотри: каждое второе письмо — про исламизм. Шуруют ребята, делают подкоп под русское владычество в Азии. Семипалатинск тоже втянули. В Татарской слободе, в ташкентском квартале прячутся агитаторы. Раздувают огонек, хотят завести в степи законы шариата. Вот сейчас наше правительство организовало сбор денег в пользу македонцев, пострадавших от смуты. Хорошее дело, но тут оно буксует. Потому что сарты на стороне единоверцев-турок, а не жертв-македонцев. Помнишь черновик доклада беглого резидента Каржибаева? Он предлагал своим английским хозяевам проникнуть в подпольную среду и использовать ее в своих целях. Деньги дать. То-то будет давка.

— Какая давка? — не понял сыщик.

— Между желающими прибрать к рукам подполье. Японцы и турки уже внутри, англичане лезут в дверь. А из-за турецких спин высовываются германские каски с шишаками.

— Исламизм и шпионаж рука об руку?

Подпоручик протянул коллежскому советнику еще несколько бумаг:

— Про шпионов тоже много новостей.

Тот опять стал читать вслух:

— «В Лепсинском уезде китайский чиновник Бао-Эн-Ту ведет агитацию среди киргизов и сбор секретных сведений. Между Урджаром и Сергиополем видели другого китайского чиновника, и киргизы указывали на него, как на своего начальника. Одет в бобриковое пальто с желтыми пуговицами, на шароварах красные лампасы с поперечными зигзагами (дорожки), на сапогах шпоры». Кавалерист, твою мать! В русском уезде появились начальники-китайцы?

— И Снесарев утверждает, что у них нет разведки? Отстал Андрей Евгеньевич. Уже есть. Но и других шпионов хватает. Читай дальше.

Лыков взял следующую бумагу:

— «Карл Рейнеке, проживающий в Лейпциге, навлекающий на себя подозрение в занятии военной разведкой, посещающий интересующие его государства в качестве географа, под видом представителя Лейпцигского географического общества, ныне, по негласным сведениям, собирается выехать в Россию. Причем, в частности, Рейнеке может посетить Туркестан. Штаб округа просит об учреждении средствами административно-полицейских властей надзора за возможным появлением его в пределах вверенного вам района. В случае обнаружения, не предпринимая в отношении Рейнеке никаких окончательных мер, установить, однако, за ним неотступное, но совершенно негласное наблюдение, немедленно сообщив о том в штаб округа по телеграфу для зависящих по сему предмету распоряжений».

— Следующий! — странно веселясь, потребовал Лыков-Нефедьев.

— Как скажешь. Ну-ка… Тут их до черта. «Подозреваемые в военном шпионстве австрийскоподданные Кратохвиль, Липтовский и Семецкий прибыли в Верный. Установить негласное наблюдение… Шведская миссионерка Анна Ларсон едет в Кашгар через русские владения. Установить негласное наблюдение… Великобританцу Черчу, офицеру запаса, разрешено проехать через Степное генерал-губернаторство; установить совершенно негласное наблюдение…» Где ты столько наблюдателей возьмешь?

— Начальство это не интересует, — ответил Николай.

— Снесарев с Таубе говорили, что готовится полное примирение с англичанами. Тогда тебе полегче будет, останутся лишь шведки с австрияками.

— Британцы не уймутся. Только концы поглубже спрячут. Генеральный штаб обеспокоился большим наплывом сюда иностранцев. И предложил закрыть для них границу с Китаем от Памира до Семипалатинской области, оставив лишь две дороги: Андижан — Ош — Кашгар и Верный — Джаркент — Кульджа.

— Дельное соображение, — тоном знатока шпионства одобрил сыщик.

— Дельное, да только оно не прошло. Дипломаты взъерепенились. Как, обидеть наших лучших друзей англичан? Только-только мы удостоились их благосклонности. И бабахнули нам сразу два ходатайства за них. Офицерам Чатеккеру и Миллеру вдруг позарез понадобилось в Бийск на охоту. Какая к бесу охота? Я знаю обоих, они патентованные разведчики. А второе ходатайство вообще из ряда вон. Просят за вице-директора общественных работ в Индии лейтенант-полковника[32] Вуда. Желает путешествовать по Русскому Туркестану, причем не спеша, в течение семи месяцев. А с ним девять спутников! Сдурели… Мы, конечно, отказали в просьбе. Так Извольский лично просил Редигера, и тот разрешил. Как теперь обеспечивать «совершенно негласное наблюдение»? Если их такая орава, и жить у нас они будут чуть не год.

— Да, трудно тебе приходится, — согласился сыщик. — Ты уж держись…

— Не бойся, я справлюсь, — засмеялся Николай. — Весной приезжал герцог Арнульф Баварский, тоже охотился. При нем состояла свита. Совали нос куда нельзя, пройдохи! Задали мне делов. Герцог хоть и отставной, но генерал, бывший командир корпуса. Тесно связан с прусским королевским домом и с Австро-Венгрией. Как тебе такой «охотник»? Ну да ничего, отстрелялся и уехал.

Подпоручик взял со стола очередной документ, прочитал, вскрикнул и отбросил бумагу.

— Что случилось?

Лыков схватил депешу и прочитал сообщение Пишпекского исправника: в урочище Бек-Булак в пустой зимовке найден повешенным таранча Турдыахун Балдин. Перед смертью его пытали.

— Ты знал этого человека? — догадался Алексей Николаевич.

— Он был моим проводником. И курьером для связи с Кашгарией. Пытали перед смертью… Это не бандиты, это они. Бедный Турдыахун…

Лыков тихо вышел и прикрыл за собой дверь.

Секретное дознание продолжалось. Полицмейстер по одному вызывал к себе осведомителей и ставил им задачу: найти людей сбежавшего резидента. В таком городе, как Семипалатинск, трудно было завести конспиративную квартиру для встреч с агентурой. Домишки маленькие, все на виду у соседей… Поэтому людей разбили на две группы. Православные ехали на Святой ключ в двенадцати верстах от города будто бы за чудодейственной водой. Там в задних комнатах гостиницы для паломников их поджидал Кузьма Павлович. Осведы из числа инородцев наведывались в аул к Ганиеву и тоже попадали на полицмейстера. Он раздавал деньги из розыскного кредита и требовал напрячь все силы.

В дознании также участвовали казахи. Сам Ботабай Ганиев был аргыном. Второе влиятельное племя, жившее в окрестностях Семипалатинска, — найманы. Среди них у Ботабая имелись друзья. Даулет Беккожин был самым близким. Он принадлежал к роду кокжарлы и сумел создать собственную осведомительную службу на те небольшие деньги, которые получал от Лыкова-Нефедьева. Найманы Беккожина разъезжали по окрестностям, добирались до Усть-Каменогорска и Каркаралинска и везде вели осторожные расспросы. Соплеменники помогали им, особенно за серебряный рубль. Развернулась масштабная поисковая операция, которая дала неожиданный результат.

Даулет сообщил Ботабаю, а тот своему начальнику, про обнаруженных подозрительных людей. В казарме винокуренного завода Прокопия Плещеева была особая комната. Там жили семеро, причем компания оказалась разношерстной. По словам осведомителя, двое были русские, остальные — иноверцы: урянхоец, казах, сарт, калмык и татарин. За главного шел последний. Он часто отлучался, а следом через день-два исчезали и остальные. В их отсутствие никто не смел войти в опустевшую комнату. Через неделю мужики возвращались веселые, при деньгах. Однажды калмыка привезли раненого и долго выхаживали. Тот все же умер. Его зарыли на магометанском кладбище и взяли другого. Кто эти люди, доноситель сказать не мог, но они явно были из преступного мира.

Подпоручик созвал совещание, на котором доложил о полученных сведениях. Знаменский винокуренный завод Торгового дома Прокопия Плещеева формально находился за городской чертой, у Безымянного ключа. Прокопий Федорович как городской голова и благотворитель пользовался в Семипалатинске огромным влиянием. Не могло быть и речи о простой полицейской облаве на его заводе. Сначала требовалось произвести разведку.

Совершить ее вызвался денщик Николая Павел Балашов. Он оделся поплоше и отправился на завод будто бы в поисках места. Хозяйство Плещеева впечатлило Балашова. Заводов оказалось сразу три: водочный, пивомедоваренный и кожевенный. Их работу обеспечивала собственная электрическая станция. Каменные производственные корпуса, контора, дом управляющего, жилая казарма, дача самого хозяина, склады, небольшой жилой поселок вокруг. Павел, недолго думая, наведался в казенную винную лавку и завел там нужный разговор. Местные, которым он выставил штоф, сказали, что мест по винокурению пока нет. Но скоро наберут сразу шестьдесят новых рабочих! Плещеев договорился с властями о расширении производства спирта. Знаменский завод и без того являлся самым крупным по выработке во всей Сибири и Туркестане, а станет вдвое мощнее. Так что надо подождать два-три месяца и вернуться к Рождеству.

Соискатель опечалился. Денег нету ждать до зимы, есть-то надо каждый день. А как тут с жильем? Кажись, своя казарма имеется? Мужики, к тому времени захмелевшие, ответили: есть казарма, да битком набитая, куда новых людей селить будут, непонятно. Балашов упросил одного из собутыльников показать ему обзаведение. Двое пьяненьких ввалились в барак, и новый приятель стал водить Павла из комнаты в комнату. Он по-хозяйски распахивал дверь и кричал:

— Заходи и ты! Гля, как тута. Хлев, а не человечье жилье…

Бабы ругались на незваных гостей и быстро выставляли их вон. Так без малейшего стеснения мастеровой прогулялся по всему этажу, но одну дверь он обошел стороной.

— А тут чего? — поинтересовался искатель места. Собутыльник хмуро ответил:

— Да ну их. Тут зверье какое-то. Туда не пойдем, а то еще навешают.

— Да кто навешает?

— Они.

— Кто они?

Пьяный сразу протрезвел и, понизив голос, ответил:

— Говорят про себя, что артель золотостарателей. А с виду горлорезы. Айда отсюдова.

Балашов вернулся в полицейское управление и рассказал, что удалось разведать. Получалось, что он ничего не узнал. Да, живут какие-то люди. Местные их побаиваются, но молчат. Что делать?

— Прийти и поглядеть документы, — предложил Лыков-Нефедьев.

Все покосились на полицмейстера — он отвечал за прописку. Но Кузьма Павлович взмолился:

— Господа, не губите! Я только-только должность занял. И то не до конца. Исправляю обязанности. Поссорюсь с Прокопием Федорычем, и шиш мне тогда, а не должность. Да и завод тот за городской чертой, на земле, мне не подведомственной.

— Я туда схожу, — принял решение коллежский советник. — Официально, в рамках дознания. Бумаг у меня полный карман, пусть власть окажет содействие.

— Какая власть? — испугался подъесаул. — Полицейская?

— Да нет, военных попрошу. Возьму казаков из гарнизона, проверим документы, установим личности, все как полагается.

— Вот это верно, — обрадовался Забабахин. — А ежели кто окажется бесписьменный, тут уж и я подтянусь.

— Только надо сохранить все в тайне, — предостерег подпоручик. — Пусть губернатор даст команду, а подробностей казакам не сообщает. Выполнять распоряжения коллежского советника Лыкова, и точка.

Алексей Николаевич отправился к Галкину. Тот принял его не сразу — отлучался в комнаты навестить больную жену. Вышел хмурый, на нем не было лица.

— Может, вызвать врачей из Омска? — тактично спросил гость. — Или из Петербурга. Через десять дней будут здесь.

Генерал махнул рукой:

— Поздно уже, Алексей Николаевич. Не жилица. Жалко ее, так мучается… Что у вас?

Питерец рассказал о подозрительных людях на Знаменском заводе и попросил военных помочь с ними разобраться.

— Забабахин боится, и его можно понять. Он не утвержден в должности, а владелец завода — богач и городской голова. Прокопий Федорович и в столицах многие двери ногой открывает. Лучше обойтись без полицейских, одними казаками.

Галкин приказал в телефон вызвать к нему командира Второго Сибирского казачьего полка, стоящего в Семипалатинске. Явился войсковой старшина[33], степенный и задумчивый. Выслушал приказ губернатора оказать содействие командированному, козырнул и произнес:

— Будет исполнено.

Они вышли на подъезд, и полковой командир спросил недоверчиво:

— Вы вправду из самого Петербурга?

— Да, а что?

— Никогда там не был.

Разговор по делу произошел уже в полковой канцелярии. Войсковой старшина — фамилия его оказалась Худокормов — сначала угостил питерца чаем. Расспросил про столицу, пожаловался на здешнюю глухомань. И лишь после этого поинтересовался, какое именно содействие требуется коллежскому советнику.

— Дайте мне на полдня отделение казаков при толковом офицере.

— И все?

— Да.

— А зачем вам мои люди, да еще при офицере?

— Секретная полицейская операция. Мы ищем убийц капитана Присыпина.

— Так они же найдены.

— По ошибке взяли не тех.

Худокормов хлопнул себя по ляжкам:

— Что, Куземка Забабахин опростоволосился? Я всегда думал, что он не из казаков, а так, притворяется.

— В каком смысле?

— Да скользкий какой-то. Службы не знает, бесполезный для строя человек. Проболтался год в моем полку и попросился в полицию. Что, теперь и чин у него отберут?

— Об этом речи не идет, — сдержанно ответил сыщик. Ему не понравилось, что один казачий офицер так радуется неприятностям другого казачьего офицера.

— Сойдет с рук? Взял не тех, выскочил на должность, а начальство сквозь пальцы будет смотреть на это?

— Господин войсковой старшина, вы дайте людей, а дальнейшее предоставьте мне. Когда я увижу кадр?

Худокормов обиделся:

— Вот вы какие, из полиции. Рука руку моет.

— А у казаков, что, принято топить своих?

После такой фразы полковой командир взял официальный тон. Он вызвал подхорунжего с веселой фамилией Гуляко, приказал ему выполнять все распоряжения клеенки[34]. И удалился надутый.

Гуляко был под стать своей фамилии — живой и общительный.

— Какие будут приказания, господин коллежский советник? Не прикажете ли сжечь к чертям весь Семипалатинск? Так мы с полным удовольствием!

— Скучно вам здесь, господин подхорунжий?

— Не то слово.

— Меня звать Алексей Николаевич, а вас?

— Юрий Феофилактович.

Сыщик с казаком вышли на двор, сели на скамейке подле офицерского собрания, и питерец начал:

— Я чиновник особых поручений Департамента полиции…

— Из самого Петербурга?

— Да.

— Никогда там не был.

— Придет время, побываете. А пока вот что. Мне надо зайти в казарму одного завода и проверить бумаги у подозрительных людей. Ваши казаки должны помочь в этом. Возможно, нас ожидает стычка, а может, все обойдется. Надо быть готовыми ко всему, поэтому людей подберите надежных. Человек десять, не меньше.

— А почему мы должны вам помогать, а не полиция? — задал резонный вопрос Гуляко. Но сыщик был к нему готов.

— Завод находится в пригородном поселке, там власти полицмейстера нет.

— Ну и что? Станового привлеките. Что-то темните вы, Алексей Николаевич. Договаривайте. А то сами сказали, что люди опасные, может быть стычка. Не ходят в бой с завязанными глазами.

— Хорошо. Согласно совместного распоряжения Военного министерства и Министерства внутренних дел, я веду дознание смерти капитана Присыпина…

— Дознание давно закончено, опять вы темните!

— Оно возобновлено секретным образом. В преступлении обвинили не тех.

— А кого же тогда шлепнул Кузьма?

— Негодяя, но другого.

С лица подхорунжего сдуло остатки веселости:

— Стало быть, чин ему дали ни за что? Вот шельма. Строевой службы не знает, даже в уставах путается. Чему его учили в Новочеркасске? У нас в Омском казачьем такого бы не выпустили, отчислили бы прочь. А Кузьма Палыч уже подъесаул! Как же так?

— Юрий Феофилактович, я здесь не для того, чтобы выслушивать чьи-то обиды. Я ловлю убийц. Забабахин не может участвовать в нашей облаве. Почему — долго объяснять. Речь идет о шпионстве, тут дела военные, а не полицейские, поэтому со мной пойдете вы. И ваши люди.

— Что там за публика? Какое оружие взять казакам?

— Табельное. А публика там загадочная: семь мужиков, которые то исчезают, то возвращаются, всегда при деньгах и запугали население целого поселка. Если окажется, что они преступники, арестуем. Начнут сопротивляться — бейте, но не до смерти, они живые нужны. Все ясно?

— А если сгоряча кого-то до смерти зашибем? — спросил подхорунжий.

— Под суд отправлю.

— Даже если они на нас с ножами полезут?

— Десять казаков, вы одиннадцатый. Я кое на что еще гожусь. И семерых халамидников не заломать?

— Кто такие халамидники?

— Базарные воры, низшая строчка фартовой табели о рангах.

Гуляко задал последний вопрос:

— Когда быть в готовности?

— Через три часа. Я за вами заеду.

В пять пополудни к казачьим казармам подкатили сразу пять дрожек. В первых сидел Лыков, а на козлах у него был Балтабек Мукашев. Вторыми дрожками правил его брат Кыдырбек, третьими Даулет Беккожин, остальными — его найманы.

Линейцы расселись по экипажам, подхорунжий присоединился к Лыкову.

— Куда сейчас? — спросил он.

Сыщик ответил:

— На Безымянный ручей, к Знаменскому спиртовому заводу.

— Вот оно что, — догадался Гуляко. — Прокопию мошну щипать? Уж не оттого ли Кузьма задрейфил и вы нас позвали?

— А вы боитесь городского головы?

— Плевать я на него хотел, жулик как жулик.

Завод стоял на землях станицы Семипалатинской, в шести верстах за городом. Долетели туда пулей. Дрожки окружили жилую казарму. Лыков сказал Балтабеку:

— Четвертое окно слева.

Казахи кинулись туда, а Лыков столь же спешно ворвался в казарму. За ним поспевал Гуляко с шашкой наголо, лампасники бежали следом.

Сыщик толкнул дверь и рявкнул:

— Санитарная проверка на вшивость! На всех вшей приготовить документы!

Постояльцы загадочной комнаты обмерли, зазвенела оброненная кем-то бутылка. Крепыш в кубовой рубахе с криком «шухер!» прыгнул головой вперед в распахнутое окно. И тут же влетел обратно и растянулся на полу, под глазом у него набухал синяк.

— Не ушибся, дурочка? — ласково спросил Лыков. — Там уж ждут. А ты думал, я под окошко никого не поставил?

Остальные шестеро вскочили и во все глаза глядели на казаков и сыщика.

— Кажись, все в сборе, — обвел тот взглядом озадаченные рожи. Вид у жильцов был что надо: в темном переулке от таких родимчик хватит.

— Бумаги на стол, вещи предъявить к осмотру. У кого оружие, клади медленно, так, чтобы я видел. Кто положит слишком шибко, того могу пристрелить с перепугу.

Вперед выступил туземец в дорогой жилетке, по которой шла серебряная цепочка от часов. Он с достоинством спросил:

— Кто вы такие и по какому праву ворвались? Сначала свои бумаги покажите.

Без акцента шпарит, подумал Алексей Николаевич. И хладнокровие при нем. Тот самый главарь-татарин.

Он показал туземцу полицейский билет и потребовал:

— Теперь твоя очередь. Кто такие, что делаете на спиртовом заводе?

— Мы золотодобывающая артель, а здесь отдыхаем. Я староста, Рустем Юнусов. Все виды у меня, вот, глядите.

Староста полез в хурджин и выложил пачку документов. Алексей Николаевич раскрыл верхний и со смехом показал его Гуляко:

— Смотрите, Юрий Феофилактович. За дураков тут держат коллежских советников особых поручений.

— А что такое? — удивился подхорунжий, разглядывая бумагу. — Вид вроде настоящий…

— Настоящий, да краденый. Выдан Чербактинским волостным правлением Лепсинского уезда Семиреченской области. Таких видов с наложенными печатями зимой сорок шесть штук похитили.

Сыщик повернулся к старосте:

— Они у тебя все такие?

Тот молчал, переводя взгляд с коллежского советника на казаков и обратно. Вдруг лицо его изменилось, он быстро сунул руку в карман. Но сделать ничего не успел — Лыков врезал ему без замаха. Юнусов отлетел в угол. Казаки расценили действия начальства как команду и набросились на «старателей». Через минуту все они стояли на коленях вдоль стены. Алексей Николаевич сидел за столом и рассматривал содержимое хурджина, линейцы рылись в вещах арестованных. В окно за всем этим равнодушно наблюдали найманы.

— Ваше высокоблагородие, вы гляньте! — крикнул вдруг урядник, извлекая из мешка золотой самородок размером с наперсток. — А вот еще!

Он высыпал содержимое на стол, и веселые искры заиграли при свете лампы. Золота было несколько фунтов, в мелких и крупных самородках, некоторые из них содержали вкрапления кварца.

— Пещера Аладдина! — восхитился Гуляко. — Ну, татарва, богато живете.

— Золото законное, владелец копи дал мне на сохранение, — срывающимся голосом заявил староста.

— И как зовут такого щедрого хозяина?

— Британский подданный, господин Мак-Лоу. А прииск его в Каменогорском уезде, поехали, я покажу.

— Надеется сбежать по дороге, — пояснил Алексей Николаевич офицеру. Появление в деле англичанина его сильно заинтересовало.

— Юрий Феофилактович, прикажите вывести их на улицу, — попросил коллежский советник. — Пусть сажают под конвоем в пролетки, поедем в тюремный замок.

Подхорунжий распорядился, и через пять минут колонна уже выехала в сторону города. Балтабек и Кыдырбек Мукашевы остались караулить опустевшую комнату. Алексей Николаевич обещал прислать сына, сам сел в замыкающие дрожки и с ветерком домчался до тюрьмы.

Сыщик сдал арестованных смотрителю, коллежскому регистратору Солотчину, приказав записать их за собой. Тот хихикнул: скоро половина здешних обитателей будет числиться за питерцем. Старосту Алексей Николаевич велел посадить отдельно. Потом внимательно рассмотрел пленников, выбрал из двоих русских того, кто был помоложе, и отвел в допросную.

— Имя!

— По бумагам али как? — дерзко ответил тот.

— Али как, — сказал Лыков, отвешивая наглецу хорошего тумака.

Когда арестант с трудом поднялся, сыщик произнес угрожающе:

— Веселиться тебе не с чего. За убийство полицмейстера петлю выпишут, там и позубоскалишь. Когда вешают, язык наружу вываливается.

— Какое убийство, какого полицмейстера? — закричал парень. — Мы рыжье с приисков воровали!

— Смотри сюда, голова с опилками. Вот мои бумаги. Ты грамотный хоть?

— Грамотный, ваше высокоблагородие! — Арестант уже не думал дерзить, а ел глазами начальство.

— Имя!

— Казимир Багильдз.

— Как? Опять смеешься?!

— Ей-богу, ваше высокоблагородие, правду говорю. Отец мой из ссыльных поляков, вот так и вышло.

Лыков поискал по карманам и выложил на стол командировочное предписание.

— Читай. Видишь подпись военного министра Редигера?

— Так точно, вижу.

— Понимаешь, что военного министра кражи золота с приисков не интересуют?

— Ага-с.

— Я чиновник особых поручений Департамента полиции коллежский советник Лыков. Меня тоже рыжье не интересует. Я занимаюсь шпионством. Шпионы убили полицмейстера Семипалатинска капитана Присыпина. Слыхал про этот случай?

— Ага-с. Говорили, что убивца застрелили при аресте и дело на том закрыли.

— Верно. А потом открыли снова и прислали меня. Не того застрелили. Теперь я веду дознание. Всех, кто причастен к смерти капитана, ожидает военно-полевой суд. Там приговор один — виселица. Понятно?

— Никак нет, ваше высокоблагородие. Мы-то тут при чем?

— Шпионы те были английские. Рассказывай живо про англичанина.

— Есть англичанин, — закивал Багильдз. — На Мак фамилия, а дальше не помню. Я его и видел-то один-единый раз.

— Где? Что он делал?

— Рустему, старосте нашему, какие-то мешки вручал.

— С чем были мешки? Как выглядели?

— Кожаные, как у почтовиков.

— Много? Когда и где это случилось?

— На прииске, под Каменогорским. Мака прииск, он его у властей арендует. Три мешка отдал, в июле месяце. Тяжелые!

— Что с ними потом стало?

Арестант по-прежнему стоял во фрунт и отвечал охотно:

— В Китай отправили.

— Ты давай подробно: кому, зачем, кто отправлял…

— А я подробнее не знаю. Видел, как грузили их во вьюки и отсылали тайными тропами в Чугучак. Там у нас товарищи, которые контрабандой занимаются, вот к ним доставили.

Лыков был обескуражен. Англичанин — это хорошо, соответствует ожиданиям. Но разведывательные донесения в мешках не посылают. К тому же в Китай, а Николка говорил, что почта идет в европейскую часть России. Что-то тут не то. Сыщик продолжил допрос:

— А вы кто вообще такие, чем занимаетесь?

— Золотодобытчиков обираем. Которые незаконные и без охраны.

— А есть такие?

— Полно. Золото водится в Усть-Каменогорском и Зайсанском уездах, и жильное, и рассыпное. Лучшие места властям не открывают, а разрабатывают сами, тайно. Тут приходим мы и требуем долю. Не дадут — им же хуже.

— Наказываете?

— Ага-с. В горный округ донос пишем. Оттуда сразу приезжают и…

— То есть вы никого не убиваете, не грабите, а только стрижете тех, кто нарушает закон?

— Так точно. А вы военно-полевым судом стращаете…

Все это весьма походило на правду. Опять сыщик хлопнул по пустому месту. Хоть и преступники попались, но не те, которых искали. Вот незадача…

Алексей Николаевич решил ковать железо, пока горячо. Он вызвал Юнусова и устроил ему очную ставку с подручным. Главарь запирался недолго и подтвердил слова Казимира Багильдза. Да, они щиплют горбачей, незаконных старателей. Золотишко отсылают в Омск. Англичанин Мак-Лоу, арендатор приисков в Улановской волости, просто жулик. Он обязан сдавать найденное рыжье русскому правительству по три рубля сорок пять копеек за золотник. А китайские ювелиры покупают за пять рублей и больше. Вот британец и шельмует, отсылает металл в Чугучак, а банду Юнусова использует как курьеров.

Лыков накатал рапорт на имя губернатора, с копией полицмейстеру. Изложил там всю историю про банду вымогателей, развез бумаги по адресатам и отправился в номера. Он чувствовал, что устал, что Семипалатинск надоел ему до чертиков и что шпионская сеть не дается.

Глава 12. Домой!

Дознание буксовало. Лыков сидел в городском управлении, сочиняя хитрые ходы. Подгоняемая им полиция развила бурную деятельность и много преуспела в искоренении преступности. Фартовый народ, привыкший к спокойной жизни, взвыл.

Так, на кирпичном заводе Копанева накрыли шайку блиноделов[35]. Они печатали билеты пятирублевого достоинства фотографическим способом, с применением эмалевого процесса. Сведения брали из руководства Волосатова «Фотоцинкография, эмалевый процесс и альграфия». Книгу нашли на столе, поверх пачки свежесделанных билетов. Шайкой заправлял ученик провизора, выгнанный с химического факультета Казанского университета за революционную деятельность. Он изготовил металлическое клише, позволявшее выпускать весьма качественные фальшивки.

В пригородном селении Волопаевка схватили известного барантача Макатая Жумабаева. Знаменитый скотокрад два года не давался в руки. А тут влип. Он снял чистую комнату в трактире возле мельницы Корнеева. Бандит не очень-то и скрывался. Приглашал тех, кто охотно купит ворованное, лишь бы подешевле, и устраивал аукцион. Об этом узнал Балтабек Мукашев и пришел туда под видом жуликоватого торговца. Разведал, что хотел, и следом явился Забабахин со своими орлами. Жумабаев слыл отчаянным, и Кузьма Павлович приготовился к бою. Действительно, пришлось стрелять в воздух. Барантач пытался убежать, но получил ножнами по голове и сдался. Губернатор Галкин объявил подъесаулу благодарность. Жулики стали спешно разбегаться из города.

Подпоручик Лыков-Нефедьев отлучился к месту своей постоянной службы в приграничный Джаркент. Вернулся оттуда с подкреплением в лице новых помощников. Их вокруг разведчика крутилось два десятка, причем лишь трое — Ботабай Ганиев, Сабит Шарипов и Даулет Беккожин — служили по вольному найму и получали жалование. Остальные были их друзьями или родственниками и помогали за скромный бакшиш. Алексей Николаевич больше рассчитывал на казахов, чем на полицию во главе с Забабахиным. И ошибся.

Он сидел в гостях у Татьяны Александровны Стромецкой. Их познакомил Николка, который был тут завсегдатаем. Дом Татьяны Александровны являлся прибежищем немногочисленной местной интеллигенции. Умная, образованная, хозяйка знала толк в искусстве и не потерялась бы и в столицах. Польская кровь проявлялась в аристократизме, а вкус — в выборе собеседников. Ее дочь Ольга, которую близкие называли Лёлей, увлекалась живописью. Общество у них было живое и интересное, и Лыков полюбил проводить там вечера.

Коллежский советник пил чай с Татьяной Александровной и ждал сына. Тот запаздывал. Гость неосторожно заспорил о картине Эдуарда Мане «Флейтист» и терпел поражение в дискуссии. Где же подмога? Скорее бы явился этот балабол. Тогда можно перевести разговор на него и выйти из переделки потрепанным, но не разбитым…

Из шинельной раздались шаги, и в комнату ввалились сразу двое — Лыков-Нефедьев и Забабахин. Подъесаул был возбужден и пританцовывал на ходу.

— Вот он где! — обрадовался сын. — Я так и знал. Повадился кувшин по воду ходить.

— Алексей Николаевич, мы за вами! — чуть не закричал исправляющий должность полицмейстера.

— Куда вы его? — нахмурилась Стромецкая. — Мы так интересно спорили о «Флейтисте» Мане. Алексей Николаевич выказал очень необычный взгляд на эту работу.

— Служебная тайна, — строго ответил Забабахин. — Срочное дело, рысью марш-марш!

— Потом доспорим про флейтистов, — вскочил питерец. — Но вы, Татьяна Александровна, до конца меня не убедили.

Схватил со стола верненское яблоко[36] и был таков.

На улице стояла пролетка, на козлах сидел одетый извозчиком Ботабай.

— Поедем ко мне в управление, — сказал подъесаул. — Я там кое-что нашел.

Лыков молча сел в экипаж. Команда живо домчалась до съезжего дома. Зайдя в кабинет, Кузьма Павлович первым делом потребовал у служителя самовар. Когда все расселись, он извлек из кармана книжечку и объявил:

— Это блокнот Ивана Лаврентьевича. Одна запись в нем зашифрована, но я, кажется, сумел ее разобрать. Вот, глядите…

Он ткнул пальцем в строку. Николай нагнулся и прочитал:

— «Дж» и «эс дэ». Рядом написано: Ыбыш. Как это понять?

— Ыбыш — это имя, — тут же сообразил Ботабай. — Причем редкое.

— «Эс дэ» означает собственный дом, — предположил Лыков.

— Тогда «Дж», возможно, название места, — рассудил Николай.

Подъесаул с лукавым видом переводил взгляд с одного на другого. После слов подпоручика он воскликнул:

— В точку! Я так же подумал. Ну-ка, кто догадается, что за место обозначено этими буквами?

Но версий не последовало, и Кузьма Павлович сжалился:

— Это потому, что вы все нездешние. Поясняю: в Заречной слободе есть улица Джоламанка. А на ней в собственном доме живет купец Ыбыш Капанбаев. Он чалаказак, то бишь полукиргиз. Так называют детей от смешанных браков киргизов… виноват, Николай Алексеевич, по-вашему будет казахов, с другими народностями: русскими, татарами и прочими.

— А что дальше? — скептически спросил коллежский советник. — В записной книжке убитого полицмейстера нашлась строка про полуказаха. Какой в этом смысл?

— Строка зашифрована, — напомнил Забабахин. — А еще она находится в разделе, который Иван Лаврентьевич так и назвал: «Враги».

— Тогда беру свои слова обратно. Много лиц в этом разделе?

— Список короткий, — полицмейстер показал страничку. — Открывает его Куныбай Каржибаев. Ну понятно, он главный. Далее стоит Губайдулла, начальник охраны резидента. Затем китайское имя Лю-Цюнь-Хань, я не знаю, кто он такой. И последним идет Ыбыш. Причем все предыдущие написаны без сокращений, а этот спрятан. С чего бы это, господа?

— Удалось ли вам навести справки о нем? — поинтересовался Ганиев.

— Удалось. Купец второй гильдии, торгует с Китаем, имеет поверенных в Кульдже и Яркенде. Покупает волос, кость, овчины, рога сайги. Успешно ведет дела, при деньгах. В разговорах постоянно ругает русскую власть, но так сейчас многие делают, это не преступление.

— А не есть ли этот Ыбыш новый резидент? — высказал витавшую в воздухе мысль Лыков-Нефедьев. — Или, как минимум, агент британской сети.

— Все возможно, — кивнул Лыков. — Но что мы ему предъявим? Запись в памятной книжке убитого полицмейстера? Да еще расшифрованную по нашим догадкам. То-то чалаказак посмеется.

— Об этом я тоже покумекал, — подхватил Забабахин. — Нужно взять молодца под наблюдение. Но как это сделать в Заречной слободе? Там одни киргизы, в смысле казахи. Еще пяток русских и дюжина сартов. И все ругают русскую власть. Что предложите, Ботабай Аламанович? В слободе вам и карты в руки.

Ганиев поморщился:

— Власть сейчас ругает даже фонарный столб. Вы хотите, чтобы я нашел соглядатаев присмотреть за Капанбаевым?

— Именно так.

— Будет сделано, — лаконично ответил аргын.

Забабахин продолжил:

— Я со своей стороны тоже принял меры. Сейчас подойдет отставной титулярный советник Орестов. Он заведует Заречной слободой в полицейском отношении. Мы его расспросим насчет Капанбаева, и вообще… О том, что там творится за рекой.

Они допили чай, служитель убрал со стола, и подъесаул велел звать Орестова.

Вошел человек лет пятидесяти, седой, с прилизанными волосами и видом продувной бестии.

