Райан Гродин

Кровь за кровь

Ryan Graudin

Blood for blood

© 2016 by Ryan Graudin

© В. Савельева, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Кейт – талантливому писателю, настоящему другу

Сын человеческий, оживут ли кости сии?

– Иезекииль 37:3

Прелюдия

Три портрета накануне рождества

1945 год

I

В гостиной было тесно. Комната была слишком мала для матери, трёх её детей и кривой ветви, спиленной старшим сыном взамен рождественской ели. Всюду, куда бы он ни повернулся, Феликс Вольф натыкался на еловые иглы, мишуру и лица семьи. Дети с нетерпением смотрели на три скромных подарка под длинной и тонкой ветвью, дожидаясь разрешения матери.

– Только не порвите упаковочную бумагу, – напомнила она. – Нужно оставить её на следующий раз.

Мартин, как самый старший, пошёл первым. Свёрток с его подарком был самым маленьким и скрывал в себе поношенные карманные часы. Свой подарок Феликс открывал нежно, осторожно разворачивая уголки и разглаживая складки, чтобы отыскать игрушечную машинку. Не новую – с вмятиной на правой дверце и парой царапин на красной краске, – но Феликсу это было не важно. Как когда-то сказал его учитель: новые игрушки – это эгоизм, на них тратятся ресурсы, необходимые фюреру для победы в войне. Металл нужен для маузеров и пуль, а не для детских игр.

Адель порвала края упаковки. Внутри лежала кукла с жёлтыми волосами из ниток и синими пуговицами глаз со старой шёлковой блузки матери. Платье было сделано из обрезков её кобальтовой ткани, заботливо сшито маленькими узкими стежками.

Феликс сразу понял – в то самое мгновение, когда сестра замерла и уставилась на подарок, – что она расстроилась. Он всегда понимал подобные вещи.

– Я сшила ей и другие платья, – сказала мама. – Можешь каждый день менять ей наряды. И я научу тебя заплетать ей волосы в косы.

Косички самой Адель хлестнули по щекам, когда она замотала головой и оттолкнула коробку.

– Не хочу куклу! Почему мне нельзя машинку, как у Феликса?

Мать сжала губы. Глаза её заблестели, как бывало порой, когда она читала письма отца с фронта. От этой картины у Феликса сдавило внутренности.

– Вот. – Он подтолкнул к сестре свой подарок. – Можешь играть с моей.

Глаза Адель загорелись, она схватила машинку и принялась изображать рёв мотора, катая её по полу. Мартин увлечённо заводил часы. Феликс не совсем понимал, чем ему заняться теперь, без машинки. Но, по крайней мере, мама вновь улыбнулась и вытерла глаза, наблюдая за играющими детьми.

– Есть ещё один подарок, – объявила она.

Все трое замерли. Феликс посмотрел под «деревом», но других свёртков там не было. Вдруг им дадут апельсины? А может быть, маме удалось отложить немного продуктов и испечь имбирных пряников!

Мама прошла в другой конец комнаты, словно в танце огибая мятую бумагу, ноги и руки своих детей и брошенные игрушки. Она остановилась у двери в спальню и взялась за ручку. Феликс давно уже не видел такой широкой улыбки на её лице.

Дверь открылась. За порогом спальни, раскинув руки, стоял их отец. Он всё ещё был одет в военную форму, армейское кепи съехало с выгоревших на солнце волос, когда он опустился на колени, приветствуя детей.

Адель первой влетела в его объятия с восторженным криком «Папа!». Мартин – с собственными карманными часами, почти уже взрослый мужчина – попытался спрятать волнение за крепким рукопожатием. Феликс помедлил, наблюдая за воссоединением семьи: широко улыбающаяся мама, папа, поймавший в свои медвежьи объятия Адель и Мартина, который не особо и упирался. Сердце Феликса согрелось при виде этой картины, запылало ярче, чем угольки в печи.

Ему хотелось поймать мгновение, навсегда сохранить это чувство.

– Феликс! Мой мальчик! – улыбнулся отец. Даже с двумя детьми в объятиях, ему хватило рук, чтобы потянуться за сыном. – Ты присматривал за ними? Оберегал от бед?

Феликс кивнул, тоже обнимая папу.

Отец рассказал, что вернулся домой насовсем. Война на Восточном фронте затухала, и его присутствие в армии теперь не требовалось. Больше им не придётся прощаться.

Больше никаких прощаний. Тепло в груди Феликса вспыхнуло с новой силой. После многих лет писем с фронта – и постоянного страха, что в следующем будет известие о смерти отца – семья Вольф наконец-то воссоединилась.

II

Отец Луки был дома уже много месяцев, всё стараниями артиллерийского снаряда, который оторвал ему левую руку. В Крадшутцен, элитных мотоциклетных войсках, сыгравших ключевую роль в атаке на российский фронт, безруким водителям места не было, так что Курт Лёве был сослан обратно в Германию с серебряной медалью «За ранение» и Железным крестом второй степени. Шрамы и медали – знаки героя войны. Лука был от них в восторге.

Встреча не принесла ни объятий, ни улыбок, лишь суровый кивок со стороны отца. Позже мама Луки пояснила, что отец просто устал. (В конце концов, он шесть лет провёл на фронте). Ему всего лишь нужен отдых.

И он отдыхал. Целыми часами и даже днями сидел на стуле, бессмысленно уставившись на портрет фюрера, висящий над камином. Когда отец говорил, он не спрашивал, как дела у Луки в школе, не хвалил стряпню жены, он только вспоминал о войне. Рассказывал о бесконечных заснеженных километрах, которые преодолел на мотоцикле. О перестрелках, через которые прошёл вместе с однополчанами. Сколько советских солдат он убил или ранил. Всё во благо «его фюрера».

Курт Лёве отдыхал долгими месяцами, но обещанных матерью объятий и улыбок так и не было. Даже в канун Рождества.

Члены семьи Лёве сидели вокруг маленького стола и молча ели жареного карпа. Повисшая тишина была не радостной или священной, как во время церковной службы, а напряжённой – полной скрежета челюстей и звона вилок. Она вынуждала Луку ёрзать на стуле.

– Хватит крутиться, – пророкотал отец с противоположного конца стола.

Мать кинула на Луку многозначительный взгляд. Мальчик замер. Ему казалось, будто он сидит на хрупкой яичной скорлупе. Словно что-то вот-вот должно сломаться…

Отец вилкой разрывал тушку карпа на маленькие аккуратные кусочки.

– Когда на фронте мы ходили в ночные патрули, приходилось быть тихими, что призраки. Двигаться без единого звука. Нам приходилось, иначе бы подстрелили.

Мать прочистила горло.

– Курт, я не уверена, что о таком стоит говорить за столом…

– Стоит говорить? – отец Луки ударил кулаком по столу. В руке он всё ещё сжимал вилку, острые зубцы её смотрели в потолок, изодранный кусок рыбы свисал с металла. – Потерять чёртову руку во благо Отечества, вот что даёт мне право говорить за столом о чём угодно.

Жена ему не ответила. Вместо этого она отложила вилку и посмотрела на Луку: «Не хочешь открыть подарок?»

Лука кивнул, выпрямляясь на стуле. Он несколько недель ждал этого момента. Велосипед (блестящий и красный) был его самым заветным желанием. Франц Гросс иногда позволял Луке покататься на своём. Мальчики по очереди изображали из себя мотоциклистов Крадшутцен, воображаемые двигатели ревели, когда они штурмовали линию обороны невидимых коммунистов.

– Твой подарок за рождественским календарём, – сказала мама. – Сходи и принеси его!

В этом году у них не было ели, зато мать поставила на каминной полке рождественский календарь. Большая часть его двадцати четырёх бумажных дверок была открыта, являя взгляду нарисованную мамой сцену Рождества: Мария, Иосиф и малыш Иисус в хлеву, окружённые любопытными животными и охапками сена. Голубоглазые ангелы парят над Святым семейством. Над ними висит сияющая звезда. А над звездой…

С портрета смотрело увековеченное лицо фюрера, его нарисованные глаза следили за Лукой, когда тот бежал к камину за подарком. Коробка была слишком мала для велосипеда, завёрнута в старый газетный лист. Старые заголовки рассказывали о продвижении Вермахта по территории России, о предстоящей неоспоримой победе Рейха. Прямо поверх свёртка растянулась фотография фюрера, выступающего с речью о будущем Нового порядка. Лука разорвал её и нашёл под газетой новую пару обуви и игрушечный пистолет. Он устремил взгляд на подарки, разочарование горечью стояло в горле.

– Что скажешь, Лука? – Отец проследовал за ним в гостиную, молча наблюдая за всем происходящим.

– Знаю, ты хотел велосипед… – донёсся от двери ласковый голос матери, – но тот, что продаётся в магазине господина Калера, слишком дорогой. Может, в следующем году, когда война закончится.

Никакого велосипеда. После недель, месяцев, лет ожидания по-прежнему никакого велосипеда. Горло Луки сдавили слёзы.

– Зачем тебе велосипед? – спросил отец. Его рука рассеянно потянулась к Железному кресту на петлице мундира. – В школу ты ходишь пешком.

– Я… я хочу играть в Крадшутцен с Францем. – Стоило словам сорваться с губ, как Луке захотелось забрать их обратно. Но они вырвались на волю вместе со слезами, окутав гостиную.

– Играть? – Лицо отца стало жёстким. Его глаза напомнили Луке о висящей над камином картине. Голубые и безжизненные. – Ты хочешь играть в Крадшутцен?

– Я хочу быть как ты.

Одним молниеносным движением отец отбросил Железный крест и схватил мальчишку за воротник. Нина прижалась к косяку, когда муж протащил сына мимо неё – в кухню и прочь из дома.

Вечер был снежный. Под кружащими хлопьями они вышли на улицу. Пальцы плотно сжимали воротник сына, когда отец остановился прямо посреди растущего сугроба.

– Хочешь быть как я? Ты даже посчитать не сможешь, сколько ночей я провёл, которые были куда холоднее сегодняшней. Сидел, свернувшись в грёбаном окопе, пока коммунисты пытались проделать дыру в моём черепе. Думаешь, я тогда распускал сопли?

Лука покачал головой. Слёз стало больше, капли растекались по ресницам.

– Не показывай эмоций. – Курт Лёве грубо тряхнул сына. – Ни за что не показывай эмоций. Слёзы – слабость. Мой сын никогда не будет слабаком. Останешься стоять здесь, пока не перестанешь ныть.

Лука пытался, но рыдания только сильнее сдавливали горло. Оброненные слёзы начали колоть щёки: обжигающий холод.

Мать дрожала, стоя босиком на пороге, сама уже готовая расплакаться: «Курт! Он замёрзнет!»

– Ты позволила нашему сыну вырасти мягкотелым и неблагодарным, Нина. Забила ему голову искусством и волшебным… Дерьмо! Если я смог выдержать в снегах целую зиму, меньшее, что может сделать он, это десять минут простоять среди метели.

– На тебе была форма! А у Луки нет даже пальто.

Курт Лёве вновь посмотрел на сына: сжался в комок, стучит зубами, по голень провалился в сугроб. Мужчина шагнул в дом и спустя мгновение вернулся с коричневой кожаной мотоциклетной курткой, которую носил до войны, и своим солдатским жетоном. Обе вещи он впихнул в руки Луке: «Вот, надень».

Куртка была слишком большой для мальчика; рукава полностью закрывали пальцы Луки и опускались в снег. Цепочка жетона свисала до самого пупка.

– Юноши Германии должны быть сильными. Крепкими, как кожа, жёсткими, как сталь. – Отец по очереди указал на куртку и на жетон. – Держись. Не стучись в эту дверь, пока слёзы не сойдут с твоего лица.

Курт Лёве промаршировал обратно к дому, единственная его рука рассекала снегопад, подобно лезвию, петлёй обвила талию жены, поторапливая её зайти внутрь. Когда дверь захлопнулась, Лука попытался вытереть щёки огромным рукавом. Отец был прав. Кожа оказалась крепкой, слишком твёрдой, чтобы впитать слёзы.

Так что Лука стоял, смотря на свет в кухонном окне – на морозе, минуту за минутой, пока ноги не окоченели, а сердце не затвердело, – стоял и ждал, пока печаль не иссохнет сама по себе.

III

На подоконнике фермерской кухни стоял противень свежеиспечённых имбирных пряников. По стеклу тянулась трещина всего в несколько сантиметров, но этого было достаточно, чтобы в помещение проникал прохладный воздух. Жар от выпечки тянулся наружу, разнося ароматы гвоздики, корицы и мелассы по заснеженному саду, прямо к амбару.

Яэль изо всех сил старалась не обращать внимания на запах. Она уже устроилась на ночь, укрывшись в колючих кипах сена. В амбаре было довольно тепло, а горстка овса, захваченная из лошадиных кормушек, помогла избавиться от терзающего голода.

Но имбирные пряники…

Яэль не могла припомнить, чтобы хоть раз за свои семь лет жизни ела что-нибудь вкуснее, чем обещал аромат этой сладости. Еда в гетто была скудной. В лагере – ещё и тухлой. (Кусочки кашеобразных гнилых овощей, заплесневелый хлеб). После того, как Яэль, изменив лицо и превратившись в дочку начальника лагеря, сбежала из-за заборов с колючей проволокой, питаться она стала значительно лучше. Всё лето леса были полны грибов и кустов ежевики. Осенью деревья в садах ломились от фруктов, фермерские жёны даже не замечали, что на границах их территорий пропадают яблоки. Сейчас, когда погода стала суровей, Яэль укрывалась на чердаках амбаров, подкрепляясь лошадиным кормом и надеясь, что хозяева не заметят, как их питомцы начали есть за двоих, ни капли не прибавляя в весе.

В этом амбаре она пряталась уже неделю. Это был невероятно долгий период, но живущая в доме семья была слишком занята праздниками и не обращала внимания на признаки её присутствия. Яэль наблюдала за праздничной суетой с безопасного чердака. Украшение рождественской ели, пение песен, выпечка…

Она видела, как мать семейства замешивала тёмно-коричневое тесто для имбирных пряников. Одна из её белокурых дочерей (та самая, которая каждое утро пробиралась через двор по белоснежному снегу; чьё дыхание капельками оседало в воздухе, когда она напевала «Ночь тиха», доила корову и даже не представляла, что на чердаке подслушивает Яэль) ставила противень в духовку. Другая чистила картошку. Два их брата играли на кухонном столе в «Штерн Халма», китайские шашки – игру, полную смеха и толкотни.

Сейчас семья была в столовой, ужинала и ждала, пока пряники остынут. Когда Яэль смотрела на них, ей не хватало всего лишь набившего желудок овса. Ей хотелось оказаться в доме. Смеющейся, наевшейся и не одинокой.

Что, конечно, было невозможно.

Яэль – не одна из них. И никогда не смогла бы ей стать.

Зато она может стянуть кусочек имбирного пряника.

Дойная корова лениво промычала в знак приветствия, когда Яэль слезла с чердака. Прежде чем выйти из амбара, она убедилась, что рукав свитера опущен и закрывает выбитый на руке номер. Её волосы, хоть и были спутаны, золотились, как солома. Глаза были наглыми и голубыми. Никто не поймёт, кто она на самом деле.

Снег падал достаточно густо, чтобы спрятать следы короткого пути Яэль до окошка кухни и обратно. Через пару минут не останется даже намёка на то, что она была здесь. Лишь трещина в окне и пустой противень.

Яэль скользнула через сад, не обращая внимания на снег, жалящий сквозь тонкие туфли. Запах пряников теперь стал насыщенней, а смех – громче. Она слышала, как мальчишка рассказывает шутку – что-то о разговаривающих коровах на велосипедах. Младшая из сестёр смеялась так громко, что начала похрюкивать.

Яэль съёжилась под окном, протянув голодные пальцы к противню.

– И тут первая корова поворачивается ко второй и говорит…

– АЙ!

Яэль, всегда такая тихая, такая острожная, не подумала, что пышущий жаром противень означает, что металл ещё горячий. Она зажала рот ладонью, но было уже слишком поздно. Младшая сестра перестала смеяться. Пять стульев скрипнули по полу, когда вся семья поднялась из-за стола.

– Что это было?

– Эрик, – обратилась мать к одному из мальчишек, – неси ружьё.

Яэль сорвалась с места, ринувшись через поле, оставляя за собой вереницу следов. Дверь дома со скрипом распахнулась. Яэль не останавливалась. Не оглядывалась. И это к лучшему, потому что…

БА-БАХ.

Ночь тиха, ночь свята.

Дремлет всё, лишь не спит

В выстрелах ружей на ферме чета…

Она – не одна из них. И никогда бы не смогла ей стать.

Яэль нельзя было возвращаться в амбар (коровий шутник Эрик, всегда гораздый схватиться за ружьё, пойдёт по следам и найдёт её там), так что она сделала то же, что и всегда.

Продолжила бежать.

Часть I

Исход

Глава 1

2 апреля 1956 года

Вечер Луки Лёве начался на многообещающей ноте. Самый могущественный человек в мире устраивал приём в его честь в Императорском дворце в Токио. Воздух пронзали тосты, поднимались бокалы с шампанским, имя Луки слетало с уст высшего руководства Третьего Рейха только вместе с похвалой. Сам фюрер предложил Луке должность и назвал его «прекрасным примером арийского идеала».

Комплимент был заслуженным. Он выиграл Гонку Оси, межконтинентальную мотогонку из Германии в Токио. Дважды. Приключение длиной в 20780 километров, полное песчаных бурь, диверсий и секретов. Два Железных креста первой степени висели на шее Луки, обозначая его двукратную победу. Дважды лучший из лучших.

Так почему же сейчас он стоит вдали от шума приёма, вглядывается в высокие окна и ощущает себя дерьмом под чужими ногами?

Должно быть, всё из-за острой боли в груди, рядом с постоянно сокращающейся мышцей, которую большинство людей называют сердцем. Из-за фройляйн в кимоно с алым узором ветвей, той самой, что пару мгновений назад танцевала в его объятиях. Той, которая прямо сказала ему: «Я не люблю тебя. И никогда не полюблю».

Адель Вольф. Фройляйн, не похожая на других. Не многие дамы решатся использовать личность собственного брата-близнеца, чтобы пробраться на гонку «только для мужчин». Ещё меньше девушек смогли украсть его сердце так эффектно. Не один, а целых два раза.

Каким же чёртовым дураком он был. Стоило усвоить урок уже после Осаки. После того, как Адель растоптала его сердце, разбила ему голову и выиграла гонку. К чести Луки (совсем маленькой), он не желал вновь влюбляться в Адель. Лука вступил в Гонку Оси 1956 года ради единственной цели – мести.

Его план был прост: наблюдать за Адель Вольф подобно ястребу. Притвориться, что до сих пор влюблён в неё. Завоевать доверие, сотрудничество, сердце – и закрепить поцелуем (который оказался бы пропитан снотворным, что вырубило бы её на несколько часов и подарило бы ему неоспоримое лидерство, очередную победу).

Поначалу всё шло по плану. Он следил за Адель сквозь пелену дождя на Олимпийском стадионе в Германии. Наблюдал, как она сидит у огня на контрольно-пропускном пункте в Праге. Смотрел, как ест спагетти в Риме. Он следил за каждым её действием и пришёл к единственному выводу.

Адель Вольф изменилась.

Внешне она осталась прежней: светлые, как снег, волосы, глаза цвета далёкого зимнего неба. Но казалось, в старой фройляйн появились новые глубины. Она беспокоилась о том, о чём даже не думала раньше. Спрашивала о том, что случилось с Хираку после аварии. Слишком близко к сердцу приняла случайную смерть Кацуо. Адель даже спасла его собственную проклятую жизнь.

Всё было очень, очень запутано.

Чем дольше Лука наблюдал за ней, тем лучше понимал, что в плане имеется один просчёт… Он не может притвориться, что всё ещё любит Адель Вольф, потому что он действительно её любил. (Из правды не получится хорошей лжи, не так ли?)

Лука даже не был уверен, когда это случилось. По пути из Германии, когда он играл со смертью и жёг резину, а Адель непоколебимо смотрела вперёд? Посреди пустыни, когда она назвала его сигареты дерьмом, но всё равно продолжила курить? В лагере партизан, когда не позволила ему стать мишенью для советских пуль? В поезде, где поцелуй, призванный лишь подразнить, стал слишком реальным?

Как бы слащаво это ни звучало, Лука решил, что виной всему именно поцелуй. Когда их губы встретились, он уже прекрасно знал, что снова запал на фройляйн. Влюбился. Чёрт, он любит её. Это было болезненное, бритвенно-острое чувство. Чувство, которое вспыхнуло в душе подобно фениксу – рождённое из пепла и пылающее, гораздо более сильное, чем было раньше.

Он даже задумался – всего на мгновение – завершить гонку честно: лишь он и Адель, и рёв двигателей их Цюндаппов. Но гордость Луки была слишком раздута, слишком уязвлена, чтобы на пути ко второй победе довериться случаю. Да, Адель украла его сердце, но также и победу. Только когда они будут квиты – сердце за сердце, победа за победу, – они смогут быть вместе. Поэтому Лука смазал губы наркотиком и поцеловал её во второй раз. И каждое мгновение их поцелуя было правдой. (Оказалось, из правды всё же выходит самая лучшая ложь).

Лука Лёве выиграл гонку, но Адель всё равно удалось его победить.

Адель Вольф. Девушка, которая не любила Луку. И никогда не полюбит.

И вот он здесь, сбежал с проклятого бала в свою честь. Кожа его старой куртки протёрлась. Стала мягкой. Сталь отцовского жетона казалась тонкой, как жестянка, и лёгкой, почти незаметной на фоне тяжести чувств в груди.

Лука мог видеть Адель в окне бального зала. Особый вид пытки – смотреть, как она танцует с фюрером. Странный голодный взгляд промелькнул в глазах Адель, когда в ритме вальса могущественнейший человек в мире подвёл её ближе к окну. Искреннее, концентрированное чувство. Подобное любви…

Или ненависти.

Лука не был уверен, что сможет теперь назвать хоть одно различие между ними.

Он оторвал взгляд от окна, роясь в карманах в поисках оставшихся сигарет и почти пустого спичечного коробка. Зажал сигарету в зубах, чиркнув последней спичкой. Первая попытка закончилась неудачей. Как и вторая. Третья попытка вырвала спичку из пальцев, отправив её в полёт на гравий садовой дорожки Императорского дворца.

Лука как раз наклонился за ней, когда сквозь стекло услышал обрывки слов Адель: «Я [слова]. Я [слова, слова, слова]. Я [слова] смерть».

Смерть? О чём это она? Наверное, рассказывает фюреру, что до смерти в него влюблена. Как и все робкие душонки в этом…

БУМ.

Лука вскинул голову и увидел, как падает фюрер. Грудную клетку мужчины словно вывернули наизнанку. А над телом – левая рука вытянута, всё ещё сжимая пистолет – стояла Адель.

Она подхватила подол кимоно и обернулась, нацелив «Вальтер П-38» на окно. Дуло пистолета полыхнуло; осколки стекла брызнули по сторонам. Лука упал, распластавшись на земле.

Адель пролетела мимо – вспышка бирюзовой и алой ткани, светлых волос и блеска пистолета, – оставляя позади грохот выстрелов, крики, осколки стекла и мёртвое, изломанное тело.

Адель Вольф застрелила фюрера.

Это снова происходит. Как во время митинга на Площади Величия, перед зданием старого Рейхстага. Крики и кровь, и тело Адольфа Гитлера на полу… Только на этот раз, вдруг понял Лука, виноват он. В конце концов, Адель Вольф оказалась на Балу Победителя лишь потому, что Луке хватило глупости её пригласить. Когда эсэсовцы начнут восстанавливать картину вечера, его имя окажется первым в списке подозреваемых. Его обвинят в предательстве, в сотрудничестве… обвинение, от которого не спасёт даже Двойной крест.

И хоть Лука не собирался ронять слёз по умершему фюреру, утонуть в собственной крови после долгих пыток тоже не входило в его планы. Единственному человеку было под силу вернуть ему доброе имя, и он сейчас убегал. Адель мчалась так быстро, словно по пятам за ней следовали все демоны Ада.

Но их не было. По крайней мере, пока. Взгляд в сторону бального зала доказал Луке: СС и Имперская гвардия до сих пор копошились в россыпи стеклянных осколков на окровавленных плитах пола. От окна их отделяло несколько долгих секунд.

Он был единственным охотником.

Лука вскочил на ноги. Кресты зазвенели, столкнувшись, когда он рванул по гравию, успев обогнуть заросли кипарисов как раз вовремя, чтобы увидеть, как фройляйн скидывает кимоно у фонарного столба и путает след. Молочная кожа, нижнее бельё, нервные движения. Она сделала четыре решительных шага по дорожке и перескочила через живую изгородь.

Кимоно мятой кучей валялось у фонаря. Его Лука оставил для эсэсовцев. Пусть они отвлекутся и идут по ложному следу. А ему нужно поймать Адель раньше.

Неосвещённая фонарями часть сада оказалась кладбищем теней: похожие на колокола громады валунов, дикая листва, нежная нимфа вместо знакомой девушки. Когда Лука заметил её, он замедлил шаг и крадучись подобрался к живой изгороди. По его подсчётам, в обойме пистолета Адель осталось ещё шесть патронов. Не стоит попадаться ей на глаза, чтобы словить пулю.

Фройляйн склонилась над кустами и достала из листвы рюкзак. Она тяжело дышала, вытягивая из его недр чёрные вещи и надевая их на себя. Лука задержал дыхание, подбираясь ближе. Когда глаза привыкли к темноте, он начал подмечать ранее упущенные детали.

На предплечье у неё была повязка. Должно быть, марля зацепилась за осколки стекла, так как ослабла у локтя, начиная всё быстрее и быстрее разматываться, пока Адель торопливо одевалась. Кожа под повязкой была покрыта чёрным. Сначала Лука решил, что это запёкшаяся кровь, но чем дольше он всматривался в черноту, тем яснее понимал: у неё есть форма. Линии перетекали и складывались в чёткие силуэты. Хвосты, лапы, клыки…

Волки. Вытатуированные на руке Адель. Чернильных фигур определённо не было на её коже в прошлом году. Они исчезли, когда Адель накинула куртку и наклонилась, чтобы зашнуровать ботинки.

Эсэсовцы, скорее всего, уже нашли кимоно и разослали вооружённых солдат по всему саду. Лука должен действовать быстрее. Он подобрался достаточно близко. Понадобится всего секунда, чтобы выскочить из укрытия и вырубить Адель.

Лука уже напряг все мышцы, готовясь к рывку, когда произошло невероятное.

Адель Вольф превратилась… в не-Адель.

Её светлые шелковистые волосы стали менять цвет, от корня и ниже, пока не стали полностью чёрными. Голубизна исчезла из глаз, радужка стала такой тёмной, что почти сливалась со зрачком. Даже форма лица изменилась – из вытянутой и овальной, как у Адель, став типично японской.

Если бы Лука собственными глазами не видел перевоплощение, то сказал бы, что такое невозможно. Даже сейчас, увидев, он всё равно не мог поверить. Может, он упал и ударился головой, когда искал потерянную спичку? И всё это – какая-то странная фантазия о мести, а сам Лука валяется без сознания на гравии садовой дорожки, пока Адель счастливо танцует в объятиях фюрера.

Такой вариант был бы гораздо логичней.

Но нет. Всё слишком реально. Всего в нескольких метрах прозвучали громкие приказы на немецком. Не-Адель закинула рюкзак за спину и двинулась в противоположную от Луки сторону.

Операция «Спасти шкуру и вернуть доброе имя» приняла неожиданный поворот.

Что ему теперь делать? Бежать за этой японкой и втолковывать членам СС, что она сменила тело? Оставаться здесь и надеяться, что они поверят бредовой истории, не попытавшись под пытками вытянуть из него более приглядную правду? С тем же успехом Лука мог сам достать Люгер. Сэкономить солдатам пулю. Избавить себя от мира, полного боли.

Крики телохранителей фюрера резанули по ушам, когда они подошли ближе. Дважды Победоносный – мальчик с плакатов об истинных арийцах, герой Третьего рейха – поднялся, взгляд его заострился, провожая исчезающую фигуру не-Адель. Он сосредоточился на скрывающей её темноте и побежал.

Глава 2

Второй раз за этот месяц Феликс Вольф очнулся с головной болью. Не с тяжестью, какая порой приходит после долгого сна, а с раскалывающей болью, которая мучает, когда сестра-близнец вырубает тебя ударом пистолета. Феликсу такие страдания становились слишком знакомы.

Перед его глазами маячил пружинный блок матраса – нижняя часть кровати. Перекатиться в сторону оказалось невыполнимой задачей – Адель связала ему руки за спиной скрученными полосами простыни. То же она сделала и с ногами, явно пытаясь не дать брату освободиться и разрушить планы на вечер.

Ноги Феликса ударили по спинке кровати, когда он переворачивался на бок. На пол упало что-то серебряное – карманные часы Мартина. Они лежали теперь, раскрывшись, треснутым циферблатом к верху. За ними виднелись гостевые пустые покои Императорского дворца, омытые мерцающим светом экрана телевизора. Сестра ушла. Отправилась на Бал Победителя завершать свою миссию во благо Сопротивления: убивать сильнейшего человека мира сего.

Адель всегда шла против правил: таскала сахар из семейных запасов, читала статьи из «Мотор Шау», часами сидя с фонариком после того, как все ложились спать, и под именем Феликса выступала на мотогонках, куда берут только парней. С возрастом у Феликса накопилось множество секретов сестры, от больших до самых маленьких. Они – в конце концов – были командой. Неважно, что во многом отличались: парень и девушка, домосед и искательница приключений. Они Вольфы. В их крови есть железо, и оно связывает их вместе.

Но на этот раз в своих приключениях сестра зашла слишком далеко. На этот раз секрет оказался слишком большим. Никто не сможет убить фюрера Третьего рейха и уйти безнаказанным. Если Адель исполнит свой план, вся семья Вольфов за это поплатится.

Было десять минут седьмого, если верить тонким стрелкам карманных часов Мартина. Бал Победителя только начался. У Феликса ещё есть время, чтобы остановить это безумие.

Приглушённая брань Феликса врезалась в кляп, когда он повернул тело ещё на девяносто градусов, ударившись связанными руками по пружинам матраса. Там почти дюжина острых металлических кончиков. Хоть один из них должен был…

Увы. Загнутые концы пружин были слишком малы, чтобы их поймать требовалась точность, которой Феликс – уткнувшийся носом в пол, с раскалывающейся от боли головой – сейчас не обладал. Он не оставлял попыток, вновь и вновь ударяя онемевшими руками по пружинному дну кровати.

Часы покойного брата продолжали тикать. Они показывали пять минут девятого, когда Феликсу всё же удалось зацепить хлопок за заострённый изгиб пружины матраса. В десять минут девятого первая полоса простыни начала рваться. В двенадцать минут с верёвками было покончено. Руки Феликса упали по бокам от тела, на запястьях темнели полосы насыщенного фиолетового оттенка.

Что теперь? Во-первых, нужно избавиться от этого дурацкого кляпа. Язык Феликса стал бескрайней потрескавшейся пустыней, казалось, слишком большой для его рта.

Феликс с трудом выполз из-под кровати. Всех оттенков чёрного, белого и серого, кадры Бала Победителя зачаровывали объятую сумерками комнату. Там, на экране, была его сестра, её зубы обнажились в улыбке, когда Адель приняла приглашение фюрера на танец.

Они принялись кружить, подчиняясь беззвучному мотиву (регулятор громкости на телевизоре был вывернут на минимум). Феликс не отрывал взгляда от экрана, пока сидел и развязывал три отдельных стяжки на ногах.

Когда-то Феликс считал, будто умеет читать мысли сестры – их эмоции гудели в унисон, и он часто знал заранее, что она собирается сказать. Но если их связь была так сильна, почему Феликс только неделю назад узнал, что Адель считает их мир несправедливым? И – рискуя всем, что им дорого – она присоединилась к Сопротивлению, собираясь это исправить?

Не делай этого, Ада. Не надо. Пожалуйста, нет. Феликс надеялся, что между ними осталась хоть какая-то видимость связи. Что его мольбы не просто бессмысленно разобьются об экран телевизора.

Адель застыла в объятиях Гитлера. Её губы двигались, лицо скривилось в выражении, которое Феликс никогда раньше не замечал у сестры: отвращение столь сильное, что поражало каждую чёрточку.

Он множество раз оказывался свидетелем гнева Адель – чувствовал его пульсацию в собственных венах. В третьем классе начальной школы, когда одноклассник попытался её поцеловать, Адель так сильно ударила его в живот, что мальчишка украсил школьную лужайку недавно съеденным обедом. После аварии Мартина, когда родители запретили близнецам участвовать в гонках, лицо сестры вспыхнуло ярче флага Рейха.

Но эта… эмоция – нечто новое. Ярость, которую Феликс не мог понять, а тем более почувствовать. Она читалась не только в лице Адель. Она протекала во всём её естестве: в руке, которая нырнула в складки пояса-оби; в ладони, вытащившей пистолет и наставившей его на фюрера. В пальце, нажавшем на курок.

Карманные часы Мартина всё так же отсчитывали секунды, их шестерёнки скрежетали в тишине комнаты. Тик, так, тик, так – фюрер обрушивается на пол. Тик, так, тик – кровь расползается по груди Гитлера, просачивается сквозь ткань и преображается в точки на экране телевизора.

Репортаж прервался, сменившись помехами.

Феликс уронил руки, отпуская стянутый на коленях узел. Он подобрал часы Мартина и захлопнул крышку, даже не посмотрев на время. Неважно, который сейчас час. Уже слишком поздно.

Останавливать больше нечего.

Из комнаты Адель был виден бальный зал. Он был далёким зданием с медно-красной крышей, но, складывая часы в нагрудный карман формы Гитлерюгенд, Феликс по-прежнему слышал выстрелы. За ними последовали крики, вновь перемежающиеся стрельбой.

Феликс пытался не думать, что означает каждый выстрел. Пытался не представлять, как тело сестры падает рядом с трупом Гитлера, и кровь смешивается с алым узором её кимоно. Не видеть рядом с могилой Мартина её могилу.

О чём он только думает? У Адель вообще не будет могилы. Не после того, что она совершила. Ни у кого из Вольфов не будет. С этого самого мгновения судьба семьи Вольф предрешена: она будет стёрта с лица земли. Все упоминания о том, что они когда-либо существовали, будут сожжены членами СС. Забыты ныне и во веки веков. Аминь.

И Феликс ничего – ничего – не мог сделать, чтобы их спасти.

Он может остаться здесь. Эту комнату СС обыщут в первую очередь. Если они найдут его…

Феликс рванул связывающую ноги ткань, но чем быстрее он старался избавиться от узла, тем сильнее тот запутывался – двойной, тройной, десятерной. Он вновь подполз к пружинам, зацепил первый перекрученный кусок ткани за изогнутый конец металла и принялся пилить.

Одна полоса сдалась.

Выстрелы стихли. Экран телевизора всё так же гудел электрическим шумом.

С двумя полосами покончено.

Он слышит приближающиеся шаги или стук своего сердца?

Едва третья скрученная полоса простыни отпустила ноги Феликса, как дверь распахнулась.

Значит, всё же шаги. На пороге стояли трое мужчин. Все одеты в строгую чёрную форму СС. У всех стволы Люгеров направлены прямо ему в лицо.

Феликс поднял руки над головой. Он весьма хорошо ощутил собственные эмоции: страх, разнёсшийся теплом мочи на промежности; шок, дрожащий под ногтями на кончиках пальцев.

Лидер группы нахмурился. Взгляд его серых глаз прочёсывал комнату, пытаясь разобраться в значении истерзанных простыней, мерцающего телевизора и парня, сидящего посреди всего этого.

– Взять его! – рявкнул он солдату слева, потом повернулся к правому. – Обыскать комнату.

Первый мужчина вздёрнул Феликса на ноги, опять сковывая ему руки за спиной. Второй – упитанный солдат с соломенными волосами и носом картошкой – держал Люгер наготове, проверяя самые очевидные места укрытий: под кроватью, за шторами.

Они всё ещё ищут Адель. Облегчение… Феликс не должен был ощущать, как оно мчится вниз по горлу, прорубая новые дорожки в его сердце. Но это чувство было с ним, давало надежду, что каким-то образом – в мешанине выстрелов и криков – сестре удалось сбежать.

– Её здесь нет, штандартенфюрер Баш, – объявил второй солдат из уборной, завершив осмотр.

Баш, казалось, не был удивлён или раздосадован новостями. Он выудил из кармана девственно-белый платок и кашлянул в него. Одиночно, сухо.

– Нет, – сказал он, когда прочистил горло. – И не могло быть. Вы сами видели, как в зале она выскочила из окна. Девчонка подготовилась.

Нос Картошкой вернулся в комнату, составляя список увиденного.

– Одежда, телефон, кисти для макияжа… не похоже, чтобы она оставила что-нибудь полезное.

– Ах да, – Баш обернулся. В свете телевизора мелькнула эмблема Адамовой головы[1] на фуражке военного: треснутый череп, перекрещенные кости, хитрая ухмылка. В глазах под козырьком была схожая смесь смерти и торжества, когда мужчина обратил их на Феликса. – Я бы не был так в этом уверен.

Глава 3

Если соблюдены все условия – в ясный прохладный день, на равнинной, не заросшей деревьями местности, – звук обычного пистолетного выстрела может разнестись на несколько километров. Звуковая волна от выпущенной Яэль пули разлетелась намного дальше. За долю секунды прорываясь сквозь кабели и радиоволны из Токио в Германию/Лондон/Рим/Каир/повсюду, где имелся включенный телевизор.

Мир услышал его. Люди всех национальностей, цветов и религий… арийские матери и отцы с выводками блондинистых детишек, лысеющий кальянщик в Каире, прыщавый подросток в Риме. Многие смотрели на экран – распахнутые рты, ошеломлённые глаза – и пытались осознать, что произошло. Другие понимали. Это был сигнал, которого все ждали.

Одна из них, кудрявая полька по имени Хенрика, даже улыбнулась телевизору, прошептав: «Моя девочка», – а потом встала и приступила к работе.

Многие годы подвал пивной Хенрики был нервным центром Сопротивления: передача сообщений между ячейками, оценка готовности каждой территории, обеспечение приюта для агентов и безопасного места для генерала Эрвина Райнигера и других мятежных офицеров из национал-социалистов для обсуждения военных операций.

Между старыми энциклопедиями с потрескавшимися корешками стояла пара радиоприёмников, ожидающих сообщений со всех концов гибнущего Рейха. Каждый приёмник был оборудован «Энигмой», призванной защищать радиочастоту разговоров Сопротивления от посторонних ушей путем шифрования исходящих сообщений и расшифровки ответов. Годами эти аппараты стояли в безмолвии. Теперь с них смели пыль, подключили и настроили. Четыре агента Сопротивления сидели рядом с приёмниками, их напряжение было физически ощутимо. Бригитта, единственная женщина в комнате, кроме Хенрики, выложила рядом с блокнотом не один, а целых два остро отточенных карандаша, приготовившись расшифровывать сообщения. Был и третий, воткнутый в пучок её медовых волос. Йохан уже успел надеть наушники. Райнхард и Каспер рассматривали карту подконтрольного Оси мира, делая ставки, какая территория освободится первой.

Выбор был огромным. Континенты были усеяны закодированными кнопками оперативников и полков Вермахта, границы власти Третьего рейха были отмечены ярко-красным. Цвет поглотил Европу, пробрался в Азию, запятнал пески Северной Африки.

У Сопротивления было двадцать четыре часа, чтобы это изменить.

Путч – полномасштабная военизированная оккупация Германии, включая аресты высших должностных лиц Рейха и установление нового руководства – должен был пройти быстро. Старое правительство национал-социалистов падёт, а его место займут люди Райнигера всего за одни сутки. В ином случае ведущие умы Национал-социалистической парии – Геринг, Гиммлер, Борман, Геббельс – оправятся от шока после убийства Гитлера, провозгласят нового фюрера и разрушат попытку Райнигера установить военное положение.

Путч не будет означать победу. Но он начнёт войну. Войну, какой мир не знал раньше, – сражения без границ, солдаты без униформ. Войну, которая разрушит кости Рейха изнутри подобно раковой опухоли.

Хенрика смотрела на красную область карты, охваченная водоворотом мыслей о том, что вероятно/возможно/определённо случится, когда…

– Что происходит? – девичий голос прозвучал бы повелительно, не будь он заглушён парой сантиметров крепкой стали. – Кто-то стрелял?

Хенрика посмотрела на дверь. Когда-то она вела в кладовку, где были составлены шкафы с картотекой, метла, лампа с цепочкой и жила пара-тройка пауков. Теперь – с помощью недавно установленной укреплённой двери – в ней ютилась настоящая Адель Вольф (и, возможно, всё та же пара-тройка пауков).

В первые дни заключения материнский инстинкт Хенрики боролся в ней с идеей держать девушку взаперти в комнате без окон. Сострадание исчезло после первых трёх попыток побега. Первой «тюремной камерой» Адель стала старая комната Яэль, но дверь там была деревянной, потребовалось всего двадцать четыре часа, чтобы её выбить. Хенрика поймала девчонку у самого зала пивной и переселила в кладовку. Вторая попытка выбраться на свободу была предпринята, когда Хенрика пыталась протолкнуть ей на завтрак тарелку с хворостом, и Адель удалось вырваться за дверь из армированной стали. В третий раз были выкрученная лампочка, полетевшая прямо в лоб Хенрике, и перевёрнутая тарелка шницелей. Оба нападения ничем не помогли. На щеках польки до сих пор красовались порезы. Адель Вольф с тех пор сидела в темноте. Еду ей стали носить реже.

– Я требую, чтобы мне сказали, что случилось! – Следом за очередным криком послышалось приглушённое БУМ. И ещё одно. И снова.

Каспер, который участвовал в операции по похищению Адель Вольф, посмотрел на сотрясавшуюся дверь: «Хочешь, вколю ей успокоительное?»

Хенрика покачала головой.

– Пусть пинает. Она быстрее сломает пальцы, чем выберется из-за двери.

Судя по звукам, возможность перелома имелась. За первым ударом шли новые, Адель давала двери доблестный отпор.

– Что там происходит?

Взгляд Хенрики переместился к пестрящему помехами экрану, а потом вновь к карте. Хотела бы она знать ответ на этот вопрос, но должно пройти какое-то время, прежде чем первые полноценные новости польются сквозь наушники Йохана и карандаши Бригитты. Прямо сейчас, единственное, что могла сделать Хенрика, – собрать уже известные факты. (Однажды всё это станет историей. Кто-то должен вести записи для книг).

Так что она села за свою «Олимпию»[2], опустила пальцы на протёртые клавиши и принялась печатать.

Операция «Вторая Валькирия»

2 апреля 1956 года

13:15 – Фюрер Адольф Гитлер мёртв.

Глава 4

Фюрер Адольф Гитлер не умер. Яэль уже не убегала, но эта единственная, оглушающая мысль продолжала её преследовать. Не умер. Не умер.

Побег из Императорского дворца прошёл чисто, хотя, когда Яэль шла по улицам Токио, с неё ещё текла вода из рва. Несмотря на влажные волосы, люди проходили мимо, едва удостаивая Яэль взглядом. А зачем? У неё было такое же лицо, та же бледная кожа и тёмные глаза, что и у них. Она ничем не была похожа на девушку, застрелившую Адольфа Гитлера во время прямой трансляции.

Оба танцора в той сцене были не теми, кем казались. Победоносная Адель Вольф, светловолосая любимица национал-социалистов, была на самом деле Яэль. Потомком евреев. Меняющей кожу. Адольф Гитлер, правитель Третьего рейха – не тот человек, с которым она танцевала, которому выстрелила в грудь. Его маскировка была столь же убедительна, сколь и её собственная. Он был облачён в одежды фюрера, говорил словами фюрера, идеально скопировал каждую морщинку на его лице, каждую серебристую волосинку в кисточке усов.

Яэль не знала, кем он был. До того, как сбежать, она успела лишь увидеть правду – серебро, исчезающее с его волос, вспышки золотого, зелёного, голубого и серого в глазах. Она убила меняющего кожу. Кого-то вроде неё самой.

Яэль долго (слишком, слишком долго) думала, что она такая одна – способная меняться, не имеющая собственной кожи. Теперь она поняла, что этого просто не могли допустить. «Эксперимент 85» был триумфом доктора Гайера. Разве она сама не слышала, как рейхсфюрер Генрих Гиммлер назвал эксперимент многообещающим? Доктор не прекратил бы делать инъекции только потому, что Яэль сбежала. Её преображение в Бернис Фогт лишь показало Ангелу Смерти открывшиеся перед ним возможности. Должно быть, он набрал новых подопытных, влил в их тело смертельный жар и отнял кожу, стирая старую личность укол за уколом.

Всю свою жизнь Яэль изо всех сил пыталась вернуть потерянное – ту себя, что была до игл доктора Гайера. На мгновение, между криком и выстрелом, она получила это. Была самой собой: Яэль. Заключённой 121358.X. Смертью фюрера.

Это я. Я. Я.

А что теперь?

Теперь она убийца, руки её запятнаны кровью не того мужчины. Теперь настоящий фюрер – тот, кто погубил целые континенты войной и лагерями смерти, кто уничтожил миллионы, миллионы (среди них вся семья и близкие Яэль) – остался жив. Яэль не сомневалась, что скоро мир об этом узнает.

Она пересекла улицу, перейдя на противоположный угол перекрёстка. Что-то привлекло её внимание. Движение – резкое и быстрое, – в паре домов позади: скрючившийся силуэт, мелькнувший в тени магазинов.

Все инстинкты Яэль кричали:

«ЗА ТОБОЙ СЛЕДЯТ»

Оказалось, побег прошёл не так уж и чисто.

Кто мог раскрыть её маскировку, проследить весь путь от Императорского дворца? И почему этот человек не позвал солдат?

Яэль просканировала взглядом мёртвые неоновые вывески магазинов и запертые двери. Нужно найти укромный уголок, своеобразное укрытие…

Вот оно! Между закрытым чайным магазином и современным универмагом со стеклянными витринами, в переулке, усеянном мусорными мешками, которые ждут лилового рассвета, чтобы уехать отсюда подальше. Несколько кошек с горящими прожекторами глаз кинули на Яэль презрительный взгляд, когда она нырнула в переулок и затаилась.

Одно долгое мгновение всё было тихо: лишь царапанье кошек, лазающих по мешкам, и далёкий лязг трамвая. Яэль уже начала подозревать, что ошиблась, когда услышала быстро приближающийся топот ботинок по мостовой, слишком тяжёлый для женщины. Кто бы это ни был, он определённо видел изменение Яэль, а значит, её одежду и, возможно, волков. Если позволить преследователю уйти, он может вернуться к СС, рассказать им, где её искать.

Она сегодня и так сильно наследила.

Стоило руке преследователя показаться в поле зрения, Яэль вскочила. Адреналин зашкаливал, когда она рванула мужчину в переулок, впечатав его лицом в гору мусорных мешков и прижав коленом.

Мусор разлетелся по сторонам: клейкий рис, склизкие водоросли, гниющая рыба, комки газет на кандзи. Кошки заорали и кинулись врассыпную. Другой крик (более приглушённый) раздался из-под куртки преследователя, закрывавшей его с головой, словно мужчина сам решил спрятаться.

– Проклятье! Ладно, ладно! Я сдаюсь! Не надо ломать мне руку.

Что-то в звучании его голоса было знакомым. Яэль внимательней присмотрелась к куртке. Старая коричневая кожа, мягкая как масло. В Токио был только один ариец в такой одежде…

О, нет.

Яэль отпустила его руку и поднялась. Куртка спала с головы.

В последний раз, когда она видела Луку Лёве, он выглядел почти как джентльмен: лохматые золотистые волосы зачёсаны назад, кожа куртки натёрта маслом, форма выглажена и накрахмалена. Теперь волосы Луки торчали во все стороны. Кусочки водорослей и риса прилипли к лицу. И он весь промок.

Любой другой на его месте смутился бы подобного вида. Но Лука Лёве лишь улыбнулся в своей собственной нахальной манере, садясь и одаривая её оценивающим взглядом.

– Забавно встретиться с тобой здесь, фройляйн. Хорошо выглядишь. Но что-то изменилось… Стой! Не говори. – Он осмотрел её с ног до головы. – Ты сменила причёску?

Невероятно. Этот парень был определением данного слова. Сидя с кусками водорослей в волосах, разбрасывается шутками и ухмыляется (ухмыляется!) перед лицом убийцы, умеющей менять кожу. Если он таким образом собирался обезоружить Яэль, у него это прекрасно получилось. Она потеряла дар речи…

– Не пойми неправильно. Причёска мне нравится. Это чертовски хороший трюк. Но мы оба прекрасно понимаем, я не стал бы тащиться пешком через половину Токио, чтобы сделать комплимент твоему новому стилю, – парень выбрался из мусора и отряхнул куртку. Пара капель попала Яэль в лицо. Она быстро их смахнула.

– Как ты…

– Узнал? – Тёмные брови Луки изогнулись, как всегда в преддверии саркастического монолога. – У меня было место в первом ряду на этот спектакль. Фройляйн стреляет в фюрера. Фройляйн мчится как ветер, оставив допросы и вину на мне. Я не мог позволить этому случиться.

– И поэтому пошёл за мной.

– Ага. – Лука вновь набросил куртку на плечи. Яэль вдруг сообразила, что повязка со свастикой, которую он носил на рукаве всю Гонку Оси, пропала, её оторвали. – Кстати, замечательно сработано. Гарантирую, никто из Третьего рейха такого не ожидал. Первоклассное представление.

Замечательно? Ни один сочувствующий национал-социалист не стал бы использовать это слово, чтобы описать случившееся на балу… Луку всегда сложно было прочесть, но было что-то в его позе, в том, как он стоял сейчас перед Яэль – промокший до нитки, определённо не собирающийся звать на помощь эсэсовцев, – что заставило её засомневаться в преданности парня Третьему рейху.

– Это было не представление, – поправила она.

– Это прямая трансляция, – заметил Лука, но смягчился: – Хорошо. Первоклассное убийство, если тебе так больше нравится. Гитлер годами избегал жестокой расправы…

Слух Яэль – острый от всё ещё кипящего адреналина – уловил новый звук. Снова шаги. Она подняла ладонь перед лицом Луки. Это был условный сигнал её учителя, Влада, но Победоносный всё понял.

«ТИХО КТО-ТО ИДЁТ НЕ ДАЙ ИМ УВИДЕТЬ»

Яэль толкнула Луку спиной к стене, закрывая его собой. Кто бы ни проходил мимо, он увидит только её тёмные волосы. Ничего больше.

Они стояли рядом, лицом к лицу, грудью к груди, а шаги всё приближались. Яэль заметила, как сжались челюсти Луки, как побледнела его кожа. Это напомнило, что его самоуверенность – всего лишь маска. Защитный механизм в высочайшем его проявлении.

Неужели ещё сегодня вечером она видела, как этот механизм дал сбой? Когда они танцевали в бальном зале Императорского дворца, и Лука практически сделал ей предложение. Когда в сердце Яэль проснулось чувство, отличное от ярости и боли. Когда она уже знала, что у них ничего не получится (потому что он тот, кто он есть; потому что она не та, за кого себя выдаёт). Когда ей пришлось оборвать его, положив всему конец словами: Я не люблю тебя. И никогда не полюблю… Прощай.

Но вот они – стоят промокшие, испачканные мусором, прячутся, спасая свои шкуры, – и на что же Яэль смотрит?

Губы Луки.

Они не были обветренными и потрескавшимися, как в поезде до Нью-Дели, когда он наклонился и поцеловал Яэль, словно в тот момент рушился весь мир. Они не были смазаны наркотиком, как на борту «Кайтена», когда на горизонте выросли гористые берега Японии, и Лука подарил ей поцелуй во второй раз, выбив из гонки и заняв первое место.

На этот раз губы его были плотно сжаты, стянуты страхом.

Шаги приблизились – по звуку поступи и тихому разговору, щекочущему слух, Яэль решила, что это пара средних лет, совершенно безвредная – и удалились. Но Яэль продолжала рассматривать Луку.

Он уставился в ответ.

– Что теперь? – прошептал он.

Простой вопрос. Два коротких слова, которые превратились в огромную, безответную пропасть. Вся жизнь Яэль сводилась к этой миссии. Она вложила в неё всё: годы своей жизни, скорбь, саму душу.

Что теперь?

Теперь по её воле умер не тот человек. Теперь она стояла в переулке с парнем, которого неистово желала ненавидеть, но не могла. Теперь у Яэль не было больше миссий и приказов. Она должна была стать свободной, но вместо этого ощущала себя такой… потерянной.

– Я… мне нужно идти. – Яэль попятилась к выходу из переулка.

Лука сделал шаг вперёд. Расстояние между ними вновь сократилось.

– Не так быстро. – Он перескочил в сторону и преградил ей дорогу. – Разве ты не знаешь, что сбегать со свидания невежливо? Это уже второй раз за вечер.

– Ты встречался с Адель. Не со мной, – сказала ему Яэль. – Если не уберёшься с дороги, я сломаю тебе руку.

Лука плотнее сжал губы (страх сменился ужасом), но с места не сдвинулся.

– Ты не можешь просто взять и бросить меня, фройляйн. Мои знания японского начинаются с konnichiwa[3] и им же заканчиваются. Волосы светятся, словно лампочка в тысячу ватт. А моё лицо… ну… это моё лицо!

«УБИРАЙСЯ БРОСЬ ЕГО»

Яэль ничем не была обязана этому парню. Ей ничего не стоит сломать Луке лучевую кость и скрыться в темноте японской ночи.

– Бросишь, и только вопрос времени, когда СС утащат меня на допрос. Мы оба знаем: стоит этому случиться, и я не жилец. Если ты такая, как я думаю, тебя это не порадует.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – прорычала Яэль.

– Неужели? – Победоносный поднял руки вверх, словно сдаваясь. – Не пойми неправильно. Из тебя вышла чертовски хорошая Адель, фройляйн, но ты живешь по законам, которые ей известны не были. Ты вернулась за мной с Ямато, когда коммунисты нас поймали. А что уж говорить о Кацуо…

Кацуо. Японский гонщик, который погиб в аварии из-за Яэль, пытавшейся вырваться вперёд. Технически, его смерть была несчастным случаем, но это не снимало вину с Яэль. Цуда Кацуо умер из-за неё. Первое имя в растущем списке: Цуда Кацуо, неизвестный, меняющий кожу…

Свою миссию Яэль начинала с пустым списком и руками, не запятнанными в крови. Она выросла в тени смертей – смерть, столько смерти, а всё ради чего? Так много человек попало в её когти – бабушка, мама, Аарон-Клаус, – и Яэль жаждала, отчаянно, безнадёжно желала это прекратить.

Какое-то время она думала, что сможет.

Яэль хотела быть подобной Валькириям из старых скандинавских легенд. Крылатым девам, которые прибывали на войну на спинах волков и выбирали, кому из воинов жить, а кому умереть. Она думала, что смерть будет иметь смысл, если направить её в правильное русло. (Одна смерть ради того, чтобы избежать многих других). Поэтому Яэль направила пистолет на того мужчину в бальном зале и сделала свой выбор.

– Дело в том, – продолжал Лука, – что у тебя есть сердце. И сейчас я ставлю на кон свою жизнь.

Жизнь или смерть?

Яэль уже начинала уставать от принятия решений.

– Как быть уверенной, что ты не доложишь обо всём властям, стоит мне повернуться спиной? – спросила она.

– Я рассматривал такой вариант, – сказал Лука с бесстыдством, как мог только он. – Но твоё лицо… оно… не твоё. Если я притащу тебя обратно в таком виде, кто мне поверит?

Жизнь? Или смерть?

Смерть? Или жизнь?

В списке смертей Яэль и так уже немало имён, незачем вписывать ещё и имя Луки Лёве.

– Снимай одежду, – приказала она.

Лука ухмыльнулся, стягивая куртку и принимаясь расстёгивать форму, под которой была мокрая белая майка.

– Не всю, – возмутилась Яэль, прежде чем он успел стянуть и её. – Только самое заметное. Свастики, Железные кресты, всё, что может тебя выдать.

Лука скомкал снятую форму (коричневую рубашку, нашивки, чёрный галстук и остальное) и швырнул её в гору мусорных пакетов. Два Железных креста – кульминация почти сорока тысяч километров, пяти лет жизни Луки – последовали за ней, приземляясь между объедками и рваной бумагой. Победоносный оставил только куртку, перекинув её через плечо.

– Так сойдёт? – поинтересовался он.

Яэль бегло его осмотрела. Ни партийных орлов, ни свастик… На Бал Победителя он надел свои мотоциклетные ботинки вместо стандартных сапог Гитлерюгенда. Яэль сделала заметку на память: кажется, Лука Лёве никогда не был хорошим мальчиком, подчиняющимся правилам. Его выделяющаяся куртка (сшитая из старой коричневой кожи, в то время как у всех остальных участников Гонки Оси они были одинаково чёрные) была тому доказательством. Лука не снимал её последние три гонки. Наверное, у «Рейхссендера» на несколько лет вперёд накопилось кадров, где Лука Лёве щеголяет в этом самом наряде.

– Куртка? – Яэль указала на неё кивком головы.

– Остаётся.

Забавно. Она скорее ожидала, что он станет бороться за Железные кресты, а не за этот поношенный кусок старой кожи. Но пальцы Луки сильней сжались на куртке, словно предлагая Яэль рискнуть отобрать её. Она могла. И сделала бы это, если бы лицо Победоносного не было столь нордическим, а волосы столь светлыми, что сияли, как полуденное солнце.

– Ладно. Прикрой ей волосы, как раньше.

Лука подчинился, накидывая кожу так, чтобы она прятала волосы и отбрасывала тень на лицо. Не самое изящное прикрытие, но (попыталась успокоить себя Яэль) пока оно срабатывало.

«БРОСЬ ЕГО»

Она должна была это сделать.

Но не могла.

– Если попадёшься, – бросила Яэль, – или если я решу, что ты собираешься меня предать, я тебя брошу одного. Всё понятно?

– Да-да, фройляйн. – Лука кивнул из-под куртки. – Веди.

«БРОСЬ ЕГО БРОСЬ ЕГО НЕ СПАСАЙ»

Инстинкты Яэль не переставали вопить, но она сделала вид, что их не слышит. Сделала вид, будто не помнит, что они обычно – почти всегда – оказывались правы.

Глава 5

Когда Феликс был младше, его самым любимым в мире местом была папина автомастерская. Каждый день, когда Мартин уходил на собрания Гитлерюгенд, а Адель играла в футбол с мальчиками Шулеров, младший Вольф сидел, скрестив ноги, на полу мастерской и слушал, как отец рассказывает о поломках двигателей Фольксвагенов, копаясь в их заляпанных маслом внутренностях.

– Свеча зажигания загрязнилась. Видишь, масло разъедает контакт? – продолжал отец, вытирая свободную руку о военный комбинезон. – Поэтому двигатель не мог нормально завестись. Нужно всего лишь её заменить, и машина будет бегать, как новенькая.

Всё в мастерской становилось понятным после пояснений отца. Решение было всегда. Девятилетнему мальчику казалось, не было ничего, что папа не смог бы починить. Всего через три года, стоя на краю трассы Нюрбургринг, Феликс узнал ужаснейшую правду: это не так. Некоторые вещи слишком поломаны, чтобы можно было их починить. Сломанный шейный позвонок Мартина невозможно было просто заменить запасной деталью.

Автомастерской тоже больше не было. Башни из колёс, стены из шлакоблока, оклеенные схемами двигателей, ряды гаечных ключей, разложенных по типу и размеру… Всё это Феликс продал господину Блайеру, выручив достаточно рейхсмарок, чтобы выкупить пропуск на Гонку Оси, чтобы не позволить сестре погрязнуть в планах Сопротивления, о которых предупреждал Ганс Шулер.

Но Адель не просто рисковала «погрязнуть в планах». Она была этими планами. Феликс изо всех сил старался её остановить, починить очередную изломанную вещь. Он старался изо всех сил… и потерял автомастерскую, а следом за ней сестру, оставившую его разбираться с последствиями устроенного беспорядка.

Очень, очень болезненными последствиями.

Сапоги членов СС – с подбитой гвоздями подошвой и металлической пяткой – были идеальным пыточным инструментом. Носу Картошкой потребовалось всего три раза пнуть Феликса по рёбрам, чтобы они хрустнули.

Ничего уже не починить.

Феликс знал, что он – покойник. Понял в тот момент, когда заглянул Башу в глаза, увидел в них, что будущего у него нет. Единственное, что он мог сейчас сделать: вытерпеть эту агонию, заработать для сестры время на побег.

Новый пинок. Новый хруст. Огонь у него в боку распространялся дальше, пламенно горячий и тлеющий в самой глубине. Дышать стало тяжело, и Феликс закашлялся. На его губах было что-то липкое…

– Господин Вольф. – Сапоги штандартенфюрера Баша стучали по полу. – Время – роскошь, которую мы не можем позволить себе этим вечером. Куда направилась девчонка?

– Я н-не знаю.

Баш склонился и прошептал что-то Носу Картошкой. Тот сразу же снял наручники с Феликса и положил его правую руку на пол.

– Вы механик, не так ли? Двигатели состоят из множества крошечных деталей. Чтобы с ними умело обращаться, нужна хорошая координация пальцев… – Пауза штандартенфюрера заполнила всю комнату. – Скажите, с кем работает девчонка.

«С Сопротивлением. Спросите у младшего Шулера с улицы Вольфсганг. Он знает… Нет! – одёрнул себя Феликс. – Ничего не говори. Даже не думай об этом».

Хоть один из Вольфов должен выжить. Жизнь Адель зависит от его молчания.

Сапог Баша завис над безымянным пальцем и мизинцем Феликса. Каблук опустился с тошнотворным хрустом. Боль внутри Феликса стала живой – восстала, взревела. Жар в боку встретился с болью в раздробленных пальцах и принял звериную форму, криком вырываясь изо рта.

Баш не стал поднимать ногу. В его голосе была почти слышна скука, когда он продолжил: «Рассказывайте. Почему вы ощущаете необходимость защищать эту девушку? И это после того как она вас связала и оставила нам?»

– Я не… – казалось, даже зубы Феликса сломаны, когда он по кусочкам собирал эти слова, ржавый вкус крови осел во рту, – …предам сестру.

– Сестру? – Смех Баша отразился от голого дерева пола. Каблук его поднялся. – Вы смотрели телевизор. Разве не слышали, что девчонка прокричала, прежде чем спустить курок?