— Здравствуйте. Явился по приказанию начальства.

Разговор начал Забабахин:

— Федор Матвеевич, у вас в слободе проживает некий Ыбыш Капанбаев…

— На Джоламанке?

— Да. Что имеете о нем сказать?

— А позвольте прежде полюбопытствовать, вы на какой предмет интересуетесь этим туземцем?

— Не понял, — нахмурился подъесаул. — Раз спрашиваю, значит, надо.

— Просто, ваше благородие, меня о нем спрашивал также и покойный полицмейстер. За день до того, как его зарезали.

Сидящие за столом дружно переглянулись.

— Ну-ка, расскажите в подробностях, — потребовал Забабахин.

Отставной титулярный советник стал докладывать:

— Иван Лаврентьевич вызвал меня к себе… накануне, значит. И сказал: раздобудь мне, Орестов, все, что сможешь, на купца Капанбаева.

— А как капитан объяснил свой интерес? — вмешался Лыков.

— Сказал, что указанный торговец попал под подозрение в шпионстве, — спокойно ответил заведующий слободой.

— Прямо так и сказал?

— Да. И еще пояснил: шпионство свило в Семипалатинске гнездо, нужно его разорить к шайтану. А Капанбаев твой — не последний у них человек. Поэтому справки наводить надо очень осторожно, чтобы не спугнуть. Я взял под козырек… А на другой день Ивана Лаврентьевича мертвым нашли.

— Почему не сообщили мне об этом раньше? — рассердился новый полицмейстер.

— Выполнял приказание начальства, — с достоинством ответил Орестов. — Чего ходить с пустыми руками? Я наблюдение за шильником организовал. Сведения копил.

— И что установили? — Забабахин даже приподнялся на стуле.

— Так что, господин полицмейстер, в доме Капанбаева скрываются посторонние. Я сам видел известного Губайдуллу, головореза первый сорт.

— Губайдуллу? Телохранителя Куныбая Каржибаева? Мы его три недели ищем, сыскать не можем. Думали, он вместе с хозяином в Китай утек. А гаденыш здесь, в моем городе?

— Вчера был здесь, в вашем городе, — невозмутимо ответил заведующий.

— Нужно ехать брать, — вмешался Алексей Николаевич. — Через час стемнеет. Покажете его дом? Много там обитателей?

Орестов покосился на него и спросил:

— А вы, простите, кто будете?

— Я коллежский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции. Прислан сюда провести новое дознание обстоятельств гибели капитана Присыпина.

— Понятно. Дом покажу. Там прислуга походит скорее на разбойников, нежели на дворника с истопником. Ыбыш набирает к себе для разных нужд джатаков, причем самых отчаянных.

Увидев по глазам Лыкова, что тот его не понял, Орестов пояснил:

— Джатаки переводится как «лежачие». Это туземцы, потерявшие скот. Конченые люди, одним словом. Киргиз без скотины не человек. Есть те, кто пострадал из-за гололедицы или сибирской язвы — они пытаются вернуться в прежнее состояние. Но это трудно, таким джатакам приходится идти в услужение к богатым соплеменникам. Батрачить по-русски. А есть джатаки по своей вине, пьяницы, любители тамырничать, или которые все деньги на опиум тратят. Из них получаются хорошие барантачи. Вот у Ыбыша как раз такие.

— Понятно, Федор Матвеевич. А меня зовите Алексей Николаевич.

— Слушаюсь.

— Много ли в доме подозреваемого таких боевитых джатаков?

— Человека три-четыре точно есть. И еще упомянутый Губайдулла, он один двоих стоит.

— Дом можно окружить незаметно? И вломиться по команде.

— Нельзя, Алексей Николаевич. Там тазы очень злые, сразу набросятся, если без разрешения хозяина во двор войти.

— Какие тазы? — удивился Лыков.

— Степные борзые собаки, которые отары охраняют.

— Стрихнину им набросать, — предложил Ботабай.

— Ну… Можно… — неуверенно ответил отставной титулярный советник. — Но лучше бы не так. Лучше меня вперед пустите, будто с повесткой.

— Какой повесткой? — ухватился Лыков.

— Да мало ли у нас повесток. Например, я обыск делаю в соседнем доме, и понадобились понятые.

— Умно, — согласился коллежский советник. — Он выйдет за ворота, тут его и сцапаем. Без хозяина его прихвостни сопротивляться не посмеют.

— Кроме Губайдуллы, тот никого не боится, — предостерег заведующий. — Знаете, какая у него кличка среди своих? Каскир, то есть волк.

— Этого волчонка я себе оставлю, — заявил питерец. — На сладкое. Посмотрим, как у него получится.

Отставной титулярный советник хмыкнул, но ничего не сказал.

Решили действовать, пока не стемнело. Лыков помчался в номера за браунингом. Ганиев — за верными Балтабеком и Кыдырбеком. Забабахин тем временем собрал арестную команду из пяти городовых. Получилось двенадцать штыков, считая Орестова. Тот был невозмутим, только попросил пачку патронов к нагану.

Иртыш переплыли уже в сумерках. На паром-самолет завели два одноконных экипажа. Вывели лодки, повернули бортом к течению, те начали смещаться на середину и потянули за собой паром. Лыков смотрел с интересом, он не видел таких переправ с командировки в Туркестан тринадцать лет назад. Они используются на реках с быстрым течением. На середине русла топят якорь, к которому привязывают канат. Другой его конец крепят к лодке. Матросы ставят ее носом против течения под особым углом, так что вода начинает толкать судно от одного берега к другому. Тут важно грамотно маневрировать, используя силу самого потока. К лодке привязан собственно паром, который постепенно пересекает русло и оказывается у противоположного берега.

Выгрузившись, арестная команда двинулась к нужному дому. Питерец с любопытством оглядывался по сторонам. Заречная слобода отталкивала своей неустроенностью. На пустынных улицах не было ни единого фонаря. Под ногами — месиво из коровьих лепешек. Вдалеке кричал муэдзин, звал на четвертый намаз. Строения вокруг стояли саманные, крытые камышом. Палисадников не имелось, зато были высокие заборы, из-за которых доносилось бормотание скотины и лай собак.

Дом Ыбыша Капанбаева оказался похож на все другие, только забор был крепче. И на окнах не обычные деревянные ставни, а дорогие, из волнистого железа. Ставни были наглухо закрыты.

Городовые рассыпались по обеим сторонам ворот, а двое остались при Федоре Матвеевиче. Аргыны с подпоручиком укрылись за углом, готовые вмешаться. А Лыков с Забабахиным обошли дом с тыла. Когда все было готово, Орестов стал стучать в ворота и кричать:

— Ыбыш Исатаевич! Это я, Орестов. Убери собак и открой, мне понятые нужны. Два человека у тебя найдутся?

Внутри зашевелились, и следом кто-то крикнул:

— Кто там? Зачем понятые, дайте Аллаху помолиться!

Человек подошел к воротам, но не спешил их открывать. Вокруг него заливались лаем несколько собак.

— Ыбыш, живо открывай! — сердито велел заведующий слободой. — Приказ господина полицмейстера. Обыск делаем на постоялом дворе Абдулкаримова. Опять, старый черт, пригульный скот[37] прячет. Нужны понятые, и чтобы хоть один был грамотный. Так что одевайся, со мной пойдешь. И убери собак, Христа ради, ты же знаешь, я их боюсь.

Видимо, последняя фраза убедила хозяина, что это рутинная операция и надо открывать. Лязгнул отодвигаемый засов. Вдруг Лыков спиной почувствовал опасность сзади. Он начал поворачиваться, но не успевал… Раздался свист, потом крик. Сыщик наконец развернулся и увидел лежащего у своих ног человека во всем черном. Тот бился в конвульсиях, царапая руками землю. Напротив стоял подъесаул Забабахин с шашкой наголо. Даже в темноте было видно, как он побледнел.

Кузьма Павлович поднял на сыщика застывшие глаза и прошептал:

— Первый раз… холодным оружием.

Сглотнул и добавил с надеждой:

— Может, еще живой?

Лыков нагнулся, пощупал. Вытер кровь о плечо умирающего и пояснил:

— Отходит. Вы перерубили ему сонную артерию.

— Я? Сонную?

Полицмейстер посмотрел под ноги, потом спохватился:

— Извиняюсь. Я воевал, это правда. Думают, кто был на войне, тому человека кончить раз плюнуть. Только там я никого не убил, Бог миловал. А здесь, в полиции, уже двоих… Ваську Окаянного когда застрелил, ничего не почувствовал. За Ивана Лаврентьевича мстил. А тут неожиданно, и деваться было некуда. Он выскочил из темноты, без звука. И целил ножом вам в спину. Я совсем забыл, что у меня револьвер в кобуре! Вдарил, чем пришлось.

— Спасибо, Кузьма Павлович. Вы мне жизнь спасли.

— Вроде того… — согласился подъесаул. — Только как-то страшновато… Думал, мы все предусмотрели, а поди-ка ты.

— При арестах опасных людей всякое случается. Так мы, полицейские, и погибаем. Этот человек не привык ходить в дом через парадное. А всегда через заднюю калитку. Шел привычным путем и налетел на меня. По счастью, вы стояли сбоку и не шумели, он вас не заметил. Что меня и спасло. — И коллежский советник повторил: — Спасибо!

Тут изнутри раздались выстрелы. Полицейские всполошились. Лыков выломал калитку, и они ворвались на двор. Но оказалось, что это городовые распугивают собак. Дом взяли штурмом, никто не посмел оказать сопротивление.

Когда зарубленного полицмейстером незнакомца вытащили на свет, Орестов воскликнул:

— Да это же Губайдулла!

После этого участь хозяина была решена. Ыбыша посадили на табурет и начали обыск. Троих обнаруженных в доме джатаков отправили на правый берег. Один обкурился нашой и безостановочно по-идиотски смеялся. Когда арестованных доставили на паром, туземец сел у борта и долго глядел в черную воду. Посреди Иртыша он молча прыгнул за борт…

Лыков узнал об этом лишь под утро, когда закончил обыск дома чалаказака. Полицейские обнаружили десять драгунок с укороченным стволом и отпиленным прикладом. Такое оружие помещалось в седельные сумки, с ним можно было разъезжать по дорогам средь бела дня.

В тайнике под половицей отыскались серебряные слитки с клеймами частных китайских ювелиров и золотые английские соверены. Но самая интересная находка ожидала сыщиков в кабинете торговца. Там среди бухгалтерских книг Ботабай обнаружил листки бумаги с записями на арабском языке. Он передал их Лыкову-Нефедьеву. Тот пробежал записи глазами и присвистнул:

— Имена и фамилии. Двадцать три человека, напротив каждого — цифры. А это не то, что мы ищем?

— Британская сеть? — встрепенулся Забабахин. — Тогда хозяин — новый резидент.

— Это лишь догадки, — пытался осадить молодежь коллежский советник. — Поехали в управление, надо допросить человека, чье имя начинается на букву «ы».

Но Капанбаев оказался крепким орешком:

— Записи на арабском? Просто список торговцев, с которыми я имею дела. А цифры означают их задолженность. Винтовки? Наверное, джатаков. Я приблизил к себе из жалости несколько пропащих, а те, видать, промышляли втайне от меня разбоем. Золото и серебро? Я же купец, это мои оборотные средства. Губайдулла? А кто это? Вы поймали его в моем доме? Ах нет… Понятия не имею, что он делал с той стороны забора. Спросите у него.

Поскольку спросить у головореза не представлялось возможным, Капанбаева посадили на военную гауптвахту. Прибыл помощник начальника Омского жандармского управления по Семипалатинской области и открыл жандармское дознание. Подпоручик Лыков-Нефедьев помогал ему.

А коллежский советник Лыков стал собираться домой. Его послали сюда найти истинных убийц полицмейстера Присыпина. Дело уже передали прокурору, тот писал обвинительный акт. Шпионаж, отыскание новых резидентов, вскрытие разведывательной сети не значились в командировочном предписании сыщика. Директор департамента уже телеграфировал Галкину: нужен ли тому питерский гость? Генерал ответил, что, по его сведениям, Лыков заканчивает здесь свои подвиги. И начальник области не видит препятствий к его возвращению в столицу.

После того как Забабахин спас Алексею Николаевичу жизнь, Николка проникся к нему неизбывной благодарностью. Он наладил с подъесаулом такое же взаимодействие, какое у него было с покойным Присыпиным. По рапорту губернатора министру внутренних дел Кузьму Павловича утвердили в должности полицмейстера. Избавиться от приставки «и.д.»[38] ему помог Лыков, сообщивший телеграммой Трусевичу о вкладе казака в успешно завершенное дознание.

Пора было уезжать. Папаше очень не хотелось расставаться с сыном. Впервые они сделали что-то вместе. Впервые Чунеев бок о бок с ним шел на опасное дело, как взрослый и как офицер. Алексей Николаевич не удержался и завел серьезный разговор:

— Что ты делаешь в этой дыре? Твой брат тоже разведчик и тоже занят сверх меры. Противники у Брюшкина не хуже твоих — германцы с австрийцами. Зато мы хотя бы иногда можем с ним видеться. А когда я в следующий раз увижу тебя?

— Будущим летом. Я приеду в отпуск.

— Целый год мне этого ждать?

— Папа, я на службе. Странно слышать такие слова от тебя, который всегда ставил службу выше остального.

— Это я сдуру, пока был молодой, — с горечью сказал отец. — Сейчас как вспомню, сколько всего упустил, впору волосы рвать на лысине. И с твоей мамой мало времени провел вместе. И ваше детство мимо пролетело, с этими бесчисленными командировками. Не повторяй моих ошибок, живи для себя и близких, а не ради долга.

Николай пытался отшутиться:

— Я пока не женат, детей у меня нет. Можно и послужить.

— Да уж! — взвился Алексей Николаевич. — Сам поднял больной вопрос. Кого ты найдешь в этой дикой степи? На туземке женишься? Вот спасибо!

— Среди казашек есть очень хорошенькие.

— А если серьезно?

— Если серьезно, папа, то в Верном живет одна барышня, к которой я рано или поздно посватаюсь. Ее зовут Анастасия, Настя.

— Кто она? — накинулся на сына с расспросами папаша.

— Из военной семьи. Ты же знаешь, что среди русских военных есть очень достойные люди. Таков и ее отец, полковник. Он начальник уезда и тоже весь в службе…

— Приедешь в отпуск, привези их с собой, — попросил Лыков.

— Если к тому времени созрею для предложения.

— Что же мешает? Брюшкин уже помолвлен, я надеюсь на внуков в ближайшем будущем. А ты тянешь. Ведь старею, Николка, хочется малышню понянчить…

Сын уклонился от ответа и заговорил о другом:

— Никуда я, папа, отсюда не уеду. Я имею в виду Азию, Восток. К черту германцев, хватит с них одного Павлуки. Здесь мое место. Восток — это другой уклад, совсем не похожий на европейский. Все не так! Вот, к примеру. Мы, христиане, постоянно обращаемся к Богу с просьбами, наши молитвы — одни сплошные просьбы. А мусульман это удивляет. Они говорят: даже неразумный младенец не поступает так по отношению к матери, а вы? Бога можно только славить, но не клянчить у него. Видишь, какие мы разные? Разве я могу уехать из этого чудесного, таинственного мира? И куда, в скучный Петербург?

— Но кем ты здесь станешь?

— Да я уже стал. Русским офицером. В службе мое призвание. Вот посмотри на себя. Ты же родился сыщиком. А если брать шире, то защитником добрых и слабых от злых и сильных. Так ведь?

— Ну… Иногда приходили мне в голову похожие мысли.

— Так и я рожден, чтобы служить своей стране. И не в пыльных канцеляриях сидеть, а…

Подпоручик осекся:

— Или ты считаешь, что пафосно формулирую?

— Продолжай. Снесарев о тебе говорил слово в слово, в тех же выражениях. Пафос потом пройдет, но ты еще молод, для твоих лет риторика подходящая.

Сын чуть смутился, подумал, выбирая слова, и продолжил:

— На Востоке мне интересно. Тут стихия, сила! И чтобы бороться с ней, тоже нужна сила. Такой вызов по мне. Скучные тевтоны — что они могут предложить? А я в прошлом году в Тибете познакомился с монахами, которые умеют летать, представляешь? Не как птицы, но летают, шут их разбери… А вскоре, скажу тебе по секрету, мне опять предстоит проникнуть в Китай под видом торговца. В Урумчи застрял наш разведчик барон Маннергейм, бывший кавалергард. Помнишь его? Он приходил в гости к вам с мамой в Петербурге, когда мы трое были еще детьми. Полковник сейчас в Китае под видом шведского путешественника. Надо прикрыть ему тылы и отвезти в Россию корреспонденцию.

— Николай, ты можешь проникнуть туда лишь под видом русского. А за такими наверняка следят. Чего же добьешься подобным образом? Виктор рассказывал мне сказки про твоего Снесарева. Будто бы тот в Индии, будучи в официальной командировке, под пристальным надзором англичан, завел агентуру среди туземцев. Не верю.

— Действительно завел, — уверил сыщика разведчик. — Я лично встречался с этими людьми, когда приезжал с ревизией.

— Ты был в Индии? Нелегально?

— Дважды. Там есть старая сеть, созданная Таубе и Снесаревым, а есть новая. Она тоже состоит из туземцев, которых подобрал наш атташе в бомбейском консульстве Андреев. Михаил Степанович — выдающийся человек. Но ему не хватает военных знаний, приходится приезжать и помогать. Зато его агентурная организация очень эффективна.

— Приезжать и помогать? Но ты же русак, за версту видать, что не индус!

— Папа, я и не выдавал себя за индуса. Я был там армянином, торговцем мануфактурой.

— Ты? Армянином? — не поверил своим ушам Алексей Николаевич.

— Да. Полагаешь, один ты умеешь гримироваться?

— Но ведь я на полдня всего превращаюсь в ветерана. Потом долго смываю краску, зубы отбеливаю. А в Индии ты жил так месяцами? На жаре? Это невозможно. Кожа покроется волдырями, или волосы начнут выпадать от частого перекрашивания, тебя раскроют.

— Пришлось помучиться, — согласился Николай. — Но в целом грим был минимальным. Кожа у меня и так загорела, когда служил в Памирском отряде. Шевелюру я брил. Все остальное — это манера себя вести, походка, жесты… Что я тебе рассказываю? Ты знаешь лучше меня.

— Но все-таки как? Ты — и армянин. Почему?

— Армянское меньшинство в Радже всегда было прорусским, мы много лет вербуем среди них агентуру. Но это большой секрет. А для конспирации со мной был помощник из натуральных армян. Мы ездили вдвоем. Никто даже не заподозрил меня ни разу… Вдвоем всегда легче. Когда я поеду прикрывать Маннергейма, напарником будет агент из «синих мусульман». Так китайцы называют своих евреев, которых почему-то считают исламской сектой.

— А почему они синие?

— Из-за цвета шапок раввинов.

— Что, еврейский язык ты тоже выучил?

— Нет, говорю же: я был армянином, что в Радже, что в Китае, что в Тибете.

— Однако мне сказали, что в Тибете ты выдавал себя за паломника. Какой может быть паломник из армян?

— Пришлось для виду принять ламаизм. Выучил постулаты, перенял особенности богослужения.

— Ну ты даешь… — пробормотал Лыков. — Я бы так не смог.

— А я не смог бы, как ты: тридцать лет ловить убийц и не стать циником.

— Может, я и стал, да не заметил. Служба у нас и впрямь собачья, разочароваться в человечестве несложно.

Николай усмехнулся:

— По моим наблюдениям, до этого еще далеко.

Алексей Николаевич вздохнул:

— Как знать? Ожесточился я… У нас ведь всякое бывает. Тебя покоробило, когда я мордовал бандита Жоркина. Сам этого терпеть не могу, но иной раз приходится замарать руки. Боюсь. Боюсь оскотиниться.

Отец с сыном сидели в буфете и пили чай. Алексей Николаевич смотрел на Николку с любовью и одновременно с горечью: ему скоро уезжать. Тот понял его взгляд и положил руку на плечо:

— Ну, что ты? Я взрослый, мне пора набивать свои шишки. Это правильный ход вещей.

— Понимаю. Но все равно расставаться жаль.

— И мне жаль. Ничего не поделаешь, служба. Завершая разговор, повторю: не зови меня в Петербург. Мое место здесь. Мы, военные, ждем большой войны. Она будет не европейская, как раньше, а общемировая. Докатится и досюда. Кто-то должен защищать азиатские рубежи России. У Андрея Евгеньевича Снесарева есть любимый афоризм, из Макиавелли: «Все вооруженные пророки победили, а все безоружные погибли». Надо быть вооруженным.

День отъезда был назначен. Коллежский советник сделал визит к губернатору, съел одного барана с аргынами и другого — с найманами. В ресторане Андронова, лучшем в городе, состоялся прощальный ужин. Питерец пригласил подпоручика Лыкова-Нефедьева, его помощника Ганиева и полицмейстера Забабахина. Они хорошо посидели, поговорили напоследок. Сын подарил отцу шкуру барса — редкий и очень дорогой сувенир. Сказал: повесь на стену, будешь вспоминать меня. Кузьма Павлович, живущий на жалование, принес мешок верненских яблок и велел:

— Угостите своих, таких в столицах не найдешь.

Ганиев вручил питерцу борк, круглую казахскую шапку из войлока, и кожаный пояс — кче.

— Будете ходить по дому и тоже вспомните меня лишний раз. На улицу не надевайте, городовой арестует.

Лыков заранее заказал у здешнего ювелира Жубра серебряные брелоки на цепочки для часов, с надписью «Семипалатинск, август 1907». Он раздал их, выпил за здоровье сына и приятелей. Вчетвером они пошли гулять по городу, но полицмейстера скоро вызвали на происшествие. Следом ушел Ботабай. Отец с сыном вдоволь наговорились в последний раз…

Утром Алексей Николаевич приехал на пристань. Здесь не так давно они брали банду. Пароход уже стоял под парами, это был старый знакомый «Казанец». Через пять дней он доставит сыщика в Омск, где тот пересядет на сибирский экспресс.

Он пожал руку Ботабаю, обнял Чунеева и занял место на палубе. «Казанец» отчалил. Скоро фигуры провожающих скрылись из виду. Эх…

Алексей Николаевич заперся в каюте первого класса и долго смотрел в стену. Легкая получилась командировка, думал он. Самую главную тайну подслушали в бильярдной агенты Ганиева. Нового резидента нашел подъесаул Забабахин. Питерец, конечно, тоже отличился: схватил атамана Жоркина с подручным. И дважды выстрелил в потолок. Вот и все его достижения. Еще чуть не получил нож в спину. Главное, поглядел на Николку…

Из суконного казачьего чемодана дивно пахло апортом.

Глава 13. Обратно в Азию

В первых числах июня 1908 года Лыкову телефонировал барон Таубе и велел срочно явиться в Генеральный штаб. Голос у Виктора Рейнгольдовича был такой, что сыщик не стал задавать вопросов, а коротко сказал:

— Сейчас буду.

— Приходи к Снесареву, мы с ним ждем тебя.

Пока шел, коллежский советник размышлял. Ясно, что новости плохие. И касаются они, скорее всего, Николая. Он не получал от него писем уже месяц. Вдруг начальство снова послало подпоручика в опасную командировку? Под чужим армянским именем, в чужие горы. А там его разоблачили и арестовали…

Лыков зашел в кабинет Снесарева с дурными предчувствиями, но пытался не показывать вида.

— Здорово, шпионы! — сказал он с порога.

— Добрый день, — угрюмо кивнул хозяин кабинета.

Видать, дело совсем плохо, подумал гость. Он сел и приготовился к худшему.

Разговор начал генерал Таубе:

— Алексей Николаевич, ты знаешь об истории с дуэлью твоего сына и одного англичанина?

— В общих чертах. Но ведь дуэль не состоялась.

— Что именно тебе известно?

— Британский офицер, лейтенант… минуту… Джон Алкок. Правильно вспомнил?

— Правильно.

— Во! — делано обрадовался сыщик. — Знать, не всю память мне поленом вышибли.

— Каким поленом? — не понял Снесарев.

Генерал-майор желчно объяснил подполковнику:

— Да Алексей Николаич у нас осенью отличился. Очень умно поступил: подрался один с семерыми. Чуть ему там голову поленом не отбили[39].

И вновь обратился к товарищу:

— Расскажи все, что знаешь об этой истории.

Лыков слово в слово пересказал то, что услышал от сына десять месяцев назад.

— Значит, он не сообщил по команде, что получил в Кашгаре картель[40] от Алкока? — уточнил Снесарев.

— Нет. Николай сказал: зачем беспокоить начальство, если ничего не произошло.

— Плохо дело, — констатировал Андрей Евгеньевич. Таубе согласно кивнул.

— Теперь вы скажите мне: что случилось? — жестко потребовал сыщик.

Генерал-майор сел напротив Лыкова, сочувственно посмотрел на него и начал:

— Лейтенант Джон Алкок найден мертвым в окрестностях города Джаркента. Убит выстрелом в сердце. В кармане у него лежало письмо Николая, что он принимает вызов.

— Где нашли тело?

— На берегу речки Усек, в двух верстах от города.

— Ну и что? — рассердился Лыков. — Вы полагаете, Николай застрелил англичанина и скрыл это? Чушь!

— Конечно, мы так не думаем, — мягко ответил барон.

— Мы даже не допускаем! — с жаром добавил подполковник. — Но это мы с Виктором Рейнгольдовичем. А военное начальство вполне допускает. Подпоручик Лыков-Нефедьев помещен под арест, ведется дознание. Тем более что британское правительство весьма категорично настаивает на вине Николая Алексеевича. Для них все ясно, улики налицо.

— Какие к черту улики? Письмо? Если бы Николай действительно шлепнул Алкока, то первым делом забрал бы его из кармана убитого. Этого британцы не понимают? Они, что, совсем идиоты?

— Алексей, успокойся, — остановил сыщика Таубе. — На такой аргумент всегда могут возразить, что твой сын волновался, спешил покинуть место преступления и позабыл о компрометирующей его бумаге. Или его спугнули. Так ведь?

— Ну…

— Косвенных улик предостаточно. Старая ссора. Вызов, который уже имел место в Кашгаре. Николаю теперь очень вредит, что он вовремя не сообщил о нем по команде. Более того, он и про второй вызов, полученный в Джаркенте, не донес, ответил согласием через голову начальства.

— А какое дело начальству до этого? Поединки ведь разрешены в армии.

— Разрешены, — согласился Таубе. — Но не тайные. Есть приказ по военному ведомству номер сто восемнадцать от тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Он так и называется: «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде». Там все регламентировано. Николай должен был сообщить о вызове суду общества офицеров своего батальона. Если суда нет, он имеется не во всех частях, то командиру. Но он этого не сделал. Дал согласие, обсуждал условия через секундантов, а начальство не известил. Почему? Теперь к этому факту за уши что угодно можно притянуть. В том числе и умысел на убийство в обход честного поединка.

— Еще косвенная улика — то, что пуля попала лейтенанту точно в сердце, — добавил Снесарев.

— Почему это улика?

— Подпоручик Лыков-Нефедьев — чемпион Туркестанского военного округа по стрельбе из револьвера и винтовки.

— Он, что, один во всем Джаркенте мог попасть в сердце? — с раздражением выкрикнул коллежский советник. — Там целый стрелковый батальон стоит.

— У других не было мотива.

Таубе встал, обошел стул и положил Лыкову руки на плечи:

— Леша, успокойся. Никто, кроме пары кретинов, не подозревает Николку в таком бесчестном поступке. Но ему нужно помочь. Единственный способ — это найти настоящего убийцу. Напряги голову, ты же у нас сыщик. Ну? Какие есть мысли?

Алексей Николаевич с трудом унял злость. Виктор прав, нужно не истерику разводить, а действовать. Он сказал:

— В таких делах в первую очередь проверяют алиби.

— Военный следователь пытался. Но вышла заминка. Николай не смог его доказать.

— Отчего? Что он делал в день убийства?

— Будто бы встречался с агентом в урочище Каргалы.

— Почему будто бы?

— Потому что никто не может этого подтвердить. Агент исчез, его не могут найти. С Николаем был его денщик…

— Павел Балашов? — обрадовался Алексей Николаевич. — Вот же свидетель. Он умный, я его помню. Николай хотел оставить его после увольнения из армии при себе, для секретных дел.

— Рядовой Балашов найден мертвым, — огорошил сыщика Снесарев. — Заколот кинжалом на берегу того же Усека.

Лыков возмутился:

— Это же очевидная подтасовка! Вы, что, не видите? Свидетелей убрали, письмо из кармана «забыли» вытащить. Все подстроено.

— Ты берешься объясниться с английским посланником? — хлопнул ладонью по столу Таубе. — Тот рвет и мечет, требует наказать убийцу их офицера. Каковым является, по его мнению, Николай.

— Об этой ситуации сегодня доложили государю, — бесцветным голосом сообщил Снесарев.

Коллежский советник помолчал, обдумывая услышанное. Плохо дело, раз дошло до самого верха. Ребята с Певческого моста охотно отдадут британскому льву на съедение строптивого подпоручика из далекого городка. Который, тем более, однажды уже провинился. Жалко, что ли? И не тем жертвовали ради дружбы с Уайтхоллом.

— Я могу поехать туда и подключиться к дознанию? — спросил он у военных.

— Официально — нет, поскольку замешан твой сын, — ответил Таубе. — А неофициально мы с Андреем Евгеньевичем именно это и хотели тебе предложить.

— Неофициально — это как?

— Без привычной тебе бумаги, что все чины МВД обязаны оказывать содействие.

— И что я так дознаю? Полиция отправит меня куда подальше. У нас не любят пускать в свои дела посторонних.

Снесарев сказал:

— Полиция, может быть, и отправит. А военные помогут. Будете взаимодействовать со следователем, который ведет дело. Алексей Николаевич, выслушайте меня, пожалуйста, внимательно.

Лыков подобрался:

— Валяйте, бейте.

— Мы, разведка, тоже убеждены, что ваш сын стал жертвой провокации. Конечно, все было подстроено! Это же очевидно. Но работали умные люди, и обвинения веские. Узнается почерк серьезной секретной службы. Вопрос — чьей?

— Англичане? — сразу предположил сыщик.

— Россия только что подписала с ними договор, зачем портить отношения в такой момент? — возразил Таубе.

— Мы с Виктором Рейнгольдовичем уже спорили на эту тему, — пояснил коллежскому советнику подполковник. — Я считаю, что англичане первые в очереди подозреваемых. Потому как договор договором, но им хочется побольше выторговать в свою пользу. И дискредитировать нашу разведку на востоке, обвинить русского офицера в таком злодеянии им очень кстати.

— Да чем же? — воскликнул барон. — Слишком смелое допущение. Мы нужны им как союзники в будущей войне. Для чего ссориться из-за пустяков, когда на кону такая важная задача?

— Пустяки — это мой сын? — злым шепотом поинтересовался Лыков.

— Для международной политики, Леша, мы все пустяк. Любым могут пожертвовать при определенных обстоятельствах.

— Хорошо, вернемся к рассуждениям.

— Вернемся, — охотно подхватил Снесарев. — Я остаюсь при том мнении, что англичанам выгодно иметь козырь в запасе. Вопрос с Монголией до конца не урегулирован. Кроме того, им не нравится русская активность в Персии. Чем не вариант? Нажать на наших безвольных дипломатов, использовав ситуацию, которую сами же и создали. И получить желаемое.

Таубе нехотя согласился:

— Ну… Так могло бы быть…

— Еще как могло, если знать неразборчивость наших друзей с Альбиона, — поднял указательный палец подполковник. — Взять хотя бы Гулльский инцидент.

— А что с ним не так? — насторожился Алексей Николаевич. — Мы выставили себя на посмешище, расстреляв из пушек рыбацкую флотилию. Чуть до войны с Англией не дошло. Сами же мне в тот раз излагали.

— Да, и случай у Доггер-банки сыграл британскому правительству на руку. Как только не обзывали Рождественского, даже бешеным псом и сумасшедшим. Требовали вернуть корабли назад, а самого адмирала судить международным судом.

— И?

Снесарев скривился:

— Офицеры сразу пяти наших кораблей отчетливо видели два миноносца. Которые, прикрываясь рыбаками, подошли на расстояние торпедного выстрела. По ним и велся огонь. А помните, в газетах писали о том, что вызвало самое сильное возмущение британцев? Будто бы один наш миноносец оставался на месте до утра, но не оказал никакой помощи пострадавшим рыбакам. Нарушив тем самым правила поведения на море.

— Что-то припоминаю.

— Так вот, Алексей Николаевич. Наших миноносцев при эскадре в тот момент не было. Ни одного. Они все находились за двести миль от места инцидента.

— А кто же тогда болтался среди шхун?

— Вражеский миноносец, участвовавший в атаке. Наши корабли попали в него, он чинил машину и устранял повреждения, после чего скрылся.

— Так кто это был в конце концов?

— Японский корабль с японским экипажем, который приютили и подготовили англичане.

— Точно ли так? — усомнился сыщик. — Мы сами признали свою вину и заплатили огромный штраф. Зачем же признавались?

— Тогда Россия воевала с Японией. И не могла себе позволить поссориться еще и с Великобританией. Кроме того, многие детали стали известны позже. Русское правительство спешило посыпать голову пеплом, лишь бы быстрее замять инцидент.

Лыков подавленно молчал. Таубе добавил к словам подполковника еще несколько фактов:

— Есть много свидетельств того, что в районе Доггер-банки нашу эскадру дожидались боевые корабли без опознавательных знаков. О том же предупреждала Заграничная агентура вашего Департамента полиции. А история с транспортом «Камчатка»? Он отстал от эскадры, а потом сообщил по радио, что окружен восемью неизвестными миноносцами. Они кружат со всех сторон, торпед не пускают, но имитируют атаку. После чего стал требовать указать ему местоположение эскадры. «Камчатке» резонно ответили, что сначала надо оторваться от противника, иначе транспорт приведет на хвосте всю свору. Несмотря на это, от имени транспорта еще раз требовали сообщить координаты главных сил! Открытым текстом, без шифра. Потом выяснилось, что «Камчатка» таких радиограмм не давала. А кто же тогда их послал?