– Переключатель на нуле, штандартенфюрер. – Нос Картошкой вскинул голову к экрану. – Звука не было.

– Ааа. – Командир подошёл к переключателю и принялся поворачивать его, пока в динамиках не раздалось низкое монотонное шипение. – Благородно с вашей стороны, господин Вольф, вытерпеть столько боли ради семьи. Вы замечательный пример девиза «крови и чести». Но боюсь, ваши страдания были зря. Девушка, которая стреляла в том зале, не ваша сестра.

Боль в пальцах Феликса плохо сочеталась со словами командира. Не (искорёженные ногти) ваша (липкая кровь на полу) сестра. (Это что, откололся кусочек кости?)

Он не мог поверить во всё это.

– Не переживайте так, – продолжал штандартенфюрер СС. – Заключённая 121358.Х обманула много людей. Руководителей гонки, операторов «Рейхссендера», даже самого фюрера. Должно быть, она долгое время изучала жизнь фройляйн Вольф, чтобы так прекрасно выдавать себя за неё. Эта девушка была одной из первых субъектов проекта «Доппельгангер». Она может по желанию изменять собственную внешность. В одно мгновение она ваша сестра, а в другое – совершенно незнакомый человек.

В этих словах не было никакого смысла.

Но… он был.

Он точно был, осознал вдруг Феликс, потому что он сам видел это изменение. Там, в Каире, когда он следовал за девушкой, которую посчитал своей сестрой, через ночной рынок, по тёмным извилистым улочкам города вплоть до кальянной. Когда Феликс зашёл внутрь, собираясь поймать её, он нашёл лишь египтянку – одетую в ту же одежду. Позже Адель объяснила ему, что заметила преследование и обменялась одеждой с девушкой в кафе.

Ложь. Она сменила не одежду, а лицо.

Девушка, рядом с которой Феликс проехал двадцать тысяч километров; девушка, дважды ударившая его по голове пистолетом; та, которую он вновь и вновь пытался нагнать, ради спасения которой отдал всё… не была его сестрой.

– Кто-то должен заплатить кровью за случившееся на балу, господин Вольф. Уверен, вы понимаете, в какое деликатное положение это нас ставит. Весь мир видел, как ваша сестра застрелила фюрера. Если мы не сумеем отплатить тем же, люди начнут сомневаться в нашей решительности… – Баш разразился кашлем. Он поднёс платок – всё такой же чистый, девственно-белый – к губам.

Отплатить тем же. Слова в тон платку штандартенфюрера СС. Великолепное решение проблемы, таящее в себе гораздо более зловещий смысл: застрелить Адель. Нет, если они решат публично казнить сестру, всё пройдёт в традиционной манере: гильотина. Катящиеся головы лучшее доказательство, чем дыры от пуль в груди.

– Вы не можете! – проскрежетал Феликс. – Что насчёт той девушки?

– А что насчёт неё?

Феликс так многое хотел спросить. Он находил восхитительной саму идею того, что эта девушка могла превращаться из одного человека в другого. Как ей удалось придать глазам тот же цвет, что у Адель? Как её кожа повторила саму структуру кожи сестры, все веснушки и шрамы? Как вообще возможно, чтобы человеческое тело могло вот так собирать себя по кусочкам?

Но боль прорвалась сквозь любопытство, пузырясь кровью на губах, просачиваясь в корни зубов, хороня всё, кроме самой низшей эмоции: гнева. Забавно, что всего несколько минут назад Феликс боролся с собой, стараясь обуздать эту ярость. Ту, что поглощала каждую клеточку человеческого естества.

Сейчас ярость была Феликсом, а Феликс – ей.

– Это она с-сделала. Она и д-должна… – он захлёбывался кровью. Её было слишком много, чтобы проглотить, потому пришлось выплюнуть. Пара капель приземлилась на сапоги капитана. – З-заплатить.

– Согласен. – Даже если Баша волновали капли на сапоге, он этого не показал. Он кивнул, указывая на разбитую руку Феликса. – Что возвращает нас к моему первому вопросу. Куда направилась девчонка?

Мысли его кружились – в огне, в агонии. Голова Адель катилась, катилась, светлые волосы пропитались кровью. Ещё больше крови – его собственной – вытекало из ран, придавливая пальцы к полу. Куда направилась девчонка? Как Феликсу об этом знать? Она не рассказывала ему о своих планах. Она лишь приземлила рукоять пистолета ему на голову и…

Стоп. Думай. Вспоминай.

Было кое-что.

Последний раз, когда Феликс видел сестру. (Нет! Не сестру… её копию), она придавила его к полу шторами и потянулась за пистолетом. От движения рукав кимоно задрался, открывая ряд бегущих собак.

Не одну, целых пять. Она не сказала – показала.

– Я расскажу, что знаю. – Феликсу пришлось сдерживаться, чтобы не выпалить всё сразу – ярость развязывала язык. Он должен защищать сестру – настоящую сестру – до самого конца. – Но я требую помиловать Адель.

– Помиловать? – Бесстрастная улыбка (искривившиеся губы, но мёртвые глаза) рассекла лицо штандартенфюрера. – А вы любите торговаться, да, господин Вольф? К сожалению, решение о помиловании вашей сестры не в моей власти. Поэтому начнём с другого, – Баш вновь занёс сапог для удара. Его обитая металлом пятка теперь нависла над средним и указательными пальцами. – Расскажите всё, что знаете, и возможно, я соглашусь не трогать то, что осталось от вашей руки.

Феликс опустил взгляд на свои пальцы (восемь целых, два раздробленных, скорее уже тёмно-коричневых, чем красных). Он может продолжать молчать и смотреть, как остальные пальцы ломаются под металлическим каблуком штандартенфюрера СС. Или выложить всю известную информацию в надежде на милость.

Феликс не собирался строить из себя великомученика. Не ради… этой… девки. Не ради крови чужой семьи.

– Собаки, – сказал он.

Улыбка слетела с лица командира. Каблук качнулся.

– Что?

– У неё на руке были собаки. Т-татуировка. Пять штук.

– На какой руке?

– На л-левой. Чернила покрывали руку до локтя. Как рукав.

Сапог штандартенфюрера всё так же нависал над пальцами. Капли кровавой слюны Феликса окропляли подошву, так близко, что можно пересчитать. Одна, две, три… удара всё нет… четыре, пять, шесть… Баш опустил каблук. Он ударил по полу в миллиметре от кончиков пальцев Феликса.

– Спасибо, господин Вольф. Эта информация очень ценна.

Дверь комнаты приоткрылась. Новоприбывший солдат просунул голову в проём, на лице его застыло мрачное выражение: «Штандартенфюрер?»

– Что? – выплюнул Баш.

– Мы наконец-то связались с Германией, штандартенфюрер. Но есть одна проблема – рейхсфюрер Гиммлер желает говорить с вами.

– Рейхсфюрер? Очень хорошо. – Баш повернулся к Носу Картошкой. – Пусть оберштурмфюрер Тиссен отправит заметки об отличительных чертах двойника. Татуировки у них неизменны. Собаки останутся, какую бы форму девушка ни приняла. Если повезёт, мы сможем использовать их, чтобы установить личность.

Баш направился к двери. Каблук его правого сапога отмечал путь владельца кровью Феликса: С С С отпечатывалось на полу алыми промежутками.

– О, и дайте господину Вольфу воды. У меня к нему осталось ещё несколько вопросов.

Глава 6

Влажная кожа пахла дерьмом.

Вонь царапала ноздри Луки, пока он наблюдал, как девушка переходит улицу. Не-Адель в темноте была как дома, в постоянном движении. Бархатистые волосы раскачивались при ходьбе, так прекрасно сливаясь с тенями, что на долю секунды Лука задохнулся от страха: вдруг и сама девушка сейчас просто растворится. Но её очертания никуда не делись, когда она оказалась на другой стороне и осмотрела окрестности, прежде чем поманить Луку старым сигналом Вермахта.

Где не-Адель выучила ручные сигналы Вермахта? Если на то пошло, где она вообще выучила всё, что знает? Как устраивать диверсии, перепрыгивать стены, переплывать рвы, скручивать противника с заметно большей мышечной массой… Насколько Луке было известно, Союз немецких девушек ничему подобному не учит юных фройляйн.

Кто, черт побери, эта девчонка на самом деле?

– У тебя есть имя? – спросил Лука, догоняя не-Адель.

– Зачем мне его называть? Ты не утруждаешь себя именами.

В чём-то она была права.

– Пожалуй, «не-Адель» звучит не так уж плохо. – Лука пожал плечами.

– Если не перестанешь говорить по-немецки, я сброшу тебя в канаву, – прошипела она, продолжая бежать вперёд.

Лука – наполовину ослеплённый рукавами куртки, задыхающийся от запаха мокрой кожи дохлого животного – шёл за безымянной девушкой и раздумывал над возможными действиями:

Вариант 1: Взять верх над фройляйн. (Поправка: попытаться взять верх над фройляйн. В переулке она уже смогла надрать ему задницу). Позвать солдат. Надеяться, что они не умрут со смеху, выслушав его историю о том, как она сменила кожу.

Вариант 2: Оставить всё так и посмотреть, куда это приведёт.

Пока что вело их на юг, они осторожно крались вперёд со скоростью два сантиметра в час. Через каждые несколько шагов не-Адель давала ему знак остановиться. Луке приходилось прятаться в темноте, пока она разведывала обстановку. Когда мимо кто-нибудь проходил, девушка проделывала тот же трюк, что и в переулке – прижималась к нему практически в поцелуе, морщила нос от запаха дерьмовой-влажной-кожи. Лука не знал, что делать с её близостью. Она обжигала его, как когда-то было в поезде, на борту «Кайтена», в бальном зале. Его тело поражали остаточные чувства: любовь, смешанная с ненавистью и приправленная шоком.

Кто, чёрт побери, эта девушка? Почему ему, как прежде, хочется её поцеловать?

«Не-Адель – это не Адель», – повторял он себе снова и снова, пока стоял неподвижно, не показывая ни единой эмоции, ожидая, когда опасность исчезнет.

Они пробирались через город. Сквозь кварталы, через переулки, мимо парков, по мостам, медленно, медленно. Стояла глубокая ночь и на небе сияли звёзды, когда они добрались до токийского порта, остановившись через улицу от доков. Лука не был архитектором, но мог с точностью сказать, что эти доки – послевоенное дополнение к водным путям японской столицы, с блестящими фонарями и необработанными досками. Несколько десятков лодок – пассажирские паромы, рыбацкие судна, лоснящиеся моторные лодки – выстроились вдоль пристани.

– Значит, так? – Лука кивнул в сторону доков. – Мы украдём лодку?

Девушка обернулась к нему. Тонкие ноздри затрепетали.

– Кажется, я просила тебя не разговаривать на немецком.

– На другом я говорить не умею!

– Так сделай нам обоим одолжение и просто заткнись.

Обычно в ответ на приказ Лука улыбался и делал всё наоборот. Но в переулке он уже успел оценить не-Адель и знал, что она запросто может бросить его здесь. Без неё он будет беглецом с немецких плакатов, застрявшим посреди Токио. (В переводе на язык Луки: покойником).

Так что он держал рот на замке.

– Я украду лодку, – продолжала девушка на немецком, тихо и уверенно, чтобы он мог понять. – Ты будешь сидеть здесь.

– Здесь? Один? – Лука громко втянул воздух и мгновенно пожалел об этом, его едва не вывернуло от вони влажной кожи. – Я так не думаю!

– Прошло всего несколько часов после случившегося. Скорее всего, СС попросили японцев усилить охрану вокруг выходов из города. Здесь могут быть патрули. Если меня поймают у лодок, я смогу что-нибудь соврать. Врать будет сложнее, если рядом будешь ты. Я вернусь за тобой, когда мы сможем отчалить.

Он не успел даже возмутиться, как девушка уже шагнула на дорогу. На этот раз она действительно растворилась: волосы, куртка, лицо – всё размазалось в тенях пристани.

Лука остался в одиночестве, отчаянно желая закурить и щурясь на доки в ожидании возвращения не-Адель. Вода в порту мерцала, похожая на ртуть в свете фонарей. Пару раз в темноте заметил быстрые движения, так бегать могли только крысы.

Ни патрулей. Ни девушки.

Минуты всё шли. Желание выкурить сигарету росло и съедало изнутри. Запах разлагающегося трупа или дерьма, окутывающий голову, стал совершенно тошнотворен. Лука подмечал «всё, но не фройляйн», счёт дошёл до трёх промчавшихся мимо машин и пяти крыс, когда понимание не слабее кулака Феликса Вольфа вышибло ему дух.

Не-Адель ушла. И она не вернётся.

Лука не мог её винить. Без него побег не-Адель даже не был под вопросом. Если б он сам оказался на месте фройляйн, выбирая из вариантов «стопроцентный побег» и «ни черта шансов», то поступил бы так же. Больше смущало то, что Лука позволил себе попасться на крючок её «Я вернусь за тобой» и остаться торчать здесь, как приманка, в ожидании появления акул СС.

Он ставил на то, что у фройляйн есть сердце. А теперь начинал побаиваться, как бы ни лишиться собственного…

Голос – чем-то напоминающий голос отца – кружил в голове: «Одурачила девчонка. Опять? Поделом тебе, не надо быть таким мягкотелым придурком».

Лука устал быть приманкой. Он сорвал куртку с головы и накинул её на плечи, направившись к пристани. Вблизи доки были больше, чем казались через дорогу – лабиринт промышленных фонарей и исписанных кандзи штурвалов, ведущий к тёмным водам. Лука шёл по главному проходу – челюсти плотно сжаты, сердце колотится, – минуя пустые доки.

Четвёртый по счету не пустовал. Тёмная фигура кружила на границе островков света, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы изучить пришвартованные судна.

Пульс Луки стучал в горле, когда он крикнул: «От меня так просто не избавиться, фройляйн!»

Человек развернулся, выступая в свет фонарей. Лука ожидал увидеть чёрную гоночную куртку и раздутые от злости ноздри, вместо этого взгляду предстали оливково-зелёная фуражка, холщовая куртка и тонкий ствол винтовки…

Не фройляйн, а солдат Императорской армии Японии.

Проклятье!

Двое замерли, рассматривая друг друга, – короткий момент потрясения. А потом солдат выкрикнул слова, которые Лука не мог распознать. По крайней мере, буквально. Смысл он понял прекрасно. (В переводе на язык Луки: Охотник сам стал жертвой).

Лука Лёве снова выругался (на этот раз вслух) и бросился бежать.

Глава 7

В порту имелось несколько судов, на которых можно было сбежать, но Яэль не теряла времени, сравнивая их достоинства. Лодка, которую она выбрала, ничем не отличалась от других: достаточно маленькая, чтобы её не было видно на береговой линии, с весьма сильным двигателем, чтобы пересечь более глубокие воды, чтобы перевезти их с Лукой через Восточно-Китайское море обратно на материк.

Изучив приборную панель моторной лодки, Яэль сообразила, что проводка в ней не особо отличается от установки, которую использовал Влад, обучая её заводить транспорт без ключа: красочная, с множеством проводов, предельно простая. Потребуется всего несколько секунд, чтобы завести двигатель.

– Он здесь! Нужно подкрепление!

– Грёбаное дерьмо!

Два крика на разных языках, оба всего в нескольких доках от неё. Яэль бросила приборную панель, когда их услышала, проклиная Луку на всех шести известных ей языках. Стоило предвидеть, что Победоносный не станет сидеть тихо. Но Яэль даже не подозревала, что этот парень настолько безмозглый, что может наткнуться на патруль.

Новые крики – все на японском – разнеслись по докам. Один из них всего в нескольких метрах к северо-востоку от неё. Другой донёсся с запада. Вопль на юге. По подсчётам Яэль, по меньшей мере, четверо солдат. Не то количество противников, с которым легко справиться в одиночку.

Но и не невозможно.

«БРОСЬ ЕГО БЕГИ БЕГИ БЕГИ»

Приборная панель болталась на проводах – красный, жёлтый, чёрный. Понадобится всего десять секунд, чтобы соединить их и пустить искру в двигатель.

Десять секунд и одна жизнь.

«НЕ ГЕРОЙСТВУЙ НИЧТО НЕ ИЗМЕНИТ ТВОЙ ПОСТУПОК ОДИН РАЗ УЖЕ ВЫБРАЛА СМЕРТЬ, ЧТО МЕШАЕТ СЕЙЧАС?»

Что мешает сейчас?

Крики приближались. Даже если Лука каким-то чудесным образом сам спасётся из доков, он не сможет выбраться из города. Он слишком светловолосый, слишком громкий, слишком он.

Она снова мысленно прокляла Луку. Прокляла солдат за то, что патрулировали именно эти доки и именно сейчас. Прокляла себя за то, что выпрыгнула из лодки и достала из кармана П-38.

Яэль не ринулась в бой, сломя голову, паля из пистолета. Не тому учил её Влад. Вместо этого Яэль пряталась в темноте, перепрыгивая с лодки на лодку, перебираясь по кормам, пока не достигла самой высокой. Отсюда можно было оценить сложившуюся ситуацию.

Всё было плохо.

Лука попал в ловушку на главном причале, попав под прицел трёх винтовок «Арисака» типа 99. Их дула целились ему в грудь, направляемые руками патрульных, таких же потрясённых, как и сам Победоносный Лёве. Солдаты взволнованно переговаривались.

Первый солдат: «Это один из Победоносных!»

Второй солдат: «Что он здесь делает?»

Третий солдат: «Это он позвал Заключённую с собой на Бал Победителя. Должно быть, сбежал вместе с ней…»

Лука (на яростном немецком): «Вы собираетесь стрелять или нет? Если да, лучше покончите с этим побыстрей».

Первый солдат: «У него на лице рис?»

Третий солдат: «Воняет от него, как от дворняги».

Диалог перерос в соревнование на лучшее оскорбление. Солдаты, казалось, не были уверены, что делать с Победоносным теперь, когда они его поймали. Четвёртого патрульного нигде не было. Должно быть, побежал сообщать об их находке по радио.

Если Яэль собирается спасать Луку, нужно действовать сейчас.

Она поднялась со своего наблюдательного пункта на носу судна и крадучись направилась на пристань, подбираясь ближе к веселящимся солдатам. Двое стояли к ней спиной, а третий был слишком увлечён шутками капитана, чтобы заметить движение в тенях у дальнего дока. Руки Луки были подняты над головой, внимание сфокусировано на ружьях. Челюсть напряжена до предела.

Во время Гонки Оси Яэль видела, как Лука обезоруживал советских солдат и ломал им носы с жестоким, решительным изяществом. Победоносный был хорошим бойцом, когда не стоял под прицелом «Арисак». Ему нужно было отвлечь солдат, и Яэль могла это обеспечить.

Она сняла П-38 с предохранителя, сжала рукоять и нацелилась на воду. Палец лёг на курок, выжидая подходящего момента.

Но он так и не настал.

Металлическое О толкнулось ей в спину, сопровождаемое таким же жёстким приказом: «Не двигаться».

Четвёртый солдат не пошёл к радио. Он ждал Яэль.

– Сюда! – позвал он остальных на японском.

Сердце Яэль отбило давно знакомый ритм: вспышка, удар, тишина! Мозг её припоминал тренировки Влада, не обращая внимания на страх. Многих людей ствол винтовки «Арисака», упёршийся в спину, парализовал бы. Но не Яэль. Она развернулась и сделала стремительный рывок. Четвёртый солдат нажал курок, опоздав всего на долю секунды. Пуля не попала в цель (хотя Яэль ощутила её дыхание, близкую смерть, которая вновь её миновала), устремившись в сторону патрульных. Яэль схватила солдата и столкнула его с края пристани. Затем обернулась к остальным.

Выстрел не задел никого, когда девушка посмотрела на Луку и солдат Императорской армии, её ждала не кровь, а недоумение. Винтовки покачивались, руки опустились. Лука ринулся на ближайшего солдата; сцепившаяся пара превратилась в размытое пятно коричневой кожи и зелёного цвета. Два других патрульных направили стволы своих «Арисак» в сторону Яэль и открыли огонь. Прицеливались они небрежно, безумно. Первая пуля вспахала дерево у ног девушки. Вторая просвистела у неё над плечом.

Мужчины завозились с патронами, давая Яэль ценные секунды, чтобы спрятать П-38 и ринуться в бой. Один из солдат бросил перезаряжать винтовку и достал штык. У Яэль не было времени доставать спрятанный в ботинке нож. Они встретились: голые руки против лезвия штыка. Солдат оказался талантливым бойцом: предвидел её первый удар, увернулся от него и нанёс свой. Уклонение Яэль не было достаточно быстрым: кончик штыка проехался по куртке, вспарывая лишь её, не живую кожу. Второй удар девушки оказался намного успешней. Яэль ощутила, как костяшки пальцев соприкоснулись с плотью, врезались в хрящ.

Солдат отскочил от неё, свободной рукой хватаясь за лицо; алый цвет стекал сквозь его пальцы. Яэль уже собиралась взять мужчину в захват, когда слуха коснулась череда душераздирающих звуков.

Плохо: пустая гильза упала на доски дока. Хуже: быстрый поворот и щелчок, звук винтовочного патрона, занимающего своё место. Ещё хуже: команда, озвученная сначала на японском, а потом на немецком, отчётливом, хирургически точном: «Руки вверх. Или буду стрелять».

Перезаряженная «Арисака» второго солдата была направлена прямо на Яэль. Он был слишком близок, слишком готов – от такой пули не ускользнуть. Яэль подняла руки. Беглый взгляд показал, что у Луки дела шли не лучше. Победоносный лежал на спине, от ярости скривив губы, полуавтоматический пистолет третьего солдата был приставлен к его горлу.

– Боюсь, произошла ошибка, – начала она, стараясь говорить на японском бегло. – Я всего лишь убиралась на отцовской лодке…

– Обыскать её! – рявкнул четвёртый солдат с края пристани, пока он пытался выбраться из воды.

Кровь ещё текла по лицу первого солдата, когда он схватил левый рукав Яэль. Потянул наверх. Ткань обнажила растрепавшуюся марлевую повязку, которую солдат сразу же сорвал. Под ней – стая стремительных чернильных волков: бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус, Влад. Её частички, её боль, она сама. Сейчас обнажённые, открытые для чужих глаз.

Раненый солдат ткнул пальцем в кожу Яэль. Его ноготь опустился на оскаленные клыки волка Влада.

– Вот те самые отличительные черты, о которых предупреждали СС. Заключённая.

– Замечательно. Теперь отведём их обратно во дворец.

Но… как эсэсовцы узнали о волках?

Феликс. Ещё один парень, от которого Яэль пыталась сбежать (успешно). Она надеялась, когда СС найдут брата Адель в её комнате связанным и с кляпом во рту, они признают его невиновным. В конце концов, она прокричала о своей истинной личности на весь мир.

Сердце Яэль упало. Ей стоило знать. В суде СС не имело значения, виновен ты или нет. Их правила гораздо суровей.

Что они сделали с Феликсом, чтобы развязать ему рот?

Что сделают с ней и с Лукой?

Яэль уже знала ответы на эти вопросы. Именно по этой причине у многих членов Сопротивления в подошве были спрятаны капсулы с цианидом. Поэтому, всадив три пули в грудь фюрера 16 мая 1952 года, Аарон-Клаус приставил пистолет к своему виску и совершил невероятное. Поэтому сердце Яэль продолжало падать, вниз, в самое отчаяние.

Жизнь или смерть.

Яэль сделала выбор, ещё когда стояла на носу того судна.

И на этот раз смерть достанется ей самой.

Глава 8

Жизнь Луки была отмечена тропинкой из хлебных крошек восстаний. В детстве это были маленькие, нерешительные ответы деспотичному отцу национал-социалисту. Язык, показанный портрету фюрера. Сигарета, выкуренная (хотя чаще выкашлянная) за магазинчиком господина Калера. То, что Курт Лёве ненавидел. То, что давало Луке почувствовать себя Лукой, а не леммингом, не верной дрожащей тварью.

Но в нём всегда оставалась та маленькая частичка, которая мечтала о блестящем красном велосипеде. Та же самая, которая ждала, что отец похлопает его по плечу и скажет: «Молодец, сын». Которая подвигла Луку стряхнуть пыль с отцовского БМВ R-12 и вступить в тренировочную программу Гитлерюгенда для участия в Гонке Оси. И заставляла его снова и снова садиться за мотоцикл, в снег и зной, после бесконечного числа аварий.

Эта частичка Луки хотела быть сильной, как его отец, даже сильнее: крепким, как кожа; жёстким, как сталь. Она толкала его вперёд, толкала, толкала – весь путь к победе в Гонке Оси в 1953 году.

После победы всё изменилось. Лука встретился с настоящим фюрером и не показал ему язык (хотя волосы на затылке встали дыбом; чисто инстинктивная реакция). Победоносный стал не просто частью душащей его системы, а её лицом. Его портрет был увековечен на плакатах с лозунгами «Слава Победе!», развешанных по всей империи. «Мы сильные, – думали арийцы каждый раз, когда видели их. – Мы столь непобедимы, что даже четырнадцатилетний мальчик смог пересечь континенты и победить».

Но когда сам Лука смотрел на эти плакаты, он не чувствовал себя сильным. Не ощущал правильность происходящего. Он чувствовал себя… поглощённым. Люди смотрели на него – мальчика в чёрной куртке, с волосами, подстриженными по-военному коротко, с приветственно вскинутой рукой, – но не видели его настоящего.

Так что хлебные крошки бунта и недовольства Луки становились всё крупнее, а Лука – всё смелее. Пачка сигарет в неделю. Коричневая куртка вместо классической чёрной формы гонщиков. Яростное высказывание – иногда два или три – о сложившемся положении вещей, всегда и только в правильной компании. Лука очень расчётливо нарушал правила. В самый раз, чтобы слыть бунтовщиком, но не получить билет в один конец до трудового лагеря.

Но после того, как фройляйн вернулась за ним, когда она вступила в бой с японскими солдатами и проиграла, когда оружие было отобрано, а руки – связаны, когда их запихнули в патрульный фургон, словно чёртов тюк сена, Лука понял, что совершил ошибку.

«Фактически, – размышлял он, пока фургон ехал по улицам Токио, – я довольно много ошибался». Спустился к докам. Преследовал не-Адель в саду. Пригласил её на Бал Победителя. Но самое главное, влюбился в неё (и не главное тоже, если на то пошло).

Девушка сидела рядом, устремив взгляд в окно, когда они въезжали в ворота Императорского дворца.

– Быстро мы вернулись, – пробормотал Лука.

Он смотрел на фройляйн и ждал. Ждал, что она закатит глаза. Возразит. Хоть что-нибудь. Но не-Адель продолжала смотреть в окно, лицо белее мела. Луке было бы легче, если бы она кричала. С ругательствами и обвинениями он мог бы справиться. Но с тишиной…

Луке никогда не нравилась тишина.

Её молчание было повсюду. Ещё вчера Лука прошёл в ворота Императорского дворца, сопровождаемый бурей оваций и вспышками камер. Сейчас ничего этого не было. На территории дворца было удивительно тихо для места, где только что был застрелен фюрер. Не было больше неистовых эсэсовцев, прочёсывающих сад. Фонари почти не горели; большинство окон погасло.

Лука и не-Адель были переданы СС и отведены в бальный зал. Здесь выключили музыку, избавились от гостей. Камеры «Рейхссендера» лишились операторов – их шесть глаз ослепли, – но остались стоять, окружая усыпанный стеклом танцпол. Тело Адольфа Гитлера лежало среди осколков. Кто-то накрыл труп простынёй, когда кровь ещё не успела высохнуть. Пятна пропитали ткань. Красный цвет постепенно увядал…

Фюрер, человек, который всегда был превыше жизни – чьё лицо было повсюду, вечно (над каминной полкой в доме родителей, на экране телевизора, в каждом учебнике) – теперь стал пищей для червей, ожидающей своего часа. Лука – не беря во внимание возможность оказаться замешанным в убийстве, подвергнутым пыткам и казнённым – не был ужасно расстроен его смертью. Странно, но охранники из СС тоже не особо из-за этого убивались. Высшие чины даже улыбались: кровожадное выражение, не подчёркнутое ямочками и добрыми морщинками. Такому не место на лице человека.

– Победоносный Лёве, – пророкотал офицер СС, когда их вытолкнули к нему. – Такого я от вас не ожидал.

Чтобы поведать сказку о своих злоключениях, лучшего времени было не найти. У Луки был дар убеждения, который помогал выпутываться из проблем. (Для примера: убедить распорядителей Гонки Оси, что, да, он действительно носит коричневую куртку в знак уважения отца, ветерана войны. Разве главная цель гонки не показать, что нужно чтить семью и военные победы?) Но Лука понимал, что история, как он отважно преследовал девушку по всему Токио, чтобы самостоятельно её задержать, не сработает по одной простой причине: фройляйн пришла спасти его жалкую задницу. Она сражалась за него, как за союзника. Друга.

Доказательства сложились так, что теперь Луке не помогут ни уверенные ухмылки, ни изворотливые объяснения. Их с не-Адель судьбы связаны. Хорошо это или плохо.

В данный момент казалось, что очень-очень плохо.

Лука осмотрел форму офицера, пытаясь определить его чин. На среднем пальце мужчины поблескивало золотом кольцо-печатка – украшенное двойной руной «Зиг». Два посеребрённых дубовых листа на воротнике. Верный символ…

– Штандартенфюрер…

– Баш.

– Спасибо, штандартенфюрер Баш, – кивнул Лука. – Думаю, вы только что подсказали название для моей автобиографии.

«Лука Лёве: Такого мы от вас не ожидали». Книгу с подобным названием, пожалуй, будут читать лучше, чем «Мою борьбу»[4]…

Штандартенфюрер СС прочистил горло, взгляд его переместился туда, где под охраной штурмманна СС стояла не-Адель. Её левый рукав был задран: волчья стая мчалась от запястья до локтя, чернея в свете люстр.

– А что насчёт тебя, Заключённая 121358.Х. Никогда не думал, что лабораторная крыса доктора Гайера сможет зайти так далеко. Тебе действительно удалось убедить меня и моих ребят, что ты фройляйн Вольф.

Заключённая? Лабораторная крыса? О чём он говорит?

– Даже после стольких лет, вы, ублюдки, не в силах назвать меня по имени, – бросила не-Адель.

Все мысли о будущей автобиографии вылетели у Луки из головы, когда черты лица фройляйн начали меняться. В мечтательной полутьме сада процесс выглядел иначе, в ярком свете бального зала он был другим – более грубым и настоящим. Изгибы её лица сдвинулись; все линии азиатского наследия растворились. Волосы вытянулись из черепа – длинные и шелковистые, чисто белые. Кожа стала такой же бледной, без пигментов. А её глаза… они горели. Невероятным флуоресцентным голубым цветом. Яркие радужки Адель рядом с ними умерли бы от стыда.

– Я – Яэль, – сказала фройляйн.

Яааааааа-эль. Это имя было по-своему поэтично – несравнимо ни с одним немецким именем, известным Луке. Оно также не звучало по-японски или по-русски.

– Меня мало волнует, как тебя звала мать. Мне важнее знать, кто твои союзники. Их имена. Адреса.

Осколки разбитого фужера из-под шампанского хрустели под ногами штандартенфюрера, когда он шёл к Яэль. Та же беспокойная поступь, которую Лука видел у отца. Тот самый шаг, которым отец протаптывал круги на ковре в гостиной семьи Лёве. Который нервировал Луку до зубовного скрежета, потому что он знал, что за этим последует.