Все трое помолчали, потом генерал-майор сказал:

— Пожалуй, я соглашусь с Андреем Евгеньевичем. Это вполне могут быть англичане. Там давние традиции русофобии. Особенно среди тех британцев, которые живут в Радже. На самом острове англо-русское соглашение приняли хорошо. Лишь тори недовольны, но они в оппозиции, им полагается быть недовольными всем, что делает правительство. А в Англо-Индии форвардисты орут дурью, как ишаки на привязи. В то же время пожертвовать для провокации жизнью своего офицера — это что-то новое.

— Отнюдь, — возразил Снесарев. — У Доггер-банки погибли два британских рыбака.

— Все равно надо допускать и другие версии. Например, японскую.

— А германскую? — спросил Лыков. — Николка говорил мне, что фанатичные исламисты лезут к нам через Турцию. А из-за их спин выглядывают германские каски с шишаками.

— Германская версия маловероятна, — возразил старший делопроизводитель. — Далеко для них, там у немцев пока нет необходимых ресурсов. Это ведь надо иметь людей, открыть как базис консульство или торговое представительство. Требуются деньги на агентуру, время, чтобы ею обзавестись… Мы бы знали.

— А китайцы?

— Еще менее вероятно. У них отсутствуют настоящие секретные службы.

— Николай говорил, что это не так. Он дал мне прочесть несколько донесений полиции. Китайцы собирают сведения о дислокации войск.

— Это мелочи, — отмахнулся Снесарев. — Там прозрачная граница, кочевники пасут стада по обеим ее сторонам, торгуют в пятидесятиверстной беспошлинной зоне. Вот цинские власти и промышляют потихоньку шпионажем. Но убить английского офицера, подделать улики, казнить денщика и нашего агента… Это крупная и очень сложная операция. На такое способна лишь, скажем так, взрослая разведка. У Китая ее пока нет.

— Значит, или англичане, или японцы?

Военные кивнули.

— Но японцам это зачем? — не мог угомониться сыщик. — Мы ведь и с ними подписали договор?

— Да. В прошлом году Россия урегулировала обе свои давние проблемы на Востоке, — подтвердил Снесарев. — И с англичанами, и с японцами у нас теперь мир.

— Зачем же микадо осложнять отношения?

Таубе ответил за подполковника:

— Игра секретных служб — очень сложная вещь, дипломатам до нас далеко. Мы им и половины не рассказываем. Некоторые операции рассчитаны на годы, если не на десятилетия.

— Как с Буффаленком?

Лыков сболтнул — и тут же спохватился. Наш резидент в Германии, внедренный бароном много лет назад, был большой тайной для посторонних. Снесарев не имел дел с Западом, вряд ли ему полагалось знать такие вещи. Но Таубе и ухом не повел:

— Да, как с ним. То же самое сейчас может происходить с твоим сыном. Он очень удобная фигура для масштабной провокации — из-за ссоры с Джоном Алкоком. Кто-то решил использовать конфликт двух офицеров в свою пользу. Сидя здесь, мы долго будем выяснять, чьих это рук дело. Японцы вполне могут играть свою игру, это в их традициях. Ресурсы и люди у них имеются. И агентурная сеть осталась, еще с войны. Так что езжай, выручай Чунеева. Военное министерство будет тебе помогать… негласно.

— Негласно? Почему же?

— В английских газетах уже появились статьи об этом деле. Они прямо обвиняют подпоручика Лыкова-Нефедьева в умышленном убийстве Алкока. Русский-де испугался дуэли и избавился от противника бесчестным способом.

— Ну и что?

— В такой ситуации Редигер спасует, да еще Извольский на него нажмет. Военный министр нам сейчас не помощник. Он влюбился, как мальчишка, в дочь генерал-лейтенанта Холщевникова, барышню вдвое моложе его. Ее отец — тот самый Холщевников, бывший губернатор Забайкальской области, помнишь? Которого посадили в крепость за потачки революционерам в Чите в девятьсот пятом году. Жених выхлопотал для будущего тестя у государя прощение. И теперь старается быть святее Папы Римского, чтобы не дать повода к малейшему недовольству собой. Поэтому помогать тебе придется неофициально. Редигер сегодня уже сказал мне: пусть подпоручик признается. Скажет, что была честная дуэль, хотя и без извещения начальства… Ведь британец сам его вызвал. Тогда мы накажем Лыкова-Нефедьева максимально мягко. Год тюрьмы и отчисление со службы. Имена секундантов может не называть.

— Вот скотина! Николай должен сознаться в том, чего не делал? Зато это устроит министров. На судьбу моего сына им наплевать.

— Так и есть. Чего же ты хотел от наших министров? На такой должности это уже не люди, а функции. Как сложатся обстоятельства, так они и поступят. И скажут, что их вынудили интересы государства.

— Вот им! — сыщик сделал неприличный жест. — Найду настоящих виновных, и тогда держись…

— Только войну там не начните, Алексей Николаевич, — попросил Снесарев.

— Ради сына я никого не пожалею, — пригрозил Лыков.

Он немного успокоился. Помощь военных, даже негласная — большой плюс. В тех краях вся власть у военных, а полиция на подхвате.

— Давайте конкретику, — потребовал он. — Как покойный проник на русскую территорию? Опять без паспорта, пряча теодолит под полой и набив карманы мензулами?

— Нет, на этот раз Алкок въехал официально, с дипломатическим паспортом, в котором стояла отметка нашего консула в Кашгаре.

— А цель приезда?

— Знакомство с ирригационными сооружениями в Туркестане.

Лыков удивился:

— Мы начали показывать британцам наши сооружения? Это же стратегическая информация. Зачем оно нам?

— После подписания договора отношения вроде бы улучшились, и наверху решили, что ряд прежних ограничений надо снять.

Снесарев пробурчал:

— Я был против. Начальник Генерального штаба тоже. Но нам объяснили нашу недальновидность. Живем стереотипами, не принимаем новых веяний и все такое прочее.

— Понятно. Кто ведет следствие на месте?

— Помощник прокурора округа подполковник Штюрцваге, — ответил, заглянув в бумажку, Таубе.

— Что он за человек и как поставил дело?

— Отсюда не видать. Езжай и сам погляди. Скажу только, что Штюрцваге все объяснили. Армия не верит в виновность подпоручика Лыкова-Нефедьева, и его обязанность — снять с него тяжкое обвинение.

Алексей Николаевич повеселел:

— Вот молодцы военные! А кто именно объяснил, ты?

— Как бы я смог? Я же далеко. Нет, это сделал начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-майор Рихтер. А Мищенко добавил перцу.

Лыков знал, что у Туркестанского округа только что обновилось руководство. Командующим назначили знаменитого Павла Ивановича Мищенко, прославившегося в русско-японской войне. Популярный генерал, кавалер Георгиевского креста, он был на слуху. Про Рихтера сыщик прежде не слышал. Его друг пояснил:

— Гвидо Казимирович — тоже достойный человек, по тылам не отсиживался, был начальником штаба Первого Сводного стрелкового корпуса. Имеет золотое оружие «За храбрость».

— И Гвидо заступился за неизвестного ему подпоручика?

— Военная выручка. А тут еще Извольский начал давить на Мищенко, требовать Николкиной крови. Думал, получится как с Редигером, а налетел на боевого генерала. Павел Иванович министра иностранных дел послал подальше. А Рихтер, который непосредственно курирует разведку, прочитал донесения Лыкова-Нефедьева и телеграфировал мне. Выдающийся офицер с огромным кругозором, почему мы его маринуем в подпоручиках? Я объяснил и, воспользовавшись случаем, попросил не принимать поспешных решений. Так что можешь рассчитывать на помощь окружного штаба.

— У Николая был помощник из казахов, правая рука, — вспомнил Алексей Николаевич. — Надо с него начать.

— Ты имеешь в виду киргиза Ганиева?

— Да, Ботабай Ганиев. Правда, он казах, а не киргиз.

Снесарев замахал руками:

— Николай Алексеевич и меня затравил своими поправками. Какая разница? Главное, что он верный человек. Ганиев находится под арестом как возможный соучастник преступления. И вообще…

Подполковник вздохнул и посмотрел на сыщика своими прищуренными глазами:

— Вся разведывательная служба встала у нас в Джаркенте. Надо или срочно снять подозрения с подпоручика Лыкова-Нефедьева, или найти ему замену.

— Лучше снять подозрения, — заявил сыщик.

— Вот ты этим и займись, — Таубе поднялся, давая понять, что говорить больше не о чем.

— Погоди. Письма-то хоть дадите? По вашей линии. Кто сейчас губернатор в Семиреченской области? Твоего приятеля Ионова попросили вон?

— Увы. Он поссорился с Переселенческим управлением, которое отнимает земли у туземцев и раздает нашим пьяницам. В прошлом году был назначен новый губернатор генерал-лейтенант Покотило. Я его не знаю совершенно.

— Значит, к нему рекомендаций не будет, — констатировал Лыков.

— Из Ташкента напишут по моей просьбе, я им телеграфирую, — утешил его барон. — По линии МВД сам действуй. Как поедешь в Джаркент?

— Командировку мне никто не даст, но я возьму отпуск на полтора месяца для поправки здоровья. В голове после встречи с поленом гудит, и все такое… Ну, господа, пойду собирать вещи. Маршрут такой: сначала Ташкент, потом Верный и оттуда уже в Джаркент.

Таубе сказал, пожимая приятелю руку:

— Поспеши. Я позабочусь о том, чтобы в штабе округа сделали все как надо.

Снесарев добавил:

— По моей линии тоже все организуем. Запомните фамилию: Тришатный. Капитан, начальник разведывательного отделения штаба Туркестанского военного округа. Это непосредственный начальник Николая Алексеевича, умный и порядочный человек. Смело имейте с ним дело, он вашего сына в трудную минуту не бросит… Успехов вам!

Глава 14. Под палящим солнцем

Лыков второй раз в жизни прибыл в Ташкент. Первая поездка запомнилась невыносимой жарой и неустроенностью Закаспийской железной дороги. Она тогда доходила только до Самарканда, остальной путь Лыкову и его спутникам пришлось проделать в тряском тарантасе[41]. С тех пор прошло уже четырнадцать лет. Город мало изменился, разве что сыщик приехал туда по новой чугунке — из Оренбурга и сразу до места.

На вокзале его встретил Иван Осипович Скобеев, старый приятель и одновременно доверенный лесного имения. Он был уже в отставке, торговал лыковским лесом и чувствовал себя прекрасно. Сытая старость обеспечена, можно и пожить в удовольствие…

Узнав от сыщика, что Николай Лыков-Нефедьев попал в неприятности, Иван Осипович спросил:

— Чем я могу помочь? Старые мои знакомцы почти повывелись, пришло много молодежи. Но кое-кто еще при делах.

— У меня рекомендательное письмо к начальнику окружного штаба генералу Рихтеру. Где мне его отыскать?

— Июнь месяц. — Скобеев снял фуражку и погладил себя по лысине. — Все войска в лагерях. Рихтер тоже должен быть там.

— Завтра найдем его. А сегодня у меня есть одно дело.

Отставной полицмейстер кивнул:

— На кладбище поедете? Я так и думал. Когда жара спадет, возьмите мой экипаж. А пока давайте ко мне, я уж и баню натопил.

Иван Осипович жил в собственном доме на Воронцовской улице. Средства на покупку ему принесли комиссионные операции с лесом. Чуть не половина шпал двухтысячеверстного пути Оренбург — Ташкент была родом из варнавинского имения Нефедьевка… Отставник сошелся с женщиной, которой муж не давал развода. Спустя десять лет упрямец сжалился, и теперь супруги Скобеевы жили в законном браке. В их доме было хорошо и уютно. Меланья Федосовна накормила гостя русскими блюдами, он помылся в баньке и попросил у хозяина его выезд. Одноконные дрожки уже стояли у ворот. Кучером вызвался быть сам Иван Осипович.

— Сразу туда? — спросил он участливо.

— Нет, сначала в переулок Двенадцать Тополей.

В 1894 году в Ташкенте Лыков влюбился в офицерскую вдову Ольгу Перешивалову. И всерьез думал, что же он скажет Вареньке, когда вернется домой. Сумасшедшее счастье длилось недолго. Алексей Николаевич ввязался в опасную историю, и его пришли убивать. Но не убили, только контузили. А вот Ольгу поразили наповал. Все эти годы сыщик нет-нет, да вспоминал ее, живую, ласковую… Он регулярно пересылал Скобееву деньги, чтобы за могилой был надлежащий уход.

Двое немолодых мужчин проехали по русской половине города. Лыков постоял возле дорогого его памяти домика в переулке Двенадцать Тополей. Он сохранился в том же виде, в котором его помнил Алексей Николаевич. Но теперь там жили чужие люди. На кладбище питерца охватила тихая грусть. Иван Осипович следил за местом упокоения Ольги, могила была ухожена, ограда подновлена.

Вечером они сидели в саду возле арыка и разговаривали. В июне в Ташкенте можно жить только после захода солнца и только если рядом арык. Под чинарой стоял стол с самоваром и бутылками. Лыков и Скобеев не виделись четыре года, и оба отметили, что постарели. Иван Осипович разглядел свежие шрамы на голове питерца и тактично поинтересовался, что случилось. Сыщик рассказал, как осенью попал в бандитскую засаду и уже прощался с жизнью…

Ранним утром по холодку гость в сопровождении хозяина отправился в лагеря. Они располагались в тридцати пяти верстах от Ташкента. Местность была покрыта зеленью, с гор дули ветра, но все равно днем температура достигала сорока градусов по Цельсию. Начальник окружного штаба проживал в бараке напротив казачьих палаток. Лыков подъехал в девять часов и передал вестовому свою визитную карту. Очень быстро из барака вышел генерал-майор Рихтер и сказал:

— Барон Таубе телеграфировал мне. Я подготовил письмо на имя губернатора Семиречья Покотило. Тот примет все необходимые меры. По делам полиции имейте дело с вице-губернатором Осташкиным, он на этой должности уже пятнадцатый год и реально управляет областью. Генерал-адъютант Мищенко подтвердил, что вы можете обращаться к нему напрямую. Мы подпоручика Лыкова-Нефедьева в обиду не дадим, такими офицерами не бросаются. Однако чем быстрее вы снимете с него обвинения, тем лучше.

— Сам в этом заинтересован.

— Я понимаю. Чем еще могу помочь?

— Как мне найти капитана Тришатного?

Генерал улыбнулся:

— Николай Петрович по своей секретной должности сидит в Ташкенте. И мечтать не может о выезде за город. Возвращайтесь туда, вы застанете его в штабе округа чуть не круглые сутки. Он предупрежден о вашем приезде и ждет.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Гвидо Казимирович называйте меня. Передайте капитану, что я разрешаю посадить вас в коляску к фельдъегерям. Так вы быстрее доберетесь до Верного. Вот письмо губернатору. Честь имею!

Вся беседа не заняла и пяти минут. Рихтер был деловит и корректен, а необходимые бумаги подготовил заранее. Во всем чувствовалась военно-штабная выучка. Слова насчет Мищенко особенно обрадовали сыщика. Тут, вдалеке от Петербурга, генерал-губернатор был и царь, и бог. Правда, на все лето высшее начальство уезжает на дачи, за семьдесят верст, в Чимганские горы. Там нежарко, здоровый климат и много зелени. Раз в две недели бонзы наведываются в столицу края для важных встреч. А так бумаги им возят туда, и город, лишившись сразу и войска, и начальства, скучнеет.

Обратно пришлось добираться уже по жаре. Лыков выждал до пяти часов, когда на улицах города снова появлялась жизнь, и отправился в штаб округа. Здание штаба находилось на пересечении Московского и Кауфмановского проспектов, напротив Константиновского сквера. Дежурный унтер-офицер вызвал вестового и приказал проводить солидного господина в разведывательное отделение.

Капитан Тришатный оказался рослым подтянутым офицером с точными, как у автомата, движениями. Юнкера называют таких отчетливыми и стараются на них походить…

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — обрадовался он гостю. — Зовите меня Николай Петрович. По моим прикидкам, вы приехали еще вчера. Ждал утром — нету. Что случилось?

— Ездил в лагеря к генералу Рихтеру.

— Ага! Письмо к губернатору получили?

— Получил. А еще Гвидо Казимирович велел передать, что разрешает посадить меня к фельдъегерям для скорости.

— Очень хорошо. Это, кстати, была моя идея. Ну, поговорим?

Они сели в пустой комнате. Здание штаба округа было тихим и безлюдным, все, кто мог, ушли. Капитан велел вестовому принести два стакана чая и начал:

— Сейчас я не могу поехать с вами, много дел. Но через полторы недели надеюсь вырваться. Так что начинать дознание вам придется в одиночку.

— На кого я смогу там опереться? Полиция помогать не станет, ее военные дела не касаются. Помощника прокурора, который ведет следствие, зовут Штюрцваге. Мне сказали, будто бы он опытный и порядочный, зря ничего не припишет. У Николая были помощники среди казахов, верные люди. Но главного из них вы тоже посадили в тюрьму. Нельзя ли выпустить Ганиева? С его помощью мне будет много легче.

Тришатный лукаво усмехнулся и зачем-то взглянул на часы.

— Николай Петрович, что скажете?

— Еще тридцать секунд… Ага, я слышу его шаги.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Ботабай.

— Алексей Николаевич, вы уже здесь! — радостно воскликнул он, протягивая питерцу руку. — Наконец-то.

— Ты на свободе? А мне говорили, что в каземате, горюешь вместе с Николаем.

— Формально я сижу в следственной тюрьме, а сюда вызван для допроса, — ответил аргын. — В действительности сидеть некогда, начальство это понимает, и я занят своим делом. Только чуть меньше показываюсь на улицах.

— А Николай?

— Тоже занят делами службы, — ответил за Ботабая капитан. — Прямо из гауптвахты руководит разведкой в Восточном Туркестане. И контрразведкой тоже. Официально подпоручик Лыков-Нефедьев под следствием, мы обязаны соблюдать формальности. Но кто же позволит отойти от службы такому офицеру? Он наш главный человек на границе, через него идут все нити.

— А подозрения?

— Алексей Николаевич, — посерьезнел капитан, — вы должны знать: ни один из нас ни на секунду не сомневался в порядочности вашего сына. Он действительно мог застрелить противника на дуэли. Но!

Начальник отделения стал перечислять:

— Там было бы все, что полагается по дуэльному кодексу: секунданты, экипажи и доктор. Это первое. Второе: убив противника, Николай Алексеевич тут же явился бы к командиру батальона с рапортом. Скрывать случившееся не в его характере. И третье: Лыков-Нефедьев для дуэли постарался бы выбрать шашку. Он слишком хорошо стреляет, шансы англичанина оказались бы минимальны. Подпоручик пытался убедить своего противника — через секундантов, конечно — согласиться на белое оружие[42]. Значит, вашего сына там не было. Все очень просто.

Лыков кивнул в знак согласия, и капитан продолжил:

— Лейтенанта Джона Алкока застрелил кто-то другой. Тот, кто хотел обвинить в преступлении русского офицера-разведчика. Подделал улики, убрал свидетелей. Это не частная лавочка, тут замешана серьезная сила. Налицо организация. Давайте разбираться: какой службе по зубам провести столь сложную операцию? И кому выгодно вбивать клин между Россией и Англией? Ну, какие будут мнения?

— Мы со Снесаревым и Таубе… — начал Алексей Николаевич и спохватился: — Барон Таубе — это…

— Мы знаем, кто такой Виктор Рейнгольдович, — прервал питерца Ганиев. — Продолжайте.

— Мы с упомянутыми господами уже размышляли над теми же вопросами. И военные сошлись во мнении, что это или британцы, или японцы. Я предложил еще германцев с китайцами, но их отвергли.

— Почему? — живо спросил Тришатный. — Я тоже их вычеркнул; интересно сравнить мои аргументы со столичными.

— Андрей Евгеньевич заявил, что германцам такое возможности не позволяют. Нет той самой организации, костяка, агентурной сети. Пока нет.

— Верно! — начальник отделения энергично потряс кулаком. — Ведь смотрите, что произошло. Люди, убившие лейтенанта, следили за историей и направляли ее. Я позавчера вернулся из Джаркента, где в очередной раз встречался с вашим сыном. Мы восстановили картину по минутам. Он получил картель от приехавшего в город англичанина четвертого июня. Тут же послал ответ, что согласен и выбирает для поединка холодное оружие…

— Но в кармане убитого нашли письмо Николая. Если в нем говорилось про шашку, как его могли обвинить в смертельном выстреле?

— Писем было два, и наши враги проделали большую работу. Первое письмо исчезло, а в карман убитого сунули второе, в котором обсуждались лишь время и место поединка.

Лыков молчал, обдумывая услышанное. Капитан сделал паузу и продолжил:

— Далее. Николай Алексеевич уехал на встречу с агентом…

— В урочище? — вспомнил сыщик.

— Да, в урочище Каргалы. Встреча прошла как обычно, подпоручик чуть не через день проводит подобные свидания с осведомителями.

— Человек сообщил что-нибудь из ряда вон выходящее? — вцепился сыщик. — И кто он?

— Китайскоподданный таранча по имени Хубуду. Рядовой агент, он наблюдает за ляндзой, которая стоит на той стороне фронтира.

Ботабай пояснил сыщику:

— Ляндза — это китайская конная сотня. Ее патрули охраняют границу. По их поведению мы узнаем о готовящихся переходах к нам китайских шпионов.

— И этот Хубуду после встречи с Николаем пропал?

— Да, — продолжил аргын. — Он вернулся на свою территорию, и с тех пор его никто не видел. Мы посылали людей найти агента. Но нам не удалось это сделать.

Николай Петрович продолжил:

— Вторым свидетелем, который мог бы обеспечить вашему сыну инобытие[43], являлся денщик Павел Балашов. И не просто денщик, а…

— Я знаю, хороший был парень, способный. Сын собирался оставить его при себе после демобилизации.

Ботабай с грустью сказал:

— Нет теперь Паши. Некому подначивать меня бутылкой водки…

Тришатный заговорил опять:

— Балашова каким-то образом выманили за город. Вечером он сказал подпоручику, что хочет проверить одну штуку. Объяснять не стал, просто ушел. Он часто так делал, человек был самостоятельный, любил принимать решения без подсказок. Вы правы, Алексей Николаевич. Из Павла вырос бы хороший разведчик. Так вот, резюмируем. За всеми участниками истории следили несколько дней. И они этого не заметили. Затем трех человек убили (я убежден, что Хубуду тоже нет в живых), а четвертого подвели под монастырь. Махинации с письмами говорят о том, что эти люди имели доступ к вещам Алкока. Вывод: работала серьезная артель, многочисленная, и в Джаркенте она как у себя дома.

— И кто эти люди по-вашему? — задал резонный вопрос Лыков.

— Японцы, — убежденно ответил капитан.

— Аргументируйте.

— Судите сами, — Николай Петрович начал перечислять по новой. — Я никогда не поверю, что британцы в целях провокации станут убивать собственного офицера. Это первое. Второе: им сейчас выгоднее с нами дружить, а не ссориться. Вот пример.

Он раскрыл лежащий на столе британский журнал и перевел с листа:

— «…В последнее время не было ни единой жалобы на российских эмиссаров в Азии. Необходимо признать, что Россия проявила величайшую корректность и лояльность по отношению к Великобритании». Это из статьи Баркера в популярном политическом еженедельнике. Притом что Эндрю Баркер всегда яростно нас кусал. Мы действительно умерили пыл и приостановили большинство своих операций. Агентура частично законсервирована, частично переведена на другие направления. По моим сведениям, так же поступили и господа из Дехра-Дуна. И вдруг убийство офицера их службы. Кому оно выгодно? Уж точно не англичанам.

— Но тогда, согласитесь, на ум волей-неволей приходят германцы.

— Я ведь уже сказал: технически такая операция им пока не по силам, — с раздражением возразил капитан. — По логике вы правы, для Берлина это подарок. Но недостаточно желать, нужно еще и мочь. В Туркестане шпионов всех мастей хоть отбавляй. Тут узел противоречий, и они слетаются сюда как мухи на дерьмо. Приведу еще примеры.

Николай Петрович полез в стол и вытащил пачку донесений. Точь-в-точь, как в прошлом году подпоручик Лыков-Нефедьев.

— Так, кто тут у нас? Консул в Хоросане сообщает: в Мешед прибыл австрийский шпион Емануил Лакон. Собирается тайно проникнуть в русские области. Штаб Тридцатой пограничной Закаспийской бригады пишет: поймали семерых пуштунов с геодезическими приборами. Военное министерство уведомляет, что разрешило британскому подданному Стефану Грехаму, корреспонденту «Дейли Мейл», посетить наши среднеазиатские владения с целью описать их с литературной и этнографической точки зрения; просят установить за ним негласное наблюдение. И так каждый день.

Начальник отделения убрал бумаги в стол и подытожил:

— Шпионов много, а настоящих организаций всего две. Если это не англичане — в чем я убежден, — тогда остаются японцы.

— А китайскую разведку вы исключаете? — уточнил сыщик.

Николай Петрович посерьезнел:

— Там ребята на вырост, когда-нибудь станут достойными соперниками. Но до этого еще лет десять. Японцы их кое-чему научили на нашу беду.

Лыков продолжал докапываться:

— Если провокацию организовали японские секретные службы, то для чего им разлад между нами и британцами?

— Ну как же, — капитан удивился. — Такова их историческая нацеленность.

— Но мы и с микадо подписали договор о полном примирении. Международный расклад меняется.

— Бумажку-то мы подписали, и что с того? На всех крупных станциях Сибирской железной дороги до сих пор имеются их агенты-наблюдатели. А в Маньчжурии с пятого года хранятся на тайных складах сотни пудов динамита. Знаете, что такое согласно нашей терминологии активная разведка?

— Диверсии? — предположил сыщик.

— Да, диверсионно-партизанские действия. Инструкторы взрывного дела беспрерывно обучают боевиков из числа местного населения, подготовили сотни людей. В случае чего их будет как комаров.

— Для чего все это? Про запас? Война давно закончилась.

Разведчик покрутил головой:

— Тайная — нет, она продолжается до сих пор.

— Но зачем японцам именно что сталкивать нас с англичанами? — недоумевал питерец. — Если все вскроется, будет скандал.

— Когда мы неосторожно полезли в Корею и там наступили микадо на ногу, японцы стали искать против нас союзников. И нашли их в лице тех самых англичан. Во время войны две разведки сильно сблизились. Но вдруг британцы передумали враждовать с нами. Британская политика беспринципна, как никакая другая. Союзники меняются легко и без угрызений совести. Наши желтокожие друзья этого не учли. И оказались с Россией один на один. А теперь спохватились.

— Как-то умозрительно, — с сомнением произнес Лыков.

— Ничего не умозрительно, — поддержал капитана Ганиев. — Я сталкивался с японскими шпионами в Китае. У них там крепкие позиции, маньчжуры смотрят им в рот. Если хотите знать мое мнение, секретные службы микадо самые изощренные. У них шпионаж в крови, тайная война — весьма уважаемое занятие.

— И они пытаются удержать при себе англичан, убивая их офицера? — возразил Алексей Николаевич.

— Вполне по-азиатски, — подхватил Тришатный.

— Хорошо, примем как рабочую гипотезу, — нехотя согласился коллежский советник. — Идем дальше. Некая секретная служба провела операцию в Джаркенте. Я там еще не был, но полагаю, в городе полно военных, верно?

— Как водится в приграничных городах, — подтвердил капитан. — Казачий полк, стрелковый батальон, саперная рота, артиллерийская батарея и мобилизационные склады.

— И все это воинство просмотрело шпионов, которые, по вашим словам, вели себя в русском городе как у себя дома?

— А казаки с саперами и не могут заметить шпионство, — заступился за военных Ботабай. — Это наша обязанность. Мы и проглядели. И потом, кто вам сказал, что Джаркент — русский город?

— На карту посмотрел и увидел, что он в России, — съязвил сыщик.

— Ну и зря. Он действительно в России, ежели смотреть только на карту. Вообще-то, Джаркент — город таранчей. Они составляют подавляющую часть населения. Также имеются дунгане, казахи, сарты. И чуть-чуть русских.

— Кажется, я начинаю тебя понимать. Ты хочешь сказать, что крупная сеть может состоять в своей массе только из таранчей? Других мы бы уже давно заметили в маленьком Джаркенте?

— Полевые агенты — или таранчи, или дунгане, — заявил Ботабай. — Надо искать среди них.

— Кто такие таранчи? Объясните мне наконец.

Тришатный заговорил тоном учителя:

— Народ, который занимается землепашеством. Само слово «таран» на их языке означает «пашня». Язык, кстати, близок к наречию кашгарских сартов. Все власти стремятся использовать таранчей как консервативный устойчивый элемент среди кочевников. Китайцы в восемнадцатом веке заселили ими Илийскую долину как раз с этой целью. Чтобы облегчить себе контроль над западными территориями.

— Они ведь мусульмане?

— Да. А у китайцев с мусульманами дружба никак не складывается. Когда полвека назад в Восточном Туркестане началось дунганское восстание, мирные земледельцы неожиданно для всех создали Кульджинское ханство. Китайцев выгнали на восток, их власть надолго закончилась. Но появился новый захватчик, Якуб-бек. И Кульджа, спасаясь от него, попросилась в русское подданство. Потом мы вернули Илийскую область китайцам. Опасаясь репрессий, многие местные жители ушли вместе с нашим войском.

— Николай говорил мне, что тогда-то правительство специально для таранчей и выстроило Джаркент, — вспомнил Алексей Николаевич.

— Так и было, — подтвердил капитан. — Новый город в песках, на голом месте. Сам Куропаткин строил! Тогда он был в чине капитана. Теперь Джаркент — оазис жизни. Но таранчи мало-помалу начинают разочаровывать власти. Мы приняли их ровно для того же, что и китайцы: чтобы занимались в России земледелием. А то вокруг одни кочевники. Пусть приучают казахов к своему ремеслу — оседлыми народами легче управлять. Но ребята в последние годы все меньше пашут землицу и все больше увлекаются торговлей. В Джаркенте вся коммерция у них, это еще куда ни шло. Но теперь подобная картина и в Верном. Он задумывался как русский город, как военная крепость. А сейчас там целая слобода таранчей, и все заняты торговлей, никто не пашет. Разносная уже вся в их руках, скоро и до больших оборотов дорастут.

— Да пусть торгуют, жалко, что ли? Властям от этого какой вред?

— Это я к тому, Алексей Николаевич, что таранчи — народ коммерческий. И притом — прошу меня простить, Ботабай Аламанович, — горячие исламисты. Вы не видели их мечеть в Джаркенте? Знаменитая. Так вот. Замечена усиленная пропаганда фанатиков в их среде. Те же идеи всемирного халифата под зеленым знаменем турецкого султана.

— Понятно. Теперь скажите, кто такие дунгане?

— А это вторая сила в тех краях, и тоже правоверная. Этнически дунгане — те же китайцы, только омусульманившиеся.

— И они отметились пропагандой?

— Еще какой, Алексей Николаевич.

Тришатный выглядел озабоченным. Он покосился на аргына, подумал-подумал и продолжил лекцию:

— Главный противник русской власти на востоке сегодня — исламский фанатизм. От Казани до Темир-Хан-Шуры и от Гурьева до Джаркента везде одно и то же. Турки готовят газават, войну против неверных.

— При чем тут смерть лейтенанта Джона Алкока? — недоверчиво спросил сыщик. — Мне кажется, вы уводите разговор в сторону.

— Это только кажется. Боюсь, тут дьявольский замысел. Взорвать российский Туркестан руками российских же мусульман. Смерть британского офицера вполне вписывается в него. Ясно, что к этому приложили руку или таранчи, или дунгане. И те и другие проповедуют ислам. Мы ведем дознание. Не уверен, что нам удастся установить убийц, но взбаламутить воду по силам. Что и требуется. Столкнуть лбами тех и других — чем не дополнительная задача для японской разведки? Те, кто им помогал, просто купились на золото. Но если подвести под историю религиозный базис…

— Опять умозрительно, — скривился Лыков. — Знаете что? Я поеду и отыщу тех, кто пристрелил беднягу Алкока. Кто бы они ни были: дунгане, марсиане, исламисты, пацифисты… А вы помогите, чем можете. Вот, например, Ботабая дадите в помощники?

— Уже отдали, — усмехнулся Ганиев. — Мне приказано сопровождать вас в Джаркент и там поступить в ваше распоряжение.

— Очень хорошо. А остальные? Сабит Шарипов, Даулет Беккожин?

— Все наши, агентурная организация номер двенадцать.

— Это что зверь? — удивился сыщик.

— Киргизская… Ну, то есть казахская сеть при начальнике разведывательного пункта в Джаркенте, — пояснил капитан. — Люди, приписанные к секретной службе на условиях вольного найма. Трое получают постоянное жалование, остальные довольствуются наградными из специального фонда.

— Организация номер двенадцать… — повторил сыщик. — Что-то новое. Раньше у наших шпионов такого не было.

— Не стоим на месте, — улыбнулся Тришатный. — Под командой Ботабая Аламановича около двадцати джигитов. Думаю, вам хватит. Николай Алексеевич в полном здравии, он поможет. Подпоручику запрещено покидать пределы гауптвахты, поскольку он находится под неусыпным наблюдением наших противников. Пусть думают, что мы подозреваем Лыкова-Нефедьева.

— Но приеду я, — возразил Алексей Николаевич. — Начну, как вы выразились, баламутить воду.

— И хорошо, нам только это и нужно. Ребята занервничают, примутся ставить препоны, сбивать вас со следа. И в конце концов выдадут себя.

— А если, пока мы баламутим, Редигер с Извольским отчислят Николая из армии?

— Хрена им в кулак, — категорично заявил капитан Тришатный. — Не дадим. В больничку спрячем, следствие затянем… Но хорошо бы побыстрее найти негодяев.

— Последнее, Николай Петрович. Способы связи какие?

— Телеграф, военный шифр. Ботабай Аламанович хорошо им владеет, Николай Алексеевич сам разработал и, стало быть, тоже владеет. Еще есть курьерская почта, секретная, разумеется.

— С кем из джаркентского начальства я могу сотрудничать? К кому обращаться за помощью?

— Да ваш сын — свой человек там. Вообще же по всем вопросам смело идите к начальнику уезда подполковнику Малахову. Он проинструктирован насчет помощи разведчикам.

— Самый последний вопрос: когда выезжают в Верный фельдъегеря?

— Через четыре часа.

— Им передали приказ взять меня в коляску? Они не удивятся, когда я приду с чемоданом?

Тришатный успокоил сыщика:

— Это же армия. У нас приказы исполняются четко. Вас будут ждать.

Глава 15. Агентурная организация номер двенадцать

И правда, против всех правил Лыкова посадили в коляску к фельдъегерям. Выехали вечером, когда жара спала. Два унтер-офицера были вооружены не только шашками и револьверами, но и винтовками. Они без возражений потеснились, уступив штатскому переднюю скамейку. Портфели со служебной почтой сложили на пол. Баул Лыкова привязали ремнями снаружи. Бота на поджаром тонконогом жеребце гарцевал обок.

Тришатный пришел проводить гостя. Снял фуражку, перекрестился:

— С Богом! Удачи вам и вашему сыну.

И коляска рванула.

Из Ташкента в Верный идет большая караванная дорога. До Чимкента она следует параллельно чугунке, а там резко поворачивает на восток. Справа тянутся отроги Александровского хребта, слева — пески Моюн-Кума. Через Аулие-Ата, Мерке и Пишпек дорога приводит в столицу Семиречья. Шестьсот с небольшим верст покрыли за двое с половиной суток. Доехали бы быстрее, но приходилось пережидать жару и наверстывать упущенное уже в темноте.

Когда остановились в Пишпеке, уездном городе Семиреченской области, Лыков с Ганиевым пошли обедать в харчевню. У Ботабая жил тут земляк, который и накормил путников. Пока они угощались, Алексей Николаевич улучил момент и спросил:

— Расскажи про организацию номер двенадцать. То, что можно знать такому, как я.

Аргын усмехнулся:

— Откуда я знаю, что вам можно говорить, а что нельзя? Но расскажу. Если вы не будете понимать наших возможностей, то неправильно поведете дознание. Как у вас говорят: в одной лодке плывем?

— В одной, да.

— А у казахов есть схожая пословица: на корабле у всех одна судьба.

Ботабай рассказал, что агентурная организация состоит из двадцати человек и все они инородцы. Половина — аргыны и найманы Среднего жуза. Остальные — это таранчи, дунгане, монголы, ойраты и киргизы. Придумал и создал организацию Снесарев накануне русско-японской войны, специально для наблюдения за Китайским Туркестаном. Он пробил финансирование в Военном министерстве и лично обучил первых трех агентов, которые сейчас являются старшими и получают жалование. Резидент, отвечающий перед начальством, — он, Ботабай. Есть два вербовщика, Сабит и Даулет. Другие — это агенты для поручений, агенты-наблюдатели, агенты-почтальоны и запасные агенты на случай выбытия. Задачи организации поставлены широко. Ее люди проникали в Тибет и Индию, сопровождали Далай-ламу Тринадцатого в Ургу. За нашими рубежами русскому человеку показаться нельзя, его сразу видно в толпе. Только Николай Лыков-Нефедьев сумел создать типаж армянского торговца. Еще в Урумчи живет русский агент, который выдает себя за ногайца — внешность позволяет. Казаки Сибирского войска часто похожи на туземцев. Взять хоть того же полковника Корнилова, нынешнего военного агента в Китае. Но все равно их единицы, полноценную осведомительную службу не создашь, и организация номер двенадцать решает эту проблему.

Каждый член двадцатки имеет своих субагентов и самостоятельно поддерживает с ними связь. Таких несколько сотен, есть временные, есть постоянные, подвижные и неподвижные. Жалование они получают задельно[44], за выполнение конкретных поручений. Общий бюджет организации Ганиев оценивал примерно в десять тысяч рублей. Он сказал, что Николай, видимо, добавляет туда собственные средства. Не всегда, конечно. Но иной раз нужно заплатить быстро и много. Списываться с Ташкентом времени нет, и подпоручик лезет в мошну. Вот куда уходят средства, полученные от лесного имения… Алексея Николаевича слова Ботабая не удивили, он и сам не раз так поступал.

Главная задача организации номер двенадцать — освещение сопредельной стороны. Имеются в виду сам Китай и его вассальные территории — Тибет и Монголия. Их сеть не единственная. В Монголии есть агентурная организация номер двадцать, а в Маньчжурии — номер четырнадцать, с ними налажено взаимодействие. Наиболее пристально люди Ганиева следят за Кульджой и Яркендом, этими болевыми точками Западного Китая. С одной стороны, там зреют заговоры дунган против китайского владычества. С другой — сами китайцы плетут сети, стараясь избавиться от власти маньчжур. Тянь-ся — Поднебесная империя — переживает сложный период. Четыреста с лишним миллионов населения! Если они станут работать слаженно, ради единой цели, то Поднебесная сделается самым могущественным государством на планете. Но до этого далеко, страну рвут на части противоречия. Однако уже сейчас началась модернизация армии. Она строится по японскому образцу. Правительство намерено довести численность армии до миллиона. Одновременно начато усиленное железнодорожное строительство. Проводятся реформы, сокращающие полномочия и привилегии мандаринов. Все эти новации очень интересуют наших военных. Несколько человек из организации номер двенадцать постоянно проживают в Пекине, на связи с Корниловым. Есть представители и в других концах огромной страны. Служба у них опасная: недавно одного агента убили хунхузы.

Ботабай говорил о Китае особенно охотно и сообщил много интересного. Так, всех маньчжур в стране чуть более миллиона, и они заняты несением гарнизонной службы. В Синьцзяне вместо регулярной конницы власти используют кочевников, в том числе тех же казахов. Это позволяет нашей разведке быть в курсе военных тайн. Дунгане, мусульманское население Поднебесной, не полностью убежали в Россию. Многие остались и живут себе спокойно, пользуясь всеми правами. Это самая трезвая и зажиточная часть населения, среди них меньше всего распространено курение опиума. Организация номер двенадцать вербует среди дунган агентуру, поскольку отношения между ними и китайцами напряженные.

Речь зашла о далай-ламе, которому русская разведка уделяла много внимания. Ганиев удивил сыщика своей осведомленностью. Далай-лама Тринадцатый, сказал он, вновь бежал из Тибета, на этот раз в Китай. Сейчас он находится в буддийском монастыре Утай-шан в провинции Шаньси. Зовут его Тхуптэн Гьяцо, ему тридцать два года. Умный и образованный по их меркам человек, ловкий дипломат. В скором времени к нему заедет наш разведчик Маннергейм, который путешествует по Китаю под видом шведского ученого-этнографа. Осведомитель, приставленный к далай-ламе Николаем Лыковым-Нефедьевым, должен передать через него отчет о своих наблюдениях.

Увлекшись разговором, аргын сообщил, что сам побывал в Тибете — вместе со своим начальником и другом. Удивительная страна! Перед тайным проникновением туда разведчики беседовали с Цыбиковым, бурятом на русской секретной службе. В 1899 году он первым проник в Лхасу. И прожил там под видом буддийского паломника два года. Цыбиков пронес с собой спрятанное в вещах оборудование для топографической съемки и фотоаппарат. Восемьсот восемьдесят восемь дней он вел скрытые наблюдения, фотографировал объекты через прорезь в молитвенной мельнице. И все это с риском для жизни, поскольку проникновение в Тибет иностранцев (не из Китая и Монголии) карается смертью. Советы Цыбикова очень помогли Николаю и Ботабаю.

— А хорошо, что мы передумали присоединять к себе Тибет, — сказал Ганиев. Сказал, как русский, отметил Алексей Николаевич.

— Почему хорошо? — спросил он.

— А зачем он нам? С тем, что есть, хлопот полон рот.

Ай да аргын! Умнее иных генералов.

— Но мы стали бы влиятельнее в Азии, — подначил сыщик.

— Отдав Тибет под русскую корону? Это мысль интригана Доржиева. Лама бурятского происхождения, он был одним из учителей юного Гьяцо, и тот сделал его министром финансов. Доржиев хотел играть большие роли. Ездил в Петербург, где встречался с Николаем Вторым. Красовался в Париже и Берлине, читал там лекции и вел богослужения. И тащил Россию в поводу к новой стычке с сильными противниками. Мы ведь не потому бросили Тибет, что расхотели стать влиятельнее. Вспомните: Россия проиграла войну Японии. Это привело к катастрофическому падению нашего престижа. Стало не до Тибета. А влияние Британии, наоборот, выросло.

Тут Ботабай рассмеялся:

— В том числе, знаете, почему? Умерла королева Виктория, и монархом стал Эдуард Седьмой. Мужчина! Прежде всех азиатов коробило, что могущественной Британией управляет баба. Это создавало англичанам много проблем. А теперь их не стало.

— Как ты думаешь, правильно, что мы замирились с островитянами?

— Правильно, — убежденно заявил Ганиев. — Худой мир лучше доброй ссоры — так у вас говорят? У нас, казахов, своя поговорка: чем хорошая тяжба, лучше плохое перемирие. Россия не должна воевать, это у нее не всегда получается, как выяснилось. В империи полно проблем, которые нужно решать, пока не поздно. В том числе и национальных. Помните наш спор в Семипалатинске?

— Помню. И до сих пор не знаю, кто из нас прав.

— Война опрокинет лодку, которую уже сейчас безмозгло раскачивает правительство, — с горечью констатировал аргын. — Я, все казахи — мы хотели бы жить в демократической России. И когда-нибудь так будет, не знаю только, доживу ли я до этого времени. Вы же видите, Алексей Николаевич, я честно служу империи. Сказать по правде, за копейки. Мне не хочется, чтобы в Семипалатинске хозяйничали китайцы или британцы. Но пора уже государю спохватиться. Его Величество смотрит на свои самодержавные права как на что-то незыблемое. Чушь! Или он изменится, или его выкинут прочь.

Разговор приобретал неприятный оборот для монархиста и бюрократа Лыкова. Но он не спорил, ему хотелось лучше понять человека, так близко стоящего к его сыну.

— Весь мир медленно, зигзагами, но движется в одну сторону, в сторону цивилизации и гражданских свобод. Куда денется Россия? Да никуда! И ей идти в ту же сторону. Или застрять на обочине. Почему до царя это не доходит? Ведь если он ляжет поперек арбы, его просто переедут. Арба двинется дальше, а он останется лежать… Будет бунт, революция, кровь. Или все изменится иным путем. Вы же умный человек. Лучше меня знаете: все мало-мальски успешные реформы в этой стране делались сверху. А снизу — Пугачев да ужасы девятьсот пятого года.

Собеседники не договорили — пора было возвращаться к фельдъегерям. По дороге Ботабай успел еще немного рассказать о контрразведывательных задачах организации номер двенадцать. Японцы свернули активные операции, но агентуру сохранили. Опыт войны научил их искать осведомителей среди людей разных национальностей. В 1904 году русское командование повесило подполковника Юкоку и капитана Оки. Их поймали в нашем тылу переодетыми в китайское платье и с динамитными патронами в сумках. Офицеры пытались взорвать телеграфную линию и полотно железной дороги, но были перехвачены. С тех пор разведка микадо больше не рисковала своими людьми. Теперь они вербуют местное приграничное население, которое постоянно ходит из Китая в Россию и обратно. Иногда нанимают и казахов. В северо-западной Монголии казахи занимают степную долину Черного Иртыша, северный скат хребтов Тарбатагая и Саура, а также южный скат Алтая. Отсюда русское командование получает сведения об активности секретных служб японцев — благодаря Ботабаю и его людям.

Формально шпионажем в Стране восходящего солнца занимается Второй отдел Генерального штаба. Но у него много полуофициальных помощников. Тайное националистическое «Общество Черного дракона», по сути дела, филиал разведки. Его отделения существуют во всех странах Восточной Азии. Для сбора информации они используют подконтрольную им сеть публичных домов. Сейчас у японских разведчиков новая идея: оседлать мусульманский сепаратизм. С этой целью капитан Котаро Ямаока, офицер Второго отдела, ведущий Россию, даже принял ислам! Ходят слухи, что он собирается в Мекку на хадж. Ямаока активно вербует в Синьцзяне агентуру среди единоверцев. Особенно поддаются татары, ярые фанатики. А их ведь так много в Семипалатинске и вообще в Русском Туркестане. Можно с высокой долей вероятности предположить, что провокацию с убийством Алкока готовили именно люди Катаро Ямаоки. Чтобы спасти Николая, надо искать выход на них.

Глава 16. Через Верный в Джаркент

Столица Семиречья поразила Лыкова обилием зелени. Какой контраст с «чертовой песочницей»! Город, словно огромный пирог, нарезали на ломти просторные улицы. Шестнадцать саженей[45] в ширину и до трех верст в длину! С востока и запада Верный обрамляли речки, из них брали воду для арыков и пускали по улицам. По ташкентской моде те были обсажены деревьями в два ряда. Сады вымахали настолько буйно, что областная столица казалась огромным парком. Из крон то там, то тут выглядывали крыши маленьких одноэтажных домиков. Лишь кое-где возвышались купола храмов и минареты мечетей. Каменных строений в три-четыре этажа не было видно вовсе. Алексей Николаевич поделился своими наблюдениями с фельдъегерями. Те пояснили, в чем дело. Оказалось, что первый губернатор Семиречья генерал Колпаковский чуть ли не силой заставлял обывателей разводить сады. Тех, кто ленился, он лично порол нагайкой… И вот результат! А одноэтажная застройка, скорее всего, была следствием землетрясений.

Алексей Николаевич не собирался долго задерживаться в Верном. Ему хотелось быстрее увидеть сына, быстрее начать дознание. Но ритуал требовал представиться начальнику губернии. Он остановился в «Российских номерах» рядом с магазином Общества потребителей. Ботабай сразу ушел встречаться с помощниками, сказав, что будет к вечеру. Коллежский советник вымылся в бане при номерах, отобедал и направился в дом губернатора. Как и полагалось, он находился на Губернаторской улице, в лучшей части города, напротив красивого кафедрального собора.

Однако генерал-лейтенанта Покотило на месте не оказалось — он уехал к начальству в Ташкент. Где-то в пути сыщик и губернатор разминулись. Делать нечего, Алексей Николаевич пошел к вице-губернатору Осташкину. Идти было недалеко, через две улицы, на Гоголевскую в областное правление. Верный положительно нравился питерцу: чистый, зеленый, веселый. Только улицы немощеные и распаренные от жары, покрытые толстым слоем пыли. Тротуары посыпаны дресвой[46], а перед богатыми домами выложены кирпичом-железняком. Но строений, поражающих взор, совсем не наблюдалось. Город выглядел как-то по-деревенски. Зато за спиной сыщика возвышалась невыразимо прекрасная гряда Заилийского Ала-Тау. Некоторые вершины белели снежными шапками, и это в такую жару. Алексей Николаевич беспрестанно оборачивался и любовался дивным пейзажем.

Действительный статский советник Осташкин оказался корпусным господином с крестьянской бородищей. Он принял Лыкова сразу, хотя никакими официальными полномочиями сыщик на этот раз не обладал.

— Мне телеграфировал генерал Рихтер, — начал администратор. — Вы здесь как частное лицо, но негласно выполняете поручение Военного министерства. Так?

— Так, Павел Петрович.

— А заодно вытаскиваете из передряги сына. Так?

— И это верно.

— Божеское дело, — констатировал вице-губернатор. — Что нужно от меня?

— Пока ничего. Счел долгом представиться по случаю прибытия в вашу губернию.

— Сразу видать воспитанного человека, — усмехнулся верненец. — А не тот ли вы Лыков, о котором мне много лет назад рассказывал правитель канцелярии Туркестанского генерал-губернатора Константин Александрович Нестеровский?

— Дело интендантов?[47] Да, я тот самый Лыков.

— Тогда я уверен, что у вас все получится. Если вопросов ко мне нет, то прощайте. В случае необходимости всегда к вашим услугам.

Вице-губернатор протянул сыщику крепкую руку, сжал так, что впору кричать.

— Один вопрос есть, Павел Петрович. Почему у вас весь город деревянный и одноэтажный? Я был в прошлом году в Семипалатинске, тот много скучнее, но гимназии там великолепные, что женская, что мужская. А у вас таких нет. Фельдъегеря предположили, что это из-за землетрясений.

— Они угадали. Когда Верный из военной крепости перелицевали в город, началось каменное строительство. О-го-го настроили! А потом в один недобрый день двадцать восьмого мая тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года все разрушилось. В одну минуту. Две тысячи кирпичных зданий и куча деревянных, скрепленных глиной, храмы, мечети, казармы — все. С тех пор у нас строят по специальным правилам. Пока Бог хранит: толчки бывают, но дома не падают.

Питерец вышел довольный. Гляди-ка, тут еще помнят его старые подвиги, совершенные много лет назад… Надо будет написать Яше, пусть порадуется. В 1894 году Лыков по семейным обстоятельствам вышел в отставку. И поехал с другом и управляющим Яаном Титусом в Ташкент, продавать лес из варнавинского имения на шпалы. А пришлось вместо коммерции взяться за револьвер…

Спешить коллежскому советнику было некуда, городок его пленил, и он отправился гулять. Обошел лучшую — восточную — часть Верного. Купил только-только поспевших яблок здешнего сорта столовка. Выпил водки в буфете Общественного собрания. Постоял на берегу какой-то речки (оказалась Малая Алматинка). И всласть налюбовался на Ала-Тау. Благодаря обилию зелени и журчащих арыков жара не чувствовалась. Приятно было после двух дней, проведенных в коляске, ходить по ровной земле и наблюдать хорошеньких дамочек.

Вечером вернулся озабоченный Ботабай. Он сообщил: в азиатских кварталах идет какое-то брожение. Агентура не может дать точных сведений, что происходит, но фанатики-исламисты оживились.

В Верном было два места, где правили муллы. Первое — Татарская слобода, разместившаяся к востоку от Малой Алматинской станицы, на правом берегу реки Казачки. Второе — западная половина города, знаменитые Кучегуры. Особенно пять улиц, которые так и назывались: Таранчинская, Джунгарская, Кашгарская, Киргизская и Сартовская. Инородцы проживали здесь плотно. Русской власти почитай, что не было; русских обывателей тоже. Полиция не совалась. И там и там было неспокойно, инородцы чего-то ожидали.

Алексей Николаевич не стал забивать себе голову, чего там ждут правоверные. Ему хотелось как можно скорее увидеть сына. Проведя ночь в гостинице, утром сыщик вновь отправился в путь. Ганиев ехал рядом на киргизке, иногда обгоняя коляску.

До встречи с Николкой оставалось проехать еще триста верст. Тракт оказался накатанным. Питерца поразила ухоженность земли: по обеим сторонам тянулись и тянулись поля. Пшеница, ячмень, овес, сорго, кукуруза, подсолнечник, бахчи, мак, просо, кормовые травы. И нигде не видно было и клочка ржи. Путь то и дело пересекали небольшие речки, стекавшие с гор. Лошади легко переходили их вброд. Местность была приветливо-зеленая, густо росли карагач, акация, пирамидальные тополя. Какой контраст с дорогой на Семипалатинск… Хребет Ала-Тау сопровождал сыщика по правую руку. Постепенно он понижался, потом ушел в сторону. Через пятьдесят верст пейзаж изменился. Посевы исчезли. Сколько видел глаз, везде лежала ровная, как стол, степь; при взгляде на нее на ум не шли никакие другие сравнения. Деревья исчезли, рос только кустарник. Лыков узнал саксаул и джусгун, но было и третье растение: невысокое, с узкими листьями и красивыми розовыми султанами. Ботабай сказал, что это гребенщик, а местные называют его дженгил. Лишь его цветки и радовали глаз путника. А так песок, выжженная бурая трава, да кое-где пятна солонцов. К полудню переправились по мосту через самую значительную в этих краях реку — Или. Лыков ее одобрил: ничего, почти как Клязьма. Заночевали путники на почтовой станции.

Двинулись в путь поутру, и сыщик увидел, что пейзаж вновь изменился. По сторонам теперь возвышались желто-зеленые барханы. Вдалеке маячили отроги гор, с виду много ниже Ала-Тау. Барханы тянулись долго, пока наконец коляска не въехала в лесистую местность. Ганиев радостно сообщил:

— Уже скоро!

На подступах к Джаркенту окрестности оживились. Опять пошли сплошные поля, на них работали таранчи. Лыков с удивлением увидел много рисовых посадок. По дороге сновали туземные арбы и иногда — русские телеги. Потом показалась речушка, тот самый Усек, на берегу которого, в разных местах, нашли тела лейтенанта Алкока и рядового Балашова. Наконец они влетели в город. Лошади, чувствуя конец пути, ходко промчались вдоль укрытых садами домов и встали на плацу. Измученный и запыленный Алексей Николаевич вылез и осмотрелся.

Он увидел город, похожий на Верный: с широкими длинными улицами, обсаженными по обеим сторонам пирамидальными тополями. Джаркент оказался вовсе не маленьким — двадцать пять тысяч населения, из которых русских меньше пяти тысяч, остальные — таранчи и дунгане. На три православных храма имелось семнадцать мечетей. Как и полагалось, город состоял из русской части, деревянной, и азиатской, саманной. В азиатской центром всего являлся базар. В русской — военный плац. Он со всех сторон был окружен казенными зданиями. Дом уездного начальника, присутственные места, казначейство, почтово-телеграфная контора, ряд торговых лавок, казармы с конюшнями. Несколько крепких частных домов, все с магазинами; тут жило местное купечество. Деревянные храмы. Офицерские дома с огородами. И барак под охраной часового, с зарешеченными окнами — гауптвахта, где томился Николка.

Но питерцу туда было пока нельзя, прежде следовало повидаться с начальником уезда. Он сбил пыль с дорожного костюма, расплатился с возницей, велев тому отвезти вещи на квартиру подпоручика Лыкова-Нефедьева. Умылся из поданной Ботабаем фляги. И шагнул в распахнутую настежь дверь.

В приемной его приветливо встретил письмоводитель:

— Господин Лыков? Вас ждут, прошу в кабинет.

Но оттуда уже вышел невысокий сухощавый подполковник в белом летнем кителе:

— А я слышу, коляска прибыла. Здравствуйте, Алексей Николаевич. Позвольте представиться: Геннадий Захарович Малахов. Начальник Джаркентского уезда. Мы тут вас очень ждем.

— Приехал, как только смог. Когда я увижусь с сыном?

— Вот расположитесь, поговорите с подполковником Штюрцваге. Насчет следствия. И сразу к нему. Препятствий никто чинить не будет. Николая Алексеевича мы все любим и уважаем. Несмотря на его молодые годы. Я понимаю: вам не терпится. Будем считать, что мы познакомились. Вечером жду вас на ужин. Часов в девять. Тогда и побеседуем.

Подполковник говорил короткими фразами, растягивая слова. Глаза у него были добрые, немного навыкате, а по левой щеке тянулся кривой сабельный шрам.

Коллежский советник поблагодарил и чуть не бегом направился к помощнику прокурора. Штюрцваге оказался вежливым и доброжелательным человеком. Он также уверил гостя, что не сомневается в невиновности Лыкова-Нефедьева. И приложит все силы, чтобы доказать это. Однако если сыщик ему поможет, то дело много выиграет…

Закончив с визитами, Алексей Николаевич помчался на гауптвахту. Часовой пропустил его, отдав честь по-ефрейторски. Служивого явно предупредили. Похоже, со свиданиями действительно проблем не будет, отметил Алексей Николаевич. В тихом городке, вдали от генералов и министров, все решалось по-семейному.

Начальник караула, унтер-офицер из стрелков, встретил питерца весьма предупредительно. Он сразу отвел его в конец коридора.

— Вот, здесь.

Лыков хотел толкнуть дверь, но унтер сделал предостерегающий жест:

— Постучите сначала.

— Думаешь, спит? Что еще делать под арестом…

— Нет, не поэтому. Там у их благородия барышня. Мало ли что.

— Барышня?

— Так точно. Невеста.

Вот это да! Лыков приободрился. Это, видимо, та самая Анастасия, о которой Чунеев рассказывал ему в Семипалатинске. Он попал в передрягу, сидит за решеткой. Решается вопрос, остаться ли ему в армии. И в эту трудную минуту она здесь. Хорошая новость.

Сыщик тактично постучал, выждал несколько секунд и вошел.

Сын, похудевший, но веселый, радостно бросился ему в объятия:

— Здравствуй, папа!

Отец обнял его за сильные плечи и долго не отпускал. Потом отступил на шаг:

— Здравствуй, узник замка Иф. Чего такой жизнерадостный?

— Так все хорошо. Ты приехал. И Настя здесь.

Лыков оглянулся на барышню, которая все это время молча стояла у окна. Какая красивая! Ростом чуть ниже Алексея Николаевича, стройная, с вьющимися русыми волосами и зелеными глазами. Кожа юная, нежная, с легким загаром. Ресницы как у царевны, а на щеке примостилась родинка, придающая лицу особенное обаяние. На барышне было летнее платье, на вид простое, но очаровательно воздушное.

Невеста, волнуясь, выдержала взгляд питерца и первая протянула ему руку:

— Анастасия Сергеевна Лоевская, друг вашего сына.

— Вижу, что друг, раз в такую минуту не бросили его, — ответил сыщик. — Очень рад. Очень!

Подпоручик напряженно наблюдал за сценой знакомства. И понял, что отец сходу одобрил его выбор. Успокоившись, Николай подошел к двери, высунул голову и распорядился насчет чая.

Все трое сели, Лыков продолжал рассматривать барышню и находил в ней все новые и новые достоинства. Она немного смущалась, но глядела открыто. Вся ее наружность нравилась Алексею Николаевичу. Встречаются люди, которые вызывают симпатию сразу и навсегда, во всех их чертах виден притягательный, милый характер. Их очень мало. Похоже, Анастасия была из таких.

Когда вестовой принес самовар, разговор завязался. Лыков спросил:

— Где вы остановились?

— Гостиниц в Джаркенте нет, только постоялые дворы, — ответила Лоевская. — Меня приютили в доме Малаховых. Они очень приветливые, я им благодарна.

— Тогда вечером увидимся у них, меня позвали к девяти часам в гости.

Сыщик продолжил расспросы:

— Вы ведь, кажется, туркестанка?

— Да, я тут родилась и никуда не выезжала. Ташкент, Ош, теперь Верный. Мой отец служит начальником Верненского уезда. Я настоящая туркестанка: и на коне скачу, и из винтовки хорошо стреляю.

Когда они напились чаю, гостья встала:

— Николай, вам с отцом надо поговорить. Я пойду. Загляну еще вечером, перед тем как повидаться с Алексеем Николаевичем у Геннадия Захаровича.

Сыщик под благовидным предлогом отвернулся. Но Анастасия Сергеевна вышла как-то слишком быстро. Неужели не поцеловались? И ведь не спросишь…

Когда сын с отцом остались наедине, Чунеев произнес:

— Ну, что скажешь?

— Нет слов. Признаться, не ожидал.

— А ты звал меня в столицы, — довольно улыбнулся Николай. — Там такую не встретишь. Они все здесь, где люди настоящие, а не мишурные. Я с ней счастлив.

— А когда предложение сделаешь?

Веселость с подпоручика сразу сдуло:

— Какая может быть сейчас женитьба? Надо сначала выйти отсюда.

После этого разговор зашел о деле.

— На кого ты думаешь? Снесарев подозревает англичан, Тришатный — японцев. А ты?

— Кто-то из них, согласен. Дать точный ответ пока не готов.

— Но почему не китайцы и не германцы?

Лыков-Нефедьев ответил, повторив аргументы своих коллег:

— Для китайцев слишком сложная операция. Ведь те люди знали, что у меня с Алкоком конфликт. Проследили, заманили, убрали свидетелей. Планосообразность высочайшего уровня. Тут секретная служба посерьезнее, чем есть у Сы-хай.

— Что за тарабумбия?

— Сы-хай переводится как «Четыре моря», это одно из самоназваний Китая. Отголосок древнего представления о том, что Китай — пуп мира и со всех сторон окружен морями. А знаешь, как они императора называют? Би-ся. «Тот, под ногой у которого все».

— Давай о деле говорить, — хмуро прервал сына отец. — Германцы разве дураки?

— Нет, они мастера. Но тут у них нет, как говорят на флоте, базы. Ближайшее место их присутствия — это Циндао, порт в Шаньдуне на берегу Желтого моря. Там стоит Восточно-Азиатская крейсерская эскадра германцев. Имеются и разведчики, конечно. Но досюда далековато.

— Циндао? А ведь там Буффаленок начинал свою карьеру рейхс-коммерсанта.

Сын невольно улыбнулся:

— Федор… Как он? Столько лет в чужой личине…

— Спросишь у брата, когда приедешь с невестой в Петербург, как обещал.

— Что, Павел с ним общается?

— Да, Федор у Брюшкина на связи.

Лыковы надолго замолчали, каждый вспоминал Ратманова-младшего. Потом папаша спохватился:

— А другие немцы есть в Западном Китае?

— Мало, и мы за ними приглядываем, — пояснил сын. — Сейчас в Кашгарии копают землю сразу две экспедиции: Грюнведеля и фон Ле Кока. Они настоящие ученые-археологи, мы проверили. Заезжали ихтиолог из Вены и астрономы из Гамбурга. Прошлой весной охотился герцог Баварский. Не похоже, чтобы эти люди могли за столь короткое время создать на русской территории дееспособную шпионскую сеть.

— А немцы, проживающие здесь? — не унимался Лыков. — Говорят, что отделения «Зингера» напичканы агентами.

— Есть такое. Но в наших краях живут в основном кочевники, им швейные машинки не продашь, — рассмеялся подпоручик. — Кто еще у тебя на подозрении? В Семипалатинске, например, всего два немца: владелец колбасного заведения Онезорге и заведующий областной психиатрической лечебницей фон цур Мюллен. Кого выбираешь в резиденты: колбасника или эскулапа?

— Смешно ему, — рассердился коллежский советник. — Я за пять тысяч верст примчался на выручку, бросил все дела. Там убийцы без меня распоясались совсем, а он хиханьки да хахоньки.

Тут дверь без стука распахнулась, и вошел старый знакомый сыщика, семипалатинский полицмейстер Забабахин.

— Алексей Николаевич! Рад вновь вас увидеть.

— Кузьма Павлович? А вы как здесь оказались?

— Да привез вашему арестанту очередной отчет.

Николай пояснил:

— Мы работаем с подъесаулом душа в душу, как раньше с Присыпиным. Он караулит Семипалатинск и вполне справляется.

— Раз так, то продолжим наши рассуждения втроем, — предложил сыщик.

Они опять вернулись к вопросу о том, кто подставил подпоручика. Забабахин, как только понял, о чем речь, сразу заявил:

— Англичане, сукины дети! Их гнилая натура, сразу видать.

— Что, и своего убили для пользы дела? — съязвил питерец.

— Запросто. Николай Алексеевич мне рассказывал: там есть которые за силовые решения и которые за то, чтобы с Россией договариваться…

— Форвардисты и инактивисты? — догадался сыщик.

— Точно так. Вот первые, видя, что наши правительства хотят дружить, и пошли на провокацию. Хотите, докажу?

— А попробуйте, — заинтересовался Алексей Николаевич.

— Это же очевидно. Начальство Алкока было осведомлено, что у него ссора с подпоручиком Лыковым-Нефедьевым. Помните? В Кашгаре лейтенант вручил ему форменный картель, но его срочно отозвали в Индию. И дуэль тогда не состоялась. Отчего же? Оттого, что британцам казалось невыгодно в тот момент провоцировать скандал. А тут забияку неожиданно отпускают в российские пределы. Будто бы для того, чтобы изучить наши водяные сооружения. С чего вдруг начальство перестало бояться за своего офицера? Оно ведь знало, что Лыков-Нефедьев находится в Джаркенте. И что картель сохранил силу. Однако спокойно отпустило… Ну? Ясно, что генералы готовили смерть лейтенантика, она стала им нужна!

Это была правдоподобная версия, о которой Лыков не подумал. Отчего нет? Наши генералы тоже недовольны соглашением, подписанным в прошлом году. Считают, что Извольский пошел на слишком большие уступки Альбиону. Любители повоевать есть в обеих странах. Это же ордена, новые чины и наградные. Убить ради политической выгоды своего субалтерн-офицера? Не то чтобы запросто, но в принципе исключать нельзя. Вон у Доггер-банки подставили же бритты своих рыбаков под русские корабельные орудия. И потом, Забабахин прав: почему начальство направило в Джаркент именно того человека, который был связан картелем с русским офицером? Других любителей гидротехники не нашлось?

Так они рассуждали какое-то время, пока к ним не присоединился четвертый — Ботабай Ганиев. Он вбежал, пожал руку подъесаулу и огорошил всех:

— Есть важная информация.

Забабахин поморщился:

— Опять ты это нехорошее слово ввернул. Скажи по-русски: сведения.

Но Лыков-Нефедьев его урезонил:

— Кузьма, не цепляйся к пустякам. Говори, Бота.

Аргын сел сбоку и сообщил:

— Я завербовал арестанта в тюремном замке. И он донес про таранчу Галыпжана Токоева. Тот отбывает двухнедельное заключение за драку. Человек пустой и недалекий, но почему-то всегда при деньгах.

— И что? — возмущенно перебил его полицмейстер. — У меня таких полтюрьмы. И вся эта сволочь при деньгах, тогда как я перебиваюсь с рубля на копеечку.

Ганиев дал ему выговориться и невозмутимо продолжил:

— Вчера Токоев проболтался, что недавно следил в Джаркенте за инглизом. Получил за это десять серебряных рублей. Ну и сами рассудите: много ли здесь бывает англичан?

— Вот это новость! — воскликнул Забабахин и вскочил, схватив фуражку: — Поехали в тюрьму.

— Езжайте, а потом с новостями ко мне, — попросил Лыков-Нефедьев. — Очень важная информация. То есть сведения.

Коллежский советник с подъесаулом помчались в тюремный замок. Тот находился на краю русского Джаркента. Замок был выстроен из дерева, его окружал кирпичный забор.

Перед воротами питерец вынул свой полицейский билет и показал стражнику. Тот без раздумий нажал кнопку воздушного звонка. Вышел дядька в черной форме с красными шнурами.

— Кто такие будете, господа?