Кулак офицера рассёк воздух. Раздался глухой влажный удар, который напомнил Луке о вечерах, когда мать готовила шницели. Она стояла у мясницкого столика, отбивая кусочки телятины, пока они не становились бумажно-тонкими.

Голова Яэль запрокинулась, белые волосы взметнулись. Как знамя, требующее «не сдаваться».

Удар печаткой должен был стать чертовски болезненным, но девушка не издала ни звука. Цвет растёкся по бледным волосам, и в первое мгновение Лука подумал, что она вновь проделывает свой трюк с внешностью. Но когда Яэль дёрнула головой, откидывая волосы с лица, он понял, что это была кровь. Кольцо с рунами «Зиг» оставило на скуле порез. Из него свободно текла кровь, такая же яркая и красная, как у любого человека.

Девушка продолжала молчать. Глаза её горели.

– Имена! – Штандартенфюрер Баш вновь выбросил кулак. Раздался очередной удар, такой же влажный, глухой и тошнотворный, как первый.

Тишина.

Новый удар (снова молчание), ещё один (молчание) и ещё (молчание). Он бил с такой силой, что штурмманн, удерживающий Яэль, с трудом мог устоять на месте. Если бы плоть девушки была шницелем, её бы уже давно подготовили к жарке. Лука всё ждал, что Яэль сломается – заплачет, закричит, отреагирует, – но, чёрт побери, эта фройляйн со странным именем крепкая штучка. Казалось, она не чувствует боли. Может, и так. Но для Луки это было уже слишком.

Цвет, тишина, удар за ударом…

Слишком, даже чтобы смотреть.

– Эй! – услышал он собственный крик.

Удары прекратились, сменившись тяжёлым, клокочущим звуком дыхания Яэль. Лука не мог оценить степень повреждений, волосы полностью облепили её щёки. Но этих избиений хватило бы любому мужчине, что говорить о маленькой фройляйн. Даже штандартенфюрер выглядел уставшим, доставая из кармана платок и стирая розовую морось с костяшек пальцев. Он потратил несколько лишних секунд, полируя перстень, а потом бросил испачканную ткань на пол.

Взгляд Луки нашёл глаза штандартенфюрера Баша. Цвета акульей кожи. Слишком спокойные.

– А сигареты у вас не найдётся? – поинтересовался Лука. – Я бы сейчас не отказался. Успокаивает нервы. Они немножко расшатанные…

Кулак, вспышка золота. Печатка действительно бьёт чертовски больно.

Лука тряхнул головой, избавляясь от искр в глазах, с трудом справляясь с болью от руны «Зиг» в челюсти.

– Можете в следующий раз избегать ударов по лицу? Я должен хорошо выглядеть во время интервью прессе.

– Уже слишком поздно, – ответил штандартенфюрер СС. На лице его не было ни тени улыбки. – Победоносный Лёве просит сигарету. Стоит ли нам сделать ему одолжение?

Спустя несколько секунд он достал сигарету и серебряную зажигалку. Шёлк, пшш! Завитки дыма сорвались с тонких губ Баша; огненная точка полыхала в его пальцах.

– Первое время сигареты сослужили нам хорошую службу. Хороший инструмент для пыток, с лёгкостью помещающийся в кармане. Но с тех пор, как был принят закон о здоровье арийцев, они стали гораздо менее удобны. Противозаконно, дорого. Хотя я слышал, что вы к ним неравнодушны.

– Я же сказал. Успокаивают нервы. – В данный момент нервы Луки были на пределе. Метались, бились, ВОПИЛИ, чем ближе штандартенфюрер подносил тлеющий огонёк к коже Победоносного.

– Знаете, что бывает, когда играешь с огнём? – проговорил Баш.

Ты можешь обжечься.

Ключица. Огонь поглотил верхний слой эпидермиса, испепеляя нервные окончания Луки. Нет, он будет жёстким, как сталь, крепким, как кожа. Он будет толкать, толкать, толкать себя через боль…

Лука старался не закричать. Вместо этого он прикусил губу.

– Хватит! – даже в голосе Яэль слышалась влага отбитого мяса. Она говорила, коротко выплёвывая предложения. – Лука здесь ни при чём. Как и Феликс. Они ничего не знают.

Вот дерьмо. Добрый жест с её стороны. Лука был искренне тронут. Но штандартенфюрер прав: уже слишком поздно. Победоносный твёрже встал на ноги – на том самом полу, где они недавно танцевали – и приготовился к следующему ожогу. Но сигарета безвольно повисла в пальцах офицера СС. Лицо его было… задумчивым.

– Эти двое… их нашли в доках?

Удерживающий Яэль штурмманн кивнул.

– В какой очерёдности? – спросил штандартенфюрер.

– Первым задержали Победоносного Лёве, – штурмманн повторил отчёт японских патрульных. – Девчонку поймали, когда она пыталась его спасти.

– Убийца, у которой есть привязанности. Как необычно.

И опять эта улыбка. Выражение, которое больше подходило настоящей акуле, а не лицу человека. От неё у Луки по спине пробежали мурашки.

– Лука и Феликс невиновны, – протест Яэль размазался по её разбитому лицу. – Отпустите их.

Очередной жест доброй воли. Но конец эпохи был слишком близок, смерть тлела на белых простынях, пряная и острая, как привкус на губах Луки. Кровь… и палёный запах его собственной плоти. Лука знал, это только начало. Видел в уголках улыбки Баша. По-акульи жестокой, приближающейся, ожидающей большего.

Штандартенфюрер поджёг новую сигарету, но на этот раз он перевернул её. Втиснул кончик между губами Луки. Пепел и удивление – Победоносный ими едва не задохнулся.

– Пусть эти двое побудут здесь, – проинструктировал Баш подчинённых. – Мне нужно сделать пару звонков.

Глава 9

Феликс не смог поднять ко рту стакан воды, принесённый Носом Картошкой, вместо этого он вылил её на сломанные пальцы. Жалкая попытка отмыть их. Его левая рука, всё ещё прикованная к кровати, неровными толчками выплеснула жидкость на раны. У Феликса не было тряпки, только край формы Гитлерюгенд, чтобы подсушить кровавое месиво. Он даже не понимал, почему беспокоится из-за этого.

Штандартенфюрера СС не было уже гораздо больше времени, чем занимает обычный телефонный звонок. Когда военный наконец-то вернулся, Феликс сидел, опершись о каркас кровати и плотно прижав руку к форме. Но Баш, кажется, не собирался ломать ему оставшиеся пальцы. Не приказал Носу Картошкой приготовить сапоги для ударов. Вместо этого он принялся мерить комнату шагами, наступая в кровавую лужу на полу.

– Я воодушевлён вашим недавним сотрудничеством, господин Вольф. Ваша информация касаемо отличительных знаков девушки уже принесла пользу.

– Вы… вы её поймали. – Феликса замутило. То ли от осознания случившегося, то ли от непрекращающейся боли, прокатывающейся по сухожилиям, то ли от запаха дыма, исходящего от формы штандартенфюрера. (От каждого пункта хотелось избавиться от содержимого желудка). – Как?

– Девчонка оказалась более сентиментальна, чем среднестатистический убийца. Это сработало не в её пользу.

Но… если девушка у них, нет нужды задавать опросы Феликсу. Что Баш здесь делает?

Позвоночник Феликса, казалось, переломился через столбик кровати, словно Нос Картошкой своими пинками и его вывел из строя. Феликс наблюдал за сапогами Баша внимательней, чем за раздувшей капюшон коброй, пока они хлюпали взад и вперёд по комнате. Поднимали ужасный, болезненный, горелый аромат…

– Девчонка – не единственная, кого мы поймали, – Баш остановился у прикроватного столика. Рука его потянулась к дисковому телефону – подняла трубку, набрала серию цифр.

О чём говорит штандартенфюрер? Феликса сильнее затошнило, когда офицер пробормотал в трубку: «Вы связались с Франкфуртом? Хорошо. Переключите их на линию».

Франкфурт. Дом. О Боже…

Баш перенёс телефон ближе, насколько позволила длина шнура, и прижал трубку – со всей силы – к уху Феликса. Сначала не было ничего, кроме тишины с помехами, а потом: «Феликс? Это ты?»

– Папа? – Да, это голос отца. Хриплый баритон, подчёркнутый возрастом и артритной болью, слабо раздавался через десятки тысяч километров. – Папа, где вы? Где мама?

Звук плача, высокий и прерывистый, стал ему ответом.

– В дом ворвались люди. Гестапо. Они забрали нас… Я не знаю, где мы. Ты ранен? Где твоя сестра? Что случилось на…

Палец Баша нажал на переключатель. Тишина оборвала голос отца.

Гестапо. Родителей задержало Гестапо. Это был один из худших кошмаров Феликса. Всего несколько часов назад он озвучил его в этой самой комнате девушке, которая не была его сестрой: «Если тебе удастся задуманное, что, по твоему мнению, Гестапо сделает с мамой и папой? Ты уничтожишь их…»

Но девушке было плевать на Вольфов, не так ли?

– Вы выдающийся человек, господин Вольф. Не многие братья проделали бы такой путь ради сестры. Двадцать тысяч километров, сломанные пальцы… – Штандартенфюрер окинул взглядом заляпанную кровью форму Феликса. – Очевидно, вы дорожите семьёй. Скажите, как далеко вы готовы зайти, чтобы уберечь родителей от беды?

Сердце Феликса дрогнуло, отбивая взволнованный ритм по крышке часов Мартина в нагрудном кармане.

– Я готов на всё, – серьёзно сказал он.

– Я так и думал, – отозвался Баш. – Ситуация изменилась. Девушка, выдававшая себя за вашу сестру, была лишь маленьким кусочком большого плана. Отечество в опасности. Пока мы говорим, в Германии происходит путч.

Революция? В Германии? Это невозможно, не с тем влиянием, которое имеют национал-социалисты. Раз в несколько лет на внешних территориях поднимались восстания – бунты в шахтовых лагерях, на нефтяных месторождениях, – но новости о них редко достигали экранов «Рейхссендера» прежде, чем восстания подавлялись. Вычищались с безжалостностью, с какой удаляют нерв из зуба: быстро, жестоко, болезненно.

Собрать силы, достаточные, чтобы напасть на самое сердце Рейха? Это уже не больной зуб. Это долгие годы гниения изнутри.

– Некоторые генералы воспользовались мнимой кончиной фюрера, чтобы обманом заставить свои подразделения Вермахта захватить столицу. Они арестовывают главных должностных лиц национал-социалистов. Попытка свержения правительства представляется весьма хорошо организованной. Они бы даже могли в этом преуспеть, если бы в их плане не было одного ключевого недостатка. – Баш замолчал, взглядом разбирая Феликса по кусочкам: загорелые руки, очень светлые волосы, сломанная переносица. – Сколько вам лет, господин Вольф?

– Семнадцать.

– Так молоды, – неодобрительно протянул офицер. – Слишком молоды, чтобы помнить… Много лет назад, во время войны, был похожий случай. Фюрера предали доверенные люди, которые запланировали убить его и захватить власть. Они тайно пронесли бомбу в «Вольфсшанце», штаб-квартиру Гитлера. Когда бомба взорвалась, предатели использовали смерть фюрера в качестве предлога, чтобы установить власть над Берлином. Но Гитлер пережил взрыв. Сопротивление было быстро подавлено, заговорщики арестованы и подвергнуты пыткам. Они выдали имена других заговорщиков, что привело к новым арестам и новым пыткам… Можете угадать, господин Вольф, сколько человек было казнено после этого инцидента?

Феликс понятия не имел.

– Три сотни?

– Пять тысяч. Пять тысяч предателей было уничтожено. И вот к чему мы пришли, почти двенадцать лет спустя, очередной путч. Очевидно, корни восстания, которые мы пытались вырвать окончательно, всё же сохранились. Пустили ростки… – Баш задумался, покачал головой. – На этот раз нужно действовать иначе. Сопротивление необходимо уничтожить полностью, искоренить всех вовлечённых. Вы, господин Вольф, нам поможете.

– Но я ничего не знаю. Даже когда я думал, что это Адель… она ничего не рассказывала. Я до середины гонки даже не знал, что Ада – вернее, эта девушка – связана с Сопротивлением. – Было больно думать о тех разговорах теперь, когда Феликс знал, что за ними таится: ложь, ложь и ничего, кроме лжи. Всё в девушке – внешность и чувства, правильное и неправильное – было лишь искусно выполненной миссией.

– О, я не собираюсь выуживать из вас информацию под пытками. – Командир СС опустил глаза к мраморно-розовой луже. – Думаю, нам их хватило.

– Тогда… как…

– Если выпустить крысу из мышеловки, куда она направится? – Баш не стал ждать ответа. – Поспешит обратно в гнездо. Да, благодаря вашей информации о татуировках нам удалось захватить девчонку. Можно продолжать пытки в надежде, что она выдаст нам пару имён, но терпеть боль она умеет даже лучше, чем вы. Гораздо легче отпустить её и позволить привести нас прямо к штаб-квартире. Конечно же, я не могу отправить за девушкой кого-то из своих людей. Она слишком хорошо обучена. Это её отпугнёт.

– Вы хотите, чтобы это сделал я, – закончил Феликс.

Штандартенфюрер кивнул.

– Мы обеспечим вас инструментами, необходимыми для побега. Вам нужно завоевать доверие девушки и проследить за ней до штаб-квартиры Сопротивления. Когда раскроете их укрытие, свяжетесь со мной. Как, я вам расскажу. Пока вы следуете плану, ваших родителей никто и пальцем не тронет.

Удивительно, как умело штандартенфюрер может угрожать, не проговаривая ничего вслух. Феликс предпочёл бы более прямолинейное: «Провалишься, и мы убьём твоих родителей».

– Что насчёт Адель? – спросил он.

– Я поговорил с рейхсфюрером Гиммлером о помиловании, – ответил Баш. – Если всё пройдёт успешно, Адель будет оправдана.

То, что предлагал ему штандартенфюрер, было непростым делом. Не какая-то замена нерабочих деталей. Больше похоже на сбор двигателя с нуля – Феликс пару раз видел, как отец это делал. Болты выпускного коллектора, крышки клапана, головки блока цилиндров, шатуны… каждую крошечную деталь нужно снять, проверить и вернуть на место с идеальной точностью. Работа занимала недели и могла пойти прахом всего из-за одной неправильно размещённой детали.

Сымитировать побег, проследовать за тренированной убийцей до самой Германии, проникнуть в Сопротивление и провести СС в самое его сердце. Непростая задача, но всё же решение. Если Феликс справится, его семья – мама, папа и Адель – будет спасена.

А девушка… если бы вены Феликса не истончились от потери крови, в них бы всё ещё кипел гнев. Но он был измотан, и ярость тонула в новом, более глубоком чувстве. Эта девушка лгала Феликсу, использовала его, заставляла волноваться за неё, оставила здесь умирать. Она пыталась навредить его семье.

Девчонка заплатит за всё.

К слову о плате… Феликс дёрнул головой в сторону телевизора.

– А как же ваше «должна заплатить кровью»?

Вопрос едва сорвался с его губ, как помехи на экране исчезли, сменившись знакомой сценой: флаг партии национал-социалистов, висящий над стулом. Стулом, который каждую неделю появлялся в выпусках «Разговора с Канцелярией»: с высокой спинкой, обтянутый бархатом.

И он не был пуст.

На нём привычно сидел фюрер – абсолютно прямая спина, корпус слегка повёрнут, словно давно почивший король на портрете. Мертвенно-бледное лицо и яростные глаза, обращённые в камеру.

Это запись. Должна быть ей. Даже если бы фюреру каким-то образом удалось выжить после прямого попадания в сердце, он не сидел бы на своём стуле через несколько часов после происшествия.

Но когда фюрер заговорил, всё сходство с призраком исчезло. Слова его были сильны, как никогда, выкованы из прочного металла слогов: «Мои соотечественники. Наша великая империя мира и чистоты находится под угрозой. Этим вечером многие из вас стали свидетелями отчаянного покушения на мою жизнь…»

Феликс уставился на экран, не в силах поверить.

Не запись. Не призрак.

Без единой царапинки.

«Само Провидение вновь защитило меня…»

– Запомните мои слова, господин Вольф, – голос Баша заглушил речь фюрера. Он смотрел на экран телевизора, на губах застыла полуулыбка. – Кровь будет. Более, чем достаточно. Скоро мир в ней утонет.

Глава 10

Карта Хенрики начала меняться.

Первые новости пришли из Каира, в 14:30. Расшифрованное Бригиттой сообщение – написанное карандашом – было простым:

Рейхскомиссар Штром арестован. Национал-социалистические силы сдались. Египет объявлен Республикой. Ждём остальных.

Остальные агенты засвистели и заревели, когда Бригитта прочитала новости. Каспер улыбался так широко, что на левой щеке стала видна ямочка. Йохан отсалютовал воображаемым бокалом: Ура! Райнхард поднял свой, не менее воображаемый, чтобы чокнуться в ответ. Хенрика добавила маркеры на оперативную карту – насыщенный сине-фиолетовый цвет отметил границы Египта.

Один Рейхскомиссариат пал. Ради этого стоило преодолеть такое расстояние.

Доклады текли постепенно, создавая на карте Хенрики паутину линий огня из тонкой пряжи, удерживаемой кнопками. Восстания вспыхивали по всему Лондону и Дублину. Рим был в огне. Насилие не успело просочиться только в Германию, потому что здесь революция была облачена в военную форму. Многие мятежные генералы без проблем направили свои войска в стратегически важные пункты по всему городу. Райнигер со своим подразделением прошёл по Аллее Славы до Зала Народа, совершив быстрые и тихие аресты. Геринга уже задержали, вместе с ним был захвачен и контроль над войсками Люфтваффе[5]. (Согласно докладу, Геринг сидел в кабинете, покуривая праздничную сигару в честь своего «повышения»). Геббельс был ещё в Токио, нахождение Борманна и Гиммлера было неизвестно.

Алая волна отступала. Кусочек за кусочком, красный цвет угасал.

Адель снова начала биться в дверь. Грохот от ударов ногами по металлу, словно метроном, отсчитывали время для работающих в комнате. БУМ, БУМ. Получить код. БУМ. Ввести буквы на клавиатуре «Энигмы». БУМ. Записать полученное сообщение. БУМ. Внести заметки. БА-БАХ. Доложить генералу Райнигеру о победе в Египте. БУМ.

Порой к своему сольному номеру Адель добавляла слова: «Вы все за это заплатите!» Хенрика заглушала её крики стуком клавиш печатной машинки, задаваясь вопросом: эта девушка когда-нибудь устаёт? Она упряма, как осёл. Почти как Яэль.

Эта мысль напомнила Хенрике, что они до сих пор не получили от девочки вестей. В протоколе миссии Яэль не было сказано, что она обязана доложить о выполнении, да и в бегах передать сообщение Сопротивлению было почти невозможно. Хенрика подняла взгляд на тёмно-серые земли Японских островов.

Яэль ещё в Токио? Нет, конечно же, она уже выбралась…

– Хенрика, – голос Каспера звучал странно, заставляя польку посмотреть на него. Ямочка на щеке пропала. Трубка радио безвольно повисла в его руках.

Карандаш Бригитты упал на пол, но она даже не попыталась его поднять. У Райнхарда и Йохана были ошеломлённые, разбитые взгляды. Все четверо смотрели за спину Хенрике, в сторону телевизора.

Когда она обернулась, то увидела почему.

«Рейхссендер» снова транслировал передачу. Перед камерой сидел Адольф Гитлер. Живой и, судя по виду, абсолютно здоровый.

Он говорил: «Мои соотечественники. Наша великая империя мира и чистоты находится под угрозой. Этим вечером многие из вас стали свидетелями отчаянного покушения на мою жизнь. Победоносной Вольф, с её слабой женской душой, прочистили голову, заставив поверить, что без меня мир станет лучше. Само Провидение вновь защитило меня от тех, кто стремится разрушить наш образ жизни. Несмотря на все их старания, я не мёртв».

«Но опасность не миновала. И сейчас я взываю к людям Рейха, прошу вспомнить клятву, которую давали своему фюреру. Вспомнить о великом мире, который мы построили вместе, и не позволить чистой крови ваших отцов пролиться напрасно».

– Проклятье! – прошептал Каспер.

Ответ Хенрики был намного громче, намного хуже.

Грохот в кладовке оборвался, умер. Хенрика была готова поспорить на десять тысяч рейхсмарок, что Адель прижалась ухом к двери, слушая яростный и невероятно живой голос фюрера.

«Наше возмездие будет стремительным и безжалостным. Мы заберём кровь за пролитую кровь. За пулю, выпущенную в Токио, тысячи обрушатся на головы предателей Отечества. Сопротивление будет уничтожено без колебаний…»

Казалось, руки Хенрики двигались сами по себе, ударяя по печатной машинке, пальцы коснулись клавиш «Олимпии», не попадая по ним. Машинка упала на пол, с грохотом разбиваясь о бетон кучей покорёженного металла и чернильной ленты. Документ, над которым работала Хенрика, был усыпан буквами. «Величайшая победа – Фюрер Адольф Гитлер мёртв – и самая маленькая – Каир объявил себя Республикой», а в конце СМЛБЖ ЯГШЩ ЙЦУК, набор случайных букв.

На этом моменте история операции «Вторая Валькирия» прерывалась.

Глава 11

У Яэль был свой стиль стрельбы: левая рука поднята и вытянута вперёд. Адольф Гитлер стоял перед ней, снова (до сих пор) живой. Усы укрывали губу; надувшиеся вены оплетали виски. Глаза его были звеняще, маниакально голубыми.

«УБЕЙ УБЛЮДКА»

Яэль подчинилась: палец на курке. Пуля просвистела сквозь золото бального зала, впиваясь фюреру в грудь. Сначала была лишь пустота – провал в плоти, где раньше было мясо.

Потом появилась кровь. Хлестнула наружу, повсюду.

Адольф Гитлер не закричал и не упал. Он начал меняться. Волосы вспенились белым, затем окрасились чёрным. Его глаза вспыхнули тёмным, темнее, ещё темнее, пока не стали того же оттенка, что у Цуды Кацуо. Это и были глаза Кацуо. Японский Победоносный стоял на месте фюрера, взгляд его после смерти стал даже острее. На его груди продолжал расцветать алый круг.

«Мне так жаль, мне так жаль, мне очень, очень жаль», – хотела сказать Яэль. Но вместо этого палец её непреклонно надавил на курок. В груди Цуды Кацуо появилось второе отверстие.

Он снова изменился, приобретая лицо Аарона-Клауса – каким она видела его в последний раз. Его лицо излучало веру, что он сможет всё изменить.

Его она тоже застрелила.

Опять и опять. Выстрел, изменение, выстрел, изменение. Меняющий кожу надевал лицо за лицом, лицо за лицом. Тёмные кудряшки Мириам. Мамины глаза цвета вечерних теней. Улыбка бабушки, словно составленная из клавиш пианино. Яэль выпустила больше пуль, чем могло поместиться в обойме её П-38. Выстрелы изрешетили их грудные клетки, отверстий было больше, чем мог бы вынести любой человек. Лица продолжали меняться, звуча в бесконечной молитве потерянных душ.

Они не хотели умирать. Не становились мёртвыми.

Сейчас они были сосудами с кровью, что вырывалась из многочисленных ран, оставленных Яэль. Растекаясь по полу, облизывая подошву её дзори[6].

– Разве не этого ты хотела? – спросил Аарон-Клаус. – Разве не к этому мы так упорно готовились?

БАХ!

– Ты бросила меня, – прошептала Мириам. – Оставила умирать.

БАХ.

– Монстр! – взвыла мать. – Она монстр!

БАХ.

Кровь достигла лодыжек, поднималась всё выше, выше, теплом коснулась коленей. Позади Яэль стояла толпа, но люди, казалось, не замечали, как красный цвет пачкает кимоно, пропитывает их костюмы. Они держали бокалы шампанского, гомон их бессмысленных разговоров становился всё громче, громче, громче…

Пробуждение было странным. Не как после большинства кошмаров. Не было ни бешено стучащего сердца, ни молотящих по воздуху конечностей, ни промокшей от пота рубашки. Лишь темнота, шум, боль и уколы окровавленных волос на щеках, когда Яэль подняла голову, осматривая полутёмное помещение.

Стены: металлические и… изогнутые? Жёсткий пол. Сидения, обитые шершавой коричневато-жёлтой тканью. На сиденье напротив неуклюже лежал Лука Лёве; ожёг от сигареты на ключице поднимался и опускался с каждым вздохом. Гул толпы из кошмара продолжался, был невыносимо громким.

Двигатель самолёта.

Она вспомнила.

После ударов штандартенфюрера и упорного молчания Яэль, военный исчез. Яэль, Лука и их охранники остались в бальном зале с неизвестным меняющим кожу прикрытым простынёй трупом. Утекали часы. В окна проникли первые лучи рассвета, плавно перешедшего в утро, а потом и в день. Охрана сменилась. Кровавый саван и мёртвое тело двойника фюрера были убраны из зала. День медленно полз вперёд. Когда офицер СС, наконец, вернулся, с ним был Феликс Вольф. Издалека казалось, что на парне надета перчатка из лакированной красновато-бурой кожи. Но когда штандартенфюрер Баш подтащил Феликса ближе, Яэль рассмотрела два пальца его правой руки, раздавленных.

Он такого не заслужил.

Яэль поймала момент, когда Феликс увидел волков, увидел её. Вольф вздрогнул. Выше, выше поднимались его голубые глаза: минуя бабушку, маму, Мириам, Аарона-Клауса, Влада… по окровавленной и яркой коже её «классического» лица, пока их взгляды, наконец, не встретились. Глаза обоих были затуманены болью, внешней и внутренней. Яэль хотела что-нибудь сказать, но говорил уже штандартенфюрер, рассказывал, что их троих на самолёте отправят в обратно Германию для «более тщательного допроса» и судебного разбирательства.

Вместе с охранниками из СС их отвезли на полевой аэродром и погрузили в личный самолёт фюрера: Иммельман IV. Яэль, Феликса и Луку засунули в хвостовой отсек и заперли за металлической дверью, лишили такой роскоши, как ватные ушные затычки и апельсиновый сок. Штандартенфюрер Баш и охранники бросили их одних, уйдя в переднюю часть самолёта.

Это показалось Яэль странным, но опять же, какой смысл оставлять охрану? Руки пленников были скованы наручниками и прикреплены к неподвижным элементам салона. (Запястья Яэль приковали к ножке стола, Луки – к каркасу его сидения). Но даже если им удастся освободиться, куда идти? Они заперты в металлической трубе в тысячах метров над неведомой глушью.

Но Феликса Вольфа это не останавливало. Парень сидел рядом с Яэль, его руки были прикованы к другой ножке стола. Света в кабине было очень мало – самолёт летел на запад, слишком медленно, чтобы обогнать ночь, – но Яэль всё же могла разглядеть месиво из содранной кожи и запёкшихся комков гранатового цвета, в которое превратилось его рука.

(Не удивительно, что ей снилась кровь).

По крайней мере, большой и указательный пальцы на правой руке вроде бы работали нормально. Феликс использовал их, пытаясь открыть замок наручников. Отмычка была грубоватой, но неплохой – ему удалось снять значок с формы Гитлерюгенд и придать булавке нужную форму, согнув её о край стола.

Но – как сказал Влад, когда Яэль только начинала обучение – вскрытие замков требует деликатности. Точности, которую покалеченные пальцы Феликса обеспечить не могли. Свежие раны скребли о металл наручников, пока снова не начали кровоточить. Раз в несколько секунд Феликс сбивался и ругался, едва удерживая в руках булавку. На его бледном, веснушчатом лице отразилась мука.

– Хватит! – Это слово не было первым (или единственным), что хотела сказать ему Яэль, но оно просто вырвалось. – Ты только делаешь себе больно!

Феликс продолжал крутить булавку. Он делал всё возможное, чтобы не смотреть на девушку. А Яэль делала всё возможное, чтобы не смотреть на кровь – стекающую по коже Феликса, вдоль наручников, собирающуюся на рукавах формы Гитлерюгенд.

Спустя ещё несколько минут гримас боли и ковыряния булавкой замок щёлкнул. Левое запястье Феликса было свободно. На взлом правого замка ушло заметно меньше времени. С громким клац наручники упали на пол.

– Протянете нам руку помощи, господин Вольф? – Лука уже проснулся и пялился на второго парня. – Мне даже не важно, что от одной из них осталась лишь половина.

Феликс обернулся. Лицо его было покрыто множеством ран, видимых даже в скудном свете кабины самолёта. Нос его всё ещё был заклеен после удара Луки, на виске остался синяк от последней встречи с пистолетом Яэль, губы покрылись красной коркой после пыток эсэсовцев. Он совсем не был похож на мальчишку с чёрно-белых фотографий в досье Адель. Не похож на парня, который бросил всё, чтобы помочь Яэль на дороге.

Феликс опустился на колени, отпирая наручники Луки. Но даже не двинулся, чтобы избавить от оков Яэль.

– Где моя сестра? – Взгляд глаза в глаза был не столь болезненным, сколь… опасным. Феликс смотрел на неё с острой яростью, но Яэль это не удивило.

Она отняла у него любимого человека. После такого любой станет опасным.

Четырёх потерянных жизней (четырёх чернильных волков) достаточно, чтобы превратить человека в монстра.

– В безопасности. – Яэль надеялась, что это правда, и не только ради Феликса. После того, как она вырубила Адель в её квартире в Германии, Каспер отвёз девушку в подвал пивной Хенрики. Этот офис – сердце и душа Сопротивления. Если он не в безопасности…

– Я спрашивал не об этом, – взгляд Феликса стал острее. Костяшки здоровой руки напряглись.

Яэль посмотрела на них. Почти желая, чтобы Феликс нанёс удар. Прекрасно зная, что СС раздробит каждую оставшуюся косточку, чтобы вытянуть из изувеченного парня любую возможную информацию. Она не винила его за рассказ о татуировках, но, если остался хоть малейший шанс, что устроенная Райнигером операция «Вторая Валькирия» ещё в силе, Яэль не станет рисковать ей напрасно.

– Это всё, что тебе нужно знать, – сказала она. – Адель в безопасности.

– Я бы не стал так волноваться, господин Вольф. – Лука вклинился между ними. – Ваша сестра более чем способна за себя постоять.

– Адель… – Что бы Феликс ни собирался сказать, он передумал и только покачал головой. – Ты её не знаешь.

Лука фыркнул и покачнулся на пятках.

– Как и ты. Фройляйн Хамелеон три чёртовых недели заставляла нас думать, что она твоя плоть и кровь.

Рот Феликса распахнулся, потрескавшиеся губы раскрылись. Он хотел что-то сказать, но не смог.

– Если она говорит, что твоя сестра в безопасности, значит, так и есть. Конец дискуссии, – отрезал Лука. – Меня больше беспокоит наше будущее обезображивание и возможное обезглавливание.

– Есть способы умереть и похуже, – Феликс понизил голос.

– Возможно. Но сам я из тех, кто предпочитает умереть во сне от остановки сердца, – возразил Лука. – Фройляйн – наш шанс этого добиться, но, проклятье, она нам не поможет, если будет закована в наручники. Так что, если ты не возражаешь, я заберу булавку?