— Чиновник особых поручений Департамента полиции коллежский советник Лыков и семипалатинский полицмейстер подъесаул Забабахин. Ведем дознание в интересах Военного министерства. Срочно проведите нас к смотрителю.

Тон у питерца был такой, что подворотный[48] сразу подтянулся. Через минуту гостей уже принял смотритель по фамилии Живоложнов.

— Ежели вы по поводу головчатого лука, так я все исправил и отослал в канцелярию.

— Какой лук, какая канцелярия? — удивился Алексей Николаевич.

— А в отчете писарь лишнюю цифру приписал. А именно ноль.

— И?

— Вот и получилось четыреста пудов головчатого лука. Которые будто бы вырастили на тюремном огороде, — заискивающе пояснил Живоложнов. — Огород у нас и в самом деле знатный, ни в одной тюрьме Семиреченской области такого нету. Даже сельдерей с брюссельской капустой вызревают! Про редьку с картошкой уж не говорю.

— Нет, мы по другому делу, по секретному. Нам требуется срочно допросить одного из арестантов, Галыпжана Токоева.

— Из третьей камеры? Сию же секунду вызову. Писаря дам. А после, господа, разрешите угостить вас нашими овощами?

— Писаря не надо, а то опять что-нибудь наврет, — отказался Лыков. — Насчет овощей подумаем. Если время позволит.

Вскоре Алексей Николаевич уже сидел в допросной и рассматривал стоявшего перед ним инородца. С виду и правда недалекий, в драном бешмете и выцветших шелбарах[49], тот настороженно глядел на начальников.

— По-русски говоришь?

— Да.

— Ты Галыпжан Токоев, мещанин города Джаркента?

— Да.

— Расскажи, как ты следил за инглизом.

— Не понимай, — упрямо ответил таранча.

— Укатаю в Сибирь, — пригрозил сыщик.

— Я прокурору писать буду. Нет такого, чтобы за пустяк Сибирь давать.

— Погодите, — остановил Лыкова полицмейстер. — Позвольте мне попробовать. Я этот народ знаю, они только с виду дураки, а так хитрые.

— Ну попробуйте.

Подъесаул подошел к арестанту и спросил дружелюбно:

— Что ты хочешь? За правду.

— Патент хочу.

— Какой патент?

— На торговлю. Хочу кумысню открыть. А начальник Малахов не дает.

— Почему не дает?

— Говорит, я порочного поведения. А я добрый мусульманин!

Лыков догадался, в чем дело, и включился в разговор:

— Ты хочешь торговое свидетельство?

— Да.

— Их пять разрядов. Тебе какой надо?

— А Малахов? — недоверчиво спросил таранча. — Обмануть меня решил? Он тут главный. Ты же не главнее?

— Нет, однако он не откажет мне в просьбе.

— Почему?

— Потому что я приехал из самого Петербурга. Ну? Говори, не бойся.

Петербург произвел на инородца впечатление, и он пояснил:

— Четвертый разряд хочу, с подачей питий и кушаний на вынос. Без крепких напитков.

— Будет тебе торговое свидетельство четвертого разряда. Теперь рассказывай.

Галыпжан сразу поверил солидному господину и начал признаваться. По его словам, нанял его кашкарлык[50] из Верного по имени Тайчик. Богатый торговец, занимается салом и кожами. А еще продает в Китай золотую монету. Тайчик попросил незаметно проследить за одним инглизом, который приехал в Джаркент. Сказал, что тот пробирается в Верный, хочет договориться с другим купцом. Чтобы перевести закупки на себя, а Тайчика оставить с носом. И обещал за три дня десять серебряных рублей. Галыпжан охотно согласился и отработал честно. Водил инглиза и по городу, и за городом, на речке. Обо всем рассказывал нанимателю.

— Как фамилия Тайчика? — поинтересовался Кузьма Павлович.

Но таранча лишь пожал плечами:

— Не знай. Он часто сюда приезжает, кожи покупает, да.

Питерец спросил о другом:

— С кем встречался англичанин?

— С офицером, письма передавал.

— Как выглядел тот офицер?

— Высокий, усатый, при нем клыч[51].

— М-да. А сколько у него звездочек было на погоне?

Таранча подумал и показал четыре пальца.

Забабахин обрадовался:

— Это штабс-капитан Рамбус, товарищ Николая. Через его посредство противники обменивались письмами. Рамбус должен был стать секундантом англичанина.

— Понятно, — кивнул сыщик и обратился к арестанту: — Еще с кем?

— Был другой инглиз, он уехал раньше.

— Капитан Уотчер, — констатировал казак. — Отбыл в Верный за день до несчастья с Алкоком. Мы его уже допросили. Эй, а кого еще видал?

— Хозяин той харчевни, в которой инглиз кушал, — стал вспоминать таранча. — Постоялый двор, так называется? С ним еще говорил. В мечеть ходил, смотрел, там с мулла говорил.

— Какую мечеть? — вцепился сыщик. — Он с муллой встречался? А бумаги передавал?

— Мечеть китайская, красивая. Бумаги не передавал.

Забабахин и тут нашел, что объяснить:

— В Джаркенте выстроена необычная мечеть: из памирской сосны и без единого гвоздя. А украшена по-китайски. Во как! Строитель потому что был китаец. Рассказывают, что, когда он вернулся домой, его казнили.

— За что?

— За то, что выстроил такую красоту не в Китае, а за пределами. Врут, наверное…

Больше ничего ценного таранча сообщить не смог. Лыков записал его показания, тот скрепил их закорючкой. Подъесаул тоже расписался сбоку.

— Смотри не обмани меня, — обратился на прощание к сыщику Токоев. — Четвертый разряд!

И добавил глубокомысленно:

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику.

Когда полицейские вышли из тюрьмы, Забабахин чуть не пел от радости.

— Считайте, Алексей Николаевич, что мы уже наполовину обелили вашего сына.

— Ой ли? — скептически ответил сыщик. — Туземный человек видел офицера с усами. И что с того?

— Как что? Не стал бы подпоручик Лыков-Нефедьев следить за собственным товарищем. Которого сам же избрал в секунданты. Это враги следили. Потом, у нас теперь есть этот… Тайчик. Идемте сразу к подполковнику Малахову. Надо отбить телеграмму в Верный, пусть негласно наведут справку о торговце.

Так они и поступили. Заглянули к уездному начальнику, там Алексей Николаевич зашифровал текст кодом МВД для вице-губернатора Осташкина: есть русскоподданный кашгарец по имени Тайчик, торгует скотским салом и кожами, часто бывает в Джаркенте, просьба установить личность и местопребывание.

Закончив с шифром, питерец попросил у Малахова торговое свидетельство для Галыпжана Токоева. Тот возмутился:

— Этому прощелыге? Он же то подерется, то украдет чего-нибудь. Какое ему свидетельство?

— Четвертого разряда.

— Я не шучу, Алексей Николаевич.

— Я тоже, Геннадий Захарович. Мне пришлось дать обещание. Дело было так…

Коллежский советник рассказал подполковнику о договоре с таранчей и важности полученных от него сведений. А также привел последнюю фразу арестанта.

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику? — повторил Малахов. — Ну, раз вы обещали, тогда другое дело. Ему еще неделю сидеть. Когда выйдет, пусть приходит ко мне. Будет ему кумысня.

Повеселевший Лыков отправился на телеграф, потом зашел в тюрьму, вызвал Токоева и передал ему слова уездного начальника. После этого вернулся на гауптвахту, где обнаружил Николку в обществе Ганиева, подполковника Штюрцваге и незнакомого штабс-капитана. С усами и при шашке. Это оказался тот самый Рамбус, который назначался на роль секунданта в несостоявшейся дуэли.

Штабс-капитан представился. Адъютант Третьего Западно-Сибирского стрелкового батальона, квартировавшего в Джаркенте, он был товарищем Николки и приятным в общении человеком. Сыщик сообщил компании новости из тюрьмы. Вместе они решили, что завтра утром Лыков с аргыном выезжают обратно в Верный искать Тайчика.

Закончив дела, Алексей Николаевич отправился на квартиру к Малахову ужинать.

Геннадий Захарович, как выяснилось, решил удивить гостя и велел жене приготовить блюда таранчинской кухни. Они оказались любопытными и довольно вкусными. Питерец сначала умял суйру-лагман из мелко порезанной говядины, потом гуйру-лагман с большими кусками мяса, и закончил хошаном — мантами, которые сперва жарят, а потом еще отваривают на пару. Если бы не водка, съесть столько ему бы не удалось. Анастасия Сергеевна налегала на пирожки. Питерцу понравился аткен-чай — с молоком, солью и каймаком. Лихой Забабахин помог управиться с крепкими напитками и сдобрил их самоваром русского чая. Весь вечер он вел себя на удивление тактично и большей частью помалкивал.

Узнав, что Лыков утром уезжает в Верный, барышня сказала:

— Возьмите, пожалуйста, меня с собой. Папа один скучает, мне пора его навестить.

Лыков хотел спросить, почему отец один, но не решился. Мало ли какие там обстоятельства. Но Анастасия поняла его мысли и пояснила, не дожидаясь вопроса:

— Мама умерла четыре года назад от бугорчатки легких. Папе тяжело. Если бы не служба, не знаю, что бы с ним стало.

Помолчала и добавила:

— Когда я выйду замуж и уеду, ему будет совсем грустно…

Глава 17. Снова кровь

Лыков ночевал в офицерском домике, в комнате сына. Ботабай разбудил его, когда было еще темно. Они поели холодного мяса и отправились на конюшню. Вскоре подошла Анастасия Лоевская, в дорожном платье, с зонтиком и небольшим баулом.

У Лыкова было нехорошее предчувствие. Триста верст по военно-почтовому тракту. Барантачей нет, граница относительно далеко. Что может случиться? Но на душе кошки скребли.

Сыщик отвел аргына в сторону и спросил:

— Ты взял оружие?

— У меня есть браунинг.

— У меня тоже, но это не годится. Принеси две винтовки с подсумками.

Ботабай посмотрел на питерца с недоумением, потом тряхнул головой:

— Слушаюсь.

Он ушел в арсенал и вернулся оттуда с магазинками Мосина и патронами. Пристроил их на дно брички, сам сел на облучок. Барышня удивленно покосилась на оружие, но промолчала. У нее на глазах Лыков переложил из чемодана в карман армейский перевязочный пакет.

Вперед выдвинулся джигит из команды Ганиева по имени Жума. Бричка тронулась следом, держа дистанцию в сто саженей. Они покинули безлюдный в столь ранний час город. Где-то на окраине мычали коровы, пастух собирал стадо. В темноте дорога едва угадывалась. Когда рассвело, бричка и всадник уже уехали далеко. Солнце палило, Лоевская пряталась под зонтиком. Ботабай правил, меланхолично жуя окатыши курта[52]. Беспокойство Лыкова нарастало. Когда он увидел впереди барханы, то велел аргыну остановиться и подозвать Жуму.

— Если на нас нападут, то именно в барханах, — сказал сыщик. — Прикажи джигиту сойти с дороги. Пусть держит путь по гребням, переходя с одной стороны на другую, и смотрит внимательно.

Теперь они ехали медленно, не спуская глаз с Жумы. Вдруг, когда экипаж углубился в барханы на версту, джигит резко повернул коня. Тут же раздались выстрелы, и он полетел с седла. По тому, как Жума упал, сыщик понял, что он убит наповал.

Алексей Николаевич выпрыгнул из дрожек и потянул за собой Лоевскую, приказав:

— Быстро вниз!

Та не думала ни секунды: подобрала юбку и ловко нырнула под экипаж. Мужчины схватили винтовки с подсумками и распластались на дороге. Только они это сделали, как рядом стали бить пули.

— Держи левую сторону, а я правую!

Аргын кивнул и тут же в кого-то выстрелил. Лыков смотрел во все глаза, но противник не показывался. Вдруг над барханом поднялась папаха. До врага было меньше пятидесяти саженей. Бах! Бах! От волнения сыщик дважды промазал. Еще и оружие было незнакомое. Он взял себя в руки, навел мушку под папаху, мягко надавил на спуск. Голова исчезла.

Тут рядом раздался стон. Лыков обернулся и увидел, что Ганиев ранен. Он извивался, держась за левый бок. Черт, там же сердце… Питерец перекатился, вытащил пакет, задрал аргыну бешмет с рубахой и стал быстро перевязывать рану. Винтовку пришлось на время отложить. Он затягивал бинты и кожей чувствовал, что сейчас подстрелят и его. Совсем рядом из-за бархана поднялся туземец и навел карабин. Лыков наклонился над раненым, стараясь закрыть его собой. Но позади грохнуло, и противник сполз по песку головой вниз. Алексей Николаевич обернулся. Анастасия лежала рядом и держала в руках дымившуюся магазинку Боты. Лицо ее исказила гримаса, которую тут же сменила складка между бровями. Барышня была не рада, что убила человека, но и без боя сдаваться не собиралась…

Нападавшие притихли. Как минимум двоих они уже потеряли. Сколько еще осталось? Кажется, пятеро. Бандиты окружили дрожки с двух сторон. Обе лошади убиты, пули ложатся все ближе. Что делать? Один стрелок ранен, другой — юная барышня. Шансов против пятерых головорезов никаких. Ладно, если убьют их с Ботой, но они и ее в живых не оставят, понял Лыков. У сыщика потемнело в глазах от злости. Николка и Настя любят друг друга! Что же им теперь, и детей своих не понянчить? А вот вам! Коллежский советник вспомнил молодость и двумя пулями сбил подряд двоих бандитов. Остальные опять затаились.

Анастасия умелым движением вынула пустую пачку и вставила новую. Действительно туркестанка.

— Смотри направо. Поняла?

— Да.

Барышня шустро развернулась и взяла на прицел свой фланг. Юбка ее при этом задралась до колен, и Лыков увидел перед своим носом красивые девичьи ноги в нитяных чулках. Во дела… Но им обоим было не до приличий. Лоевская дослала патрон и выстрелила, почти не целясь. За барханом выругались. Питерец увидел движение у себя и тоже жахнул. И этого оказалось достаточно. Все стихло, больше в них не стреляли. Воспользовавшись паузой, Алексей Николаевич наложил аргыну на пропитанные кровью бинты новую повязку.

Ботабай был в сознании и прислушивался.

— Неужели ушли? — спросил он шепотом.

— Сейчас выясним. Настасья!

— Я здесь, — барышня обернулась к сыщику.

— Смотри на обе стороны. Я сползаю, проверю.

Минут десять ушло у Лыкова на разведку. Он обежал, прикрываясь кустами, все вокруг. Нашел три трупа и одного тяжелораненого. Бандит смотрел на русского с ненавистью и шипел, а потом умер. Живых не было.

Алексей Николаевич, не таясь, вернулся к дрожкам. Лоевская сидела, прислонясь к колесу. В одной руке она сжимала винтовку, другой придерживала Ботабая. Того бил озноб, но он был в сознании.

— Что там? — спросил аргын.

— Ушли. Я нашел лощину, где они прятали лошадей. Получили отпор и сбежали.

— Что теперь?

— Ты истекаешь кровью, тебе надо в госпиталь. Ближайший — в Джаркенте. Нужно возвращаться.

— Как? — задала резонный вопрос Анастасия. — Наши лошади убиты.

Вдруг лицо ее исказилось.

— Алексей Николаевич, подержите, пожалуйста, Ботабая Аламановича. Когда он сидит, кровь меньше течет. Мне надо…

Тут барышню вырвало прямо на дорогу. Сыщик отдал ей свой носовой платок и принял аргына.

— Ты как?

— Холодно… Это она оттого, что человек убила… А так смелая…

— Держись, сейчас что-нибудь придумаем.

Но придумывать, по счастью, не пришлось. На дороге показалась тройка земской гоньбы. Она на всех парах летела в Джаркент. Увидев расстрелянные дрожки, путники остановились. Им быстро объяснили, что произошло. В тарантас погрузили раненого и барышню, и он рванул дальше. Лыков с винтовкой остался караулить экипаж.

Он оказался в городе, из которого только что уехал, через пять часов. Первым делом сыщик навестил Ботабая. Военный лекарь сказал ему, что угрозы для жизни разведчика нет. Тот потерял много крови, но сама рана чистая, важных органов пуля не задела. Месяц полежит человек на койке, а потом снова можно в бой.

Из лазарета Алексей Николаевич направился к сыну. И нашел его вместе с Анастасией. Та сидела бледная и тихая, но в целом держалась хорошо. Чуть не погибла, застрелила человека. Питерец утешил ее:

— Ну, амазонка-туркестанка, жалко, Чунеев тебя в тот момент не видел.

— Это когда меня стошнило на дорогу?

— Нет, когда ты сменила раненого и вступила вместо него в бой.

Помолчав, коллежский советник добавил:

— Скажем прямо, нам повезло. Но лишь потому, что мы дали им отпор.

Вечером Лыков, Забабахин и Малахов изучали трупы погибших барантачей.

— Никогда их не видел, — констатировал начальник уезда. — Это пришлые.

— По виду дунгане, — предположил полицмейстер. — Хотя… Черт их разберет.

Ночь Алексей Николаевич провел в полубреду, ему снились кошмары. Будто бы Настя с Николкой отбиваются от полчищ врагов. Он пытается им помочь, а они его прогоняют, говорят: ты уже старый, отдохни, мы сами как-нибудь…

Утром сыщик пришел в присутственные места с красными, как у пропойцы, глазами. Геннадий Захарович выглядел не лучше. Он протянул гостю бланк телеграммы.

— Читайте. Только что пришла.

Осташкин сообщал, что ночью на клеверах нашли тело купца Тайчика Айчувакова. По всем признакам, это был тот самый кашгарец, личность и местопребывание которого Лыков просил установить.

— Что такое «на клеверах»? — спросил коллежский советник у подполковника.

— Местность на окраине Верного. Между Татарской слободой и Казенным садом. Пойма двух соседствующих речек, Алматинки и Казачки. Раньше там были выпасы. А в последнее время начали строить дома.

— Мне надо туда.

— Выезжайте немедля. Дам десять семиреков[53]. Анастасию Сергеевну прихватите.

— Через час буду с вещами на плацу.

Лыков побежал к сыну и рассказал ему новость. Тот был поражен.

— Быстро сработали.

— Но как они узнали? — развел руками питерец. — Ведь сведения, полученные от Токоева, держались в секрете.

— Что знают двое, то знает свинья, — привел старую поговорку подпоручик. — Кто был осведомлен?

— Ты, я, Малахов, Рамбус, Штюрцваге, Ганиев и Забабахин. Семеро.

— Ты на кого грешишь? — спросил сын.

— Да ни на кого! Все свои, надежные. Разве только подъесаул?

— Папа! Он тебе жизнь спас! Ты забыл?

— Тогда Рамбус.

— Ни за что! Он порядочный.

— А Штюрцваге?

— Вроде тоже…

— И кто же предатель, черт раздери? Телеграфисты? Я закодировал экспресс. Остается только одно: измена в Верном, в окружении вице-губернатора. Чиновники канцелярии расшифровали текст, он повалялся на столах, дошел до полицейского управления, где его увидели еще десятки людей…

— А в тюремном замке не могло случиться утечки?

— Маловероятно. Протокол допроса я забрал с собой, никому из администрации не показывал. Писал его сам. Разве что глупый таранча разболтал в камере. Но как оттуда дошло до здешнего резидента? За одну ночь!

— Теоретически такое возможно, — возразил подпоручик.

— Возможно. И мне хотелось бы подозревать чужих, а не своих. Но следует изучить все версии.

— Самая правдоподобная та, что изменник в Верном.

— Да. Надо искать концы там. А ты сиди, жди, пока я разберусь. Жалко Ботабая, он не сможет теперь помочь в дознании. Где остальные? Где Сабит Шарипов, Даулет Беккожин? Мне нужны помощники, знающие Верный.

— Сабит будет здесь вечером, я вызвал его из Семипалатинска. Дождись, завтра уедете вместе. И Настю отвезете к отцу.

— Как она? — осторожно спросил Лыков.

— Неплохо после такого переплета. Ведь вас едва не убили. А Жуму наповал… Но как ты догадался?

— О чем?

— Что надо взять винтовки. Что засада в барханах. Я так не умею.

Алексей Николаевич задумался:

— Бог знает… Лишь иногда бывает предчувствие. Много раз ничего такого не случалось, и я попадал в передрягу.

Он встал:

— Значит, жду вечера? Хорошо. Будет время проверить одну версию.

— Какую?

— А сам не догадываешься? Вдруг сигнал устранить Тайчика все-таки пошел отсюда? Он мог дойти до исполнителя в Верном только одним путем — по телеграфу. Хочу посмотреть исходящие депеши.

Коллежский советник предупредил Малахова, что его отъезд откладывается до завтра. Сообщил об этом Анастасии, которая сидела на своем бауле. И отправился в почтово-телеграфную контору.

Там сначала у сыщика вышел инцидент с начальником. Тот глянул в полицейский билет и отказал в доступе к корреспонденции. Причем в вызывающем тоне. Лыков неоднократно встречался с подобным и уже знал, как себя вести. Он вынул из кармана записную книжку и «регуляр»[54], свинтил колпачок, занес перо и спросил «полицейским» голосом:

— Как фамилия?

— Для чего вам моя фамилия? — продолжил ерепениться почтовик.

— Чтобы со службы выгнать. Туркестанский край с тысяча восемьсот девяносто второго года на положении усиленной охраны.

— И что с того?

— Губернатор своей властью может заменить любое должностное лицо, противящееся исполнению распоряжений.

На лице либерала мелькнуло сомнение. Питерец продолжил тем же ледяным тоном:

— Чиновник особых поручений Департамента полиции требует выемки телеграмм, необходимой для поимки важных государственных преступников. А какой-то там… препятствует.

И рявкнул на всю контору:

— Как фамилия?!

Через минуту он уже разбирал копии. За вчерашний день из Джаркента в Верный ушло восемьдесят шесть депеш. Нужная Лыкову оказалась отправлена утром, одной из первых. Она была адресована предъявителю десятирублевого билета за номером РГ 171868. Текст гласил: «СРОЧНО ОТОЗВАТЬ ДОВЕРЕННОСТЬ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ДРОБЬ ТРИ». Подписи не было.

Алексей Николаевич расспросил телеграфиста, принявшего экспресс, но тот не смог вспомнить отправителя.

— Помилуйте, ведь их сотни через мои руки проходит. И вчера было, не сегодня. Помню лишь, что отсылал какой-то таранча. Они все на одно лицо.

Лыков забрал копию и ушел. Он не стал говорить о находке никому, даже сыну. Зато теперь сыщик знал: предатель здесь, в его окружении. Другие пусть пока думают, что в областном городе…

Глава 18. Верненский сыск

До отъезда коллежский советник успел еще раз прогуляться по Джаркенту, в том числе по самой интересной его части — азиатской. Обошел огромный Таранчинский базар и караван-сарай, осмотрел снаружи знаменитую мечеть. Зрелище и в самом деле было диковинное: минареты в виде китайских пагод, яркие краски, необычные детали. Русского даже пустили во внутренний двор, окруженный крытой галереей.

Лыков вновь поразился размаху города. Три широченных проспекта пересекали его с севера на юг, начинаясь от Головного арыка. Длина проспектов превышала четыре версты. Под прямыми углами их пересекали более узкие улицы. Обширные площади в русской части — Лесная, Сенная и Конная — делали Джаркент еще просторнее. Как в Верном и Ташкенте, улицы были обсажены пирамидальными тополями в два ряда, за ними журчали узкие арыки. Поверх заборов виднелись плети винограда, купы хурмы, шелковицы и абрикосов. Хотя городу исполнилось уже двадцать четыре года, ни одна из его улиц до сих пор не имела названия.

Ранним утром та же бричка повезла Алексея Николаевича и Анастасию в областной город. Правил на этот раз Шарипов, и в конвое шло отделение казаков. Сыщик из интереса пересчитал пулевые отметины на стенках — семь штук. Лоевская зябко повела плечами и отвернулась, не сказала ни слова.

До Верного они добрались благополучно. Завезли барышню домой, в здание уездной управы. Лыков не упустил случая и познакомился с ее отцом. Возможно, им скоро предстоит породниться… Точнее, дай Бог им породниться, мысленно поправил себя сыщик, пожимая руку седовласому полковнику типичной туркестанской наружности. Орденов у Лоевского было больше, чем у питерца.

Сергей Дмитриевич уже знал, что его единственная дочь чуть не погибла. Что один из ее спутников убит, а второй тяжело ранен. И что спаслась она лишь благодаря смелости и хладнокровию Лыкова. Он принялся благодарить гостя. Тот в ответ рассказал, как Анастасия Сергеевна отважно себя вела и даже застрелила одного из нападавших. Лоевский растрогался:

— Настоящая урючница![55] Это она в мать. Та была огонь, ничего не боялась. Однажды на дороге из Оша в Узгент вместе со мной отбивалась от барантачей.

Сыщик спешил заняться дознанием, но самое главное он сказать успел:

— Сергей Дмитриевич, рад с вами познакомиться. И счел бы за честь и был бы счастлив стать вашим сватом.

Барышня покраснела и напряглась. Неужели здесь этот вопрос еще не решен? Лыков уже выругал себя за то, что поторопился. Но полковник, помолчав, ответил:

— Я с большим уважением и симпатией отношусь к Николаю Алексеевичу. А теперь увидел, откуда взялись его черты, его достоинства, из какого корня. Давайте поторопим наших дорогих детей. Давайте сделаем первый шаг за них. Извините за прямоту — внуков хочется.

Два седовласых человека обнялись и трижды, по-русски, расцеловались. Отец повернулся к дочери:

— Анастасия, ты не против, если я объявлю о помолвке? Немедленно, сегодня, сию секунду.

— Ах, папенька! — ответила барышня и кинулась ему на шею. У пуленепробиваемого сыщика запершило в горле, и он откланялся.

Следующая встреча, с вице-губернатором Осташкиным, была трудной. Павел Петрович и слышать не хотел о том, что утечка секретных сведений произошла из его канцелярии.

— Это вы там в Джаркенте раструбили, мои подчиненные не могли такого сделать! — кричал он на гостя. Тот знал, что это правда. Но в интересах дела требовалось, чтобы резидент думал, что скрыл следы. Поэтому питерец повел себя примирительно.

— Павел Петрович, исключать нельзя ничего. Прошу вас провести негласное расследование: каким путем следовала моя телеграмма, кто ее видел… Хорошо? А еще дайте мне начальника вашего сыскного отделения. Будем вместе дознавать смерть купца-шпиона, может, выйдем на след организации с этой стороны.

Вице-губернатор дернул секретаря и приказал вызвать Поротикова. Потом пояснил коллежскому советнику:

— Телефона в Верном нет, придется обождать. Сыскного отделения тоже нет. И настоящего полицмейстера нет! Капитан Богаевский ускакал на освободившуюся должность Лепсинского уездного начальника. Там жалование выше. Заместитель капитана, коллежский асессор Хахалев спал и видел, как бы ему вернуться в участковые приставы. Вот, нашли хорунжего Поротикова из Второго Сибирского казачьего полка. Приказом военного губернатора он неделю назад назначен временно исправляющим должность верненского полицмейстера. В дела еще не вошел, и вообще… Казак, одним словом.

— Ну и что, если казак? — осадил вице-губернатора Лыков. — Вон в Семипалатинске полицмейстером тоже казак. И фамилия под стать вашему: Забабахин. А вполне справляется.

— Да? Ну, посмотрим.

— Значит, мне придется вести дознание с человеком, который занял должность неделю назад, — констатировал сыщик. — И на временных основаниях.

— Увы, — развел руками Осташкин. — Других не имеем.

— А есть в верненской полиции способный к сыску человек? Обычно такой находится. И даже если нет сыскной части, ему неформально поручают вести важнейшие дознания.

— Есть такой и у нас, — обрадовал питерца вице-губернатор. — Это околоточный надзиратель Второго участка Склюев. Молодой, но у него и правда способности к вашему делу. Берите парня в охапку, он будет вам полезным помощником. И вообще… — Павел Петрович усмехнулся: — Вы знаете особенность области? Военный губернатор Семиречья назначается и увольняется по представлению министра внутренних дел. А не военного! Мы такие одни во всем Туркестане.

— Вот как? — удивился Лыков. — Впервые слышу. Но почему?

— Мы сначала входили в Степное генерал-губернаторство. А потом в девяносто девятом году нас переподчинили Ташкенту. И забыли изменить положение об управлении. Так что, Алексей Николаевич, пользуйтесь случаем. И я, и генерал-лейтенант Покотило надеемся иметь в вашем лице союзника. Мало ли что вы потом скажете Столыпину в Петербурге? Поэтому сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо, Павел Петрович. Я с министром вижусь только по большим праздникам, но зато директор Департамента полиции — каждый день. Иногда и не по одному разу. Так что ваш намек понял.

— Ну и славно.

На этих словах в кабинет вошел угловатый низкорослый офицер в форме сибирских казаков.

— Явился по вашему распоряжению, — отрапортовал он, без интереса глядя на незнакомого господина.

— Флегонт Илларионович, познакомьтесь. Это коллежский советник Лыков из Петербурга. Сыщик! Приехал сюда помочь дознанию, которое ведет Военное министерство. Дело, между прочим, о шпионстве.

Хорунжий сделался еще мрачнее.

— Это он прислал мне телеграмму, чтобы проследить за купцом Айчуваковым. А того, вишь, прирезали. Теперь надо помочь Лыкову найти убийц. У вас, как у полицмейстера, полно хлопот. Поручите это Склюеву. И освободите его на время от всех других дел. Идите.

— Слушаюсь!

Сыщик с полицмейстером вышли вместе. Лыков тотчас же протянул руку:

— Флегонт Илларионович, меня звать Алексей Николаевич.

— Хм.

— Я хочу увидеть протокол осмотра места происшествия и результаты вскрытия.

— Дадим. Не желаете ли чаю?

— С большим удовольствием, — питерец постарался придать голосу как можно больше энтузиазма.

Верненское полицейское управление находилось в пяти минутах ходьбы от областного начальства по той же Гоголевской улице. Пока шли, Поротиков жаловался:

— Арендуем частный дом. Тесно, карцеры в подвале сырые… Жалование сами знаете какое.

— Но все же вы ушли из строя?

— Был вынужден. Меня командировали в распоряжение военного губернатора, и вот, теперь я вроде как полицмейстер.

— Почему вроде как?

Хорунжий смутился:

— Ну, только исправляю должность.

— Все впереди. Между прочим, от того, как мы с вами будем искать убийц Айчувакова, зависит ваше служебное будущее. Мы понимаем друг друга?

— Хм. Я сейчас вызову Склюева и дам все необходимые распоряжения.

Пока ловкий околоточный шел в управление, Алексей Николаевич успел выпить два стакана чая. Хорунжий вился вокруг, как пчела возле цветка. Наконец явился Склюев. Питерца удивила его молодость: околоточному было лет двадцать пять. Взгляд умный, вид бравый, все как полагается.

— Алексей Михайлович вас кличут? — сразу принялся за дело коллежский советник. — Тезка. Зовите меня Алексей Николаевич. Сейчас господин полицмейстер все вам объяснит.

Поротиков угощать подчиненного чаем не стал, а спросил официальным тоном:

— Какие дела у вас сейчас на первом плане?

— На первом — убийство в доме купца Нохрина.

— Это где жену барнаульского мещанина зарезали?

— Так точно, Наталью Баклагину. При попытке ограбления.

— Успехи есть?

— Ищем, ваше благородие.

— Еще что? Из свежего.

— Из свежего — в ренсковом погребе Дукнатова опять драка.

— Закрыть, патент отобрать.

— Слушаюсь. Еще верненский мещанин Автоном Крутов ночью избит и ограблен верненскими же мещанами Усковым и Белоусовым. Я их арестовал и посадил в часть. Далее, у сарта с Узун-Агачской улицы с разрушением глинобитного заплота выкрадены лошадь и бык, похищено туземное седло. Убытков рублей на триста… И наконец, убийство на клеверных участках купца-кашгарца.

— Господин коллежский советник прибыл как раз по этому делу. Значит, так. Другие дела отложить, начать дознание смерти Тайчика Айчувакова. Господин Лыков будет руководить вашими действиями. При необходимости привлекайте все силы вверенной мне полиции. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Выполняйте.

Лыков вышел вслед за околоточным и сказал с улыбкой:

— Пойдемте к вам в участок. Там я и начну руководить вашими действиями.

И сразу добавил:

— Вести дознание, конечно, будете вы. В своем городе небось лучше любого командированного справитесь. Я помогу, чем смогу. Дело очень важное, оно на контроле у военного министра. Без нас, сыщиков, армия не управится. Давайте им поможем. Вместе.

— Давайте, — ответил повеселевший надзиратель.

Вскоре Алексей Николаевич сидел в общей комнате Второго участка и читал бумаги.

— Как убили кашгарца?

— Закололи тонким стилетом.

— Откуда здесь взяться стилету?

— Так написано в заключении городового доктора Сперанского. Вот, смотрите.

— Да, действительно. Но это странно до неправдоподобия. Вообще заключение какое-то корявое. «Своеобразное членорасположение трупа указывает, что он упал как бы пораженный молнией и немедленно скончался». Что еще за членорасположение? Нет такого слова в русском языке. Поехали в покойницкую, взглянем на тело.

В морге военного лазарета Лыков осмотрел труп купца и нахмурился.

— Алексей Михайлович, вызовите сюда этого эскулапа.

— Как я его вызову? — растерялся Склюев. — Он надворный советник, а я коллежский регистратор.

— Понятно.

Питерец нарочным послал полицмейстеру записку, в которой попросил прислать в морг городового врача. И как можно быстрее.

Через полчаса к сыщикам присоединился доктор Сперанский. Лет сорока, добродушный на вид, он был явно смущен. Наверно, начальство объяснило ему, что с приезжим надо держаться подобающе.

— Если я в чем-то ошибся, то охотно с вами соглашусь, — сказал доктор. — Но в чем именно?

— Взглянем на характер раны, — Лыков нагнулся над телом и посветил лампой. — Вы написали, что Айчувакова закололи. Почему не застрелили?

— Да вот же короткий продольный разрез! Если бы была пуля, то мы наблюдали бы круглое входное отверстие. Это стилет или кинжал.

— Доктор, круглое входное отверстие остается от пули с тупым наконечником. А если он заостренный, то часто получается вот такая картина. Стенки раневого канала слипаются, и рана выглядит как разрез.

— Неужели? — растерялся Сперанский. — Впервые слышу о подобном.

— А красно-бурый контур вокруг раны? Это так называемый поясок осаднения, след от удара пули. От клинка его не бывает.

На лбу врача выступила испарина.

— Где одежда убитого? — обратился коллежский советник к надзирателю.

— Извольте.

— Ну-ка… Ага. Смотрите оба, видите? На бешмете, там, где дырка, слабое рыжее пятно. Это ожог от пули.

— В самом деле… — пробормотал Склюев. — А я поверил заключению и не обратил внимания.

Смущенный эскулап переписал заключение и удалился. Надзиратель посмотрел на питерца с уважением и спросил:

— Какие будут дальнейшие указания, Алексей Николаевич?

— Едем туда, где обнаружили тело.

Они взяли пристава Хахалева и отправились на клеверные участки. Труп кашгарца нашли в десяти саженях от берега речки Казачки. Вокруг кусты, рядом свалка мусора. Следы оказались затоптанными, но питерцу важно было увидеть место преступления.

— Ну, коллега, каковы ваши выводы? — спросил он у надзирателя. Тот приободрился от такого обращения и стал рассуждать:

— Сюда даже днем без нужды не пойдут. А уж ночью тем более. Значит, купца заманили свои, кого он не опасался.

— Верно. Еще что?

— Деньги и часы взяли, надо полагать, для отвода глаз, чтобы мы подумали на обычное ограбление.

— Еще балл в вашу пользу.

Околоточный задумался.

— Обыск в доме Айчувакова, конечно, произвести надо, оно не помешает. Но вряд ли такие люди оставили нам подсказки.

— И?

— И стало быть, нужно трясти окружение купчины, причем не только торговое.

Хахалев насторожился:

— В каком смысле не только торговое?

— Дело-то о шпионстве, — пояснил Алексей Михайлович. — Не будет Военное министерство заниматься простым убийством. Стало быть, нужно осветить близкий круг покойного под этим углом.

Коллежский советник с удовлетворением слушал коллежского регистратора. Голова у того варила.

— Имеются наметки? — спросил он.

— Так точно, ваше высокоблагородие… Алексей Николаевич. В тюрьме сидят пекинские дунгане братья Ахуновы. По подозрению в шпионстве. Они замечены в торговых сделках с Айчуваковым. Сами по себе рядовые операции: сало, кожи, кишки. Но ведь это было для дунганцев прикрытие. Ребята парятся второй год, скучают. Расспросить бы надо. Вдруг расскажут что-нибудь интересное?

— А вы откуда сведали про шпионов? — удивился Алексей Николаевич. — Общая полиция такими вещами не занимается.

— Считаю своей обязанностью знать все, что происходит в моем участке.

— Молодец. Поехали!

Однако ожидания околоточного не оправдались. Два бородатых и давно не мывшихся китайца говорить с сыщиками не стали. На простые вопросы нехотя ответили: да, торговали с Тайчиком, купец как купец. Да, принимали его в Кульдже. А что, нельзя? Беседы про шпионские дела не получилось. Лыков наседал:

— Вот бумаги из корпуса жандармов. Вы склонили аксакала аула номер пять Кучек Эмельской волости поехать в китайские пределы договариваться с властями. Чтобы те приняли в свое подданство русских киргизов. Подстрекали туземцев, оплатили старосте дорожные расходы. Ну? За такое полагается Сибирь.

Но Ахуновы на испуг не брались и все отрицали. Питерец плюнул и вернул шпионов в камеру:

— Ну, посидите еще, пока не поумнеете.

Он сказал Склюеву:

— Не вышло. Так часто бывает: не всякая идея удается. Но вы мыслили правильно. Давайте смотреть дела этих проходимцев. Там есть фамилии — с кем встречались, кто соседи по улице, кто мулла в мечети… Надо проверить, нет ли среди них лиц, изобличенных в порочном поведении. Все равно, в каком.

Питерец и верненец допоздна просидели над бумагами и получили интересные сведения. Алексей Михайлович занес на листок несколько фамилий из дела братьев-шпионов. Жандармы вели дознание на совесть и кое-какие связи арестованных выявили. Склюев писал и комментировал:

— Во! Новиков, он же Крюков, он же Куприянов. Известный вор-рецидивист. Рыбинцев, он же Абрамов — это его приятель. И Гречетов, скупщик краденого.

Через пять минут:

— Ну конечно, куда же без него. Увалий Байгозинов, самый ловкий вор среди дунганцев.

— Воры — это хорошо, — остановил надзирателя питерец. — Связи в преступном мире, можно нацелить агентуру… Но воры не убивают. Они зарабатывают другим способом. Ищите бандитов-мокрушников.

— Есть! — бодро откликнулся Склюев. — В смысле, есть и мокрушник. Клим Ечеистов по кличке Гора. Высокий, оттого и кличка. Был у братьев Ахуновых в компании купца Айчувакова. Предмет разговора неизвестен.

— Этого долговязого я хочу видеть.

— Как прикажете, Алексей Николаевич. У него притон за мельницей ниже завода Лутманова. С нами пойдете или как?

Лыков не хотел путаться под ногами у здешней полиции. Авось арестуют лихого человека и без него. Он сел и написал отношение к Поротикову:

«г. Полицмейстеру г. Верного.

Весьма срочно.

Совершенно секретно.

Имею честь просить распоряжения Вашего Благородия немедля с получением сего произвести тщательный всесторонний обыск в порядке 21-й статьи Положения о государственной охране, включая все надворные постройки, по месту пребывания рецидивиста Клима Федорова Ечеистова. Протокол обыска с могущими быть отобранными вещественными доказательствами препроводить мне при наложении на сем печати. Обыскиваемый подлежит безусловному аресту. Заключить указанного Ечеистова в отдельную камеру Верненской тюрьмы, зачислив содержанием за к.с.[56] Лыковым.

За сим прошу Вас, Милостивый Государь, принять уверение в отличном моем к Вам уважении и совершенной преданности.

Чиновник особых поручений Департамента полиции Лыков».

— Вот, — передал он бумагу околоточному надзирателю. — Пусть Флегонт Илларионович распорядится. А вы и без меня обойдетесь.

— Слушаюсь. Где я смогу вас найти? Чтобы доложить о результатах обыска.

— Я остановился в номерах Грязнова.

Питерец отправился к себе, поужинал и сел ждать новостей. После полуночи раздался стук в дверь, и ввалился расстроенный Склюев:

— Так что, Алексей Николаевич, зря налетели.

— Упустили? — вскочил со стула Лыков. — Я так и знал…

— Никак нет, нашли. В притоне. Только мертвого.

Коллежский советник машинально сел, покрутил ус. Потом приказал:

— Докладывайте.

— Лежал с двумя ножевыми ранами в спине. Зашли сзади. В кармане у Горы был браунинг с одним стреляным патроном в обойме. Пули заостренные, ствол пахнет порохом.

— Он, сволочь.

— Так точно, по всем признакам, именно Ечеистов убил купца Айчувакова. А потом убрали и его, чтобы мы не вышли на заказчика.

— Умный у нас противник, Алексей Михайлович, — вздохнул питерец. — Наперед знает наши шаги.

— Что теперь-то делать? — спросил околоточный надзиратель.

— А черт его знает.

Склюев ушел, а коллежский советник сел писать телеграмму барону Таубе. В ней он просил быстро и негласно установить тождественность личности двух офицеров — подъесаула Забабахина и штабс-капитана Рамбуса. Сочинил, потом долго шифровал военным кодом, затем сходил на полицейский телеграф и отбил депешу. Ну, похоже, это все, что он мог сделать…

Установление тождественности личности — сложная и длительная процедура. Особенно если делать ее негласно. Контрразведчики должны опросить друзей детства подозреваемых, сокурсников по юнкерскому училищу, однополчан. И доказать по описанию внешности, что эти люди — именно те, за кого себя выдают. Фотокарточками обоих офицеров Алексей Николаевич не располагал. И вряд ли они имелись в распоряжении Военного министерства. Поэтому сыщик очень подробно описал приметы подъесаула и штабс-капитана.

С неприятным чувством коллежский советник ложился спать. Его снова перехитрили. Кто же он, этот ловкий и дальновидный резидент? Забабахин? Рамбус? Или кто-то третий?

Уже засыпая, Лыков подумал, что зря исключил из списка подозреваемых обоих подполковников, Малахова и Штюрцваге. Чем черт не шутит? Действия резидента свидетельствовали об уме и опытности, способности мгновенно принимать решения и предвидеть шаги дознавателей. Надо будет утром послать барону Витьке еще одну телеграмму.

Глава 19. Вот-вот все встанет на свои места

Проснувшись и выпив чаю, коллежский советник направился в городское управление полиции. Была половина седьмого утра. По случаю воскресенья улицы оказались пустынны.

Номера Грязнова располагались на Балхашской, угол с Капальской, и выходили окнами на Пушкинский парк. Алексей Николаевич захотел сначала прогуляться по его аллеям. Потом дела не позволят. Он свернул на дорожку, идущую к Знаменскому собору. Углубился шагов на пятьдесят и увидел странного человека. Тот шел навстречу и разговаривал сам с собой. Психический? Азиат, в двух халатах, на голове папаха из длинной черной шерсти. Приметив русского, болтун направился прямо к нему. Лыкову это не понравилось, и он повернул обратно. Азиат следовал по пятам. Сыщик ускорил шаг, преследователь тоже. Что делать? У него был при себе браунинг, но не стрелять же в незнакомца? Вдруг и впрямь психический — объясняйся потом. А если это атака? Резидент понял опасность, которую представляет для него Лыков, и велел устранить сыщика?

Они оба уже бежали, и болтун догонял, а питерец так и не мог принять решения. Наконец он вылетел на Соборную площадь, где перед зданием Окружного суда стоял городовой. Вынул свисток и стал наяривать.

Служивый подскочил, взял под козырек. Питерец показал свой билет:

— Я коллежский советник Лыков из Департамента полиции. Проводи меня в городское управление.

По инструкции, городовой не имел права покидать пост. Он должен был вызвать дворника и поручить ему сопроводить начальство. Но дворников в Верном было раз-два и обчелся, поэтому дядька вытянулся:

— Слушаюсь!

Они двинулись к Гоголевской. Алексей Николаевич оглядывался — психического нигде не было. На углу он повернулся к сопровождающему:

— Неудобно получается, что ты из-за меня пост оставил. Скажи, я так выйду к управлению?

— Да его уже видать, ваше высокоблагородие. Вон через два квартала, на Мало-Базарной площади.

Коллежский советник отпустил городового и быстрым шагом дошел до места. Он так и не понял, что за человек гнался за ним.

На телеграфе, как оказалось, Лыкова ждала депеша от Таубе. Странно, барон лишь вчера вечером получил задание, и ему уже есть что сказать? Текст был длинный, да еще и с приложением. Алексей Николаевич послал телеграмму насчет Малахова и Штюрцваге, забрал депешу и отправился обратно в номера.

Он внимательно смотрел по сторонам, готовый ко всему. Но обошлось. Вдруг напротив гостиницы сыщик увидел пролетку с поднятым верхом. Час назад ее здесь не было. Извозчик ожидает постояльца? В прошлом году в Москве Лыкова едва не убили засевшие в такой же пролетке бандиты.

Потоптавшись на углу, Алексей Николаевич свернул в соседнюю улицу. Зашел в чужой двор. Его отделял от владения Грязнова глиняный дувал. Питерец подпрыгнул, подтянулся на руках, кряхтя, перелез на другую сторону. Староват он стал для акробатики… Отчистив испачканный пиджак, гость вошел внутрь через заднюю дверь. Буфетчик удивленно на него покосился, но ничего не сказал.

У окна сидел и ждал начальство Сабит Шарипов. Алексей Николаевич указал ему на пролетку:

— Сходи посмотри, кто там. Будь осторожен.

Казах тут же отправился на улицу. Лыков наблюдал через окно. Как только Сабит приблизился, возница хлестнул лошадь и быстро уехал.

— Кого-нибудь успел увидеть? — спросил сыщик вернувшегося помощника.

— Нет. Был какой-то азиат, но лица я не разглядел.

Сыщик рассказал об утреннем происшествии. Шарипов встревожился:

— Вас хотят убрать. Теперь не отойду от вас ни на шаг!

— У тебя будет много дел по дознанию, — возразил начальник. — Есть другой надежный человек? Чтобы умел обращаться с оружием.

— Есенгельды Санбаев. У него прозвище Темирбатыр — железный богатырь! Сильный и храбрый. Николай Алексеевич берет его на самые опасные дела.

— Богатырь в городе?

— Да. Я вызову, он явится через час.

Сабит написал записку на арабском и вручил гостиничному рассыльному. Пока ждали телохранителя, Лыков рассказал аргыну о ходе дознания. Резюмировал он так:

— Полицейские меры результата не принесли. Резидент убрал опасного свидетеля, а затем и исполнителя. Никаких концов. Теперь могут что-то разнюхать только твои люди. А я настропалю полицию, чтобы мобилизовала негласную агентуру. Попробуем зайти с двух сторон. Ясно, что в Верном гнездо шпионов, ячейка их сети.

Наконец пришел Темирбатыр. Плечи у него были вдвое шире, чем у Лыкова. Сабит познакомил его с сыщиком и велел стеречь, как шанырак своей юрты.

— Оружие у тебя есть? — спросил Лыков.

Парень показал два огромных кулака.

— Этого может не хватить.

Есенгельды предъявил наган.

— Годится. Теперь по городу мы будем ходить вместе. Ты позавтракал?

— Не успел, — смутился детина. — Но это пустяк, я готов куда скажете.

Алексей Николаевич отпустил Сабита, Есенгельды велел подкрепиться и ждать в буфете. А сам пошел в номер расшифровывать телеграмму от Таубе.

Результат его ошеломил. Виктор Рейнгольдович сообщал, что в московском «черном кабинете» перехватили письмо. Оно было брошено в почтовый ящик скорого поезда Владивосток — Москва на станции Омск. Конверт самый обычный, ничем не примечательный. Адресатом выступал некий мещанин Балаболкин, проживающий на Средней Пресненской. Но специалисты по перлюстрации имели указание контрразведки насчет писем, опущенных в поездные ящики Сибирской железной дороги. Они вскрыли конверт и нашли внутри другой. Он предназначался петербургскому представительству швейцарской фирмы «Локус». Контрразведчики знали, что это условный адрес, который британская разведка использует для получения секретной корреспонденции. Во втором конверте лежало письмо на китайском языке. Резидент сообщал, что приказ начальства выполнен. Офицер ЛН сидит в тюрьме, ведется следствие. Из столицы приехал его отец и пытается вытащить сына. Вряд ли это ему удастся, поскольку все сделано как подобает. Резидент считал нужным усилить газетную шумиху и придать «важному делу» характер международного скандала. Внизу стояла подпись: Лю-Цюнь-Хань. Генерал Таубе напоминал своему другу, что такая фамилия значилась в записной книжке покойного капитана Присыпина в разделе «Враги».

Вот это новость! Британская разведка. Все-таки они убили своего, не пожалели жизни молодого офицера… Забабахин оказался прав.

Телеграмма расставляла точки над «и». Теперь стало понятно, кого искать. Еще более подозрительным делался штабс-капитан Рамбус. Он и секундантом должен был выступить, и про Тайчика слышал. Но и с подполковника Малахова, и с помощника прокурора рано было снимать подозрения.

Лыков полдня ходил по городу под охраной огромного Темирбатыра. Он посетил Второй участок, переговорил с надзирателем Склюевым. Договорился, что тот даст задание осведомителям, особенно в Кучегурах. Потом обсудил вопрос об английском следе с вице-губернатором Осташкиным. В полдень сыщик навестил будущего свата, напился там чаю с достарханом. При этом случился забавный эпизод. Полковник Лоевский выждал момент, когда дочка удалится на время, и начал деликатный разговор. Смущаясь, Сергей Дмитриевич сказал:

— Я хочу обсудить один важный… один интимный… Ну, словом, пока Насти нет, я хочу поговорить о деньгах.

— В каком смысле? — насторожился коллежский советник.

— Николай Алексеевич — подпоручик. Вы знаете, какое жалование у подпоручика?

— Нет, не интересовался.

— А я вот вчера спросил, — взволнованно заявил будущий сват. — Шестьдесят семь рублей. И еще девять рублей квартирных. Итого, сами понимаете…

— Сергей Дмитриевич, вы к чему ведете?

— Ему же не позволят жениться! Он еще не набрал сумму, необходимую для реверса. Хорошо, конечно, что моя Настя — дочь офицера, надо вдвое меньше накопить. Но все равно много. Имею в связи с этим предложение. Хочу его с вами обсудить.

До Алексея Николаевича дошло. В русской армии молодой офицер не мог вступить в брак, когда ему заблагорассудится. Он должен был несколько лет делать отчисления в казначейство для создания реверса — специального фонда. Если невестой выступала дочь офицера, то сумма реверса составляла две с половиной тысячи рублей; для «штатских» невест требовалось накопить вдвое больше — пять тысяч.

Все так же смущаясь, Лоевский продолжил:

— У меня есть кое-какие сбережения. Живу с одной только дочерью, содержание хорошее, квартира казенная. Могу, стало быть, одолжить будущему зятю для предъявления в казначействе. Он выдаст эти деньги за свои и… Так мы ускорим свадьбу. Расписок мне не нужно! Только уговорите сына принять мое предложение. Даже Анастасия не узнает.

Вот хороший человек… Лыкову еще больше захотелось породниться с этой семьей. Он улыбнулся:

— Мой сын проявил излишнюю скромность в столь важном вопросе. Видимо, он ничего вам не сказал?

— О чем?

— О том, что богат.

— Нет. А…

— У них с братом-близнецом Павлом на двоих большое майоратное имение в Варнавинском уезде. Досталось от покойной матери. Имение дает до двухсот тысяч чистого дохода в год. Сумму накоплений не скажу, набежало много, этим занимается управляющий. Но реверса у Николая хватит на весь Третий Западно-Сибирский стрелковый батальон. С Первым Сибирским имени Ермака Тимофеевича казачьим полком в придачу[57].

Лоевский растерянно переспросил:

— Имение? Майорат? Двести тысяч?

— Ну, двести-то на двоих. На каждого по сто. Из них треть сестре в Париж отсылают. Но все равно, согласитесь…

— Вот это новость…

— Хорошая новость, Сергей Дмитриевич. Не выпить ли нам за это водки?

— Да-да, конечно. Но почему Николай Алексеевич молчал? Я же волнуюсь.

Тут вошла его дочь и нахмурилась:

— Почему ты волнуешься, папа? Кто тебя расстроил?

— Да вот Алексей Николаевич только что рассказал про сына. Ты знаешь об его денежных делах?

— Нет, но какая мне разница? Если ты насчет реверса, то есть способы его обойти. Не стоит волноваться из-за денег.

— Действительно не стоит, — подтвердил Лыков и сказал барышне: — Приглашаю тебя в гости, как только сможешь.

После боя на дороге сыщик обращался к будущей снохе на «ты». Барышня принимала это как должное. Она ответила:

— Да, я никогда не была в Петербурге, очень хочется его увидеть.

— Петербург само собой. Но я зову тебя в имение Нефедьевка Варнавинского уезда Костромской губернии. Лес, река Ветлуга, грибы-ягоды, охота и прочие чисто русские прелести. Имение майоратное, принадлежит братьям Лыковым-Нефедьевым в равных долях. Дает в год примерно двести тысяч дохода. Братья постановили делиться с сестрой, которая проживает в Париже. Так, чтобы получалось на троих поровну. Мне еще назначили ренту.

Анастасия была удивлена не меньше отца:

— Поразительно, что вы говорите! Николай словом об этом не обмолвился…

— Видимо, хотел тебя неожиданно порадовать потом… когда…

— Я понял! — закричал полковник. — Это он из порядочности. Николай Алексеевич не хотел казаться привлекательнее как жених, а надеялся только на подлинные чувства. Твои, Настя, чувства.

Тут сыщик решил, что пора откланяться, и побежал по делам дальше.

В пятом часу он вместе с помощниками ввалился в сартовский дом на Зубовской площади, где, по сведениям Шарипова, хранилась библиотека исламистов-фанатиков. Богатырь Есенгельды шел первым и выбивал двери. Лыков с Сабитом продвигались следом, сгоняя обитателей в одну комнату. Библиотека и правда обнаружилась. Но шпионской почты среди книг они не нашли.

Ближе к вечеру Алексей Николаевич вновь, в третий раз за день, пришел в полицейское управление. Он уже взялся за ручку двери, как вдруг сзади раздался предостерегающий крик Есенгельды:

— Берегись!!!

Сыщик резко развернулся. Посреди ларей Малого базара спряталась пролетка. В ней во весь рост стоял туземец и целился в Лыкова из ружья. Питерец метнулся в сторону. Раздался выстрел, пуля впилась в дверное полотно. Дальше случилось такое, что хоть стой, хоть падай…

Лошадь испугалась выстрела и рванула. Стрелок взмахнул руками и вывалился наружу. Причем его ружье осталось в экипаже, который в считанные секунды скрылся из виду.

Туземец вскочил и смешно заметался по площади. Есенгельды с Лыковым бросились его ловить. Минут пять все играли в догонялки, и в конце концов стрелка схватили.

Отдышавшись, коллежский советник прямо в кабинете полицмейстера устроил допрос пленнику. Документов при нем не оказалось, и по-русски он не говорил. Шарипов переводил с таранчинского.

— Ты знаешь, что тебя повесят за покушение на государственного чиновника? — грозно начал Лыков.

— Ну и пусть, — храбро ответил туземец. — Я хотел убить неверного. Я шахид и попаду в рай.

— И не расскажешь, кто тебя послал?

— Тот, кто послал меня, верит в Аллаха. А ты нет.

— Сабит Шарипов тоже верит в Аллаха, но он не нападает на русских. Нам не обязательно воевать, мы можем мирно жить бок о бок. А ты непременно хочешь меня убить. Коран, я слышал от мудрых толкователей, не поощряет этого. Тебе задурили голову и послали на верную смерть.

— Э, нет, — возразил таранча. — Если бы лошадь была приучена к стрельбе, я поразил бы тебя вторым зарядом и умчался. И сейчас сидел в ашхане и праздновал. А ты лежал бы мертвый.

— Э, нет — в тон ему ответил сыщик. — Ты не попал в меня сразу оттого, что я ловко увернулся. А от второго заряда спрятался бы в полицейском управлении. Видишь седые волосы на моей голове? Не просто так они поседели. Это опыт. Я аксакал в деле выживания. Скажи, как тебя зовут?

— Уразухун.

— А фамилия? Я, к примеру, Лыков.

— То, что ты Лыков, я знаю. Ты тюря, большой начальник, и опасный человек. Мне велели бить тебя в спину, иначе не снести головы. Вот, так и получилось…

— И ты не скажешь, кто тебя послал? В таком случае я мог бы ходатайствовать перед губернатором. Суд все равно приговорит тебя к смерти, он обязан это сделать. Но во власти генерала Покотило заменить виселицу на каторгу.

— Это не лучше, — отмахнулся таранча. — Я же знаю. Мулла все рассказал. Мы не выдерживаем в вашей Сибири. От ржаного хлеба начинаем болеть, а от непосильных работ терять силы. Все равно смерть, только мучительная.

— А вот и нет! Теперь правительство завело новые каторжные централы. Они не в Сибири, а в русских губерниях. И там нет тяжелых работ. Об этом мулла не говорил? Арестанты мастерят что-то или ухаживают за деревьями. Кавказцы и азиаты перестали умирать. Раньше, ты прав, они мерли как мухи, но теперь другое дело.

В глазах арестанта появилось сомнение. Коллежский советник продолжал наседать:

— Уразухун! Вот тебя казнят. Кому от этого будет хорошо? Твоя семья останется без кормильца. Сколько тебе обещали за мою голову?

— Семью жалко, ты прав…

— Скажи, сколько тебе обещали за меня?

— Сто рублей.

Лыков вынул бумажник, извлек из него четыре «радужных»[58].

— Вот сто рублей. Возьми и передай семье. Это большие деньги для них?

— На такую сумму они смогут прожить целый год.

— Забирай. И скажи мне, кто тебя послал. Тогда я буду просить губернатора о смягчении приговора.

Уразухун затравленно смотрел то на сыщика, то на банкноты. Потом лицо его исказилось:

— Ты меня обманешь. Я выдам единоверца, а ты заберешь деньги и с холодным сердцем пошлешь меня на виселицу.

Сабит, переведя эту длинную фразу, спросил начальника:

— Алексей Николаевич, неужели вы вправду сделаете, что обещаете? Он же хотел вас убить. А если лжете, то это непорядочно.

— Я говорю честно. Согласись, в Уразухуне есть что-то симпатичное. Он просто запутавшийся человек, которого втянули в шпионские игры.

Таранча долго думал. Потом он сказал:

— Поклянись своим богом, что не обманешь.

Алексей Николаевич велел дежурному принести икону и позвать в комнату всех свободных чинов полиции. И в присутствии шести человек объявил, перекрестившись:

— Клянусь, что буду хлопотать перед генерал-лейтенантом Покотило о смягчении участи Уразухуна… как твоя фамилия?

— Талипов.

— …Талипова, но только в том случае, если он выдаст мне того, кто велел меня убить. Вы все свидетели клятвы.

Аргын перевел таранче. Тот потребовал:

— И про сто рублей поклянись.

Лыков побожился. Потом отпустил городовых и сказал:

— Говори. Иначе они убегут, мы опоздаем, и тогда моя клятва потеряет силу. Или ты нарочно тянешь время, хочешь нас обмануть?

Талипов воскликнул:

— Мы заключили честную сделку! Поезжай в дом Масумахуна Розыева, на берегу Поганки по Лагерной улице. И там найдешь нужного тебе человека.

— Кто он, как зовут?

— Мы называем его Пытыш. Он главный в Верном, он отдает нам приказы.

— Вам — это кому? — уточнил Алексей Николаевич.

— Дунганам, таранчам, татарам, сартам… Всем мусульманам, которые хотят сбросить иго неверных. Поторопись!

Вскоре полицейские во главе с хорунжим Поротиковым на нескольких дрожках мчались по Лагерной в сторону реки Поганки. Замыкали колонну Лыков и его аргыны. Сабит косился на сыщика, потом сказал:

— Ну если получится! Главный в городе. Это же резидент!

— Сейчас выясним. Если получится…

— У нас есть поговорка: не хватит и пятидесяти баранов, чтобы сшить папаху на такую голову. Вы молодец. Я никак не ожидал, что шахида можно склонить к признанию.

— Давай сначала доедем.

Они едва успели. Перед домом Розыева стояла арба, на которую грузили тюки. Увидев городовых, люди, таскавшие вещи, бросились обратно во двор. Полицейских встретил град выстрелов; били из семи винтовок. Завязался длинный упорный бой. Потеряв одного человека раненым, полицмейстер послал за армией. Явился взвод Второго Западно-Сибирского стрелкового батальона, дислоцированного в Верном. Огонь пачками быстро подавил сопротивление. Оборонявшиеся подожгли дом. Но саманные постройки горят плохо — именно по этой причине в азиатских кварталах почти не бывает пожаров. Лыков первым ворвался внутрь, захватил живым последнего фанатика и вытащил из огня несколько связок бумаг.

По итогам операции они получили только эти бумаги. Раненый скончался по пути в лазарет, остальные исламисты погибли в перестрелке. В одном из них коллежский советник узнал того психического, который утром бегал за ним по Пушкинскому парку.

Допрашивать было некого. Талипов узнал, что по его доносу умерли семь единоверцев, и ночью повесился в уборной. Смотритель тюрьмы переслал Лыкову сто рублей четвертными билетами, найденные у таранчи.

Алексей Николаевич пытался хорохориться:

— Зато мы разгромили всю резидентуру в Верном. И бумаги захватили, надо поглядеть, что в них.

Но на душе у сыщика было тошно. Покрутившись день по городу, он забрал трофеи и уехал в Джаркент. Будто бы для того, чтобы сын перевел документы. На самом деле ему трудно было оставаться в Верном.

Еще он передал сто рублей Шарипову и попросил вручить их вдове Уразухуна. Не говоря, от кого деньги.

Глава 20. В это время на берегу Дуная…

Поручик Лыков-Нефедьев сидел за столиком кафе, цедил пиво и смотрел на серую рябь Донау-канала. Павел в очередной раз думал, что его внешность плохо подходит для разведывательной службы. Вот отцу повезло: среднего роста, заурядной наружности. В самый раз для сыщика. А если дамы на тебя постоянно заглядываются? И рост, и атлетическая фигура, и невесть откуда взявшийся артистизм…

Еще Павел сердился на свое начальство, хотя это было заведомо глупо. Понятно, что офицер разведки выезжает во враждебную страну по поддельным документам не каждый день. Три-четыре раза в год, больше уже опасно. И так-то опасно, а ежели еще и частить… Но когда тебе дают два поручения сразу, одно в Берлине, а другое в Вене, то возникает двойной риск. В Берлине все прошло хорошо. Он взял в тайнике очередное донесение агента номер девяносто два, резидента в Германии Фридриха Гезе, которого помнил с детства под прозвищем Буффаленок. Этого человека следовало оберегать особенно тщательно, и Лыков-Нефедьев никогда не встречался с ним лично, хотя очень хотелось. Только в первую его поездку за границу у них было короткое свидание — в Швейцарии, в труднодоступных горах. Последующие донесения передавались заочно, через условные адреса.

Конечно, по уму, после получения пакета поручику следовало немедленно выехать в Россию. Но суб-резидент в Вене только что получил секретную «Справочную книжку с полным составом по военному времени вооруженных сил монархии». И начальство решило: раз уж агент проник в Германию, пусть проедет оттуда на Дунай и заберет второй пакет. И вернется домой с обоими донесениями.

В прошлый раз такой номер начальству не удался. Павла тоже хотели послать в две страны — для экономии командировочных. Но об этом узнал барон Таубе и устроил делопроизводителю Пятого делопроизводства полковнику Монкевицу хорошую головомойку. Однако сейчас Таубе лежал в госпитале, лечил старые раны. Монкевиц воспользовался этим и приказал поручику Лыкову-Нефедьеву объехать пол-Европы… Поскольку чин у того был неподходящим для споров со штаб-офицерами, пришлось подчиниться.

И вот сейчас Павел сидел на Франц-Йозефс-кай и наблюдал окрестности. У него было дурное предчувствие. Суб-резидентом в Вене состоял нотариус Ямайкер, хитрый еврей. Он помогал русской разведке в обмен на преференции, которые его тесть-гешефтер получал на Волыни. Видимо, два ловкача делили прибыль между собой. Все это смущало поручика. Родственные связи в сопредельной недружественной державе всегда привлекают внимание контрразведки. Рано или поздно Ямайкер попадет в ее поле зрения.

Еще больше агента смущало место передачи пакета. Рупрехтскирхе — самый старый храм Вены. Он был выстроен в восьмом веке, но сейчас являлся рядовой приходской церковью. Вроде бы география подходящая — тихий уголок в стороне от всегда оживленной Ротентурмштрассе, за изгибом Фляйшмаркт, рядом с синагогой. Возможно, из этой синагоги Ямайкер и шмыгнет проходным двором в кирху. Но как иудей покажется в католическом храме? Это же бросится в глаза. Даже если пришел выкрест, все равно его запомнят…

Павел заранее обследовал прилегающий квартал, зашел в кирху, полюбовался дивным витражом с изображением Пресвятой Богородицы. Подмигнул статуе Рупрехта Зальцбургского, стоящей снаружи с бочонком соли в руках. Святой считался покровителем солеторговцев, что объясняло наличие бочонка. Вот и мост через Донау-канал, возле которого расположился с кружкой пива поручик, назывался Зальцторбрюкке. М-да… В случае чего в какую сторону бежать? Неспокойно на душе. И деваться некуда: бумаги важные. Нотариус уже не в первый раз добывал ценные документы — покупал у начальника штаба одной из дивизий гонведа[59]. Такими источниками не бросаются.

Поручик затребовал счет, не спеша расплатился, оставив чаевые. Прошвырнулся походкой гуляки до Шведенплац. Вышел на Фляйшмаркт. Он рассчитал все по секундам. Свернул направо, по Рабенштайг дошел до Зайтенштеттенгассе и оказался возле синагоги. Спрятался в арке и затаился.

Так и есть! Через минуту Ямайкер торопливо прошел мимо.

— Я здесь, — тихо со спины окликнул его разведчик.

Суб-резидент развернулся и опешил:

— А почему не в кирхе?

— Там мы с вами будем слишком заметны. Пакет!

— Но…

— Пакет!

Нотариус начал рыться в карманах. Интересно, в кирхе он копался бы так же? Вдруг позади него мелькнула и исчезла какая-то фигура. Черт!

Ямайкер наконец извлек конверт и отдал поручику.

— Деньги как обычно, — бросил тот и быстрым шагом направился к Юденгассе.

Но было уже поздно. Выйдя на улицу, Павел сразу понял, что его ведут. Топтуны не показывались на глаза, у них хватало опыта. Однако слежка была, он чувствовал ее затылком. Проклятые дилетанты…

Лыков-Нефедьев начал кружить по кварталу. У него оставалось несколько минут, чтобы принять решение. Идти к каналу нельзя, там все на виду. В сетке улочек Внутреннего города оторваться легче. И делать это надо немедленно, пока не вызвали подмогу. Сколько человек его ведет? Двое, максимум трое. На этот случай у разведчика имелась заготовка.

Не тратя зря времени, он направился на Георг-Кох-Платц. Там кипела большая стройка: уже который год в столице возводили необычное здание Почтового сберегательного банка. Огромную площадку заполонили люди: рабочие, инженеры, подрядчики, ломовые извозчики, зеваки… Всюду лежали горы строительных материалов. Визжали лебедки, кричали стропальщики. Высокий молодой мужчина атлетического телосложения смело врезался в толпу. И пропал из вида.