Двигатели Иммельмана IV гудели, ревели, самолёт трясся, пролетая сквозь зону турбулентности. Брат Адель уронил значок Гитлерюгенд на пол и отошёл в сторону. Закатив глаза, Лука поднял булавку и принялся за наручники Яэль. В полной тишине она наблюдала за его работой, не зная, что чувствовать.

Выбирать было из чего. Злость – оправданная – за то, что случилось в доках. (Яэль до сих пор мысленно проклинала его на шести языках). Восхищение – заслуженное – тем, как он вёл себя с штандартенфюрером СС в бальном зале. А кроме прочего было ещё это неясное, потерянное ощущение.

Что теперь? Что теперь? Что теперь?

Лука поднял взгляд. Их глаза встретились – его, ошеломляющий, цвета шторма, и её мерцающий, неестественно яркий, – и Яэль вдруг поняла, что смотрит в них слишком долго.

– К слову о доках, – сказал парень. – Ты была рядом со мной последние три недели. Сама понимаешь, доверие – не самая моя сильная черта. Я повёл себя как придурок. Подлец.

– Да.

– Мне следовало подождать.

– Да, – согласилась Яэль. – Следовало.

Он воткнул булавку – грубо, слишком грубо – в замок. (Деликатность, как и доверие, не входила в список достоинств Луки Лёве). Яэль начала волноваться, что он может слишком сильно перегнуть булавку, сломать её. Она уже хотела спросить, знает ли Лука, что делает, когда…

Поворот, щелчок, свобода!

Первый замок, второй. Наручники Яэль упали на пол. Она потратила несколько лишних минут, чтобы вправить сломанный нос на место.

Что теперь? Что теперь? Что теперь?

Они всё ещё заперты, как в ловушке, внутри самолёта. Раненые, безоружные, в меньшинстве. Даже если бы удалось преодолеть металлическую дверь, разделяющую их и солдат СС, и каким-то чудом одолеть своих тюремщиков, оставался один маленький вопрос: как посадить самолёт? К такому Яэль не подготовили даже годы тренировок.

Однако Феликса, казалось, это не пугало. Брат Адель прочёсывал кабину в попытке найти хоть что-то полезное. Подушки, одеяла, хрустальные бокалы, старые копии «Рейха». (В ХАНОЕ ГОНЩИКАМ ВЫДАЛИ НОВЫЕ РИКУО 98S – гласил заголовок). Он даже достал часы Мартина из кармана, со щелчком открыл циферблат и сразу же его захлопнул, видимо, решив, что ответов в них не найти.

Лука поднял один из бокалов и подкинул его в воздухе. Тяжёлый хрусталь звучно шлёпнулся в ладонь.

– Можно попробовать вырубить их, когда за нами придут.

Хрустальные фужеры против целой толпы эсэсовцев? Яэль покачала головой.

Иммельман IV снова содрогнулся. Яэль почувствовала, как пол под ней накренился, гравитация сместилась к носу самолёта. Они начали снижаться? Уже?

– А что это такое? – Феликс кивнул в сторону дальней стены кабины.

Все трое подались вперёд, чтобы рассмотреть предмет.

Это был красный рычаг.

И тогда Яэль вспомнила.

(Как можно было не вспомнить раньше?)

Иммельман IV – личный самолёт Адольфа Гитлера. Единственный самолёт, в котором он когда-либо летал.

Яэль рассмеялась. Звук вырвался из горла слишком легко. Лука и Феликс обратили на неё взгляды, на лицах застыла тень сомнения: «Она рехнулась?»

В первые недели планирования миссии Яэль много времени проводила с Райнигером, изучая схемы охраны фюрера. После сорока девяти покушений оборона Гитлера была почти герметична, что не останавливало Сопротивление от попыток дважды, трижды, четырежды проверить её и найти лазейки. Расписания дежурств, чертежи, планы транспортировки – все документы и схемы, в которых могла таиться разгадка слабого места. Райнигер лишь мельком взглянул на чертёж Иммельмана IV, прежде чем отбросить его в сторону. Яэль подняла с пола лист парафинированной бумаги, глядя на изогнутые, летящие линии, тонкие следы, которые напомнили о так любимой ей гравюре Валькирии.

– Почему нельзя напасть в самолёте? – спросила Яэль.

– Помимо отсутствия камер «Рейхссендера»? Иммельман IV неприступен. – Райнигер кивнул на чертёж в руках Яэль. – Невозможно точно узнать, когда фюрер взойдёт на борт, так что нет смысла устанавливать бомбу с часовым механизмом. Иллюминаторы сделаны из пятидесятимиллиметрового пуленепробиваемого стекла. Кабина фюрера укреплена сталью и оснащена отдельным аварийным люком. В спинке каждого кресла имеется парашют. Если во время полёта что-то пойдёт не так, Гитлер просто потянет за красный рычаг и будет таков.

Яэль – не девочка из воспоминаний, а та, которая не могла перестать смеяться, потому что не всё в этом мире несло смерть (не сегодня) – просунула пальцы под спинку ближайшего сидения и потянула. Подушка упала, открывая ремни, а под ними – шнурок. Она проверила следующее кресло, и следующее. Везде одно и то же: съёмные подушки, оснащённые парашютом.

Яэль просунула руки в лямки одной подушки с парашютом, а другую впечатала в грудь Луке: «Чего ждёшь? Надевай».

Победоносный перехватил путаницу ремней и крепежей, рассматривая их, словно большую паутину – с отвращением, будучи почти готовым уронить всё на пол.

– Ты хочешь, чтобы мы выпрыгнули из самолёта в этом?

– Я хочу, чтобы ты умер во сне. Старый и седой, – отозвалась Яэль. – А теперь надевай. И куртку не забудь, будет холодно.

Выражение лица Луки балансировало между страхом и отчаянным желанием выглядеть невозмутимым, когда он нашёл несколько одеял и обмотал их вокруг торса, прежде чем закрепить парашют.

Неплохая идея. Яэль тоже схватила половину оставшихся одеял, проталкивая их под ремни своего парашюта, а потом достала третью подушку и повернулась к Феликсу. На лице парня отражался ужас – гораздо больший, чем у Луки. Бесконечный ужас, подкреплённый медицинскими документами.

Акрофобия – сильный страх высоты.

Она уже видела Феликса таким, там, на дороге в горах, когда ему пришлось проехать через ущелье. Но там высота была всего двадцать метров… Здесь падение насчитывало тысячи.

– Нет-нет-нет-нет, – шёпот вырвался единым потоком. Он качал головой, всё тело сотрясала дрожь. – Это не… не…

– Феликс, – Голос Яэль был низким, резким. – Посмотри на меня.

На этот раз Феликс подчинился. Она видела, как страх съедал его заживо, поглощал зрачки, затопляя голубую радужку. Яэль удерживала этот тёмный-тёмный взгляд, пока наматывала одеяла поверх грудной клетки парня, продевала его руки в ремни парашюта, туго застёгивала крепления.

Когда Яэль удостоверилась, что ремни сидят крепко, она нашла шнурок и вложила его в здоровую руку Феликса.

– Досчитать до пятнадцати, а потом дёрнуть за шнур, – сказала она парням. – Когда приземлитесь, оставайтесь на месте. Я найду вас обоих.

Они уставились на неё. Лука кивнул. Лицо Феликса побледнело от страха.

Яэль дёрнула ярко-красный рычаг. В одно мгновение пол был прочным, надежным. В следующее – он разверзся, широко раскрывая челюсть навстречу хаосу. Тьма, холод и гул хлынули внутрь самолёта.

Яэль не представляла, что там внизу, как и не знала расстояние до земли. Кто сказал, что там вообще есть земля? Сколько морей покрывают сушу на территории между Токио и Германией? По грубым подсчётам (двигатели самолётов модели Фокке-Вульф «Кондор»[7], на которой они летели, в среднем разгоняются до 335 узлов в час, путь занял примерно десять часов) они сейчас где-то на семидесятом меридиане на территории Рейха. Если пилот выбрал траекторию северней, то они далеко от всех больших водоёмов.

Единственный способ в этом удостовериться – прыгнуть.

Лука боком подобрался к люку. Золотистые волосы трепал ветел. Губы растянулись в бесчувственном оскале. Взгляд метнулся к Яэль; пальцы дёрнулись у лба в прощальном салюте.

А потом он прыгнул.

Даже ожидаемое, зрелище было шокирующим. Вот Лука здесь, и уже нет. Поглощён тьмой. Яэль потянула Феликса вперёд за ремни. Нужно действовать быстрей, если они хотят приземлиться близко друг к другу. Но брат Адель сопротивлялся, каждая клеточка его тела стремилась прочь от люка в никуда.

– Ты справишься! – закричала Яэль; мышцы вторили ей. Ей потребовались все силы, чтобы подтолкнуть Феликса к проёму. – Ради Адель!

Они стояли на самом краю. Глаза Феликса встретились с её в последний, четвёртый раз: совершенно прозрачные, широко раскрытые, чёрные, полные всех оттенков ярости, затуманенные страхом.

Яэль толкнула.

Феликса тоже поглотил хаос.

Она стояла одна на пороге голодной ночи. Головокружительная темнота и неведомые высоты завывали под ногами. Парашютные ремни на груди казались тонкими, как бечёвка. На мгновение – больше, чем на мгновение – Яэль поняла страх Феликса.

Но невыносимо холодный воздух царапал кончики пальцев, хлестал по окровавленным-волосам. Звал…

«ПРЫГАЙ ПРЫГАЙ ПРЫГАЙ ЖИВИ»

И она бросилась в ночь.

Глава 12

Феликс падал. Страх так сильно сжимал горло, что он не мог даже закричать. В таком ужасе даже попытка зажмуриться ничего бы не изменила. Всё та же темнота и падение, темнота и холодные когти ночи у его лица. Казалось, внутренности остались где-то в кабине Иммельмана IV, а не полетели вместе с ним. Сердце отказывалась подчиняться даже самым базовым законам выживания, стуча и замирая, и вновь оживая, пока он падал…

падал…

падал…

Досчитать до пятнадцати, а потом дёрнуть за шнур.

«Один… два…» – Феликс шевелил губами, но не слышал собственных слов. Из-за ветра, гудящего в ушах, и из-за многочисленных инструкций Баша. Кусочки замысловатого плана роились в голове.

Используй значок Гитлерюгенд с формы, чтобы открыть замок наручников. Потом освободи Заключённую 121358.Х. На стене кабины будет красный рычаг. Привлеки внимание девчонки к нему, но не слишком быстро. Вам нужно прыгнуть как можно ближе к четырнадцатичасовой отметке. У тебя есть часы?

Многое из того, что произошло за последние несколько часов, было подстроено заранее. От выбранного для Иммельмана IV воздушного пути до их размещения в личной кабине фюрера и спуска на подходящую для прыжка высоту. Всё это было частью плана штандартенфюрера – освобождение крысы из ловушки.

Но страх Феликса был настоящим. Он думал, что ради семьи готов на всё. Но теперь знал – постыдно, несомненно, – что сам он не решился бы на прыжок. Если бы девушка не подтолкнула его, Феликс был бы ещё в «Кондоре», на пути к Германии, новым сломанным пальцам и страшной судьбе семьи Вольф. Без могил.

Но девчонка подтащила Феликса к краю, посмотрела прямо в глаза и толкнула.

Ради Адель! Вот что сказала ему девушка, даже не представляя, как ужасно верны её слова. Какое благословение и проклятие таилось в одном толчке. Вольфы спасены, но будет много крови. Кровь за кровь. Кровь за отмщение. Мир потонет в ней.

Благословение, проклятие, благословение, проклятие.

А он всё падал…

падал…

падал…

Досчитать до пятнадцати. Конечно, эти секунду уже прошли! Феликс потянул за шнур. Парашют раскрылся, тонкая ткань взвилась в ночь. Ремни врезались в плечи Феликса. Мир встал на место.

Луна висела высоко над головой, ярко сияя, словно Адамова голова на фуражке Баша. Всё вокруг было серебристым и тёмным. Далеко внизу виднелись остроконечные кроны пышных сосен. Странно… разве здесь должно было быть столько деревьев?

Нет, нет, нет, нет… НЕТ!

В самолёте, открыв часы, Феликс обнаружил, что стрелки встали. Время замерло, и он понятия не имел, когда оно остановилось. Пять часов назад? Восемь? Три? Они летели уже так долго.

Именно в этот момент Иммельман IV начал снижать высоту. В этот момент Феликс испугался, что всего через несколько минут они приземлятся в Германии. Четырнадцать часов были на исходе. Сейчас или никогда!

Но Германии – её сверкающих памятников и грозного изгиба крыши Зала Народа – нигде не было видно. Земля была безмолвна, не освещена; насыщенно-темная дикая земля, раскинувшаяся на многие километры. Ни ферм, ни городов в поле зрения. Только деревья, деревья, деревья.

Они прыгнули слишком рано.

В отдалении, справа и слева, Феликс заметил парашюты других беглецов. Жизни Луки и девушки висели на волоске, лишь несколько сантиметров ткани отделяло их от падения, удара, смерти.

Это напомнило Феликсу, что и сам он всё ещё падал. Спускался туда, где не ступала нога человека.

Что будет, когда он достигнет земли?

Интерлюдия

Три портрета

16 мая 1952 года

ДО

Пустота давила на Вольфов, когда они собрались вокруг телевизора. Она проникла во все уголки гостиной – высушила полевые цветы в вазе на кофейном столике, покрыла тусклыми тёмными пятнами посеребрённые картинные рамы. Повсюду, куда бы Феликс ни посмотрел, чувствовалось отсутствие, но особенно ему не давал покоя стул. В его продавленных горчичных объятиях Мартин любил читать. Сколько вечеров брат провёл на этом стуле, листая сокращённую версию «Моей борьбы» и пытаясь притвориться, будто понимает её?

Теперь он стал святыней. Опустевшей по причинам, о которых никто из Вольфов не говорил. Шерстяной плед, брошенный Мартином утром в двенадцатый день рождения близнецов, оставался нетронут. Два года пыли, копящейся на крепкой пряже.

В доме Вольфов теперь было много пыли. Пыльные сугробы собирались на полках, оседали на страницах неоткрытых книг. Мать Феликса этого словно не замечала. Впрочем, она и не присматривалась. Большую часть времени мама проводила в полумраке спальни. Редким утром она выбиралась из кровати.

Сегодня было именно такое утро. Феликса и Адель освободили от школы, чтобы они могли посмотреть Ново-Германский митинг. (Возможность послушать речь фюрера, как объяснил директор, гораздо важнее занятий. Она способствует национальному единству и поднимает боевой дух). Адель хотела потратить свободное время на тренировки, улизнуть на гоночный трек, но Феликс решил, что Вольфам не помешает немного единства и боевого духа, и убедил сестру послушать речь. Ещё он уговорил родителей присоединиться, посмотреть трансляцию как настоящая семья.

Но даже когда они собрались вместе, ничто не стало как прежде. Родители сидели на диване, между ними – подушка. Взгляд матери был прикован к телевизору: стекло к стеклу. Кожа отца хранила следы многих лет работы с машинным маслом – на костяшках пальцев, под ногтями. Адель сидела на ковре с хмурым выражением лица, говорящим, что сейчас она хотела бы быть совсем не здесь. Только не здесь.

Феликс не мог её винить.

Он совершенно не представлял, куда сесть. Стул Мартина был под запретом, подушка между родителями источала такую же ауру неприкосновенности. В конце концов, он сел на ковёр позади сестры, напротив дивана.

Никто не разговаривал, они молча смотрели на экран телевизора. Фюрера ещё не было. Играл оркестр; камеры постоянно переключались с музыкантов на собравшуюся толпу. За окнами дома Вольфов стояло дождливое франкфуртское утро, но небо Германии в линзах камер «Рейхссендера» было безоблачным. Ряды участников митинга пели партийные гимны, лица их освещали рвение и лучи солнца.

Мама принялась двигать ногой в такт музыке, постукивая Феликса по спине. Она мурлыкала, намечая мотив песни. Папа запел. Он знал слова наизусть. Его хриплый голос разносился сквозь пыль, дополняя мелодию жены. Даже Адель присоединилась к ним через пару строф.

Феликсу не хватило выдержки просто сидеть и слушать семейный хор. Он открыл рот и присоединился. Песня обрела форму.

В последний раз звучит сигнал призыва,

И мы готовы битву повстречать.

Пусть знамя Гитлера повсюду будет живо.

Неволе нашей больше не бывать!

Пустота никуда не делась. Но на мгновение Феликсу удалось заставить себя забыть о сильном баритоне Мартина, который никогда больше не присоединится к их голосам. В этот момент он смотрел на экран – на новые улицы Германии и улыбающиеся лица, на духовой оркестр и знамена – и не чувствовал разделяющего их расстояния.

В ЭТО ВРЕМЯ

Лука Лёве потерялся в лесу форм и салютующих рук, выросшем на Площади Величия. Его сапоги – лишь одни из сотни сапог, топчущих камень площади. Впрочем, была здесь и другая обувь – оксфорды и броги, высокие каблуки и скромные «Мэри Джейн», – принадлежащая мириадам журналистов и мирных граждан. Многие из них были германцами (не привыкнув к новому названию столицы, они иногда оговаривались и называли себя берлинцами), другие же приехали со всех уголков Рейха. Митинг – призванный отпраздновать великую реконструкцию Германии, проведённую фюрером – проводился перед сгоревшим зданием старого Рейхстага. Народа на Площади Величия собралось невероятно много: целые тысячи. И все они жаждали увидеть выступление самого Адольфа Гитлера.

Лука не хотел быть здесь, но выбора ему никто не давал. Каждое публичное выступление фюрера посещают несколько избранных ребят из Гитлерюгенд. Они всегда стоят в ряд – в накрахмаленных формах, до ужаса одинаковые, – золотая жила для пропагандистских фильмов Геббельса.

За три часа до начала один из организаторов митинга показал парням их места, расставил правильно. Выстроив их в ровную линию, повернув их лица в сторону камер «Рейхссендера» и приказав «не отводить глаз от фюрера».

Но фюрера на сцене не было. Под развевающимися знаменами со свастикой духовой оркестр играл песню Хорста Весселя[8], и некто по имени Альберт Шпеер пространно рассказывал о грандиозности и символизме недавно построенного Дома Народа. (Купол безобразного строения был таким высоким, что статуя на вершине – орёл, сжимающий в когтях земной шар – почти касалась полуденного солнца).

У Луки заболела шея. Ноги покалывало от онемения. Другим парням, должно быть, было столь же неудобно, но никто не решался сломать строй.

Когда Адольф Гитлер наконец-то вышел на сцену, раздалось громогласное ура. Ура Гитлеру. Ура победе. Это Ура звенело по всей Площади Величия; его мощь гулом отдавалась в барабанных перепонках Луки, заставляя парня морщиться.

В конце концов, приветственные крики затихли. Адольф Гитлер говорил о коммунистах и арийцах, о сплочении целых империй и их уничтожении. Фюрер едва начал свою речь, обещающую быть долгой, с летящей во все стороны слюной и ударами кулака о стойку оратора, но Лука его уже не слушал. Его смущали не только крики Гитлера, но реакция толпы во время запланированных пауз, её вопли – все так желали, чтобы этот мужчина их услышал, жаждали поймать слова Гитлера и сделать их своими.

Лука не хотел участвовать в этом, хоть и знал, если кто-нибудь увидит, что он не салютует вместе со всеми, последствия будут ужасными. В одной из пауз монолога он вдруг осознал, что может просто поднимать руку и двигать губами, ничего не крича. Никто не заметит разницы… Парни рядом с ним были слишком увлечены собственными воплями Ура, а камеры не могли уловить отсутствие голоса Луки среди общего хора.

Никто не слышал его молчание.

Пауза закончилась. Речь Гитлера текла над жадно слушающей толпой. Мысли Луки уплывали к тренировке Гонки Оси, которую он пропускал из-за этого митинга, когда что-то – нет, кто-то – привлекло его внимание. Мужчина был одет в форму. Коричневая рубаха и сапоги, такие же, как у Луки и сотен пришедших на митинг. Волосы его, почти полностью закрытые фуражкой, были странного жёлтого цвета. Он ничем не выделялся из толпы, кроме одного очень простого факта: этот мужчина двигался.

Остальные коричневорубашечники стояли прямо, устремив взгляды на фюрера, как им и приказывали. Лука же не мог оторвать глаз от мужчины, медленно продвигающегося вперёд, минующего ряд за рядом, осторожно, едва различимо.

Никто больше его не замечал.

Речь фюрера достигла высшей точки безумия: лицо красное, усы дрожат.

«Мы оставили руины старого Берлина позади, встретили с распростёртыми объятиями монументальное великолепие Германии. Строений грандиозней не бывало в истории! Зал Народа станет храмом, к которому обратятся глаза всего мира! Величайшее доказательство продвижения арийской расы!»

Мужчина в форме тоже «продвигался», пробираясь всё ближе к сцене. Оставалось всего два ряда, и другие Гитлерюгенд тоже начали его замечать. Вместе со всеми Лука увидел, как мужчина снял фуражку. В считанные секунды показались тёмные корни его волос, а потом внимание привлекло нечто более шокирующее – револьвер, спрятанный в фуражке.

Лука ждал, когда мужчина что-нибудь крикнет, но он не обронил ни слова. Лишь поднял пистолет и позволил пулям всё сказать за него.

Раз.

Два.

Три.

Три выстрела. Намного сильнее, намного оглушительней, чем крики ура. Каждый выстрел достиг цели, груди Адольфа Гитлера.

Фюрер подавился словами и собственной кровью, обрушиваясь на пол – куда именно, стоящий вплотную к сцене Лука увидеть не мог. Взгляд его метнулся к стрелявшему. В глазах мужчины пылал огонь. Он не пытался сбежать. Своей неподвижностью стрелявший словно бы заставил двигаться всех остальных. Ни единая душа в тени Зала Народа не стояла на месте. Коричневорубашечники оглядывались по сторонам. Чёрные пятна униформ СС со взведёнными Люгерами прорывались к подножию сцены.

Пламя в глазах мужчины полыхало. Сильное, как пожар. Он снова поднял пистолет, поднёс его к своей голове.

Прозвучал четвёртый выстрел.

Площадь Величия терзали крики живых. Паника, страх, агония, волнение, слишком много волнения. Парни, которые столько часов смиренно стояли рядом с Лукой, сейчас кинулись кто куда, поддавшись стадному чувству и панике, грозя затоптать друг друга подбитыми металлом сапогами. Лука стоял на месте, подошвы прилипли к камням Площади Величия. Рот распахнулся, но крика не последовало.

С ним осталась только тишина.

ПОСЛЕ

Яэль видела всё иначе.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Она сидела перед телевизором Хенрики, грызла кончик карандаша и, забыв о высшей математике, смотрела, как Аарон-Клаус – друг, выживший; тот, кто ерошил Яэль волосы, подшучивал над ней, называя слишком умной, и помогал притворяться, будто она, обычная девчонка – делает невообразимое.

Хлоп.

Карандаш Яэль треснул при звуке четвёртого выстрела. Лунно-серый графит окутал язык. Вкус едкий, словно пепел.

Нет. Не он. Не надо ещё и его.

Она знала, что это случится. Смерть приходила всегда. А Аарон-Клаус жаждал встречи с ней – стоять лицом к лицу с фюрером, с револьвером в руке. Неужели только вчера они говорили о том, что нужно шагнуть вперёд, убить ублюдка, изменить мир?

Митинг развалился, как карандаш Яэль: крики, солдаты СС, мирные граждане, коричневорубашечники – всё слилось в одно. Канал «Рейхссендера» потонул в хаосе, затуманился помехами.

Хенрика вошла в кабинет, поморщившись при виде экрана: «Что не так? Он сломался?»

Светлая кудряшка упала женщине на лоб, когда она наклонилась к телевизору, поворачивая ручку питания. От помех к тишине.

– Аарон-Клаус, – сейчас, когда Яэль произнесла это имя, оно прозвучало совсем иначе. Словно все его буквы были окаймлены свинцом. Такое ощущение вызывали все ушедшие имена, каждый раз, когда Яэль позволяла себе думать о них: бабушка, мама, Мириам. Тяжелые, тяжелейшие. У всех один вес – вес потери.

– Клаус, – поправила Хенрика. – Никто не должен слышать его настоящего имени. Его могут арестовать и вызвать на допрос.

Яэль уставилась на пустое стекло экрана телевизора. Сейчас в нём отражалась она сама: хрупкая девочка-подросток, светлые хвостики, глаза цвета лишайника – лицо, которое Яэль выбрала для себя так давно, когда Аарон-Клаус нашёл её у реки. С тех пор она ни разу его не изменила.

Но оно казалось чужим. Оно и было чужим (большую часть черт она украла с плаката, призывающего вступить в Союз немецких девушек). Яэль смотрела, как странная девушка в телевизоре открывает рот и говорит:

– Только что Аарон-Клаус выстрелил в фюрера. Только что Аарон-Клаус застрелился.

Нереальные слова. Истина в худшем её проявлении.

* * *

Яэль встала на колени посреди бетонной коробки кабинета. Экран телевизора по-прежнему был тёмным, мёртвым. У её колен была свеча, в руках – спичка, а в сердце – воспоминания.

Ты никогда не должна забывать мёртвых.

Так наказала ей Мириам после смерти матери. Старшая девочка вытянула несколько соломинок из матраса и переплела их, сделав мемориальную свечу. Без воска и без фитиля, но это было неважно. Им всё равно нечем было её зажечь.

На этот раз огонь найти удалось. Яэль провела спичкой по полу – красный реактив на её конце затрепетал, оживая. Оживая, оживая… что-то могло быть живым и гореть. Жар пламени танцевал на кончиках пальцев, когда Яэль подносила его к фитилю. Он поймал огонь. Удержал.

Религия – одна из множества вещей, что ей пришлось оставить в лагере. Мамина молитва об излечении, свеча Мириам, призрачные воспоминания о пасхе… лишь эти кусочки веры своего народа Яэль могла вспомнить. Она даже не знала слов каддиш, заупокойной молитвы. Аарон-Клаус, наверное, их знал. Он был единственным известным Яэль человеком, у которого были похожие числа, похожая кровь. Который мог знать, как попрощаться с самим собой…

Но как зажечь мемориальную свечу, Яэль знала. Она села, скрестив ноги, и смотрела, как пламя танцует в темноте. Маленький и простой огонёк, но он кое-что изменил.

ОН кое-что изменил.

Только эта мысль помогала Яэль чувствовать реальность. Среди слёз Хенрики и проклятий Райнигера. В непростительной тишине телевизора. Аарона-Клауса больше нет, но его смерть была значимой. Он сдержал своё обещание Яэль: шагнул вперёд, изменил всё, убил ублюдка.

И ради этого… ради этого нужно не сдаваться.

Разве нет?

Яэль прижала колени к груди и, пока неотрывно смотрела на пламя, пока слёзы на глазах размывали его огонь, она ответила себе «да».

Так должно быть.

* * *

Вопрос: Как долго может гореть свеча?

Ответ: Пока от неё ничего не останется.

Свеча Аарона-Клауса горела двадцать шесть часов. Пламя уже умирало – сжалось до болезненной голубой каёмки, – когда в штаб-квартиру ворвался Райнигер. Лидер Сопротивления с такой силой захлопнул дверь, что вызвал порыв ветра. Он пронёсся по подвалу пивной, облизывая края сложенных в стопки папок.

Огонёк свечи потух. Поднялся дым, призрачными щупальцами потянувшись к бумажным самолётикам, которые они с Аароном-Клаусом сделали вместе. Но видела это только Яэль. Все остальные – Хенрика и другие германские боевики – смотрели на генерала национал-социалистов, задержав дыхание, ожидая вердикта.

– Он жив, – сказал Райнигер. – Ублюдок выжил.

Никто не проронил ни слова. Яэль не отрывала глаз от дыма, следя, как он поднимается. Растворяется, пока не осталось даже лёгкой дымки. Она знала, что Райнигер говорит не об Аароне-Клаусе.

Когда новость о том, что фюрер жив, достигла общественности, телевидение тоже вернулось к жизни. Экранные пиксели мерцали ярче, чем обычно. Адольф Гитлер – «Рейхссендер» назвали это чудом – смог выжить после трёх пуль, выпущенных Аароном-Клаусом ему в грудь. Сорок девятое покушение на убийство.

Вопрос: Сколько раз один фюрер может выжить?

Вопрос: Сколько раз один недоубийца может умереть?

Ответ: Столько раз, сколько «Рейхссендер» решит повторить эту сцену.

Они показывали эти кадры снова и снова, и снова, и снова. Все четыре выстрела.

Мгновение увековечили.

Очередная смерть оказалась напрасной.

Часть II

Дикая земля

Глава 13

Ходьба пешком никогда не была любимым способом передвижения Луки Лёве. Медленно, с плохим соотношением затраченной энергии и фактически покрытого расстояния. Его мотоциклетные ботинки начали впиваться в пятки при каждом шаге. Лука был почти уверен, что если снимет их, то найдёт на ногах волдыри размером с Везувий, и с его же «взрывоопасностью».

Но шанса снять ботинки у него не было. Приземлился Лука не особо грациозно, в переплетение сосновых веток. Ему потребовалось в лучшем случае полчаса, чтобы избавиться от ремней парашюта и добраться до земли, не переломав ноги. К тому времени Яэль его уже искала. Это было похоже на игру в жмурки: темнота, крик, темнота, крик – и так до тех пор, пока фройляйн не вывалилась из леса с бледно-зелёным Феликсом на буксире.

– Идём, – сказала она, крепко сжимая свой вновь сложенный парашют. – Нельзя медлить, вдруг наше приземление кто-то заметил.

В возможности оказаться замеченным Лука начинал сомневаться. В этих местах не было ни единого признака существования других людей, не говоря о цивилизации. Они уже много часов брели по талым остаткам зимних сугробов, мимо сосновых стволов, пихтовых, рябиновых… бесконечных рядов деревьев.

По крайней мере, казалось, Яэль знает, куда идёт. После бального зала внешность она не изменяла – волосы всё такие же белые, глаза ядовито-голубые, – быстрые движения делали её ещё больше похожей на ртуть. Одновременно струящейся и смертоносной. Она вела их на юго-восток, в сторону тяжёлых рассветных облаков. Несколько раз они останавливались у ледяных ручьёв ради долгих, жгучих глотков воды. Яэль отломала пару ветвей у ближайшей сосны, ощипала с них иглы, словно перья с птицы, и вручила парням.

– Пожуйте, – сказала она. – Это поможет перетерпеть голод, пока не найдём место для привала.

Лука закинул сосновые иголки в рот: «Вкус как у Рождества».

Они всё шли и шли, а утро уже превратилось в день. Они перебирались с холмов на холмы, пока Луку не стало мутить не только от деревьев, но и от скользкой ледяной корки под ногами. Волдыри надувались под ботинками, пока один не лопнул, пропитывая ткань носка. Ключицу нещадно жгло – будто невидимый штандартенфюрер шёл рядом и бесконечно прижимал к коже сигарету.

Лука сейчас многое бы отдал за хорошую затяжку. Он был слишком шокирован, чтобы воспользоваться возможностью и насладиться сигаретой, которую впихнул ему Баш. Она вывалилась у него изо рта в считанные секунды – стремительно улетающий пепел и крошечное обуглившееся пятно на полу бального зала, которое штурмманн СС сразу же затоптал. Какая потеря…

К слову о желаниях: Лука не отказался бы и от своего Цюндаппа. Не то чтобы мотоцикл здесь особо пригодился. Где бы это здесь ни было…

– Кто-нибудь знает, где мы находимся? – спросил он.

Феликс пожал плечами. После прыжка с самолёта он не проронил ни слова. Парень уверенно шёл вперёд, хотя последний час Лука стал замечать, что шаг его замедляется.

Яэль посмотрела на них через плечо. Нос её определённо был в очень плохом состоянии; толстая красная линия на сломанной переносице точно соответствовала порезу от кольца на скуле. Остальная часть лица превратилась в отёкший кровавый синяк.

– Где-то на территории Московии, – ответила Яэль.

Территория Московии. Бывшие советские земли. Не удивительно, что здесь так чертовски холодно. Отец Луки много послевоенных лет рассказывал об этих местах – о морозных ночах в окопах и застывающем в баках горючем.

– Мы где-то посреди тайги, – продолжала Яэль, не прекращая путь, – судя по типу лесов и животным, их населяющим, держу пари, мы недалеко от Урала.

– От Урала? – лицо Феликса обострилось. – Но… мы же в нескольких днях езды до Германии.

– Пешком и того дольше.

– Разве не хорошо оказаться в нескольких днях пути от людей, которые хотят открутить нам головы? – поинтересовался Лука.

Но механик вновь погрузился в угрюмую тишину. Одеяло из самолёта распахнулось за его спиной подобно плащу, когда Феликс запнулся о корень. Он взмахнул здоровой рукой, пытаясь удержать равновесие. Правая ладонь была спрятана от чужих глаз, засунута под запятнанную кровью рубашку.

– Здесь нам гораздо лучше, – сообщил ему Лука. – Территории Московии. Бесконечные земли съедобных сосен и… каких там животных ты здесь заметила, фройляйн?

– Чуть раньше я увидела соболя. А вот это, – она кивнула на ближайший клочок снега, он был серым от грязи, придавленным в некоторых местах, – волчьи следы.

– ВОЛЧЬИ?

– Мы в лесу, – напомнила Яэль.

– И явно попахиваем, словно проклятая мясная лавка. – Лука окинул взглядом побитое лицо фройляйн, окровавленную рубашку Вольфа. Может, здесь им и не лучше… – Да мы просто ходячий деликатес.

Яэль шагнула прямо на снежный островок, её узкие следы придавили отпечатки волчьих лап: «Они, скорее всего, слишком боятся людей, чтобы показаться».

– А если нет? – спросил Лука.

– Нужно не прекращать двигаться. Найти хорошее место для привала до темноты, – заметила она.

И они продолжили идти. Пейзаж особо не менялся. Деревья, деревья, снег, волчьи следы (теперь, когда Яэль показала отпечатки лап, Лука видел их повсюду), деревья, деревья, замёрзший ручей, деревья… И, наконец, дорога! Когда Лука только её заметил, то решил, что это галлюцинации. Тропинка выглядела одичало, с грязными застывшими лужами и голыми ветками давно почивших сорняков. Но Яэль тоже её заметила. Девушка опустилась коленями в грязь, изучая путь.

– Она должна куда-то вести. – Лука встал у Яэль за спиной. (Но не слишком близко. Он видел рефлексы девушки в действии и искренне желал, чтобы солнечное сплетение/нос/его пах так и оставались нетронутыми). – Ведь так?

– Этого я и боюсь. – Яэль нахмурилась. – Мы снова на территории Рейха. Здесь стоит бояться не только волков.

Точно. Лука задумался: интересно, а плакаты с надписью «РАЗЫСКИВАЮТСЯ» уже успели напечатать? Наверное, они взяли фотографию Феликса из досье в Гонке Оси. Портрет Луки можно было взять со старых плакатов времён победы в гонке 1953 года, только замазать лозунг «Слава Победе!». Вместо фотографии Яэль он представил большой знак вопроса.

Они ходячий деликатес, головы, за которые назначена награда.

– Слушай, как бы мне ни нравились сосновые иглы, нам нужно найти нормальную еду, – сказал Лука. – Еду, лекарства, место для сна, и не попасться на обед волкам. Пойти по тропинке – неплохой шанс найти всё это.

Яэль кивнула, но хмуриться не перестала. Это выражение казалось поистине зловещим на её окровавленном лице: «Мы пойдём вдоль дороги. Не по ней. Если столкнёмся с кем-либо, мы даже сбежать не сможем, не то что дать отпор».

Ещё несколько часов они брели в тишине, слишком уставшие, слишком измученные, чтобы говорить. Шаг Феликса становился всё медленней и медленней, оборвавшись, в итоге, резким падением. Колени на земле, лицо и грудь распластаны на покрытом ледяной коркой и волчьими следами снегу. На улице подмораживало, но по лбу Феликса тёк пот, светлые волосы прилипли к лицу.

Он упал так ровно и лежал неподвижно, что Лука испугался, как бы парень не умер прямо здесь и сейчас. Но когда Яэль кинулась к механику, тот принялся лопотать, слабо отталкиваясь от земли здоровой рукой: «Нет. Н-надо идти. Я д-должен с-спасти…»

Его голос потонул в приступе кашля.

– У него лихорадка. – Яэль перевернула Феликса на спину, вытаскивая больную ладонь парня из-под рубахи. – В ранах началось заражение.

Она была права. Даже его целые пальцы опухли и покраснели, надувшись до размеров небольших сарделек. Сейчас, когда Лука подошёл ближе, он понял, откуда исходила вонь. От неё его пустой желудок чуть не вывернуло наизнанку.

Брат Адель не сможет больше сделать ни шага, а значит, и они тоже.

– Итак, привал будет здесь. – Лука осмотрелся. Лишь мрачные сосны, окружённые густым ковром опавших иголок. Не лучший выбор места, если нужно спрятаться от ледяных ветров, блуждающих среди деревьев. И ещё хуже, если не хочешь стать закуской для волков.

Яэль бросила парашют, который несла всё это время, и принялась распиливать один из его тросов о ближайший камень.

– Я пойду поставлю пару ловушек. Посмотрим, что из еды ещё удастся найти. Оставайся здесь и присматривай за Феликсом. Попытайся раздобыть огонь. Когда я вернусь, сделаем из парашюта палатку.

Луке потребовалось в общей сложности десять минут, чтобы собрать ветки для костра, следуя смутным инструкциям из былых дней в Гитлерюгенд: сначала бумага или хворост для розжига, потом маленькие ветки, большие дрова в самом конце, не забыть оставить пространство для воздуха. Его куртка до сих пор была влажной после купания во рве (прошли почти сутки, но кожа была упряма). Пока они шли, Лука этого почти не замечал, но когда к вечеру температура начала падать, он осознал, что нужно развести костёр. Сейчас же.

Лука схватил две палки и начал тереть их друг о друга.

Кожа Феликса пошла пятнами – покраснели и побледнела. Механик дрожал под тканью парашюта и одеялами, в которые Яэль его укутала. Его губы двигались, бормоча безумное: «Прыгнули слишком рано. Нужно идти. Нужно идти дальше. Фюрер убьёт… х-всех. Н-нет, не спасены».

Нереальный, лихорадочный бред.

– Гитлер мёртв. – Лука тёр палки так быстро, как только мог. Быстрее, быстрее, пока одна не сломалась. Где-то вдалеке, за стеной деревьев, в ответ хрустнула другая ветка. Звук заставил Луку подпрыгнуть.

Может, волки пришли пораньше?

Плевать на сигареты и мотоцикл. Верните ему пистолет!

– Не мёртв! – Голос Феликса из бредового лепета стал безумным криком. – Он не убиваем! Не может! Не умрёт!

По мнению Луки, это было слишком громко и немного безумно. Феликс с тем же успехом мог заорать, призывая всех хищников в округе: «Вкусное мясо! Хватит на всех!» Победоносный как раз раздумывал, как побыстрее его заткнуть, когда Феликс внезапно сорвался на шёпот:

– Он-на виновата. Весь этот… этот план.

– О чём ты?

– Фюрер не убиваем, – Феликс попытался сесть. К удивлению Луки, у него даже получилось подняться на пару десятков сантиметров. – Ты! Ты мудак!

– Знаю, – согласился Лука. – А ты бредишь. Теперь лёг и заткнулся.

Чудесным образом он подчинился. Лука не был уверен, то ли это Феликс внезапно решил побыть сговорчивым, то ли просто потерял сознание. Какой бы ни оказалась причина, он был рад, что парень больше не кричал «Эй, волки, сюда!»

Но хруст веток становился громче. Ближе. Лука бросил попытки зажечь огонь и выхватил из заготовки для костра палку покрупней. Если лесные звери решили ими поужинать, ни за что на свете он не сдастся без боя. Лука сжимал основание сосновой ветки и наблюдал за полосой деревьев. Что-то появилось – яркие глаза, приближающиеся к парням на пугающей скорости.

Яэль.

Только заметив её среди деревьев, Лука сообразил: он и не сомневался, что она вернётся. Ему даже в голову не пришло, что фройляйн, возможно, решила бросить их в заснеженной тайге.

Ха!

Яэль сразу же метнулась к Феликсу, снимая с него парашют. Она расстелила ткань на земле и принялась перекатывать туда механика.

– Помоги его перетащить, – попросила Яэль, ухватившись за один конец парашюта и потянув его вперёд. Она соорудила носилки! Умно. Впрочем, когда Лука взялся за другой конец и Феликс исчез в складках белой ткани, парашют стал больше напоминать ему мешок для трупа.

– Перенести его куда?

Когда фройляйн обернулась к Луке, волосы её были месивом из окровавленных прядей, лицо – и того хуже. Но улыбку он увидеть не ожидал – дикую, белозубую, озаряющую всё её лицо торжеством.

– Я нашла дом.

Глава 14

Яэль нашла не просто дом, а целую деревню. Серое скопление ветхих хижин, растянувшихся вдоль реки, слишком широкой, чтобы полностью застыть. Первый раз к деревне она подходила очень осторожно. Несколько минут пряталась в лесу за периметром поселения, осматривая местность на наличие жизни. Но в окнах не виднелось тёплого жёлтого света. Не крался из труб лёгкий дымок. Мужчины не размахивали топорами, заготавливая дрова. Жёны не звали их домой ужинать. Лишь текла река, тихий и ровный плеск.

Деревня была необитаемой. Судя по виду, уже много лет. У части хижин обвалились крыши, придавленные обильными снегопадами. В паре погребов, куда Яэль сунула нос, лежали банки с заготовками (нетронутые) и сетки с картошкой (пустые, их содержимое давно сгнило и разжижилось). Домик за домиком разворачивалась та же история: тарелки на столах, потёки воска, оставшиеся от свечей, стулья опрокинуты, двери выбиты. Прерванная жизнь.

Когда Яэль добралась до дальнего конца поселения, ей открылась правда, раскинувшаяся на дороге между домиками. Деревня была не просто необитаемой.

Она вымерла.

Кости жителей стали клубком, их обглодало время и растащило зверьё. Посчитать тела не представлялось возможным; скелеты были слишком старыми. Яэль могла сказать лишь одно: их очень много. Высокие и низкие, старые и молодые – все застрелены, чтобы освободить место для арийцев. Пороховая подпись захвата СС. Хенрика рассказывала похожие истории об ужасах в её родной стране – насилие, мародёрство, массовые казни. Целые города исчезли под натиском СС, забравших эти земли под Лебенсраум. Земли, которые они даже не использовали. Деревня была уничтожена и забыта. Тела оставили гнить вместе с картошкой.

Второй раз, вместе с Лукой и Феликсом на импровизированных носилках, Яэль заходила в деревню иначе. Девушка выбрала хижину в конце улицы, подальше от костей. Она была не самой большой, не самой обставленной, зато крыша была на месте, и сама хижина находилась в нескольких метрах от кромки леса.

Так, на всякий случай.

Яэль казалось, что она сейчас свалится от усталости, когда они наконец-то затащили Феликса в гостиную и разместили его (с парашютом и всем остальным) в углу. Но отдыхать было некогда. Температура падала, и им нужна была пища. Срочно.

В первую очередь костёр. Далее еда. А потом нужно обработать раны Феликса.

Выполнить две первых задачи оказалось довольно легко. Кто бы ни убил жителей деревни, они даже не потрудились тщательно обыскать все дома. В кухонных шкафчиках осталось полно посуды, в ящиках – длинных спичек и сальных свечей. Заготовленные дрова давно уже прогнили, так что Яэль вручила Луке топор и отправила его рубить соседние дома. Дерево с них было сухим и хорошо горело.

В качестве еды она отыскала в погребах несколько банок овощных заготовок. Они были съедобны, хотя Яэль не могла понять, какие это овощи. Но они с Лукой были так голодны, что без лишних комментариев прикончили содержимое своих банок. Яэль сходила за третьей банкой овощей для Феликса, в седьмом по счёту доме она отыскала запечатанную бутылку водки и только тогда вернулась к брату Адель.

Он лежал в углу без сознания. Дрожащий, поражённый жаром лихорадки.

Годы тренировок с Владом научили Яэль выживать в любых условиях. И хотя знания её в медицине были самыми базовыми (промыть раны, вправить кости, наложить швы), они недвусмысленно намекали, что с рукой Феликса всё плохо.

Осматривая сломанные пальцы в свете свечи, Яэль удивлялась, что в таком состоянии парень как-то смог расстегнуть наручники, что он вообще мог двигаться с этой болью. Пальцы были не просто сломаны. Белые кусочки костей прорвали кожу, застыли в сгустках крови. И в довершение ужасная вонь: раны начали подгнивать.

Яэль вскрыла бутылку водки и полила ей раны Феликса. Секундное спокойствие, и холодный жар алкоголя преодолел огонь лихорадки Феликса. Глаза его широко открылись, рука взметнулась в воздух вместе с криком.

В агонии были слышны слова: «АХ ТЫ, ДЬЯВОЛ!»

– Мне жаль, Феликс!

Очень, очень жаль. Яэль пыталась его успокоить, но парень словно оглох от боли. Раненой рукой он схватил бутылку водки и швырнул её на пол. Лука появился в дверях как раз вовремя, чтобы поднять не разбившуюся бутылку, не позволив вылиться всему алкоголю.

– Он так со всеми. Меня назвал мудаком. – Лука кивнул на смятый парашют, где извивался от боли брат Адель, разбрасываясь проклятиями. – Я не стал принимать на свой счёт.

А Яэль стала. Лука действительно был мудаком. (Большую часть времени). А она… возможно, не дьявол… но явно создание тьмы. Кровь, что была повсюду: на её руках, на парашюте, во снах – доказывала это.

– Подержи его.

На лице Феликса слёзы смешивались со слюной и потом. Яэль ни за что не сможет обработать его пальцы в одиночку.

– Ты не умрёшь, если попросишь вежливей, – Лука склонил голову набок.

Яэль была на грани слёз, слишком вымотана, чтобы спорить с ним.

– Лука. Пожалуйста.

Победоносный глотнул водки, протянул бутылку Яэль и сделал то, что она просила. В лучшие времена парни были равны по силе, но после всего, что случилось с Феликсом в Токио, Лука был вне конкуренции. Игнорируя крики «дьявол-дьявол-дьявол», он прижал Феликса к полу, достаточно крепко, чтобы Яэль могла обработать руку, вправить пальцы и наложить импровизированную шину. В какое-то мгновение Феликс потерял сознание.

Закончив, она посмотрела на брата Адель – такого маленького, не похожего на себя в неровном свете свечи – и не смогла избавиться от мысли, что всего этого недостаточно. Водкой Влад обрабатывал исключительно мелкие раны. Однако, дело не только в этом, парень потерял много крови – она была повсюду, но не внутри его бледного тела. Яэль искренне хотелось бы поделиться с ним своей, но медицинские возможности исчерпали себя, она уже сделала всё, что могла. Оставалось только ждать, надеяться, что ночь будет благосклонна, а водка сделает своё дело.

– Не умирай, – словно молитву прошептала она Феликсу.

Лука тяжело, вымученно вздохнул, падая на кучу одеял. Победоносный разложил куртку сушиться у зажжённой печи, а сам, словно лев, растянулся на одеялах. Гладко выбритые к Балу Победителя щёки теперь покрывала тень щетины. Кровь Феликса полосой рассекала ткань белой майки; ожёг, оставленный Башем, был точкой на конце алой линии – кровавый восклицательный знак. Несмотря на всё это, парень казался… спокойным. Будто последних дней и часов вообще не было. Будто они до сих пор были посреди пустыни, курили сигареты, делили на двоих одну фляжку и напряженные отношения Адель и Луки. Всё их прошлое и тайны…

Теперь напряжение стало иным. И всё же… Лука смотрел на неё так же пристально. Словно она загадка, которую нужно решить. Словно они до сих пор кружатся в танце, ритма которого Яэль не знает. Словно что-то между ними может вспыхнуть и рвануть в любое мгновение.

– Ты задолжала мне честный разговор, фрой… – Лука замолчал на полуслове, заменив его на имя, такое непривычное на губах. – Яэль.

Яэль. Вот кто она теперь. Яэль. Со своим прошлым, с собственными тайнами…

– Я… я даже не знаю, с чего начать, – сказала она ему.

– Всегда лучше начинать с начала, – заметил он.

Начало. Суровое гетто, грохочущий поезд, забор с колючей проволокой, чёрный дым над трубами. Первый, второй, третий волк…

Рука Яэль неосознанно скользнула в карман куртки, нашла крошечный кусочек дерева. Самая маленькая кукла. Бабушка из Барака № 7 вырезала для неё целый набор матрёшек, но сохранилась только эта. Другие – те, что Яэль оставила у Мириам (умной, милой, искренней Мириам) в ночь побега – канули в вечность, как и её настоящая семья.

Так давно, но так близко. Зияющее, разрушающее одиночество. Им Яэль поделиться не могла, так что она крепче сжала куколку и покачала головой: «Не с него».

Победоносный смог пожать лишь одним плечом: «Хорошо. Тогда с середины. Или с конца. Начни, откуда захочешь, главное, расскажи мне что-нибудь».

Середина. Шоколадный хворост. Высшая математика. Скорбь о четвёртом волке. Тренировки и пот с пятым. Попытки стать готовой, готовой, готовой для… конца. Он должен был настать на Балу Победителя. Этот момент должен был стать концом всего – смерть фюрера и падение его империи костей.

Что теперь? С чего начать?

Линия старта – та самая, на Олимпийском стадионе Германии, под дождём и прицелом тысяч глаз – казалась Яэль лучшей отправной точкой. Не её истории, но всё же. Это было даже несколько начал. Начало десятой Гонки Оси. Её жизни в качестве Адель. И их с Лукой истории.

– Я пользовалась… навыками, чтобы выдавать себя за Адель Вольф с самого старта гонки, – начала она.

– Навыками, – повторил Лука, выгнув бровь. – Имеешь в виду умение менять лица?

– Я зову это пластичностью кожи. – Она выбрала эти слова, когда только сбежала из лагеря смерти. Возможно, у доктора Гайера имелся другой термин для данного процесса.

– Ты с этим родилась?

– Нет. Мне… создали этот дар. – Неправильное слово. Создали подразумевает под собой заботливого творца, руководящего процессом, а не безумца с бесконечной чередой шприцов. – Не хочу об этом говорить.

Лука сердито кивнул. Свет от печи плясал на его лице.

– В любом случае, таково… было моё задание. Заменить Адель Вольф, выиграть Гонку Оси, прийти на Бал Победителя и убить Адольфа Гитлера прямо перед камерами. Ячейки Сопротивления есть во всех концах Рейха. Они много лет вербовали новых агентов, копили силы и планировали операции. Смерть фюрера должна была стать сигналом к восстанию.

Лука Лёве легко воспринял её слова, даже не изменился в лице. Яэль подивилась его спокойствию. Упрямая челюсть, расслабленные губы, одновременно уверенные и легкомысленные, такие же нечитаемые, как его поцелуи.

– Ты сказала «было», – Победоносный склонил голову набок. Его свободная рука поднялась к шее, ловя жетон-подвеску, проводя большим пальцем по гравировке: 3/крадш 1.411. – Что пошло не так?

Яэль сделала глубокий вдох и сказала: «Гитлер не умер».

По крайней мере, эта новость, казалось, шокировала парня. Он выпрямился. Жетон был отпущен и упал обратно на грудь.

– Что? Но ты его застрелила. Я видел, как он упал. Там… там же было тело. Мы находились с ним в одной чёртовой комнате!

– Я убила не того человека, – прошептала она. – Он был подобен мне. Выдавал себя за фюрера.

– Проклятье, – выругался Лука, глядя на огонь. – Не удивительно, что у этого мужчины девять жизней.

– Сорок девять… – Яэль поняла, что оговорилась. Сорок девятую жизнь забрал Аарон-Клаус. Её попытка носила другой номер. – Уже пятьдесят.

Челюсть Победоносного напряглась.

– Феликс знает. В лесу он всё бормотал, что Гитлер не мёртв. Я решил, это просто лихорадочный бред. Даже в голову не приходило, что такое может быть правдой.

Но это была правда. Слишком настоящая. Невозможная правда. Уже в пятидесятый раз.

– Знаешь, я же был там, в тот раз. В пятьдесят втором. На Ново-Германском митинге. Стоял прямо на Площади Величия, когда всё случилось, – Лука потянулся за бутылкой водки и сделал новый глоток. – Все были напуганы и расстроены, все кричали, а я… нет. Фюрера застрелили у меня на глазах, а я ничего не чувствовал. Может, это был шок… не знаю. Я мог лишь стоять на одном месте, пока все остальные в панике сходили с ума. Меня едва не затоптали насмерть.

Часть меня была там. Часть меня умерла в тот день. Яэль снова ощутила вкус графитной пыли во рту. Четвёртый волк и Лука Лёве – два фрагмента её жизни, которые никогда не должны были соприкоснуться – теперь странным образом сплелись. Яэль едва не закатала рукав прямо здесь и сейчас, едва не указала на бегущие линии волка Аарона-Клауса, не рассказала, не раскрыла Луке всю себя.

Но парень опять крутил в пальцах отцовский жетон, и Яэль задумалась: а проезжали ли войска Крадшутцен через эту самую деревню, позволяя мотоциклам отдохнуть, пока солдаты СС складывали кучу костей? Ей хотелось знать, представляет ли Лука, как тесно переплетено их прошлое и как оно вгрызается им обоим в глотки.

– Если Гитлер жив, что тогда будет? – спросил парень. – Твои друзья из Сопротивления вступили в бой?

– Понятия не имею. Тот факт, что Баш спокойно решил переправить нас обратно в Германию, означает, что он либо ещё не знает о путче, либо… – «Он уже окончен», хотела добавить она, но не смогла.

– Гитлер никогда не танцует, – вместо этого сказала Яэль. В день, когда она только получила задание, этот высказанный Владом факт показался таким незначительным. Райнигер, скорее всего, подумал так же. Но теперь Райнигер может быть мёртв. Райнигер, Хенрика, Каспер, скрытые под кнопками боевики, разбросанные по всей карте… всех их может уже не быть в живых. – Я должна была понять, что это не он. Я должна…

– Мы уже это проходили. Тогда, на «Кайтене». Ты сделала то, что сделала, Яэль. – Металлическая пластина поблескивала между его пальцами. Лука всё крутил её, цепочка затягивалась вокруг его горла. – Ты сделала то, что была должна.

Так ли это?

– Я убила не того человека. – Разве это она должна была сделать?

– Ты совершила ошибку, – сказал Лука. – Пара капель крови не сделает из тебя дьявола.

А сколько крови для этого понадобится?

– Ты когда-нибудь убивал? – спросила Яэль.

– Я даже не знаю… может быть, подстрелил коммуниста пару недель назад, – Победоносный замолчал на мгновение, закручивая цепочку жетона до конца. Надпись, напоминающая о победах и службе его отца, закружилась, когда Лука разжал пальцы. – Впрочем, несколько истинных дьяволов я знаю. И ты на них не похожа.

Он сказал это так, будто знал её. Яэль хотелось верить. Хотелось верить ему. Но в комнате было полно крови, гораздо больше пары капель: на майке Луки, на парашюте Феликса, на лице Яэль. Арийской и еврейской. Вся она была красной. Вся пролилась по её вине.

Яэль бегло посмотрела туда, где в стонах метался по парашюту Феликс. Она перехватила бутылку водки: «Нужно оставить её для ран Феликса».

– Может, хочешь и свои обработать? – Лука помрачнел, кивком указывая на её лицо. – Баш неплохо тебя приложил.

Это была правда. Яэль могла заглушить боль адреналином, пока пыталась выжить, но сейчас запал начал таять. Боль осела глубоко, переплелась с каждым словом и движением.

– Я ожидала худшего, – заметила она (и это тоже была правда). – Так и было бы. Если бы ты не отвлёк Баша.

– Что могу сказать? – Лука пожал плечами. – Я чертовски хотел эту сигарету.

Взгляд Яэль метнулся к сумеречно-фиолетовому следу синяка на скуле парня, переместился к блестящему ожогу на ключице: знаки верности, гораздо значимей, чем повязки со свастикой.

– Ты мог бы сказать штандартенфюреру, что не имеешь со мной ничего общего. Мог бы позволить ему и дальше меня избивать. Но ты не стал.

– Тебе стоило бросить меня в доках. Но ты не стала, – отозвался Победоносный. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Рана к ране. Синий к голубому. – Я хочу, чтобы между нами всё было честно.

Честно. Но между ними, в разрыве между телами, кружилось столько всего – жар печи, пылинки, поднятые лихорадочными метаниями Феликса, боль и победы, недоверие и поцелуи. Воспоминания, так много воспоминаний. Яэль + Лука смешивалось с прошлым Лука + Адель. Между ними повисла паутина чувств, такая клейкая, хрупкая, запутанная и прекрасная, как паучья сеть, посеребрённая утренней росой.

Столько всего, относящегося к таким разным людям… это было невозможно отследить. Что видел Лука, когда смотрел на неё, девушку в отблесках огня? К кому он тянулся, когда подавался вперёд в янтарном свете, касаясь пальцами контура её избитого лица?

По телу Яэль пробежали мурашки, и они не имели отношения к боли или одиночеству.

– Я не Адель, – сказала она тихо, но твёрдо. – Ты же знаешь это, да?

Вот так просто между ними оборвалось несколько нитей. Лука разорвал прикосновение – прочь, вниз, к бутылке водки.

– Это тоже хорошо, – сказал он, смачивая алкоголем уголок одеяла. – Иначе мы бы давно уже стали закуской для волков. Адель хорошая гонщица, но я сомневаюсь, что её навыки выживания в дикой природе сгодились бы для данной ситуации. Вот поэтому, – он держал смоченную ткань, пока не дождался согласного кивка Яэль, и только потом прижал к её лицу дезинфицирующее средство, – нам не нужно, чтобы раны загнили, и ты тоже свалилась в бреду. Только ты можешь помочь нам с Феликсом пережить это.

Алкоголь въедался в порезы и ушибы. Лечение через боль. Яэль сжала зубы и кинула беглый взгляд на Феликса. Всё ещё дышит. Нужно дышать.

– Но лес мы ещё не пережили.

Краем глаза она заметила, как лицо Луки Лёве разрезала улыбка: «А я-то думал, что единственный тут придумываю дурацкие шутки».

Несмотря на боль, на горящие огнём щёки, Яэль тоже улыбнулась.

* * *

Кошмар вернулся, давя на Яэль – кровавый, тягучий, удушающий. На этот раз он был хуже. Яэль знала, что спит, но смерть это не останавливало. Рядом стоял Феликс – с мрачным видом и кровью, капающей с руки, он смотрел, как она стреляла во всех, кого ненавидела, во всех, кого любила.

Адольф Гитлер (БАХ), мама (БАХ), Аарон-Клаус (БАХ), Цуда Кацуо (БАХ), бабушка (БАХ), Мириам (БАХ), снова Адольф Гитлер (БАХ).

Толпа народа, как и в прошлый раз, была здесь, но на этот раз молчала. Единственным звуком, прерывающим бесконечные выстрелы П-38, было навязчивое шипение Феликса: «дьявол-дьявол-дьявол-монстр-монстр».

Яэль проснулась с колотящимся сердцем, диким зверем бьющимся о рёбра. Огонь в печи еще горел, освещая комнату тусклым светом. Лука лежал, укутавшись в одеяла, с головой уйдя в собственные сны. Феликс лежал на парашюте, его грудная клетка вздымалась и опускалась, медленно, но ровно.

Слушая их дыхание, Яэль закатала левый рукав и посмотрела на пятерых волков. Насыщенно-чёрные, убегающие от затухающего света печи. Бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус. Её постоянная, её плата. Вся боль, которую Влад заставил её поймать и удержать. Всю жизнь Яэль притягивала призраков ближе и позволяла им быть её частью. Частью, которая никогда не меняется.

По крайней мере, так она думала раньше.

Её призраки – и живые, и мёртвые – становились мстительней. И с каждым их шёпотом в кошмаре (Ты оставила меня умирать! Монстр! Разве не этого ты хотела? Разве не этого? Не этого?) Яэль чувствовала, как что-то внутри меняется. Не только внешность, но и душа.

Кем она была?

Кто она сейчас?

Сколько крови необходимо, чтобы создать дьявола?

Сколько красного понадобится, чтобы всё изменить?

Будет ли мир когда-нибудь справедлив?

Вопросы – без ответов – кружились во тьме, когда Яэль опускала рукав, ощущая себя ещё более разбитой, чем раньше. Она снова завернулась в одеяла, сердце плакало в бьющемся пульсе. Свет, который только что воскресил волков, плясал на лице Луки. Парень спал, повернувшись в её сторону. Янтарные всполохи таяли на его потерявших маску чертах. Яэль лежала и смотрела, как свет омывает его веки, орлиный нос, губы.

Ты на них не похожа.

Лука произнёс эти слова, как и многие другие – с нахальной уверенностью. Яэль желала, чтобы он оказался прав. Но Лука не знал её.

Не так хорошо, как волки.

Глава 15

Феликс носил часы Мартина почти шесть лет. Куда бы он ни пошёл, карманные часы были рядом. Тиканье их шестерёнок доносилось через ткань любой одежды: его формы Гитлерюгенд, заляпанного машинным маслом комбинезона, гоночной куртки… Оно было его вторым сердцебиением.

Но теперь тиканье пропало. Его отсутствие разрывало грудь Феликса, пока он боролся, пытаясь вернуться в сознание. То падая, то вырываясь из лихорадочных кошмаров. Сны были странными. Целая жизнь из кусочков – вывернутых, расставленных в неправильном порядке. Поездка на мотоцикле в Гонке Оси от финиша к старту, кадры песчаной бури в обратном порядке. Рядом с ним ехала тряпичная кукла Адель (та самая, которая стояла на полке, собирая пыль). Жёлтые волосы из пряжи зацепились за колёса, отбрасывая Феликса дальше, дальше… Он приземлился в знакомом месте. Там, куда каждый год приходил второго мая. Под его коленями – по-весеннему яркая – пробивалась трава. Вдали виднелся могильный камень, его надпись, выбитые раны букв в граните: М, за ней А, за ней Р и снова А… Нет, секунду, что-то не так…

Буквы имени брата исчезали, менялись. Новое имя появилось на камне: А, потом Д, за ней Е, за ней Л и…

НЕТ! Феликс рывком проснулся. Кожа его горела в прохладном воздухе. Над ним были не пружины матраса и не голубое небо, а деревянные балки: старые, серые и рассохшиеся.

Сердце его трепетало, проверяя себя. Это всё правда? Я ещё жив? Боль – ползущая по сухожилиям в руку, а от них по всему телу в мозг – уверяла, что да.