Через минуту, вывернув наизнанку сюртук — он стал песочного цвета вместо черного — и сменив шляпу на кепи, поручик выскочил на Штубенринг, поймал таксомотор и велел отвезти его к Зюдбанхоф. На Принц-Ойген-штрассе пассажир неожиданно попросил высадить его напротив Бельведера, щедро расплатился и убежал.

Павлу показалось, что он оторвался от хвоста. Но, когда разведчик дворами шел к Гюртелю, позади опять нарисовалась знакомая фигура. Господин в тирольской шляпе, тот самый, из подворотни, неотступно преследовал русского.

Проклятый Монкевиц! Агент едва не закричал в голос. Деньги он экономит, идиот… Поручик выбросил в канаву американский карманный фотографический аппарат «Экспо». Может, сжечь донесение от Буффаленка, пока не поздно? А информация, которая там содержится? Вдруг еще удастся вырваться?

Лыков-Нефедьев решился. Он хорошо знал этот район между Бельведером и Фаворитенштрассе. Там было одно хорошее местечко. Чуть ускорившись, поручик сделал пару финтов, прошел через хитрую калитку — и оказался у филера за спиной. Вокруг никого не было. Поручик мягко подскочил, ударил кулаком чуть левее пера. Подхватил падающее тело и уволок в подворотню. Он делал все стремительно. Обыскал карманы противника, извлек полицейский жетон и пистолет незнакомой модели. Топтун хватал ртом воздух и шарил вокруг себя. Павел не хотел причинять австрийцу лишнего зла, ударил в четверть силы и надеялся, что особого вреда здоровью не нанес. Он уже хотел исчезнуть, как вдруг на улице послышались торопливые шаги. Это напарник филера спешил ему навстречу со стороны Элизабетплац.

Разведчик завелся. Надо уходить, а тут… Он вышел, махнул кулаком. Затащил второго, положил рядом с первым и сказал им по-русски:

— Извиняйте, ежели что.

И исчез.

Через четыре дня поручик сидел перед начальником ГУГШ Палицыным и рассказывал о своих приключениях. Генерал от инфантерии ахал и требовал подробностей. Любят генералы игры в казаков-разбойников…

— Как же вы спаслись, Павел Алексеевич?

— Выехал из Вены на таксомоторе, в Санкт-Пёльтене сел в поезд до Штутгарта. Запутал следы. Отправился в Копенгаген, там сдал донесения на приемную станцию[60]. И уже чистый поехал домой. Они ловили меня на русско-австрийской границе, между Краковом и Лембергом. А я вернулся через Германию в мягком вагоне.

— Молодец! Я просмотрел то, что вы привезли — нужно срочно доложить государю. Немцы форсируют модернизацию крейсерского флота. Сведениям резидента номер девяносто два просто нет цены.

— Я чуть не сжег пакет, когда вторично обнаружил за собой хвост, — признался Лыков-Нефедьев.

— М-да… Ну, отдыхайте. Выражаю вам покамест свою личную признательность. После оформим, как положено.

— Ваше высокопревосходительство, Федор Федорович! Запретите полковнику Монкевицу объединять в одну командировку два дела. Ведь чудом не попался! В следующий раз такого везения уже не будет.

— Я понимаю, — посерьезнел начальник Генерального штаба. — Сидели бы сейчас в крепости. А мы говорили бы, что знать вас не знаем… Хорошо, я скажу Николаю Августовичу. Ступайте, голубчик, вы потрудились на славу. Пожелайте от меня здоровья Виктору Рейнгольдовичу.

Из приемной поручик действительно направился в Николаевский военно-сухопутный госпиталь. Таубе сидел во дворе на скамейке и поджидал его.

— Ну, доложился Феде?

Вся армия звала Палицына Федей, он это знал и не обижался.

— Доложился и удостоился устной благодарности.

Барон хмыкнул:

— Из устной благодарности шубу не скроишь. Ну, я при случае напомню. Садись, Брюшкин. Есть интересные новости.

Тон у генерал-майора был такой, что Павел сразу насторожился.

— Да нет, все хорошо, — успокоил барон сына своего товарища. — Даже слишком. Замечательно, что ты не сжег в той подворотне бумаги от Буффаленка.

— Федя то же самое сказал. Мол, сведениям резидента номер девяносто два нет цены.

Таубе отмахнулся:

— Ерунда все и глупости. А вот приложение к основному донесению, которое касается твоего брата, очень важное.

— Николки? — удивился поручик. — Где он и где Фридрих Гезе?

— А вот поди ж ты. Буффаленок, он же Гезе, попал в Германию через Циндао. И у него там до сих пор сохраняется агентура. Так вот. Человек Буффаленка прислуживает в офицерской столовой Третьего морского батальона, который стоит на острове. В ней кормятся не только моряки, но и все офицеры гарнизона. И кельнер подслушал обрывок разговора между двумя лейтенантами. Про которых он точно знает, что ребята имеют отношение к секретной службе.

— Ну и что?

— Задумайся. Там всего несколько фраз. Один офицер сказал: «Задал нам хлопот белый китаец. Семьдесят пять тысяч в русских золотых десятках! Едва собрали». Второй ему ответил: «Зато англичане будут в ярости».

— Ну и что? — повторил Лыков-Нефедьев. — По-прежнему ничего не понимаю. Кто такой белый китаец?

— Пока не знаю. Но догадываюсь. Да и Федор предположил, что это имеет отношение к случаю в Джаркенте.

Поручик начал соображать:

— Чунеева посадили под арест за убийство, которого он не совершал. Англичане в ярости… А немцы заплатили за это огромную сумму. Так?

— Правильно рассуждаешь. Непонятно, что там за белый китаец. Все китайцы желтые. Кроме…

Виктор Рейнгольдович задумался, а потом вдруг хлопнул себя единственной рукой по лбу:

— Ах я, старый рамолик! Не все китайцы желтые. Есть же албазинцы!

Глава 21. Белый китаец

Алексей Николаевич ходил по камере и взволнованно рассуждал:

— Нет, понимаешь? Это как фонариком осветить темноту. Ты сам говорил, что верить тут можно одним русским. Все остальные легко обманут: дунгане, таранчи, даже твои любимые казахи изменят за деньги. А когда мы искали, например, германского агента, то назвали колбасника и эскулапа. Помнишь тот разговор?

— Помню, — ответил Николай.

— Никому из нас не приходило в голову подозревать своих, тем более офицеров. Таких, как подъесаул Забабахин.

Подпоручик упрямо помотал головой:

— Я не верю в вину Кузьмы Павловича. У нас есть только обрывок фразы. Почему именно Забабахин?

— Потому что все улики указывают на него. Я заподозрил офицеров после того, как прочитал телеграмму: «Срочно отозвать доверенность девятнадцать дробь три». Это был приказ на устранение Тайчика Айчувакова. Депешу могли послать четверо: подполковник Малахов, помощник прокурора Штюрцваге, штабс-капитан Рамбус и — Забабахин. Но Малахова со Штюрцваге подозревать смешно, вся их служба прошла в Туркестане, на виду. Рамбуса проверили, штабс-капитан тот, за кого себя выдает. А вот Кузьма Павлович… Полиция опросила тех, кто учился с ним в Новочеркасском казачьем училище. И тех, кто служил с ним в одном полку. Ты знаешь, как проводится проверка тождественности личности?

— Догадываюсь. Сравнивают те черты, которые не меняются с годами?

— Да. Рост, цвет глаз, особые приметы наподобие шрамов… Еще привычки, манеру поведения, отличительные особенности характера.

— И что выявила проверка? — напрягся подпоручик.

— Двое из числа бывших юнкеров показали: когда Забабахин сердился, или возбуждался, или напивался, его серые глаза быстро темнели. Становились на время почти что карими. Ты когда-нибудь замечал такое за Кузьмой Павловичем?

— Нет, ни разу. Хотя приходилось видеть его и пьяным, и взволнованным.

— Это первое отличие. Далее: на левой ноге, на икре, у юнкера Забабахина было родимое пятно размером с алтын.

Лыков-Нефедьев задумался:

— И как мы это проверим?

— Позовем в баню.

— А если он не согласится? Есть люди, которые терпеть не могут публично раздеваться. Даже если они не шпионы.

— Надо как-то заставить. Медицинский осмотр? Давай я ему на ногу что-нибудь уроню, и потащим подъесаула к доктору.

— Папа! — Николай сердито стукнул по столу. — Расскажи сначала про албазинцев. Я ничего не знаю. Это их называют белыми китайцами?

Коллежский советник вздохнул:

— Истории этой скоро двести тридцать лет. Давно дело было…

— Про абазинов знаю, что это кавказская народность. Давай про албазинцев.

— Албазин — так назывался острог на берегу Амура, первое русское поселение в тех местах, — начал Алексей Николаевич. — Он был основан в конце семнадцатого века. Стал опорным пунктом, базой для покорения тамошних мест. Русь была еще допетровской, но на земли Приамурья уже заглядывалась. Это не понравилось маньчжурам. И они решили Албазин сжечь.

В тысяча шестьсот восемьдесят пятом году большое китайское войско приплыло к острогу и осадило его. Силы были неравны, через несколько недель крепость пала. Часть гарнизона во главе с воеводой китайцы отпустили. Но некоторые казаки решили перейти под китайскую руку. Называли разные цифры, но, судя по всему, изменников насчитывалось около ста человек.

— Так мало? — удивился сын. — И что, за двести с лишним лет эта кучка людей не растворилась в многомиллионном китайском народе? Разве такое возможно?

— Вначале русские держались вместе. Их привезли в Пекин. Император Китая отдал должное храбрости этих людей. Ему захотелось иметь казаков среди своих телохранителей. И в составе так называемых знаменных, маньчжурской гвардии, была учреждена русская сотня.

— Что-то подобное есть у турецкого султана, — вспомнил подпоручик. — Некрасовцы, кажется?

— Давай про албазинцев, — продолжил сыщик. — Так вот, русские приехали в Пекин, где на них появилась мода. По слухам, только двенадцать казаков передумали и вернулись в Россию. Остальные прижились в Китае, видимо, не без причины. Беспокойные люди часто становятся искателями приключений и преступниками. Ребята неплохо устроились: служили в столице, в элитных частях, получали жалование, земли. Император подарил им один из ламаистских храмов, и они завели в нем православную церковь. Такое вот начало. Потихоньку белые китайцы размножались. Женихи они были завидные, а русских баб нет, и они переженились на маньчжурках. Ты прав: за два века албазинцы фактически утратили русские черты. Сейчас их число приближается к двум или трем тысячам, точные данные отсутствуют. Помимо Пекина они живут в других крупных городах, в частности в Кульдже. Одежда, обычаи, язык у них давно уже китайские, только вера осталась православная. Но натуральные китайцы никогда не считали их своими. А тут еще в конце прошлого века за албазинцев рьяно взялись наши миссионеры. Когда началось боксерское восстание, коренное население принялось убивать христиан. Миссионеры сбежали в Посольский квартал, под защиту оружия. А их паства осталась на растерзание восставшим. В одном только Пекине казнили более трехсот человек. Причем в самых зверских формах… Те, кто уцелел, были вынуждены публично отказаться от православия и перейти в буддизм. Так что, Николка, учти: белые китайцы существуют, это не миф, а реальность.

— И что дальше? — раздраженно спросил подпоручик. — Такой вот полурусский-полукитаец проник в наши пределы и сделался германским шпионом? В нашем военном мундире? Папа, ты пересказываешь мне сочинение господина Куприна «Штабс-капитан Рыбников»! Это книжка для гимназистов!

— Я думаю, сначала он стал японским шпионом.

— Кто он?

— Человек, называющий себя подъесаулом Забабахиным, — пояснил отец сыну. — Ты хоть понимаешь, что означает, если мы не обнаружим у него родимое пятно на левой ноге?

— Что?

— То, что настоящего донского казака, приехавшего в Маньчжурию воевать, уже нет в живых.

— Его убили японцы?

— Да. Подобрали среди пленных похожего по приметам. У них уже был наготове человек. Этнический русский, которого можно снабдить легендой и внедрить в нашу армию.

— Где они его взяли?

— У китайцев, где же еще, — уверенно заявил Лыков. Он уже твердо поверил в свою версию и готов был ответить на любой скептический вопрос.

— Что, те отдали захватчикам своего парня в аренду?

— Думаешь, это невозможно? А почему? Во время недавней войны японская разведка активно использовала китайцев для проникновения в наши тылы.

— Так же, как и мы засылали тех же китайцев в тыл к японцам, — парировал Николай.

— Конечно, — согласился Алексей Николаевич. — Виктор Таубе рассказывал мне, что наши вербовали манз толпами. Те охотно брали деньги, уходили куда глаза глядят, а потом возвращались и сочиняли небылицы. Были и удачные случаи, например, когда дело разведки поручили хабаровскому купцу китайцу Тифонтаю. Слышал о таком?

— Слышал.

— Во время войны подданные Цинской империи одинаково ненавидели и русских, и японцев. Им было все равно, у кого брать деньги. И вот, когда микадо понадобился человек для внедрения к русским, его разыскали среди албазинцев…

— Погоди, — перебил сын. — Ты сам только что сказал: они за двести лет окитаились, забыли родной язык и внешне, из-за кровосмешения, мало походили на своих предков. Такого штабс-капитана Рыбникова к нам не пошлешь, его сразу разоблачат.

— Большинство албазинцев не годились уже ни для чего. Мне рассказывали, что в конце прошлого века они шлялись по Пекину пьяные, расхристанные, накурившиеся опиума. Ведь служба в гвардии только называлась службой, а на самом деле являлась синекурой. Они развратились от безделья и легкой жизни. Тогда слово «албазинец» стало у русских купцов синонимом бранных слов — пьяница, тунеядец, жулик.

— Тогда откуда же взялся умный и ловкий шпион, который подменил настоящего Забабахина? — не без иронии спросил подпоручик.

Коллежский советник ответил со всей серьезностью:

— А я не знаю. Могу лишь предположить, что среди спившихся окитаившихся албазинцев нашелся один, который подходил для шпионства. И по наружности, и по характеру.

— Погоди, давай по порядку. По характеру — это как?

— Чунеев! Ты сам мне говорил, что китайская разведка существует, помнишь?

— Говорил. Она действительно есть и потихоньку набирает силы.

— Вот. Их ведь интересует, что творится в сопредельной России?

— Еще как.

— Агентуру к нам засылают?

Подпоручик развеселился:

— Еще как! С каждым годом все больше и больше.

— Восточные люди хитрые. И ты правда полагаешь, что имея среди своего населения несколько тысяч этнических русских, китайская разведка упустила их из виду?

Лыков-Нефедьев задумался.

— Ну… правдоподобно. А как быть с наружностью? Забабахин, которого ты уже объявил шпионом, ничуть не похож на китайца. Чистокровный русак.

— Чистокровный русак — это газетный штамп. Оглянись вокруг: кто может претендовать на такое звание? Все перемешалось в России, все народы.

— Поскреби любого русского — и обнаружишь татарина?

— Примерно так, — кивнул сыщик. — Ты спрашиваешь, как мог этот человек сохранить в чистоте свой русский тип, если его предки уже два века живут в Поднебесной? Не знаю. Но могу предположить.

— Ну-ка, папа, выдвини версию. Только научную.

— Выдвигаю. Я говорил тебе, что много албазинцев осело в Кульдже. А теперь думай сам. Во-первых, не так давно Кульджа в течение двадцати лет была под нашим владычеством, там стояли русские войска. Во-вторых, даже когда они ушли, в городе оставалось много наших: купцы-чаеторговцы, их приказчики, штат русского консульства, полусотня казаков для охраны этого консульства… Они смешивались с албазинцами, дружили, блудили, завели, как водится, кучу внебрачных детей. И тем самым улучшили некоторым семействам породу.

— Убедительно, — констатировал разведчик. — Но остается много других вопросов. Китайский подданный, перекупленный во время войны японской разведкой и внедренный к нам в качестве резидента глубокого залегания… Как же он стал германским агентом? Если, конечно, это так.

— Давай спросим у него самого? — предложил сыщик. — А в том, что это он, у меня сомнений нет. Человек, выдающий себя за Кузьму Павловича Забабахина, присутствовал при допросе Галыпжана Токоева. Когда он понял, что его агент в Верном разоблачен, то дал телеграммой команду его устранить. Это был огромный риск, резидент пошел на него только потому, что надеялся: меня убьют в барханах. Однако я уцелел и сразу заподозрил лже-Забабахина. Но вместе с ним под подозрение попали Малахов, Рамбус и Штюрцваге. Ушло много времени, чтобы убедиться в их невиновности. И потом, вспомни, где все началось. В Семипалатинске. Там Кузьма служил помощником полицмейстера. Именно он убил при задержании Васю Окаянного — и мне это импонировало. Полагаю, что тогда же резидент подбросил в карман мертвому бандиту портсигар капитана Присыпина.

Коллежский советник помолчал и покосился на подпоручика:

— Все еще не убедил?

— Почти согласен с тобой. Но вопросов много. Например, при чем тут германская агентура? Ведь капитана казнили по приказу англичан. Или белый китаец служит и тем, и тем?

— Вполне возможно. Дублер[61] — экая диковинка!

— А семьдесят пять тысяч золотом?

— Плата, полученная от германской разведки.

— За убийство Алкока?

— За искусно спровоцированный конфликт между Россией и Англией. Немцы собираются воевать и с теми, и с другими. Вот и пытаются вбить клин между будущими союзниками. Пока такого союза между нами нет, но все к нему идет. И Берлин пытается этого не допустить. Согласись, семьдесят пять тысяч за подобное — не так уж и много…

— А почему именно золотом? Удобнее же банковскими билетами.

Алексей Николаевич порылся в кармане и вынул золотую десятку. Закрутил ее на столе и накрыл ладонью:

— Потому что билеты можно отследить. На каждом есть номер. А золотые червонцы все одинаковые. Подумай вот еще над чем. Семь тысяч пятьсот таких вот лобанчиков. Сколько они весят?

— Несколько пудов? — предположил сын.

Отец прикинул в уме:

— Около четырех[62]. В чемодане не унесешь, ручка оторвется. Значит, германцы каким-то образом организовали их доставку своему агенту. Такую сумму можно отследить, она слишком большая и по весу, и по номиналу, чтобы пройти незамеченной.

— Вопросов все равно много, — не унимался Николай. — Например, а кто такой Лю-Цюнь-Хань?

Лыков усмехнулся:

— Думаешь, он существует? Вспомни, откуда ты узнал эту фамилию? От Забабахина. Который будто бы обнаружил записную книжку Присыпина с его предсмертными записями. Подделать две-три строчки, да еще зашифрованные, несложно. Нам и в голову не пришло провести графологическую экспертизу. Зато ее можно сделать сейчас.

— А письмо из почтового ящика, которое перехватили в «черном кабинете»? В нем Лю-Цюнь-Хань докладывает английскому начальству, что приказ выполнен, Алкок убит! И просит придать скандалу международный масштаб.

— Ловкий ход, очень ловкий, — признал Алексей Николаевич. — После него я фактически снял с Кузьмы Павловича все подозрения. Подтвердилась его теория, что лейтенант Алкок пал жертвой провокации собственных секретных служб. Форвардисты победили инактивистов. И если бы не Буффаленок с его донесением…

— Но как могло появиться такое письмо? Ведь это же был настоящий канал британской разведки. Как узнал о нем японско-германский белый китаец?

— Про письма, которые британские агенты пересылают через почтовые ящики сибирских поездов, Забабахин мог узнать от Жоркина.

— Возражаю! — поднял руку Лыков-Нефедьев. — Ты сам исключил эту часть допроса из протокола. Подъесаул не мог там вычитать про письма.

— Ну… там не мог. Но Жоркин сидел в семипалатинской тюрьме, полицмейстер заканчивал дознание по его делу. Вызывал на допросы. Меня к тому времени в городе уже не было, никто подъесаулу не мешал. И он вытащил из «ивана» историю с почтовыми ящиками. И позже использовал ее, чтобы отвести от себя подозрение: состряпал фальшивку от имени мифического Лю-Цюнь-Ханя и послал таким путем, зная, что цензоры по приказу контрразведки ее перехватят.

— Но мало знать про ящики на вагонах сибирских поездов. Ведь внутри первого конверта лежал второй. Адресованный в московский филиал швейцарской фирмы «Локус». А «Локус» — условный адрес британских шпионов. Реальный, действующий.

— Не знаю, что тебе на это ответить. Разве что Забабахин не двойной, а тройной агент. И использовал для провокации британскую сеть. Давай спросим у него.

Николай все еще сомневался:

— А что мы предъявим? Разговор, подслушанный кельнером в Циндао?

— Для начала мы предложим подъесаулу задрать левую штанину. И посмотрим, потемнеют ли у него при этом глаза. Где он сейчас?

— У себя в Семипалатинске.

— Телеграфируй: «Вскрылись новые обстоятельства, приезжайте, как только сможете». Кузьма Павлович быстро примчится. А я тем временем вызову в Джаркент капитана Тришатного. Пора заканчивать эту историю. Скоро ты покинешь гауптвахту. А я вернусь домой.

Глава 22. Слуга четырех господ

В камере арестованного подпоручика Лыкова-Нефедьева состоялось совещание. Николай представил друг другу Забабахина с Тришатным. Полицмейстер был напряжен и на расспросы Алексея Николаевича отвечал рассеянно: много хлопот, служба нервная. Он же начал разговор:

— Николай Алексеевич, что за новые обстоятельства? Я бросил все дела. Хотелось бы уже вечером отбыть: губернатор еле-еле отпустил.

Лыков решил не откладывать в долгий ящик. Он встал, обошел стол и оказался перед шпионом.

— Кузьма Павлович, поднимите, пожалуйста, левую штанину.

— Это еще зачем? — недоуменно спросил тот, глядя на сыщика исподлобья.

— Хочу убедиться, что у вас на икре имеется родимое пятно. Размером с…

Договорить он не успел. Он сильного удара ногой в грудь Лыков отлетел в сторону. Дыхание у него перехватило, в глазах потемнело… Коллежский советник не успел увидеть движение противника. И даже не предполагал, что можно так ударить, не вставая со стула.

Он вскочил уже через пару секунд, но диспозиция за это время переменилась. Белый китаец стоял посреди комнаты, собранный, с кулаками наготове. А капитан с подпоручиком валялись по углам. Увидев, что Алексей Николаевич снова на ногах, Забабахин ощерился:

— Мало? Держи еще!

Снова мелькнуло в воздухе, но Лыков был уже готов. Он отклонился на вершок, кулак противника пролетел мимо. Расстояния для замаха не оставалось, но сыщику этого и не требовалось. Он коротко махнул рукой, как кошка лапой. Подъесаул с грохотом полетел на пол, ударился головой о стол и затих.

Алексей Николаевич стащил с его ноги сапог, задрал штанину и удовлетворенно крякнул:

— Ну, что я говорил? Нет пятна.

Офицеры поднялись, охая и потирая ушибленные места. Наклонились над лежащим противником.

— Действительно, чисто, — подтвердил капитан. — Абсолютная улика.

— Ну ты, папа, даешь, — с уважением заявил Лыков-Нефедьев. — Я ведь тоже пятаки ломаю. Думал, ты уже старый, пора тебя защищать. А вон как вышло.

Полицмейстера усадили обратно на стул. Он быстро пришел в себя, оглядел стоявших над ним.

— Ишь, слетелось воронье…

— Может, его связать? — предложил Николай. — И руки, и ноги.

Капитан потер скулу, где наливался большой синяк:

— Пожалуй.

Но сыщик обратился к арестованному:

— Кузьма Павлович… Будем пока называть вас так. Вы ведь не станете смешить людей, бегать по Джаркенту в одном сапоге, драться с целым гарнизоном? Давайте поговорим спокойно.

— А давайте, — согласился подъесаул. Он сохранял удивительное спокойствие.

— Облегчите свою незавидную участь и расскажите все без утайки, — предложил Лыков.

— Все? Ну, попробую.

Компания заняла места за столом, подпоручик взялся за карандаш. Забабахин набрал побольше воздуха и начал:

— Позвольте от Адама и Евы? Вас ведь интересует, откуда я такой взялся? Тогда так. Я родился в Кульдже в тысяча восемьсот восьмидесятом году в семье албазинца…

— Как ваша настоящая фамилия? — сразу перебил его капитан.

— Двести лет назад была Холостов. В Китае она трансформировалась в фамилию Хэ.

— То есть вы признаете, что являетесь шпионом и находитесь здесь под чужим именем?

— Признаю, — хладнокровно ответил арестованный. — Вы будете слушать или нет? Не перебивайте меня на каждом слове. Все узнаете, куда я теперь денусь?

— Наводящие вопросы мы обязаны задавать, иначе ничего не поймем, — вступился за Тришатного сыщик. — Например, мне интересно, как вы сумели сохранить чисто русскую наружность? Другим албазинцам это не удалось. В восьмидесятом году в Кульдже стояли русские войска. Благодаря им улучшили свою кровь?

— Господин Лыков, вы умнее, чем кажетесь с первого, второго и третьего взгляда, — с издевкой заметил шпион. — Да, я незаконнорожденный сын урядника конвойной полусотни при русском консульстве Ермила Ветеркова. Пустой был человек, упокой Господи его душу…

— А язык? Вы говорите по-русски без малейшего акцента.

— Оттуда же. Мальчиком я пропадал в казармах, играл с солдатскими детьми. Папашка жил в доме моей матери почти как законный супруг. Она каким-то образом сохранила славянский тип лица. Вот казак и прельстился… Чаю выхлебывал зараз целый самовар, это я от него такую способность унаследовал. Но, когда мне исполнилось семь лет, папашка вышел на льготу и уехал в Россию. Он ведь был женат. Наша армия к тому времени уже очистила Илийскую область, и я остался без отца, в окружении китайцев.

— Но русские в Кульдже были?

— Их и сейчас там полно. Я все боялся, что кто-нибудь из друзей детства приедет в Семипалатинск и узнает в донском казаке китайчонка Хэ…

— Продолжайте. Первыми вас приметили цинские тайные службы?

— Опять вы в точку попали, господин Лыков. Помощником кульджинского даотая[63] по секретным делам был почтенный Чжень, мудрый человек и большой пройдоха. Он научил меня азам шпионажа.

— Где вас натаскали так драться? — спросил Николай, осторожно трогая челюсть. — В шпионской школе?

— Да, японцы открыли в Китае две секретные школы, в которых готовили агентов. Они тогда уже положили на меня глаз. Перекупили у китайцев, стали учить всерьез. Несколько лет в полной изоляции в горах. Боевые искусства входили в учебную программу.

— Когда вас разглядели японцы? — перехватил инициативу Тришатный.

— Сразу после восстания ихэтуаней. Я был в то время в Пекине и видел все ужасы избиения христиан в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое июня тысяча девятисотого года…

Холостов-Забабахин насупился. Он не притворялся, воспоминания в самом деле были тяжелыми. Остальные смотрели на него и ждали. Наконец белый китаец справился с собой и продолжил:

— Русские миссионеры драпанули, бросив нас. Единственный, кто остался, православный священник отец Митрофан, сам был по крови китаец. Он погиб во дворе своей церкви, но не отказался от веры. С ним еще многие… Позже они были причислены к лику святых как двести двадцать два новомученика китайских. Их на самом деле было в разы больше, просто этих опознали, а других нет. А я уцелел.

— Как?

— Ихэтуани убивали всех христиан-иностранцев. Христианам-китайцам предоставили выбор: перейти в буддизм или умереть.

— Но вы же русский по наружности! — воскликнул подпоручик.

— Да. Но по-китайски я говорил, как китаец. И доказал, что имею право на выбор. Плюнул на ваше христианство и живу с тех пор без Бога. А мою мать убили, разрубили тело на части и бросили собакам. Я потом собрал, что сумел… Сжег, а пепел развеял над страшным городом Пекином. После случившегося мне уже не хотелось служить китайцам. Когда японцы предложили перейти на службу к ним, никаких сомнений не было. И вас, русских, я ненавидел. За то, что кинули албазинцев на растерзание боксерам, а сами отсиделись под защитой Посольского квартала.

— Кто и как готовил вам легенду? — спросил Тришатный. — Это случилось уже во время войны?

— Да, в ее начале. Японские разведчики получили приказ подобрать офицера, схожего со мной по приметам. Лучше из России, а не из Туркестана или Степи. Тогда много молодежи просилось на фронт, за орденами и в поисках приключений. Ну и попался этот Забабахин. Сирота без роду-племени, из Новочеркасска — вполне подходящий. Его взяли в плен в одной из глубоких разведок, мальчишка даже не доехал до действующей армии. Мы провели вместе две недели, я выдавал себя за пленного юнкера, товарища по несчастью. Много говорили. Я узнал всю его жизнь, привычки, как он учился, как служил первый год в донском полку… И подготовился к выполнению задания.

— Что стало с настоящим Забабахиным? — спросил Лыков.

— А сами как думаете? — развязно осклабился шпион. — Прирезали да закопали. Разве можно было оставить его в живых?

— И вам было не жалко человека, с которым вы две недели провели бок о бок?

Тот раздраженно дернул плечом:

— Мне никого не жалко. Меня же никто не пожалел!

Его слова произвели плохое впечатление на слушателей, но белому китайцу было на это наплевать.

— И задание вы выполнили?

— Даже не одно.

— В чем заключались поручения японской разведки?

— Ага! Я вам расскажу, а вы меня в сердцах повесите!

Лыков не удержался:

— Чего же вы ожидаете за свои подвиги? Так и так повесим.

Шпион хохотнул:

— Экий вы наивный. Я расскажу, но не вам. А вашим начальникам с широкими лампасами на штанах. Вот они и решат мою судьбу. Вашего мнения даже не спросят.

— Полагаете?

— Уверен. А про поручения… Долгий будет разговор. Лучше я напишу. Фамилии, имена, методы вербовки, шифры, адреса филиалов и представительств… Я много знаю. Ну? Мне продолжить рассказ, или вам уже не интересно?

— Продолжайте.

— Так, на чем я остановился? На войне. Пришлось даже чуточку повоевать, без риска для жизни, разумеется. Так-то я числился в распоряжении начальника военных сообщений Первой Маньчжурской армии. Внедрился удачно, ни у кого не возникло сомнений, что я казачий офицерик свежей выпечки. И то сказать: личина была подобрана грамотно. А в раздутых штатах служб обеспечения можно было спрятать роту японских агентов.

— Орден за что получили? — с неприязнью в голосе спросил капитан Тришатный.

— У вас на шашке такой же, я вижу, — заметил резидент. — «Клюква»![64] Мне, чтобы получить отличие, пришлось истребить ведро водки с интендантами Четвертого Сибирского армейского корпуса. Вот пьют люди! Я с ними чуть не помер. Смешная была война… Вы, русские, ее профукали. А домой вернулись увешанные орденами с головы до ног. Вот и мне по представлению интендантской службы тоже вышел крестик. Написали: за удержание позиции под огнем. Хотя единственная позиция, которую я удерживал, — это был стол, покрытый бутылками.

— Дальше что было? — сдерживаясь, потребовал капитан.

— Дальше война кончилась, и я вернулся в строй. Перевелся законным путем в Сибирское войско, но в полку служба моя не заладилась. Несколько раз уличали в незнании уставов. Я же в действительности не проходил курс в Новочеркасском училище. Чуть не погорел. Пришлось срочно проситься в полицию.

Лыков вспомнил, как войсковой старшина Худокормов и подхорунжий Гуляко из Второго Сибирского казачьего полка ругали Забабахина за плохое знание службы. А сыщик не обратил на это внимания.

— В полиции мне, конечно, стало легче, — продолжил шпион. — Но вакансия была только в Сергиополе. Из глухомани хотелось в город, и не абы какой, а в Семипалатинск. Потому что в это время японцы передали меня своим на тот момент лучшим приятелям — англичанам. И те настаивали на Семипалатинске. Ну, стал проситься к Присыпину в помощники.

— Почему японцы так с вами поступили? Вы стали им не нужны?

— Нет, разумеется. В порядке дружеского обмена. Бритты взамен тоже кого-то им перекинули, из своих агентов в Шанхае. Я же остался у микадо на довольствии, а не ушел совсем. Просто начал работать и на тех, и на этих. Ласковое дитя двух маток сосет, хе-хе… У англичан, скажу я вам, порядок. Не забалуешь! Отчеты, ревизоры. Каждый месяц пишешь рапорт: что сделал, сколько поручений начальства не выполнил и почему, куда пошли деньги. Серьезная служба, намучался я с ней. У японцев проще, там другая философия. Японцы понимают, что тайная война — это искусство, и в отчетный бланк вписывается не всегда. Британцы — бюрократы, это их и погубит в конце концов. Но в их бюрократии есть дисциплинирующая агентов система.

— Чем в Семипалатинске занимались, тоже предпочитаете написать? Или все же расскажете?

— Напишу. А сейчас сообщу лишь в общих словах. Когда я туда перевелся, у англичан в городе уже имелся резидент и при нем сеть. Куныбай Каржибаев был большой мастер, он учился в Дехра-Дуне. Но сеть разрослась, и полицмейстер что-то заподозрил. Присыпин был на своем месте, он много нам крови попортил… Короче говоря, начальство приказало его списать. Делали все Куныбай и его люди. Было принято решение заменить резидента и обновить всю сеть. Я бы сделал на этом карьеру, занял место Ивана Лаврентьевича, и служба пошла бы с нового листа. Вот.

Холостов-Забабахин перевел дух и попросил чаю. Вестовой принес самовар. Напившись, арестованный продолжил:

— Операция прошла по плану. Присыпин мне доверял, я был в курсе всех его догадок. Выманили, зарезали, свалили на Васю Окаянного. Васю я героически шлепнул и даже успел сунуть ему в карман портсигар капитана. Отличился и заступил на должность полицмейстера. Но тут Николай Алексеевич заподозрил неладное и вызвал отца. У меня намечались неприятности. Перехватить вас в пути не удалось. И я сменил тактику. Решил избавиться от столичного сыщика по-другому. Думаете, тот разговор в «Беловодье» агент Ганиева подслушал случайно? Ха-ха! Просто я решил скормить вам банду Жоркина. Вот настоящий убийца, нате, ешьте и проваливайте.