Где-то снаружи рубили дрова. Звук был нерегулярным, стук-стук, раздающееся в неправильном ритме. Но правильного ритма не было. Теперь не было. Феликс потянулся к нагрудному карману, почувствовав там кусок металла. И в тот же момент вспомнил:

Он провалил задание.

В соответствии с планом Баша троица должна была приземлиться где-то в паутине маленьких городков рядом с Германией, достаточно близко, чтобы добраться до столицы за пару часов. Вместо этого они выпрыгнули из самолёта в тысячах километров от неё. Свалились на заснеженные, кишащие волками территории Московии, даже не в днях, а в неделях пути от штаб-квартиры Сопротивления.

Это всё реально? Часы лежали в кармане под ладонью Феликса: безжизненные. Моя семья ещё жива, ведь правда?

На этот вопрос было непросто найти ответ.

Стук, пауза, стук – продолжал топор вдалеке. Сердце Феликса билось так быстро, что казалось, у него даже внутренности вспотели. Может, удастся найти радио, телефон, что-нибудь, чтобы связаться с штандартенфюрером Башем и рассказать ему, что план ещё в действии.

Мозг Феликса посылал телу неуклюжие сигналы. Поднимайся. Вставай с кровати. Свяжись с Башем. Но парню хватило сил только на то, чтобы перевернуться на бок. Перед ним раскинулся пол хижины: пустые банки, смятые одеяла, крысиные экскременты, гниющее дерево. Не сложно было догадаться, что это место заброшено.

Здесь не было ни радио, ни телефона, а даже если бы и были, Феликс не смог бы до них добраться. Он даже не был уверен, что сможет правильно выговорить хотя бы пару слов, не говоря уже о связанной цепочке предложений, достаточной, чтобы молить о пощаде семьи. Лихорадка снова начала бушевать, сжигая ясные границы его разума…

– Феликс!

Белая вспышка залила его глаза. Не боль, волосы. Её волосы. Девушка опустилась на колени рядом с парашютом. Он увидел её руку, ощутил холодные, как снег, пальцы на лбу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. Прикосновение исчезло.

Как… он себя… чувствует? От абсурдности Феликс едва не рассмеялся. Его смешил не столько сам вопрос, сколько то, что его задала она. Её это волнует? Разве ей важно знать, что он полностью уничтожен, и она тому причина? Его семью, скорее всего, пытают до смерти, подвешивают на струны фортепиано в подвалах Гестапо, разрывают на кусочки, медленно отрезают им пальцы, уши, носы… из-за того, что эта девчонка украла лицо его сестры.

Новое лицо девушки было избито и выглядело ужасно. Сломанное, с чертами слишком идеальными, слишком яркими, чтобы быть настоящими. Феликс изо всех сил старался сфокусироваться на глазах, увидеть в них зло, хоть крупицу тьмы, которая сбалансировала бы этот искрящийся голубой цвет. Но видел он лишь девушку и её скорбь. Огромное и запутанное горе, давно прошедшая эмоция, собранная из сотен частиц…

Её это волнует?

Разве его заботит, что думает она?

«Нет», – решил Феликс. Он слишком много обо всём заботился. И посмотрите, куда это его привело.

– Я проверю твои раны, хорошо? Постарайся не двигаться. Ты потерял много крови прошлой ночью, не нужно проливать больше, – девушка принялась разматывать повязку. От увиденного, что бы ни было под повязкой, она резко втянула воздух, вокруг губ появились жёсткие морщинки. – Я пыталась вправить пальцы… но…

Некоторые вещи слишком поломаны, чтобы можно было их починить. Он сказал это ей в Токио, когда думал, что пытается спасти Адель от ошибок. Так он чувствовал себя сейчас, целиком, вплоть до пыли раздробленных костей. Слишком долго пришлось обходиться без подобающего медицинского вмешательства – штандартенфюрер, плеснув на руну антисептиком, отказался её замотать, сказав Феликсу, что, когда они приземлятся рядом с Германией, ей займутся уже в Сопротивлении.

«Нельзя, чтобы рана выглядела слишком чисто, – заявил штандартенфюрер. – Мы же не хотим вызвать у Заключённой 121358.Х подозрения».

Рана не была слишком чистой. В ней началось заражение.

А девушка ничего не подозревала. Она сожалела.

Она бормотала это слово – снова и снова, – пока поливала жгучей водкой его раны, пока перебинтовывала их, пока пыталась покормить его с ложки каким-то ужасным месивом из банки и прижимала грязный снег к горящему лбу Феликса. «Мне жаль, жаль. Мне так жаль», – повторяла она. Будто одно слово может стереть всё то, что она натворила. Вернуть всё на свои места.

Для этого понадобится гораздо больше одного слова.

Феликс крепко сжал зубы. Голова его плыла. Кошмары кишели на границе ясных мыслей, застилая всё – тёмные углы хижины, синяки на лице девушки, гниение в его собственном теле.

Далёкий топор продолжал стучать. Карманные часы под сердцем казались в десять раз тяжелее, завидуя каждому его вздоху. Взгляд девушки остановился на нём, когда она положила ему на лоб новую порцию льда. Как они до сих пор могут оставаться такими похожими на глаза Адель? Не тот оттенок, но тот же взгляд. От сестры к брату.

Феликс не мог этого вынести. Он зажмурился, позволяя темноте себя унести.

Глава 16

От этой деревни у Луки мороз бежал по коже. И дело было не в куче костей, а в тишине. В пустоте там, где должна быть жизнь. То же ощущение у него было, когда они проезжали города-скелеты Северной Африки и узкие, кишкообразные улочки Багдада. То же тревожное чувство он испытывал в детстве, когда замечал пристальный взгляд фюрера с портрета над камином: всевидящий и не видящий ничего. Они провели в деревне-призраке два дня, ожидая, что лихорадка Феликса отступит. Но она не успокоилась. Парень больше не разбрасывался оскорблениями в безумном бреду, но кожа его по-прежнему горела огнём. Пот тёк, как вода из крана, пропитывая форму Гитлерюгенд, но вентиля, который отключил бы воду, у них не было. Яэль от парня почти не отходила. Лука в это время колол дрова, пытался в реке оттереть кровавые пятна с их одежды и обшаривал остальные дома в поисках чего-нибудь полезного. Трофеи? Дюжина баночек консервированных овощей, превратившихся в безвкусное месиво, три бутылки спиртного такого крепкого, что один запах мог ослепить, и одинокий охотничий нож. Он не нашёл ни единой сигареты.

Ночи были такими же тихими, как и дни. Наверное, стоило больше волноваться из-за кромешной темноты вокруг, но Лука обнаружил, что наслаждается вечерами у огня. Было тепло, была еда и была она.

Разговоры с Адель никогда не были лёгкими. Лука сравнивал их со спаррингами – умные слова, резкие замечания, оскорбления, замаскированные под нежность. Он всегда, всегда оставался при оружии. Всегда подыскивал лучший из худших способов что-то сказать.

Но, как эффективно напомнила ему Яэль, она – не Адель. Лука поймал себя на мысли, что многое ей рассказывает. То, что важно для него, о значимости чего он даже не знал, пока слова не сорвались с губ.

Фюрера застрелили у меня на глазах, а я ничего не чувствовал.

Он никогда и никому этого не рассказывал.

Адель бы ударила его по руке (сильнее, чем стоило) и дразня (хотя на самом деле нет) назвала бы предателем. Отец посмотрел бы пустым взглядом и врезал ему раз в двадцать сильнее, чем фройляйн Вольф. Но Яэль выслушала. Не просто выслушала. Она поняла.

Лука испытывал… чувства… рядом с ней. Как тогда, на улицах Токио. Чувства, будто переведённые через копирку из дней с Адель. Он любил Адель-Адель. Он ненавидел Адель-Адель. Он ненавидел Яэль-Адель. Он любил Яэль-Адель. Но теперь Яэль была Яэль, самой собой, а его атрофированные чувства по-прежнему были на шаг позади. Вызывали проклятую головную боль.

Было заманчиво свалить всё на водку. Но Лука не столько выпил и сейчас, бредя по морозному полуденному лесу, чтобы проверить силки из парашютных тросов, поставленные Яэль, он был совершенно трезв. Первые две ловушки оказались пусты. До третьей уже добрались волки – там нашлись лишь останки кровавого пиршества. В четвёртый силок попался соболь. Животное безумно заметалось при звуке его шагов, гладкая шёрстка блестела под холодными лучами солнца.

Лука достал из кармана куртки охотничий нож. Понадобился всего один быстрый удар, чтобы животное перестало извиваться. Мех соболя идеально смешивался с ковром из сосновых игл. Чем дольше Лука смотрел на мёртвое тельце, тем отчётливей покалывало кожу, пока все волосы на руках не встали дыбом.

Тишина следовала за ним.

Она окутала весь лес. Птицы замолкли, понял вдруг Лука, поднимая пойманную тушку. Он мог слышать хруст каждой травинки под ногами, пока шёл к пятой ловушке.

Когда Лука услышал шум двигателя, он замер, пытаясь сопоставить километры глуши вокруг с новым звуком. Грузовик… люди…

Мёртвый соболь ударил Луку по плечу, когда тот рванулся вперёд, чтобы глянуть поближе, осмотрительно спрятавшись за завесой деревьев. Он мгновенно узнал грузовик: ЗИС-5. Такой же они украли у советских партизан во время Гонки Оси.

Первый из многих. Целая колонна грузовиков громыхала по дороге.

Когда он был помладше, Лука часто представлял советскую армию. Он убил целые толпы комми своим воображаемым пистолетом, крича бах и пиу, крутя педали ржавого велосипеда Франца. Перевес всегда был на стороне противника, а не Луки и Франца – сотни на одного, – но мальчикам удавалось одержать победу. Они сражались и стреляли в этой бескровной войне и никогда ничего не боялись.

Страх во всём великолепии пришёл к Луке сейчас, когда он, согнувшись, прятался за деревьями и смотрел, как по дороге едут грузовик за грузовиком, грузовик за грузовиком. В их кузовах сидели советские солдаты, мужчины и женщины, двадцать в каждом грузовике. Все были одеты в форму. Вооружены. И направлялись в сторону деревни, где в небо поднималась тонкая струйка дыма.

Сколькие из них, думал Лука, в детстве представляли, как убивают воображаемых национал-социалистов? Сколькие сразу же выстрелят в дважды Победоносного и Феликса Вольфа, стоит только увидеть двух парней-германцев?

Лука не стал даже думать над ответами. Он сорвался с места и бежал всю дорогу до деревни.

– Гаси его! – выдохнул он, ворвавшись в двери хижины. – Гаси огонь!

Яэль сидела на коленях рядом с Феликсом, пригоршни снега таяли в её пальцах, каплями ложась на его лицо. Она нахмурилась: «Что случилось?»

Лука бросил соболя, выхватил снег из её ладоней, открыл печь и швырнул внутрь тающий комок. Он ничем не помог, лишь зашипел в пламени.

– Советские. Войска. Едут. По. Дороге.

Даже если Яэль удивилась или испугалась, виду она не показала.

– Как близко?

– Полкилометра от нас. – Уже меньше, если учесть, с какой скоростью они ехали.

– Наверное, они увидели дым, – сказала Яэль. – Они знают, что здесь кто-то есть. Уверен, что войска советские? Не Вермахт?

Лука кивнул: «Никакой свастики, и они едут на грузовиках ЗИС-5. Это советские солдаты. Не меньше сотни, все вооружены».

В углу застонал Феликс. Он бормотал что-то, метался и определённо не был готов бежать. Они в ловушке, как тот соболь.

– Ты дерёшься лучше, чем я. – Лука достал охотничий нож и предложил его Яэль. Лезвие повисло между ними: острое, маленькое, ещё влажное от крови соболя. Словно какая-то плохая шутка.

Яэль покачала головой: «Мне не нужно оружие».

Лицо девушки начало меняться. Лука уже в третий раз наблюдал за пластичностью её кожи, но от этого процесс не становился менее пугающим. Волосы Яэль укоротились и стали жёстче, с налётом седины. Пятьдесят лет жизни отпечатались на её коже. Глаза потемнели, как и несколько зубов. Неизменными остались только порез от кольца-печатки и синяки, оплетающие подживающий нос. И вот Яэль стояла перед ним старой, сгорбленной, беспомощной женщиной. Даже движения были старыми и скрипучими, когда она наклонилась, чтобы поднять с пола одно из одеял и накинуть его себе на плечи, пряча приметную военную одежду.

– Оставайся с Феликсом, – проинструктировала она. – Не издавайте ни звука. Не выходите из дома.

Глава 17

Только выйдя на свежий воздух, Яэль поняла, как сильно в доме воняло гнилью. Несмотря на то, что раны обрабатывали водкой, пальцы Феликса (и сопутствующая лихорадка) становились всё хуже. Эсэсовцы выбили всю жизнь из этих костей. Если Яэль в скором времени ничего не придумает, смерть и гниение разойдутся дальше.

Но сейчас бояться нужно было другой угрозы. Яэль слышала рёв моторов, когда шаркала вдоль хижины и поднимала топор, которым Лука рубил дрова для печи. Она принялась раскачиваться, опуская его ржавое лезвие на деревянное полено. Замахивалась и рубила, стараясь не думать о руке Феликса, не думать, что будет потом, когда первый грузовик въедет в деревню.

Лука был прав – советские солдаты. Не Вермахт. Хорошо это или плохо ещё предстояло выяснить. Прошлый опыт знакомства с товарищем командиром Ветровым – советским офицером, который похитил участников Гонки Оси на трассе между Багдадом и Нью-Дели – был в лучшем случае сомнительным. А партизаны, которые часто совершали набеги на Урал, были печально известны своей беспощадностью, когда дело касалось национал-социалистов. Если они обнаружат в хижине Луку и Феликса…

Яэль в последний раз махнула топором и положила его на землю, на всякий случай проверяя, хорошо ли одеяло закрывает одежду. Первый грузовик остановился. За ним следующий, и следующий, и следующий…

«Это не партизанские отряды, – подумала Яэль, когда пятая машина заехала в деревню. – Это армия».

Из грузовика выпрыгнул мужчина с отличительными знаками командира на одежде. Он был моложе Ветрова, с пышными волосами и глазами, которые почти не видели кровопролития. Это не помешало ему подозрительно уставиться на Яэль с топором.

– Добрый день, – поприветствовала она их по-русски. (Ещё один подарок от бабушки, слово за словом передаваемый ей холодными ночами в Бараке № 7. Позже вытесанный Владом до идеального произношения и предложений. В этот момент Яэль была благодарна за это обоим своим волкам).

Звук родного языка из уст старухи успокоил офицера. Рука соскользнула с кобуры. Он окинул взглядом ветхий ряд домиков, замечая обвалившиеся крыши и провисающие оконные рамы.

– Вы здесь совсем одна, бабушка?

– Да, – Яэль кивнула. – Уже много лет. Национал-социалисты убили мою семью и соседей, пока я пряталась в погребе. А потом они ушли и забыли о нас.

Советский командир всё смотрел на дорогу. Заметил ли он призрачные, но слишком крупные следы Луки по краю домов? Думал ли о глубине её морщин и суровых условиях этой глуши?

Руки Яэль сжались на рукояти топора.

Взгляд офицера вернулся к ней. Яэль сразу почувствовала и военные сапоги, и кожаную куртку под одеялом. Один порыв ветра, и её ложь будет раскрыта.

– Что случилось с вашим лицом? – спросил он.

С моим лицом? Ох, точно, лицо. Со всеми волнениями из-за ран Феликса Яэль почти забыла о своих. Зеркал здесь не было, и девушка даже не представляла, сильно ли кулак штандартенфюрера подпортил её черты.

– Шаги мои уже не так тверды, как раньше, – ответила она. – Я упала.

Рот офицера недовольно скривился. За его спиной солдаты начали вылезать из грузовиков, потягиваясь и разминая ноги.

– У нас есть медик, – сказал командир. – Пусть он осмотрит ваше лицо.

«НЕ ДАЙ ИМ ПОДОЙТИ БЛИЖЕ»

Но они уже подошли. Тот факт, что отпечатки сапог солдат скрыли следы Луки, был малым утешением, когда они подбирались всё ближе к дымящей хижине, её тусклым окнам и двум таким заметным арийцам.

– Нет, нет, – Яэль покачала головой, плотнее запахивая одеяло. – Спасибо, товарищ. Но мне не нужна помощь. Я привыкла жить одна. Мне это нравится.

Помолчав, офицер кивнул:

– Простите, бабушка. Понимаю, должно быть, наш приезд стал для вас неожиданностью. Мы с товарищами провели на ногах много дней и нам нужна небольшая передышка. Мы разобьём лагерь лишь на ночь и уедем с рассветом. Уверяю, мои солдаты вам не помешают.

– Спасибо, товарищ командир. – Яэль – поражённая дерзостью собственной лжи и лёгкостью, с которой молодой офицер её принял – прислонила топор к стене хижины.

В этот самый момент Феликс Вольф решил закричать.

Крик был лишён слов – мучительный, неоспоримый. Сердце Яэль замерло. Она сильно, так сильно пожалела, что отпустила рукоять топора, но попытка вновь схватить оружие ничем бы не помогла. Перед ней был целый отряд солдат, вооружённый до зубов. Небольшая группа двинулась к хижине, одним пинком выбивая дверь. Через пару секунд они вернулись с ругающимся Лукой. Воющего Феликса тоже вынесли на улицу, вместе с окровавленным парашютом.

Один из мужчин указал на форму Гитлерюгенд, в которую был одет Феликс: «Национал-социалисты, товарищ командир Пашков!»

– Не просто национал-социалисты, – сказал командир, устремив взгляд на парней. – Участники Гонки Оси. Те самые, которые сбежали из лап Ветрова. – Он повернулся к Яэль. – Какую странную компанию вы приютили, бабушка.

Ещё пара солдат схватила Яэль. Одеяло сползло с плеч, кулем упав рядом с сапогами.

«БОРИСЬ БЕГИ БЕГИ БЕГИ БЫСТРЕЕ УБИРАЙСЯ ОТСЮДА»

Она не кинулась бежать и не стала бороться. Мозг хватался за оправдания, которые помогли бы вытащить Феликса и Луку отсюда живыми.

– И какая странная на вас одежда. – Пашков уставился на Яэль, словно она была сказочным существом, которое исчезнет, если он моргнёт. – Ветров говорил, что среди гонщиков была девушка, меняющая лица. Она назвалась Волчицей. Ещё он говорил, что её русский был безупречен.

Десятки вариантов лжи всплывали в голове Яэль – я их не знаю; они не те, кто вы думаете; мы хотим попросить убежища в Новосибирске, – но ни один из них не был достаточно хорош.

Она сбросила внешность старухи, вновь приобретая привычные черты. Не лицо, данное Яэль по рождению, а самое простое: бледные волосы и кожа, глаза самого яркого голубого цвета. Сотня солдат видела это изменение – древняя старуха потеряла десятки лет, став молодой гибкой девушкой. И все они отреагировали одинаково: никак. Такая же реакция была у товарища командира Ветрова, когда она изменилась у него на глазах. Ни трепета, ни страха, ничего.

Все молчали, говорил только Лука. Бормотал что-то насчёт «грубых солдат», пока один из них не швырнул его на землю, рявкнув «ТИШИНА!» на языке, который Победоносный понять не мог.

– Молчи, Лука, – приказала ему Яэль.

Их взгляды встретились. Парень коротко кивнул.

С Феликсом ничего нельзя было поделать. Его крик затих, сменившись хныканьем. Больная рука свисала с парашюта. Стоящие рядом солдаты хмурились при виде окровавленной повязки шины, морщили носы от вони.

Яэль повернулась к командиру: «Мы вам не враги».

– Это не вам решать, – сказал Пашков и переключил внимание на солдат: – Уведите Лёве и больного обратно в тепло. Следите за меняющей лица, пока я не вернусь. Я пошлю радиограмму в Новосибирск. Им будет интересно узнать, кого мы нашли.

Глава 18

Прошла ночь. Загорелся и миновал рассвет, но отряд Пашкова не собирался двигаться дальше. Из окна дома-тюрьмы Яэль смотрела, как солдаты мылись в реке и чистили ружья. Дверь их старой хижины (где до сих пор были Лука и Феликс) вернули на петли, но даже с ней крики Феликса разносились по всей деревне. Только за утро медик отряда переступал порог хижины больше дюжины раз. Каждый раз в руках он что-то нес: рулоны марли, пузырьки с таблетками, фляжку с водой, заляпанную кровью форму Гитлерюгенд, которая отправилась прямиков в один из костров (вместе с парашютом). Яэль попыталась определить самочувствие парня по этим подсказкам, но задача оказалась невыполнимой.

Пока Яэль наблюдала за солдатами, у неё накопилось множество вопросов. Эти люди были готовы к войне. Части их обмундирования было не менее десятка лет. Пережитки первого нашествия Рейха. Хотя большая половина оружия была новой, прямо с завода. Яэль заметила у многих на плечах винтовки «Арисака». Тип 30 и 38: названия хоть и старые, но на вид они были новыми.

Что советские солдаты делают здесь с кучей новых-старых японских винтовок?

Что советские солдаты вообще здесь делают?

Товарищ командир Пашков отказался поговорить с Яэль, вернувшись с сеанса радиосвязи. Единственные слова были обращены его людям: «Держите Волчицу под постоянным наблюдением. Мы не можем позволить ей поменяться с нами лицами».

Троица вооружённых охранников сопроводила Яэль в один из неплохо сохранившихся домов. Они сидели и наблюдали за ней. Не опускали пальцев с курка. Не разговаривали.

Чего они ждали?

Они точно чего-то ждали. Охранники выказывали признаки беспокойства: ёрзали, бросали на дверь нервные взгляды. На улице Пашков мерил шагами тропинку между хижинами, бродил от вереницы припаркованных ЗИС-5 к костям и обратно. Через каждые несколько шагов он поднимал голову к пасмурным небесам. Словно молился.

В полдень небеса дали ответ. В серых тучах прогудели двигатели самолёта, он пролетел над деревней раз, два, три, а потом сделал последний круг и скрылся на горизонте. Товарищ командир Пашков остановился, взгляд его обратился к лесу.

Оказалось, мужчина ждал не чего-то, а кого-то. Из-за деревьев вышла женщина, одетая как советский капитан: шинель, фуражка, разноцветная коллекция медалей. Она не была старой, но и молодость её давно прошла. В её движениях была видна власть – чеканный шаг, расправленные плечи. Женщина небрежно поприветствовала Пашкова – обменялась кивками и перебросилась парой слов, – и он указал на хижину, в которой держали пленницу.

Яэль не могла не заметить, как сжались охранники, когда женщина вошла в комнату. Все трое неосознанно попятились.

– Вон, – приказала им женщина.

Один из солдат сглотнул: «Но товарищ командир Пашков сказал…»

– Оставьте нас, – оборвала она его. – Я не буду повторять дважды.

Шаркающей походкой охранники вышли за дверь, оставляя безоружную гостью с несвязанной Яэль. Ситуация складывалась в её пользу: броситься на неё, вырубить, изменить лицо, переодеться в одежду женщины и сбежать. Но то, что они сейчас были равны, лишь взволновало Яэль. У бесстрашия женщины должна быть причина.

– Ты Волчица?

– Да. – Не было смысла отрицать. Особенно, когда на кону их жизни, а её изменение видела сотня человек.

– Очень интересное имя. – Чем дольше женщина говорила, тем яснее становилось Яэль: русский – не её родной язык. Слова зарождались и обрывались в неровном ритме. – Как ты его получила?

Странный способ начать допрос. Яэль ожидала что-то похожее на Что ты здесь делаешь? или На кого ты работаешь?

На них было бы легче ответить.

Волчица. Русское название самки волка. Это было кодовое имя Яэль в Сопротивлении, но корни его уходят глубоко в прошлое. Ещё один подарок от бабушки, принесённый ей с дополнительными кусочками сухого хлеба. Волчица, звала её старая женщина. Девочка, которая была особенной. Девочка, которая могла изменить всё. Яростная, словно волк.

Яэль была не в силах обернуть эти воспоминания в слова. Она пыталась, но отыскала только семь: «Одна подруга звала меня так. Очень давно».

– Твоя подруга говорила по-русски?

Яэль кивнула:

– Мы вместе жили в лагере.

– В телевизоре тебя зовут по-разному. Заключённая 121358.Х. Яэль.

– У меня много имён.

– Это объясняет, почему тебя так сложно найти. Я искала тебя, Волчица, – акцент женщины внезапно сровнялся со словами; она перешла на немецкий. – Многие, многие годы.

Сердце Яэль ускоряло ритм – быстрее, быстрее, быстрее, – пока сама она уже не могла за ним угнаться. Женщина подошла так близко, что Яэль могла видеть крошечную кривизну её передних зубов, лёгкий пушок волос на мочках ушей, ранние серебристые пряди в тёмной косе. Ореховый – именно его отметил бы советский капитан в графе «цвет глаз», но и этого не хватило бы, чтобы описать золото – искристое и блестящее – в её глазах. На коже женщины не было шрамов, как у большинства солдат. Она пахла лилиями.

Когда капитан вытянула левую руку и закатала рукав формы, эти мелкие детали стали неважны. Зрение Яэль сузилось, стирая всё, кроме чисел на коже.

121048.Х.

Числа, такие же кривые и тёмные, какие были когда-то у Яэль.

Числа, которые она знала.

Числа, принадлежавшие Мириам.

Глава 19

Третий волк: Мириам

Часть 2

Весна 1945

Пропажу Яэль обнаружили на перекличке. Женщины Барака № 7 стояли ровными рядами, а охранники пересчитывали их худые немощные тела. Одна, две, три, четыре… пока звёзды на небе растворялись в утреннем свете. Снова и снова охранники пересчитывали их. Снова и снова результат был одним: кого-то не хватало.

Мириам и другие женщины стояли на перекличке уже три полных часа, когда вошёл доктор. Его халат был ослепительно-белым в утреннем свете. Лицо горело яростью, когда он тихо и торопливо разговаривал с охранниками. Мириам смотрела, как движутся его губы, пытаясь разобрать слова. Заметив её пристальное внимание, доктор напрягся, взгляд ожесточился под стёклами очков. Взгляд самой Мириам метнулся вниз, к деревянным башмакам, но было слишком поздно. Доктор Гайер уже шёл к ней.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Мириам почти ощущала запах ярости, исходящий от него, смешивающийся с ароматом плохого одеколона и утреннего кофе. Шнурки ботинок доктора были тонкими, как бечёвка, завязанными в сильной спешке.

– Сколько тебе лет?

– Ч-четырнадцать. – Мириам ненавидела дрожь в голосе, но превозмочь её не могла.

Доктор Гайер проглотил эту цифру, обдумал её.

Сердце Мириам упорхнуло – далеко-далеко – из груди.

– Встань там. – Он указал на охранников, которые ждали у забора, сжимая списки для переклички и ружья.

Ноги Мириам отяжелели, каждый шаг давался с трудом. Она сжала кулаки (ещё покрытые свежей грязью) и продолжала идти.

Сбежать из лагеря было практически невозможно, но такое случалось. Когда охранники обнаруживали, что кого-то не хватает, они заставляли заключённых часами стоять на месте, пока пропажа не найдётся. Если человека нигде не было, начинались казни. Заключённых выбирали случайно, показывали пример.

Те, кто оставался, всегда расплачивались за побег.

Мириам знала об этом, когда тайком пронесла жёлтое платье в оборках, свитер и туфли из сортировочной. Она знала об этом, когда советовала Яэль изменить лицо и обманом выбраться за ворота. Знала об этом, когда утром встала с соломенного матраса и перепрятала матрёшек в безопасное место.

Скоро я умру. Мириам знала и принимала это.

Но это не означало, что она была готова.

Доктор Гайер ходил между рядов, срывая девочек, словно маргаритки, выдёргивая их из линии приказом и взмахом руки. Быстрей, быстрей. Все девочки были юны. Безгрудые и несформированные. Глаза огромные от страха. Когда доктор закончил, перед жителями Барака № 7 стояло десять девочек.

Мы все умрём. Мириам посмотрела на ружья охранников, небрежно висящие на плече, и задумалась, какое выпустит пулю в неё.

Но когда доктор Гайер вернулся к охране, он сказал лишь: «Отведите девочек в медицинский блок и поместите в первую камеру наблюдения. Остальных из барака отправьте мыться. У них вши».

– Да, доктор Гайер, – кивнул ближайший охранник. – Что насчёт пропавшей заключённой?

– О ней не беспокойтесь. Я сам доложу обо всём начальнику лагеря Фогту.

* * *

Каждый день доктор Гайер колол Мириам и других девочек своими иглами. Он держал всех десятерых взаперти в медицинском блоке. Делал заметки об их прогрессе; неразборчивые абзацы стали длиннее, когда кожа их начала слезать, а волосы бледнеть. Каждый сеанс заканчивался одним и тем же вопросом: «Ты можешь измениться?»

Иногда его задавали в форме приказа: «Меняйся, мерзавка!» Иногда просьбой: «Пожалуйста, изменись. Этим ты очень порадуешь старого человека». Несколько раз это была угроза: «Если не сможешь измениться, я отправлю тебя в печь!» Очень редко доктор пытался договориться: «Изменись, и я буду давать тебе дополнительные пайки».

Каждый день он делал укол. Каждый день задавал вопрос.

Никто из девочек не мог измениться, как хотел того доктор Гайер. Так, как Мириам видела у Яэль. Они день за днём сидели в камере наблюдения, обдирая куски слезающей кожи, рассказывая истории о прошлом, чтобы скоротать время.

А потом пришёл жар.

В первый месяц заболело шестеро. Только двое остались в камере наблюдения, остальных забрали, безжизненные пятки скользнули по полу. Доктор не выглядел особо расстроенным, когда нашёл их тела. Вместо этого он сделал заметки о том, как выцвели тела девочек посмертно. Альбиносовые кожа и волосы, глаза лишены цвета – та же бледность, которая окутала Яэль после её болезни.

Пара, пережившая лихорадку, носила те же оттенки. Снежно-белый, яично-белый, сливочно-белый. В их поведении появились странности. Одна девочка говорила только стихами. Другая начала по волоску выдёргивать у себя волосы. «Я не хочу их, не хочу их», – повторяла она. Это доктор Гайер тоже записывал.

Первая девочка умерла через два дня. Единственная выжившая с каждым днём всё больше сходила с ума. Выдирала волосы, срывала кожу, часами смотрела в одну точку на заплесневелом потолке. Игнорировала все угрозы, приказы, просьбы, предложения «Измениться, просто измениться!» Кожа её головы была наполовину содрана, избавлена от волос, когда девочку увезли в операционную, где в углах поблескивали скальпели.

Она так и не вернулась.

На Мириам лихорадка накатила подобно волне. Только что она ровно стояла на ногах. А в следующее мгновение слабость толкнула вниз, щекой на грязный пол. Последняя её мысль перед болезнью? Скоро я умру.

Но она не умерла. Когда Мириам очнулась, её кожа стала такой же, как у остальных. Лишённой всех оттенков. Мириам не выражалась стихами, не жаждала выдрать все свои кудряшки. (Один волосок она всё же выдрала, просто чтобы посмотреть цвет: костяной белый). Она ощущала себя прежней.

Но могла меняться. Это осознанный процесс, поняла Мириам. Как разговор и ходьба. Приобретённый, но контролируемый.