— А зачем вы отдали на расправу Ыбыша Капанбаева и Губайдуллу? — вперил взгляд в белого китайца Лыков. — Ценный кадр, давно в работе…

— Вот именно, что давно. Присыпин вычислил Ыбыша. Помните, заведующий Заречной слободой Орестов рассказал, что получил приказ следить за ним? Капанбаев стал не нужен и пошел в расход вместе с остальными. Начальство приказало создать новую сеть, а от старых агентов избавиться. Вытащили только Куныбая.

Албазинец опять цинично рассмеялся:

— Здорово получилось, Алексей Николаевич, когда я вам жизнь спас. Помните? Это вышло случайно. И очень удачно. Губайдулла уже нож занес, тут я его и рубанул. Ваш сынок меня сразу зауважал, перестал таиться, и я с той поры знал все его секреты.

Момент был неприятным для обоих Лыковых, и Алексей Николаевич поспешил сменить тему:

— Где сейчас Куныбай?

— В Андижане, живет под именем купца Мамбетали Мусабая.

— Чем занимается?

— Как чем? — удивился албазинец. — Создает для британцев новую резидентуру.

Капитан с подпоручиком одновременно записали важный факт. «Кузьма Павлович» в очередной раз хмыкнул и продолжил:

— Все вышло чисто. Лыков-старший вернулся домой, Лыков-младший стал лучшим другом. Работай на благо Эдуарда Седьмого, чего еще надо! Но англичане меня подвели. Как, кстати, и японцы. В прошлом году и те, и другие вдруг подписали с Россией мирные договоры. Вот сволочи! Я на них честно горбатился, рисковал жизнью. И стал жертвой нового курса. Никак не ожидал такой подлости…

Лыков начал догадываться, как вдруг британский резидент сделался германским. Но продолжил слушать. Албазинец не заставил его долго ждать:

— Японцы поступили честнее. Они просто законсервировали меня, сохранив как действующую единицу. И продолжили платить содержание, хотя я ничего для них уже не делал. Мало ли? Политика — вещь переменчивая: сегодня враги, завтра друзья, а послезавтра снова враги. Россия с Японией обречены делить между собой Дальний Восток. Желтопузые это понимают и не экономят на мелочах. Но, конечно, я почувствовал, что внимания к моей персоне со стороны Токио стало меньше. Это было обидно, но терпимо.

Много хуже поступили британцы. Они сразу перевели меня на половинное жалование! И сократили до невозможности бюджет на агентурную сеть. Люди, которых я подбирал, вербовал, натаскивал, вдруг оказались без средств. Видите ли, теперь у Джона дружба с Иваном. А мне что с того? Я писал: поступите, как японцы, положите на лед, заморозьте, но не закрывайте совсем! Но начальство в Дехра-Дуне боялось осложнений с вами. Только-только договорились, любой случайный конфликт мог эти хрупкие ростки добрососедства погубить. Велели сидеть тише воды ниже травы.

Резидент вздохнул и продолжил:

— Трудно на бескормице, господа. Создан хороший инструмент, он ржавеет, люди разлагаются от безделья, ты теряешь авторитет. А главное, денег нету! Я погоревал-погоревал и придумал. Как раз приехали в Семипалатинск немцы…

— Какие немцы? — оживился Николай Лыков-Нефедьев.

— Из окружения принца Арнульфа Баварского.

— Мы же глаз с них не сводили!

Шпион снова, в который уже раз, хохотнул:

— Так это я не сводил! А не вы. Вспомните, как дело было. За Семипалатинск отвечал Присыпин. Он поручил непосредственное наблюдение мне, своему помощнику. Вот я и наблюдал. А сообщал то, что хотел: лица свиты ведут себя безукоризненно, с подозрительными людьми не якшаются… А сам выбрал момент и поговорил по душам с зоологом фон Гайли. Он такой же зоолог, как я иеромонах. Обер-лейтенант отдела III-Б германского Генерального штаба, тертый разведчик.

— И вы сделали этому обер-зоологу предложение?

— Именно так.

— Неужели немец сразу вам поверил? Не заподозрил нашу провокацию?

— Разумеется, сначала так и было. Фон Гайли высмеял меня и велел передать привет жандармам. Но я был к этому готов и показал немчуре секретный документ — боевое расписание войск Омского военного округа на случай войны с Японией. В свое время бумагу потребовали японцы, я им ее добыл, а копию себе оставил. И пригодилась!

— Продали по второму разу? — съязвил Лыков.

— А разве это плохо? Говорит о моей ловкости, и ни о чем более.

— Еще о беспринципности.

Холостов-Забабахин фыркнул и продолжил:

— Когда фон Гайли мне поверил, я изложил свой план, как расстроить отношения между Россией и Великобританией. Это ведь была моя идея убить Алкока! И свалить на подпоручика Лыкова-Нефедьева. Все знали, что у того конфликт с англичанином и есть непогашенный вексель… Согласитесь, господа, план отличный. Обличает незаурядный ум! Скандал гарантирован, союзные отношения под угрозой. Германцы, когда осознали, что я им предлагаю, торговались недолго.

— Кто казнил лейтенанта Алкока и рядового Балашова?

— Туземцы, которых вы, Алексей Николаевич, с таким зверским усердием перебили в Верном.

— А кто покушался на нас в барханах?

— Те же люди. Они хотели зарезать и подпоручика Лыкова-Нефедьева, но я запретил. Такой удобный персонаж! Удобный, чтобы свалить на него смерть несчастного лейтенанта. Он должен был сесть в военную тюрьму.

Чунеев растерянно осмотрелся, ища у своих поддержки. Арестованный с редким цинизмом хвалился, как упек его за решетку. Отец пришел сыну на выручку и огорошил противника вопросом:

— Где, кстати, те семьдесят пять тысяч золотыми десятками, которые вы получили от германцев?

Тот даже рот раскрыл:

— А вы откуда знаете?

— Отвечайте.

— Нет, правда, откуда? Даже сумму и номинал. Скажите, на чем я погорел? Я вам честно все излагаю, как на исповеди. Взамен имею право знать!

— Бог подаст, — со злорадством ответил коллежский советник. И повторил вопрос: — Где германские деньги? Четыре пуда золота не спрячешь, все равно найдем.

— Ищите, — отвернулся с обиженным видом албазинец. — Все ваше будет. Если найдете…

— Значит, отдел III-Б сразу за вас ухватился? — вернул разговор в прежнее русло Тришатный.

— Кто же отказывается от такого? Вы хоть понимаете, что я им предложил? Купить готовую, отлаженную сеть. Созданную на чужие средства. Семьдесят пять тысяч они отдали не за бумажку и даже не за международный скандал, а за агентурную организацию высокого уровня. Там были люди, не взятые с ветру. Я сам подбирал, расставлял и обучал их.

— С вами все понятно, а что ваши люди — они тоже легко сменили хозяев?

— Да они и не узнали ничего. Часть из них как я, им все равно, от кого получать жалование. А другая часть — это исламисты-фанатики, противники идейные. Они хотят свергнуть власть неверных. И готовы ради этого дружить с любым шайтаном. Немцы же, как известно, союзники турок, а их султан — халиф всех правоверных. Так что с этой стороны все в ажуре.

— А кто такой Лю-Цюнь-Хань? И почему его письмо было адресовано в «Локус», на почтовый ящик британской секретной службы?

— Это еще одна удачная моя идея, — похвалился албазинец. — Никакого Лю не существует, я его придумал. А письмо от имени китайца послал с поездом нарочно, чтобы вы его перехватили и прочитали. И окончательно уверились, что убийство Алкока — дело рук самих англичан.

— Но ведь письмо адресовалось в Лондон. И дойди оно, там заподозрили бы интригу, разве не так?

— Ну, получили бы они странное послание. Непонятно о чем, непонятно от кого… Запросили бы в первую очередь меня: что это такое? Наврал бы, и дело с концом.

— То есть сейчас шпионская сеть в Русском Туркестане принадлежит немецкой разведке?

Резидент с достоинством ответил:

— Сеть принадлежит мне. И я один знаю всех агентов поименно. А операция с Алкоком сразу показала Берлину мои возможности. Нет, с германцами можно иметь дело, они мыслят по-крупному. Вот британцы меня разочаровали…

— Про сеть тоже напишите, — потребовал капитан.

Холостов-Забабахин махнул рукой:

— Напишу, напишу. Мне никого не жалко. Но! — Резидент назидательно поднял палец: — Я вижу, вы так и не поняли, с кем столкнулись.

Тут Лыков не сдержался:

— С подонком, вот с кем! С негодяем, который предает всех и вся.

Резидент уже откровенно потешался над коллежским советником:

— Узнаю затхлую мораль. Знаете, господин Лыков, когда я впервые вас увидел, то сначала испугался. Вот, думаю, явился опытный человек, сейчас он все обнаружит. Но вы оказались самонадеянным и примитивным. Я ваши действия предугадывал на три шага вперед. Вами очень легко манипулировать. Чиновник особых поручений Департамента полиции! Тридцать лет в сыске. А что ни дай, все съест. Жоркина я вам подвел — съели. Ыбыша — съели. Письмецу из поезда поверили. Убежден, что погубила меня чья-нибудь оплошность, а не ваша прозорливость. То-то вы молчите насчет золота. Почтовики меня подвели? Или германцы?

— Вам-то какая разница? — парировал раздосадованный сыщик. — Теперь золото вам не понадобится.

— Надеетесь меня повесить?

— Не надеюсь, я уверен в этом. И Степной край, и Туркестанский находятся на положении усиленной охраны. Вас ждет военный суд!

— Сатрап, сразу видно. За что же меня вешать?

— Да хоть за убийство капитана Присыпина.

— Его зарезал бандит Дутый. А организовал убийство Куныбай Каржибаев.

Лыков не унимался:

— Зато вы только что признались, что причастны к убийству британского офицера Джона Алкока.

— Ну, причастен. И черт с ним, с дураком. Зачем он руки распускал, бил урядника? У Николая Алексеевича из-за него вышла задержка в чине… Попался — посыпай голову пеплом, делай глупое лицо, а не скандаль.

— Мы выдадим вас британскому правительству, им и расскажете, как должны вести себя пойманные шпионы.

Албазинец загоготал в голос, как скаковой конь. Отсмеявшись, он посмотрел на сыщика с жалостью и заявил:

— Ну и кадры у Российской империи… А ведь коллежский советник! Так вы ничего и не поняли, господин Лыков.

— Чего я не понял?

— Главного. Я — уникален. Другого такого нет.

— В чем же, черт возьми, ваша уникальность? И как она спасет вас от виселицы?

— Уникальность моя в том, что я доверенный человек сразу четырех разведок: китайской, японской, британской и германской. Каждая считает меня своим. Мой провал легко скрыть. Вы хоть представляете, какие оперативные комбинации русская разведка может проводить с моей помощью? Ну? Кто же вам позволит меня повесить? Чай, в Петербурге не такие дураки сидят, как вы!

Алексей Николаевич покосился на сына, на Тришатного и по их лицам понял, что так и будет. А резидент четырех разведок заявил, что на остальные вопросы он ответит высоким начальникам в Петербурге. Здесь же говорить отказывается.

Лыков понял, что пора ехать домой. Напоследок он сорвал с цепочки шпиона серебряный брелок, который лично подарил ему в августе прошлого года. Пожалев, что нельзя так же легко оторвать ему и голову…

Эпилог первый

Лыков вернулся домой уставший от тряского вагона, жары Туркестана и злобной возни секретных служб. Хотелось сесть на высоком берегу Ветлуги и смотреть, как нефедьевские мужики тянут невод. Послать к ним мальчишку за стерлядью, варить уху, бросая пену в угли, и вяло беседовать с Титусом… Жаль, что это сейчас невозможно. Новая жена, Ольга Владимировна, никогда не была в Нефедьевке — не ее место, а покойной Вареньки. Алексей Николаевич все реже вспоминал первую супругу, лишь иногда сладкая боль прошедшей молодости колола в сердце.

Бросив вещи, помывшись и побрившись, коллежский советник первым делом схватился за телефонную трубку. Попросил соединить его с подполковником Снесаревым и сказал ему:

— Здравствуйте, Андрей Евгеньевич. Я в Петербурге, только что вернулся. Могу прийти поговорить?

— К двум часам, если удобно. Или уже завтра.

— К двум удобно, до встречи.

Сыщик решил заодно повидать и сына. Телефонировал ему и условился на половину второго.

В назначенное время он прибыл в Генеральный штаб. Секретные делопроизводства помещались в особом закутке возле кабинета генерал-квартирмейстера ГУГШ. Вход туда посторонним был строго воспрещен, поэтому Лыков увиделся с сыном в курительной комнате.

Брюшкин радостно обнял отца, порылся в кармане и вынул оттуда незнакомый пистолет.

— Вот, это тебе от меня подарок.

— Что такое?

— Австрийская модель, системы Роот-Крнка. Новая, только в прошлом году встала на вооружение их кавалерии.

— Что, кавалерист его тебе отдал? Или в магазине купил?

— Нет, это мой первый боевой трофей, — пояснил Павел. — В Вене налетели на меня двое. Не из кавалерии, а из тайной полиции.

— И что?

— А! Набросал им щелбанов. Пистолетик вот отобрал.

Отец внимательно посмотрел на сына и понял, что в Вене все было не так гладко.

— Как же ты вырвался?

— С Божьей помощью, не иначе. Расскажи, что Чунеев? Говорят, его скоро произведут наконец в поручики. Из-под ареста он уже вышел?

— Да, — лаконично ответил Лыков.

— Ты его обелил?

— Не я один, нашлись еще люди. Я понял главное: Николка оттуда не уедет, ему там нравится. А его невеста, Анастасия, на моих глазах застрелила бандита. Вот будет семейка!

— Расскажи!

— Приходите с Эллой вечером к нам в гости. Сможете? Я опять верненских яблок привез, ранние сорта.

Элла, урожденная Мордвинова, еще весной стала Лыковой-Нефедьевой. С тех пор как Лыков с Оконишниковой обвенчались, исчезли все препятствия для родственного общения.

— Я узнаю ее виды на вечер и телефонирую, — обещал Брюшкин.

А сыщик отправился в часть третьего обер-квартирмейстера.

Снесарев встретил его упреком:

— Что вы наделали, Алексей Николаевич? Теперь войны с Германией не миновать.

Лыков растерялся:

— Я сына спасал…

— Все понимаю. Но итогом стало именно это. Англичане от нас уже не отвяжутся. Шиллер много лет назад написал: «Земной шар делят другие народы, оставив немцам только небо». Сейчас Рейх наверстывает упущенное, конфликт неизбежен.

— Не валите все на мою голову, — рассердился коллежский советник. — Сами-то хороши. Скажите лучше, что решили насчет Николая?

— Он вписан в ближайший Высочайший доклад начальника Генерального штаба. На днях станет поручиком со старшинством, как у его брата[65].

— А что вы сообщите англичанам? Ведь нельзя же, чтобы они узнали об аресте Забабахина.

— Нельзя. Я сейчас готовлю секретный меморандум для их посланника. Там будет правда пополам с вымыслом. Убийц Алкока мы назовем поименно, и тут врать не нужно. А вот инициативу припишем османам и их агентуре в Русском Туркестане. В случае необходимости будьте готовы предстать перед очами дипломатов, как человек, который вел дознание. И подтвердить мою брехню.

— А Холостова-Забабахина так и не накажут? — с горечью спросил сыщик.

— Увы. Доложили самому государю, тот дал согласие. Уникальный персонаж этот ваш белый китаец! Есть идея перевести его в варшавскую полицию. Забабахин якобы оставит туркестанскую сеть своему помощнику, роль которого сыграет Ботабай Ганиев. Мы сможем еще долго водить тевтонов за нос. А сам резидент объявится в Варшаве. Там на него выйдет германская тайная служба, и…

— Понятно. А что его деньги? Он трясся над золотом, что получил от германцев.

— Золото мы нашли, оно стало частью договоренностей. Средства депонированы в банке на имя Забабахина. Но распоряжаться счетом он может лишь с согласия полковника Монкевица из Пятого делопроизводства. Это заставит белого китайца играть по нашим правилам.

— Мы поймали шпиона с поличным, да еще и торгуемся с ним? — возмутился коллежский советник. — Повесить нужно гада!

— Он может быть очень полезен. Очень. Возможно, в ходе операций Забабахину придется выезжать за границу. Тут-то залог и пригодится.

— Но как вы оцениваете его диверсию против англичан? По-моему, задумка господина Хэ отдает какой-то кустарщиной. Не стали бы бритты ссориться с нами из-за смерти ничтожного лейтенанта. Великие державы готовятся к войне против общего противника. Им не до мелочей. На что рассчитывали немцы?

Снесарев покачал головой:

— План Забабахина потому так понравился германцам, что вписывался в их программу. Программу секретных мер по стравливанию России с Британией. Думаете, случай в Джаркенте был единичным? Как бы не так. Английский вице-консул в Одессе убит при загадочных обстоятельствах. А в Герате зарезали начальника штаба Персидской казачьей бригады, и улики будто бы указывают на британскую разведку. Целая серия провокаций. И все бьют в одну точку. Про Гулльский инцидент тоже есть новости. Мы с генералом Таубе убеждали вас, что во флотилию мирных рыбаков затесались японцы. Миноносец все ночь чинил машину — помните?

— Ну?

— Появились новые данные. Спустя пару дней после стрельбы шведская шхуна выловила в тех местах неразорвавшуюся торпеду.

— Японскую или английскую? — спросил коллежский советник.

— Германскую, — ответил подполковник. — Вот даже как! Они уже тогда пытались столкнуть нас с Альбионом.

— Торпеду изучили?

— Не успели, германцы дали рыбакам кучу денег и выкупили ее. Остались лишь показания свидетелей и фотографии. Так что… Белый китаец пришелся кайзеру ко двору.

Разговор на этом закончился. Алексей Николаевич отправился к Таубе. Тот выписался из госпиталя и теперь сидел дома. Решался вопрос, не отправят ли его в отставку по болезни. После бесславной войны с японцами в Военном министерстве создали аттестационную комиссию. За два года она выкинула из армии более четырех тысяч офицеров и генералов. Оставшиеся притихли, каждый думал о своей участи. Лыков начал канючить: мол, нельзя оставить албазинца безнаказанным. Но понял, что его другу сейчас не до того, и притих. Пришел домой и стал делить верненские яблоки.

Эпилог второй

На третий год Великой войны русская армия неожиданно столкнулась с истощением людских ресурсов. К 1916 году только в плен попало более двух миллионов солдат, офицеров и генералов. Миллион убитых, четыре миллиона раненых и огромное количество дезертиров обескровили армию. И тогда у высшей бюрократии возникла мысль привлечь тех, кто по закону был избавлен от воинской повинности. В частности, коренных жителей Туркестана и Степного края.

25 июня 1916 года в форме Высочайшего повеления, то есть в обход законов, вышел крайне необдуманный документ. Он назывался так: «О привлечении мужского инородческого населения империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно и для всяких иных необходимых для государственной обороны работ». В нем содержались неслыханные нормы: мобилизации подлежали мужчины в возрасте от 19 до 43 лет поголовно! В остальных частях страны людей призывали постепенно, согласно возрастным категориям. Многие имели бронь, так как работали на предприятиях оборонной промышленности. У властей были точные данные о составе и численности населения, о лицах, не подлежащих призыву, о ратниках всех разрядов…

Совсем иначе обстояло дело в азиатских районах империи. Реальный учет населения отсутствовал. Люди не имели метрик. Все сведения находились в руках низшего звена, состоящего полностью из представителей местных элит. Волостное начальство искажало данные, чтобы уменьшить кибиточный сбор и другие налоги. Власть десятилетиями не вмешивалась, оставив все старшинам, аксакалам и биям. И в итоге потеряла контроль над положением вещей.

На окраинах отсутствовала военная, да и любая другая промышленность, поэтому у людей не было такого способа избавиться от призыва, как бронь.

Кроме того, отвлечение мужского населения в объявленных масштабах убивало всю экономику на корню. И оседлые, и кочевые народы одинаково не могли дать фронту столько работоспособных людей. Это означало бы гибель скота, потерю урожая.

Повеление противоречило и социальному договору с коренным населением. Оно считало свое освобождение от воинской повинности частью сделки. Это была плата за покорность неверным и жизнь под властью белого царя.

Потом, автохтоны[66] уже платили особый налог на войну — 21 % дополнительного сбора со всех обложений. Теперь выходило, что у людей забирают и деньги, и жизни…

Призыв мусульманского населения на войну, в которой противником среди прочих была Турция, страна одной с ними веры, выходил за рамки здравого смысла. Местная администрация, знающая жизнь окраин, была категорически против. Но ее мнения в очередной раз не спросили. Между тем в инородческих областях не было даже нужного количества врачей для медицинского осмотра такого числа людей. Не имелось транспорта, чтобы их вывезти в тылы действующей армии. Не было шанцевого инструмента, продовольствия, инженеров, мест расквартирования — ничего.

Людям не объяснили толком, куда их призвали, на какой срок, будут ли им платить за работу. Отсутствие реальных списков лиц, подлежащих трудовой мобилизации, создавало почву для злоупотреблений.

В довершение всех нелепиц, повеление объявили в священный для всех мусульман месяц Рамадан. И они расценили это как сознательное святотатство властей. А мобилизацию мужчин в самый разгар уборки урожая — как желание уморить людей голодом.

Объяснение столь безрассудного решения Петрограда, видимо, лишь одно. На нем настаивали военные. В условиях конфликта они правили Россией по своему усмотрению, смело задвигая в угол законы. Вдруг оказались шпионами все евреи, особенно богатые. А тут еще дела на фронте шли все хуже и хуже. Русская армия отступала, немцы приближались к столице. Шпиономания расцвела, всюду искали измену. Военный министр Шуваев запросил сразу миллион рабочих рук. Судя по всему, он заявил что-нибудь категоричное. Например, что иначе не гарантирует победу. Так бездарные генералы в условиях вседозволенности под маркой военного времени совершили ошибку. Эта непродуманная кампания, эта преступная недальновидность привела к кровопролитию. Вместо решения проблемы страна получила новый конфликт. Который до сих пор остается черной страницей в истории российско-казахских отношений.

Конфликт зрел годами, и в основе его был земельный вопрос. Очень быстро обнаружились русские провокаторы. Не турецкие, а русские! Переселенческая политика велась за счет коренных народов. У них отбирали землю и отдавали пришлым. Ее все равно не хватало. И кто-то из переселенцев подумал: сейчас туземцы взбунтуются, власть их накажет, конфискует наделы и отдаст нам. Поэтому щепки в костер бросали с разных сторон.

Разумеется, не упустили такой шанс религиозные фанатики и турецко-германские шпионы. Они сразу начали распространять слух, что мусульман забирают не для того, чтобы рыть окопы в тылу. Их выманят из родных мест, а там бросят под пули. Цель власти неверных — убить всех мусульман, а их земли передать русским. В условиях многолетней колонизации, при отсутствии внятных объяснений из центра это казалось правдоподобным. И начался кровавый бунт.

Первые волнения вспыхнули в Ходженте 3 июля, 7 июля перекинулись на Ташкент. 13-го в Джизаке убили уездного начальника полковника Рукина. 18 июля Туркестан был объявлен на военном положении, генерал-губернатором стал Куропаткин.

Восстание в Ферганской долине было подавлено быстро. Немалую роль сыграла беспощадная карательная экспедиция в Джизак. Земли местных жителей Куропаткин в наказание объявил конфискованными. Оседлое население проще покорить. Но вскоре возмутились кочевники, и восстание приняло много больший размах.

С обеих сторон были отмечены случаи чудовищной жестокости. Счеты к русским, которые копились десятилетиями, были предъявлены. Особенно много крови пролилось в киргизских волостях Семиречья. Верный оказался в осаде. Села переселенцев и казачьи станицы подвергались нападениям. Например, в селе Кольцовка из 650 жителей в живых осталось 35. В отместку поселенцы начали убивать мусульман. В Беловодье армия собрала пленных киргизов, а гражданские набросились на них с вилами и топорами, перебив 517 человек. Уцелевших повели в Пишпекскую тюрьму, но закололи по дороге… Когда русские солдаты входили в сожженные деревни и видели растерзанные трупы женщин и детей, они отвечали такими же зверствами. И уже нельзя было вспомнить, кто начал первым…

К восстанию присоединились и другие народы. В селении Аксу киргизы ограбили и убили до полутысячи кашгарцев. А в Пржевальске русские отомстили дунганам за зверскую жестокость в отношении православных: из полутора тысяч дунган уцелело лишь восемь человек.

Казахи не остались в стороне, тем более что сохранившаяся у них племенная основа позволяла быстро собрать большие силы. Город Тургай осадили повстанцы под командованием Амангельды Иманова и Абдугаппара Жанбосынова. Они выдерживали бои с армейскими подразделениями до февраля 1917 года.

Тогда же Куропаткин подвел итоги кровавых событий. По сообщенным им в Петроград официальным данным, в одной только Семиреченской области погибло 2325 русских и 1384 пропало без вести. Сколько при этом погибло мусульман, историки спорят до сих пор. Точного учета коренного населения налажено не было. А многие казахские аулы откочевали в Китайский Туркестан. Но, судя по всему, счет погибшим превысил сто тысяч. Большая часть этих жизней формально не на совести русских солдат. Люди ушли зимой в горы, неподготовленные, без припасов. Скот пал. В Китае никто не ждал новых поселенцев, для них не было ни свободной земли, ни занятий. Кочевые калмыки, например, первым делом обобрали пришлецов. А когда пропал скот, начали умирать и люди.

В Тургае казахские представители во главе с Алиханом Букейхановым с согласия губернатора пытались примирить стороны. Они предложили временно приостановить призыв, уточнить списки, оставить в каждой семье не менее одного работника, освободить от работ мулл и учителей. Все эти разумные меры не были приняты властями.

В конце концов восстание 1916 года было подавлено армейскими частями при участии переселенцев. Случившееся обратили против туземцев и в наказание конфисковали земли бежавших в Китай. Но планам перелицевать карту наделов помешал февраль 1917 года. Временное правительство объявило амнистию для участников восстания, и бежавшие в Китай могли бы вернуться. Однако это оказалось непросто. Например, русское население Пржевальского уезда было категорически против возвращения дунган села Мариинского. Те замарали себя во время мятежа особыми зверствами, и власти опасались новой вспышки насилия…

Как бы то ни было, Февральская революция остановила взаимное истребление. В июле 1917 года на Первом Всеказахском съезде была основана партия Алаш. Она ставила задачей добиться автономии казахов. Лидеры партии прежде были кадетами, и стояли за демократические ценности. Они предложили объединить в национальную автономию все земли, на которых казахское население является господствующим. Остальным народностям гарантировались права меньшинства. Автономия должна была войти в Российскую демократическую федеративную республику на равных с другими.

Второй съезд в декабре 1917 года так и сделал: объявил создание Автономии казахских областей под названием Алаш. Было учреждено временное правительство Алаш-Орда. Из 25 мест в нем 10 отдали русским и представителям других народностей, живущих среди казахов. Во главе Алаш-Орды встали политические лидеры: А. Букейханов, А. Байтурсынов и М. Чокаев (Шокай). Однако автономия оказалась зажата между двумя враждующими силами: Советской властью и правительством Колчака. Ни те, ни другие не собирались признавать право казахов на самоопределение. Тем более что земля — ключевой ресурс — была объявлена собственностью только казахского народа.

В результате Алаш долго не протянул. Его правительство пыталось лавировать между молотом и наковальней. Часть военных сил влилась в войска Колчака и Дутова. В октябре 1919 года с приходом Красной Армии автономия была ликвидирована, ее вожди получили амнистию и в большинстве своем отошли от политической деятельности. Некоторые эмигрировали. Те, кто остался, выбрали разные стороны. Одни были за сотрудничество с Советской властью, другие — против. Казахстан вошел в СССР — федерацию ленинско-сталинского типа без каких-либо признаков демократии. В конце тридцатых годов все лидеры Алаша, кто не уехал, были репрессированы.

Погиб и Снесарев. Андрей Евгеньевич был арестован в 1930 году по сфальсифицированному ОГПУ делу «Весна». Его обвинили в создании контрреволюционной организации и дали 10 лет лагерей. Снесарев прошел СвирьЛАГ, Соловки. Тяжелобольного узника освободили досрочно в 1934 году — умирать. Он и умер в больнице спустя три года. Могила выдающегося русского офицера А.Е. Снесарева находится на Ваганьковском кладбище.

Сноски

1

Киргиз-кайсаками в то время официально называли казахов (часто — просто киргизами). (Здесь и далее — примеч. автора.)

2

Барантач — угонщик скота.

3

Семипалатинская область относилась к Степному генерал-губернаторству, столица которого находилась в Омске.

4

Линейский табак — низкосортный самосад, который выращивали линейные казаки Сибирского войска.

5

Наша — анаша, гашиш (устар.).

6

Сартами в то время называли оседлое узбекское и таджикское, преимущественно городское, население, чьим основным занятием была торговля.

7

Блатер-каин — скупщик краденого, барыга.

8

А.Ф. Редигер — военный министр в 1905–1909 году.

9

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба (собственно Генштаб).

10

Верный (в советское время Алма-Ата, сейчас Алматы) — областной центр Семиреченской области Туркестанского генерал-губернаторства, столица которого находилась в Ташкенте. Джаркент, в котором служил Н. Лыков-Нефедьев, — уездный город Семиреченской области. Семипалатинск же подчинялся Омску.

11

В современной транскрипции принято писать Янгхазбенд.

12

См. книгу «Между Амуром и Невой».

13

Гулльский инцидент — обстрел кораблями Второй Тихоокеанской эскадры британских рыбаков, суда которых, согласно общепринятой версии, русские ошибочно приняли за японские миноносцы. Инцидент произошел в ночь на 8 октября 1904 года по пути следования эскадры на Дальний Восток, в Северном море у Доггер-банки. В результате погибли два рыбака, шестеро были ранены. Потоплена одна шхуна, и пять получили повреждения. Инцидент привел к крайне резкому обострению русско-британских отношений.

14

Цинская империя — Китай.

15

Уайтхолл, Певческий мост — неофициальные названия дипломатических ведомств России и Великобритании.

16

Имеется в виду Киргизская степь, которую тогда составляли четыре области: Уральская, Тургайская, Акмолинская и Семипалатинская.

17

Ермаковка — гимнастерка с нашитыми сверху газырями, вид неуставного обмундирования Сибирского и Семиреченского казачьих войск.

18

Колки — березовые рощи.

19

Каймак — густые сливки из кипяченого молока.

20

Оскорбление третьей степени — оскорбление действием, самое сильное, после которого принято биться до крови.

21

Семипалатинск был основан в 1718 году.

22

Урду — родственный с хинди язык народов северной Индии, пушту — язык афганцев.

23

Таранчи — прежнее название уйгуров.

24

Фронтир — граница.

25

Корыш — мелкая стерлядь, водящаяся в Иртыше.

26

Башколом — профессия на бойне.

27

От сохи на время — случайные преступники, которых профессионалы-рецидивисты презирали.

28

Условия — договор.

29

Н.ч. — неимеющий чина.

30

Каун («дыня» по-сартски) — глупая башка (перен.).

31

Фетва — в исламе разъяснение религиозно-правового характера, подписанное авторитетным духовным лицом.

32

Лейтенант-полковник — в Британской армии чин подполковника.

33

Войсковой старшина — чин в казачьих войсках, соответствующий подполковнику.

34

Клеенка — то же, что и штафирка, штатский (пренебр.).

35

Блинодел — фальшивомонетчик (жарг.).

36

Знаменитые яблоки сорта апорт, которые выращивали в г. Верный.

37

Пригульный скот — скот, отбившийся от стада; забрать его себе без уведомления полиции было равнозначно воровству.

38

И.д. — исправляющий должность.

39

См. книгу «Узел».

40

Картель — вызов на дуэль.

41

См. книгу «Туркестан».

42

Белое оружие — холодное.

43

Инобытие — алиби.

44

Задельно — сдельно.

45

34 метра.

46

Дресва — крупнообломочный грунт, полученный при разрушении горных пород.

47

См. книгу «Туркестан».

48

Подворотный — должность тюремной стражи, стражник с внутренней стороны ворот.

49

Шелбары — штаны.

50

Кашкарлык — выходец из Кашгарии.

51

Клыч — вид шашки.

52

Курт — сушеный соленый творог у кочевых народов.

53

Семиреки — казаки Семиреченского казачьего войска.

54

«Регуляр» — чернильная ручка популярной модели.

55

Урючники — шутливое самоназвание русских, родившихся в Туркестане.

56

К.с. — коллежский советник.

57

Перечисленные части квартировали в Джаркенте.

58

«Радужная» — купюра в 25 рублей.

59

Гонвед — венгерская армия, часть объединенной армии Австро-Венгрии.

60

Приемная станция — пункт сбора разведывательных донесений европейской агентуры ГУГШ. Находился в Копенгагене, содержался русским военным агентом в скандинавских странах.

61

Дублерами тогда называли двойных агентов.

62

7500 золотых червонцев послереформенного чекана будут весить 64,5 кг.

63

Даотай — губернатор.

64

«Клюква» — пренебрежительное армейское название ордена Святой Анны четвертой степени, низшего в иерархии боевых наград. Орден представлял собой темляк на холодном оружии и маленький крестик на его эфесе.

65

То есть будет произведен в поручики задним числом, и выслуга для следующего чина будет отсчитываться без потерь.

66

Автохтон — коренной житель.

Content

Николай Свечин
Случай в Семипалатинске

Глава 1. Убийство полицмейстера

Глава 2. По просьбе сына

Глава 3. Лекция барона Таубе

Глава 4. В пути

Глава 5. На пороге дознания

Глава 6. В чертовой пасти

Глава 7. Первые шаги на новом месте

Глава 8. Допрос Жоркина

Глава 9. Сеть надо найти!

Глава 10. Очерк города Семипалатинска

Глава 11. В поисках

Глава 12. Домой!

Глава 13. Обратно в Азию

Глава 14. Под палящим солнцем

Глава 15. Агентурная организация номер двенадцать

Глава 16. Через Верный в Джаркент

Глава 17. Снова кровь

Глава 18. Верненский сыск

Глава 19. Вот-вот все встанет на свои места

Глава 20. В это время на берегу Дуная…

Глава 21. Белый китаец

Глава 22. Слуга четырех господ

Эпилог первый

Эпилог второй

Сноски