Когда доктор Гайер сообразил, что Мириам выжила после болезни и не потеряла рассудок, он выделил ей отдельную комнату (без скальпелей), подкупал её едой и тёплой одеждой. Он наблюдал, как она изменяет свои черты вновь и вновь, делая бесконечные заметки: «Чернила татуировки остаются неизменны в эпидермисе носителя. Возможно, потому, что они инородный объект? Остальные шрамы, родинки и веснушки исчезают по желанию носителя. Структура костей и мышечная масса также могут быть изменены». Вместе с фактами он получал кровь – собирал рубиновую жизнь в пробирки, откладывал её для дальнейшего изучения.

Вопрос был только в том, как долго доктор будет копить записи и пробирки. Мириам знала: это только вопрос времени, когда ему понадобится больше, чем просто кровь. Лёгкое, мозг, сердце… Хотя Мириам могла меняться, она, в конечном счёте, была расходным материалом. Ещё одна девочка из Барака № 7 смогла пережить лихорадку в здравом уме, и доктор Гайер набирал новых подопытных: детей, только сошедших с поезда, с полными головами волос и в одежде из внешнего мира. Через каждые несколько дней новые группы проводили мимо окна Мириам, выстраивали в линию у белых стен коридора и требовали смотреть в камеру. Затем их юные лица были увековечены, захвачены в качестве контрольной точки перед тем, как доктор Гайер начинал тестировать на них новые, улучшенные смеси.

Изменение, вызванное реагентами, не заставит себя долго ждать. Мириам знала, когда это произойдёт, её время сочтено.

Я не умру. Таково было обещание Мириам самой себе. У смерти и так было немало шансов её заполучить. Пока доктор изучал девочку, она проводила собственные исследования, наблюдая за медсестрой, вытирающей скальпели и наполняющей шприцы. Мысленно она делала короткие заметки насчёт внешности и поведения женщины:

Зелёные глаза, милые, но отсутствующие. Слабый голос, так не сочетающийся с её полной фигурой. Привычка поджимать губы и кивать в ответ на любые слова доктора Гайера.

Мириам сохраняла всё на потом.

Именно эта медсестра проверяла её самочувствие и подготавливала к инъекциям. Именно эта медсестра приносила Мириам завтрак по утрам. Именно она обнаружила безжизненное тело Мириам на кровати – волосы молочно-белой волной разметались по простыням, остекленевшие глаза уставились в потолок.

– Проклятье! – Медсестра отперла дверь. – Только не ещё одна.

Когда она подошла к кровати, Мириам рывком вернулась к жизни. Она не была бойцом, но и медсестра тоже. Один толчок снёс женщину с ног, ударяя головой о пол, оставляя после себя безвольные конечности и несколько минут на действие.

Мириам украла одежду и внешность медсестры, забрала связку ключей и заперла дверь снаружи. Пошла. Вниз по коридору. Прочь из медицинского блока. Через ворота. Мимо пары солдат, которые улыбались и приветливо ей махали. Вдоль дороги.

Никто её не остановил. И она не останавливалась.

* * *

Хотя у Мириам было совершенное лицо (любое лицо), у неё не имелось официальных бумаг, а ещё оставались эти проклятые числа «в эпидермисе». Она двигалась на восток, чем дальше от центра Рейха, тем лучше. На новообразованных территориях Лебенсраума было не так уж много патрулей, проверяющих документы. Зато здесь жило немало бедствующих фермеров, которые нуждались в помощниках. Они платили ей копейки, но Мириам была рада работать за ночлег и горячую еду. Она никогда не оставалась в одном месте надолго. Раз в несколько недель девушка собирала сумку, меняла лицо и переезжала в другой город, восточнее. Всё дальше и дальше уходила она в глушь, где фермерские хозяйства становились меньше, а страх перед набегами советских партизан крепчал, как мороз.

Мириам было пятнадцать с половиной, когда она присоединилась к советским войскам. Поначалу они едва её не убили – ворвались на ферму с винтовками Мосина наперевес и ненавистью ко всему немецкому. Жена фермера рыдала, когда они заставляли её мужа встать на колени. Прицеливались.

Я не умру.

Мириам плохо знала русский, но знаний, полученных от старой женщины с соседней койки в Бараке № 7, хватило, чтобы выдавить: «Прекратите! Пожалуйста!»

Все взгляды обратились к ней: мародёров, фермера, его жены. Разум Мириам был пуст. Она не знала, что сказать, поэтому вместо слов просто изменилась. Партизане выругались и заорали от ужаса, но, в итоге, пощадили её. Фермеру и его жене повезло меньше. Вот так, в благоговейном страхе, Мириам покинула земли Рейха. Её спутники не были героями, и девушка знала, если бы не шок, они застрелили бы и её. Некоторые, казалось, до сих пор об этом задумывались, но командира отряда очаровала девчонка, и он взял её под своё крыло.

Мириам много месяцев путешествовала с партизанским отрядом. По приезду в их энергичную, возрождённую столицу – Новосибирск, она говорила по-русски заметно лучше. Мириам научилась стрелять из винтовки Мосина, не получая синяков от отдачи, и даже могла, не поморщившись, глотнуть водки.

Слухи о её способностях распространялись. Многоликая, так называли Мириам партизане. На их языке – человек со множеством лиц. Девушка стала легендой, даже мифом. В скором времени остатки советского правительства узнали о способностях Мириам. Они не заперли её в клетке, не изучали, как лабораторную крысу. Они предложили ей место в армии. Да, Мириам была юна, но умение менять лица и беглый немецкий сделали из неё идеального разведчика в пограничных рейдах на территории Московии. В советской армии она быстро росла в званиях.

Жизнь продолжалась. Она влюбилась, дважды. Сняла однокомнатную квартирку в центре Новосибирска. Спала Мириам мало, но если всё же спала, во снах ей каждый раз виделась маленькая девочка в жёлтом платье в тёмном лесу, и стая волков, следующая за ней по пятам. Яэль всегда убегала, всегда исчезала за деревьями, а когда Мириам пыталась отыскать её, вместо девочки она находила кучку костей, начисто обглоданных хищниками. Много ночных часов провела она, бродя по тихим, заснеженным улицам города. Каждую весну, накануне йорцайт,[9] она зажигала поминальную свечу об усопших.

Мириам часто думала о Яэль – желая, чтобы её кошмары не были правдой. Новосибирск наводняли беженцы, в его уголках теснились языки со всей Европы и Северной Африки. Мириам обнаружила, что в недолгие вспышки лета, когда девушки носили рубашки с коротким рукавом, она смотрит на их руки, выискивая номера потерянной подруги. Всё было безрезультатно, но Мириам не прекращала поисков.

После того, как товарищ командир Ветров со своим отрядом провалил похищение участников Гонки Оси, не потребовалось много времени, чтобы детали отчёта достигли Мириам. Задание, как заявлял Ветров, провалилась из-за девушки, похожей на Многоликую. Меняющая лица выдавала себя за Победоносную Адель Вольф и собиралась убить Адольфа Гитлера. Девушка назвалась Волчицей.

Волчица – одно из первых русских слов, которые выучила Мириам. Так старая женщина из Барака № 7 когда-то звала Яэль. Яэль, меняющую лица.

Мириам была не из тех, кто верит в совпадения. Она не удивилась, когда девушка, танцующая с Гитлером, выкрикнула своё имя и подняла пистолет. Я Яэль! Девочка, которую Мириам спасла; девочка, которую она потеряла (а потом теряла во снах снова, и снова, и снова) и отыскала за две с половиной секунды до того, как оборвался прямой эфир.

Мириам пыталась узнать дальнейшую судьбу Яэль. Но связные в Токио ничего не выяснили, а все силы войск Новосибирска были брошены на захват территорий Московии. Ни у кого не было времени на поиски пропавшей девчонки.

Когда через несколько дней был принят вызов от товарища командира Пашкова – в котором он говорил, что нашёл Волчицу посреди тайги, прячущуюся в гниющей деревушке в компании двух национал-социалистов, – Мириам сделала всё возможное, чтобы оказаться единственным допросчиком, отправленным из Новосибирска. (Это не вызвало затруднений. В армии почти не было свободных людей. И было логично, чтобы меняющую лица допрашивала именно Многоликая).

Так что она передала свои задания другому товарищу, села на самолёт и вылетела в военную зону. Короткий полёт стал гораздо дольше из-за сомнений. Как Яэль оказалась настолько западнее Токио? Как она сбежала из бального зала, полного охраны? Почему из всех возможных людей, она здесь именно с Лукой Лёве и Феликсом Вольфом? Что, если это ловушка? Мириам никогда от нервов не грызла ногти – и это было хорошо, потому что иначе от её ногтей к концу полёта, когда они приземлились недалеко от деревни, ничего бы не осталось. Она скрыла свои опасения от Пашкова, будучи как всегда суровой и решительной. (Какой бы высокий чин Мириам ни занимала теперь в армии, она так и не смогла забыть фермера и его жену. Оборвавшиеся мольбы о пощаде, размозженные мозги на полу фермерского дома. Те солдаты не были героями, и поэтому Мириам очаровала их: волосы с прожилками серебра священного страха, глаза цвета, который возможно увидеть только на осенних деревьях).

Пашков был не из тех людей, которых можно устрашить одной только внешностью, но Мириам собрала немало медалей на шинели и могла требовать его уважения. Три охранника хижины слышали достаточно мифов о Многоликой, чтобы узнать её военный образ и подчиниться приказам.

Тактика запугивания, сомнения, одиннадцать лет поисков в кошмарах и летних толпах – всё это потеряло значение, когда она зашла в хижину. Девушка уставилась на неё, и Мириам почувствовала, как что-то внутри неё щёлкнуло – конец вернулся к началу, круг замкнулся.

Мириам знала уже тогда. Знала с непоколебимой уверенностью.

Она нашла Яэль.

Глава 20

Яэль будто вырвало из тела, когда она увидела числа на руке девушки. Затянуло в давно прошедшее время, в другое место, куда суровей этого. Она почувствовала под коленями колючую солому матраса из Барака № 7. Услышала хриплые подбадривания Мириам: «Люди не выходят из этих ворот. Но ты сможешь. Ты особенная, Яэль. Ты сможешь выжить». Волнующий страх побега вновь промчался по её изменчивой коже.

Яэль была особенной. Она вышла из тех ворот, она выжила. Потому что Мириам так сказала. Для неё старшая девочка была мертва уже много лет – сохранившись лишь волком на руке, причиной, чтобы бороться. В доказательство этому имелась даже папка с досье в кабинете Хенрики: приказы о казнях в Бараке № 7 с печатью и подписью самого Ангела Смерти.

Но доказательство, которое предстало сейчас перед Яэль, было написано более долговечными чернилами.

121048.Х.

Третий волк был жив.

– Я здесь, Яэль. – Числа Мириам исчезли, когда она обвила руки вокруг Яэль – обнимая так же крепко и бережно, как одиннадцать лет назад. От такого знакомого ощущения Яэль расплакалась. И первый раз в жизни это были не слёзы потери.

Они несколько часов оставались в хижине. Обменивались историями из жизни. Мириам поведала об уколах, о побеге из лагеря, о жизни среди советских солдат. Яэль рассказала подруге всё: о четвёртом волке, пятом волке, Гонке Оси… и о том, что было после неё. К моменту, когда их истории сошлись в одной точке, уже наступила середина пасмурного дня.

– «Эксперимент 85»… Должно быть, доктор Гайер, усовершенствовал состав, – прошептала Мириам, когда Яэль замолчала. – СС используют меняющих лиц.

– А настоящий фюрер до сих пор жив, – добавила Яэль.

Молодая женщина кивнула:

– Гитлер выступил в эфире «Рейхссендера» всего через два часа после того, как ты застрелила его двойника на Балу Победителя… В «Разговоре с Канцелярией» он призывал всех к оружию. С тех пор этот выпуск постоянно повторяют. В мире едва ли найдётся хоть одна живая душа, которая его не видела.

– Путч генерала Райнигера… Чтобы план сработал, Гитлер должен быть мёртв…

А теперь весь Рейх знает об обратном. Второй Валькирии подрезали крылья, её полёт к свободе прерван. Годы подготовки, тайн и бесконечных смертей шли прахом, а всё потому, что Яэль убила не того человека.

Не успела она спросить о Германии (Есть новости? Хоть какие-нибудь?), как в дверях хижины появился командир Пашков: «Товарищ Многоликая?»

Мириам вскочила на ноги и повернулась к офицеру.

– Мы задержались, насколько было возможно, – продолжил он. – Только что получили приказ встретиться с подразделениями в Молотове.[10] Оттуда мы двинемся на Москву, пока Германия занята своими проблемами, – Пашков замолчал, будто бы только сейчас вспомнил, что с ними Яэль, и она умеет говорить по-русски. – Надеюсь, ваш допрос был плодотворным?

– Очень. – В присутствии Пашкова поведение Мириам ожесточилось. Яэль смотрела на старую подругу – прямая спина, взгляд, от которого мужчина весь сжимался – и не могла удержаться от мысли: не я одна изменилась.

Третий волк был жив; яростный, свирепый зверь.

– Мне нужно провести больше времени с пленниками. Волчица отправляется с нами. Мальчики тоже, – продолжила Мириам. – Пусть едут со мной.

Командир Пашков замер в дверях, он ещё несколько секунд смотрел в глаза Мириам, а потом сдался: «Если вы считаете, что это необходимо».

– Необходимо, – отозвалась она.

В прохладном весеннем воздухе повисло напряжение, и Яэль задумалась, о том, что могло бы случиться. Девушке альтернативы определённо не понравились.

– Выдвигаемся в десять. – Пашков вышел из хижины.

Мириам выглянула из-за двери на улицу, где солдаты складывали палатки. Пальцы её нашли кончик косы, принимаясь тянуть за чёрно-серебристые пряди.

– Нужно быть осторожными, – заметила она, голос был тих. – Если бы была только ты, без мальчиков…

– Феликс и Лука со мной, – сказала Яэль, тоже поднимаясь. – Они не должны пострадать.

– Почему тебя так волнует, что будет с ними? – Мириам нахмурилась.

Из-за кровавых снов и поломанных вещей. Потому что брат Адель не заслужил оказаться здесь, со сломанными пальцами в самой чаще леса. Потому что Яэль уже перечеркнула столько имён… (Цуда Кацуо. Неизвестный меняющий кожу). Потому что и Лука, и Феликс смогли что-то открыть в её душе. Пугающие чувства, которые одновременно заставляли Яэль быть и более чудовищной, и более человечной.

Но как сказать об этом? Как развязать узел, скрутившийся в груди? Разгладить его и выразить словами?

– Я задолжала кое-что самой себе, – сказала Яэль. – Я стольких потеряла, Мириам. Я оставила тебя умирать.

Рука подруги оставила в покое косу и коснулась предплечья Яэль: «Ты так думаешь?»

– Я так чувствую, – прошептала она. – Я чувствую это уже много лет.

Лицо, которое было у подруги теперь, сильно отличалось от того, что помнила Яэль, но грусть, отразившаяся на нём, точно принадлежала Мириам.

– Ты была всего лишь маленькой девочкой. Мы обе были детьми. Детьми, которым пришлось делать невозможные выборы.

Жизнь или смерть. Как же долго тянется этот выбор.

Знакома ли Яэль жизнь без него?

– Теперь я не девочка, – сказала она. Узел на сердце, казалось, стал только больше – тяжёлый от крови, чужой крови. – А убийца. Я много лет училась убивать, но от этого в мире стало только больше крови. – Несколько капель, и ещё, и ещё… – Я думала, что смогу остановить ненужные смерти, но…

– Яэль, – пальцы Мириам сжались. Её грусть превратилась в нечто более сильное. – Не вини себя. Столкнуться со злом таким великим, а тем более его остановить, – слишком для одного человека. Если бы ты не сбежала из лагеря, доктор Гайер ни за что не взял бы девочек из Барака № 7 для «Эксперимента 85». И тогда я бы никогда не выбралась оттуда живой. Если бы ты не застрелила меняющего лица в Токио, Сопротивление не начало бы действовать, и правление Гитлера не было бы прервано.

С такой стороны Яэль никогда об этом не думала. Она с лёгкостью проглотила слова подруги и поверила в них, ведь третий волк хорошо её знал.

– Ты дала мне шанс выжить, – продолжала Мириам. – Дала миру шанс освободиться. Здесь нечего стыдиться.

Нечего. Ведь правда?

– А теперь я должна дать шанс Феликсу и Луке, – заявила подруге Яэль. – Они под моей защитой.

– А ты – под моей, – уверила её Мириам. – Но пока что будет безопасней, если вы продолжите играть роль пленников. Командир Пашков не страдает от тайной любви к национал-социалистам. Как и его отряд. Многие из них беженцы из деревушек, подобных этой, или из завоёванных стран. Польша, Австрия, Латвия… Из-за Рейха они потеряли всё. Если господин Вольф и мальчик с немецких плакатов будут спокойно расхаживать среди них, ничем хорошим это не кончится.

Яэль поближе присмотрелась к проходящим мимо солдатам, внимательней прислушиваясь к их разговорам. Как и у Мириам, у многих были акценты, выдающие их родные языки со всех уголков мира. «А ещё, – заметила Яэль, – они слишком хорошо оснащены». Всё это не вязалось со знаниями о белом участке на карте Хенрики – сибирских пустошах, приютивших жалкие остатки советской армии. Месте без инфраструктуры, вернувшемуся к феодальной жизни.

– Командир Ветров говорил, что Новосибирск планирует вернуть Московские территории… но такого я не ожидала. – Яэль махнула рукой в сторону двери. – Разве Новосибирску хватит сил захватить Москву? Я думала, он слишком слаб.

– Так и было. Сталинский режим рушился ещё до Великой Победы Оси. Его правление было таким же кровавым, как у Гитлера, повсюду вспыхивало множество бунтов и восстаний, что и привело к его крушению. Когда Москва пала, в Советском Союзе воцарилась анархия… Беженцы не только со всей Европы и Африки, но и со Среднего Востока потоком хлынули через семидесятый меридиан, пытаясь сбежать с территорий Рейха. В Новосибирск нашли дорогу многие блестящие умы – учёные, музыканты, политики, художники, раввины. Город превратился в бурлящий котёл. Когда дела начали налаживаться, эти мужчины и женщины помогли создать новое правительство. Что же до вооружения… нам немного помогли.

– Японцы, – догадалась Яэль, вспоминая солдатские «Арисаки».

Мириам кивнула.

– Не официально. Ни в коем случае не официально. Великой восточноазиатской сфере взаимного процветания стало слишком неуютно от того, что Третий рейх стоит у них на пороге. Японцы знали, что Гитлер готовится к новым завоеваниям, поэтому они решили, что в их же интересах иметь государство-амортизатор. Они предложили нам ружья, боеприпасы, танки, артиллерию, сырьё… Многие выходцы из Советского Союза в правительстве Новосибирска не желали соглашаться на предложение, особенно принимая во внимание роль, которую Сфера взаимного процветания сыграла в войне, но соблазн создать армию был слишком велик. Мы держали ухо востро, прислушиваясь к новостям в Германии, и отвлекали Рейх пограничными набегами вдоль семидесятого меридиана, пока в Сибири собиралась новая армия. Мы уже мобилизовались, когда ты предупредила Ветрова о том, что должно случиться на Балу Победителя.

– Но Ветров… он сказал, что нас похитили, чтобы использовать в качестве политического рычага. Как разменную монету для возвращения территорий Московии. Зачем было тратить силы на это, когда у вас уже имелась полноценная армия? – размышляла Яэль вслух. – И зачем похищать японских гонщиков?

– В Новосибирске посчитали, что всеобщая любовь к участникам Гонки Оси окажет на Германию давление, достаточное для того, чтобы принять наши требования и вернуть территории без жертв. Японцы поддержали эту идею, в этом случае они могли правдоподобно отрицать собственное вмешательство, – пояснила Мириам.

Правдоподобно отрицать вмешательство. Это объясняло и тот факт, что модели «Арисак» были старинными, а сами они – новыми. Винтовки типа 30 и 38 кочевали по Азии и Европе со времён Русско-японской войны полвека назад. Если бы на них надавили, японцы могли бы выйти сухими из воды, заявив, что советская армия сохранила винтовки с прошлой войны.

Целая армия беженцев в советской форме и с японскими ружьями марширует в сторону Москвы. Знал ли об этом Райнигер? У него была связь с Новосибирском, но информация, которой они обменивались, оказалась слишком ограниченной. Ветров понятия не имел о деталях миссии Яэль. Они знали лишь то, что грядёт путч.

Добавление к уравнению полноценной неучтённой армии изменило его так же кардинально, как и не-смерть фюрера.

– Ваша армия достаточно сильна, чтобы, вернув, удержать Москву? – спросила Яэль.

– До настоящего времени всё было просто. – Мириам улыбнулась, но слова её были осторожны. – Эта часть Лебенсраума мало заселена… Большинство пограничных фермеров запуганы годами постоянных набегов, а военные аванпосты Рейхскомиссариата недостаточно оборудованы, чтобы выдержать подобный натиск. Чем дальше мы продвинемся на запад, тем больше это изменится, особенно когда мы окажемся рядом с Москвой. Возможно, мы слишком сильно полагались на то, что обещанный путч ослабит национал-социалистов. Пока мы точнее не узнаем, что происходит в центре Рейха, можно лишь догадываться об исходе.

– Из Германии нет никаких новостей? – спросила Яэль, пытаясь удержать в душе грозовое облако.

Райнигер и Хенрика ещё живы. Ещё борются. Они должны! Но нет способа узнать это наверняка. Попытка связаться с друзьями с помощью одной из полевых радиостанций Пашкова будет тщетной. Ей понадобятся «Энигма» и соответствующие роторы, чтобы сообщения, передаваемые в подвал пивной и обратно, имели смысл.

– Никаких, кроме выпуска «Разговора с Канцелярией». Мы не сомневаемся, что спасение Гитлера многое изменит. – Улыбка сошла с лица Мириам, сменившись решимостью. – Но пути назад уже нет. Теперь мы можем делать лишь одно.

– Что именно? – За тысячи километров от друзей, без возможности узнать, живы они или нет, Яэль была в смятении. Она сделала так много. Но недостаточно. Всё вокруг менялось, менялось, менялось, не поддаваясь контролю.

Но когда взгляд Мириам, горящий золотом и стремлением, встретился с её, Яэль начала верить, что всё возможно. Её третий волк жив! Армия уже в пути!

– Надеяться, – поведала Мириам. – Надеяться и сражаться.

Глава 21

Лихорадочные кошмары продолжали приходить – тёмные, как плесень, опутывающие своей паутиной. Феликсу снилось, что он стоит у люка в Иммельмане IV и сжимает тросы парашюта, чтобы в следующую секунду понять, что это всего лишь горчичные нитки обивки старого стула Мартина, которые распускаются всё больше и больше, чем сильнее Феликс их тянет. Стая собак вырывается из темноты и утаскивает его через люк в небо. Они воют, Феликс кричит.

Он падает! Падает! Ради Адель!

Внезапно парашют раскрывается, вздымаясь вокруг него, медленно скользя вниз. Он опускается у ног старухи, которая смотрит на Феликса так же, как когда-то его мать – глаза одновременно светятся любовью и страхом. Выражение человека, готового к потерям, боящегося их. Феликсу хочется сказать ей, что всё будет хорошо. Он вернется в Германию. Он всё починит.

Но затем морщины старухи начинают слезать – лицо скручивается, как плохо наклеенные обои, обнажая черты той девушки. Парашют вновь подхватывает Феликса, поднимает, уносит – белизна и кровь. На этот раз он падает у лап полузверя. Мех покрывает голову и уши мужчины; на руках острые серебряные когти. Воздух тяжёл от ужасной вони: гнилых яблок, из которых вытекли все соки. Нет, не яблок. Мяса…

Феликс понимает – внезапно, панически, – что ему нужно убираться отсюда. ЕМУ НУЖНО УБИРАТЬСЯ ОТСЮДА! Но везде руки, руки, они держат Феликса, пока серебряные когти подбираются ближе к его пальцам.

Кошмар потух, когда зверь приступил к трапезе.

* * *

Феликс знал, что не спит, из-за боли в пальцах. Было такое чувство, словно сапог Баша опускается на них снова и снова. Каблук, треск, поворот. Феликс решил, что боль – хорошее дело, признак исцеления. «Боль лечит, – всегда говорил папа о ссадинах, полученных на гоночной трассе. – В скором времени ты снова сядешь на мотоцикл!»

Время… сколько времени? Слишком поздно Феликс вспомнил, что часы Мартина сломались. Левая рука уже легла на грудь, выискивая механическое сердце, но вместо этого обнаружилось, что она исчезло! Кто-то снял с него форму Гитлерюгенд, заменив её чистой майкой.

– О, господин Вольф! – в поле зрения появилось лицо Луки. Волосы его падали на лоб, ухмылка терялась в отросшей бороде. Но Феликс знал, что ухмылка здесь, не взирая ни на что. Она – такая же неотъемлемая часть Победоносного, как его вонючая куртка. – Добро пожаловать в реальность.

Взгляд Феликса сфокусировался на потолке. Узловатые деревянные балки. Те же самые, что и раньше… Они никуда не делись, и, судя по отросшей бороде Луки, прошло уже слишком много времени. Баш ждал в Германии, его металлический каблук завис в воздухе… готовый забрать всех, кого Феликс любит.

– Г-где девчонка? – спросил он.

– Знаете, господин Вольф, вам в самом деле стоит поработать над запоминанием имён.

Запоминанием имён? И это говорит парень, который считает своим призванием переименовать всех вокруг самым изощрённым способом: Фройляйн Хамелеон? Мастер-ломастер?

С трудом верилось, что когда-то Феликс искренне восхищался Лукой Лёве. Когда свеженапечатанные плакаты 1953 года заполнили витрины магазинов и углы домов, Феликс с дикой завистью рассматривал их. А кто не будет завидовать самому молодому Победоносному в истории? Какой мальчишка Рейха из плоти и крови не захотел бы позировать для плакатов на новейшем Цюндаппе в блестящей чёрной куртке?

Теперь чувства стали иными. Были таковыми уже какое-то время. Истории Адель после гонки 1955 года оказались совсем не лестными (скорее, от них чесались кулаки), и Победоносный мало что сделал, чтобы доказать, что это всё неправда. В жизни Лука Лёве безоговорочно был самым невыносимым, напыщенным мудаком, которого он когда-либо встречал.

Как бы Феликс ни был раздражён, он понимал, что крики только усугубят ситуацию: «Отлично. Где…»

– Ты вообще знаешь её имя? – Лука поднял брови.

Феликс многое знал об этой девчонке. Она преступница. (Баш назвал её заключённой, и поводов спорить с офицером СС у Феликса не было. Хорошие люди не похищают людей, не лгут, не убивают…) С неё начался проект «Доппельгангер». Она сильна, достаточно сильна, чтобы вырубить Феликса в Императорском дворце, чтобы вытолкнуть его из летящего самолёта. Она казалась печальной, настолько, что её душа просто не могла вместить всю эту горечь; но в то же время она была очень, очень одарённой актрисой, так что, в итоге, Феликс не представлял, что ему известно об этой девушке на самом деле.

Однако имя её от него ускользнуло.

– А ты моё? – ответил вопросом на вопрос Феликс.

– Конечно, Фритц. Что же о Яэль… – Взгляд Луки метнулся к двери. – Я не уверен, где она. Как много ты помнишь?

– Я… я не знаю.

Вспомнить было не сложно. Проблематичней оказалось отделить реальность от кошмаров. Лихорадка смешала вместе две реальности. Эти буквы на могильных камнях – меняющиеся, перестраивающиеся, лгущие о смерти. Слезающее лицо старухи. Заляпанный кровью человек-медведь, впивающийся в плоть Феликса серебряными когтями.

Это было частью кошмаров. Должно быть.

– Мы выпрыгнули из самолёта, – начал Лука.

– Это я помню, – возмутился Феликс.

Лёве в ответ пожал плечами.

– Я так и подумал. Но история звучит более впечатляюще, если начать её с этого момента. В общем, мы выпрыгнули из самолёта, шли, пока ты не вывалил на нас весь лихорадочный бред…

– Это я тоже помню.

– Ты мне дашь рассказать эту грёбаную историю или нет?

Снова Феликсу захотелось на него наорать. Снова острая, как нож, боль пронзила сломанные пальцы. Всё – внутри и снаружи – болело так сильно, что спорить не было сил, поэтому Феликс принялся разглядывать потолок, пока Лука рассказывал свою версию событий.

– Мы играли в домик, я был дровосеком, рубил дерево для печи; тут ввалилась советская армия, и Яэль использовала свой ловкий трюк со сменой лиц, чтобы от них избавиться…

Трюк со сменой лиц. Именно. Девчонка умеет менять лица. Лицо старухи было реальным. А если так… С большим трудом Феликс поднял правую, перевязанную руку к лицу. То, что он увидел, было совершенно бессмысленно.

Последние два пальца исчезли, были отрезаны у самого основания. Но оба горели: раздробленные кости, сухожилия в огне. Феликс смотрел и смотрел. Он провёл левой рукой там, где раньше были пальцы. Рука ни с чем не столкнулась.

Лука всё говорил, но голос его звучал словно из-под воды.

Пальцев не было. Но они болели.

Болели.

Болели.

Это кошмар. Должно быть кошмаром.

Крик Феликса был достаточно громким, чтобы пробиться сквозь шок. Звук, полный боли, агонии его несуществующих травм. Дверь в хижину распахнулась, и на пороге появился мужчина с красным крестом на одежде. Только теперь, в полном сознании, Феликс увидел, что это никакой не человек-медведь, а просто медик в мохнатой шапке-ушанке. Медик оттеснил Луку, снимая колпачок с крошечного, исписанного кандзи шприца. Феликс ощутил холод, когда ему задрали майку. Потом был укол – и тепло.

Феликс никогда раньше не принимал морфий, но его действие он узнал мгновенно. Тепло тянуло живот, поднимая внутренности. Стон оборвался, сменившись дрожью. Медик проверил повязку и дал ему таблетку, а вместе с ней глоток воды из фляжки, чтобы избавиться от горечи.

– Где наша подруга? – услышал Феликс обращённый к медику вопрос Луки, когда мужчина уже собирался уходить. – Что вы сделали с Яэль?

От этих вопросов Феликсу снова захотелось кричать. Девчонка не была ему подругой, неважно, сколько печали или сожаления таилось в её взгляде. Пальцев больше не было – детали оказались на свалке, не подлежали ремонту. И Вольфов ждала та же судьба, если уже их не настигла. Всё это – боль, потеря, пустота – её вина. ЕЁ!

У медика не было ответов. Дверь хижины открылась и захлопнулась.

Неужели мудак хмурится? На лбу пролегла морщинка, которой Феликс раньше никогда не видел – сосредоточенность и напряжение в форме буквы V.

– Жаль твои пальцы, господин Вольф. Я видел рану. Если бы Яэль её не промывала, если бы советская армия не приехала именно сейчас, ты бы не задержался в этом мире. Стал бы пищей для ворон. Считай, что тебе повезло.

Повезло? Феликсу захотелось ударить этого сукиного сына, но стоило попытаться сжать кулак, и боль вернулась. Слишком сильная, слишком яркая, чтобы её успокоила свежая доза морфия. Феликса едва не вывернуло.

– Эй, полегче. – Морщинка на лбу Луки разгладилась. – Не надо размахивать кулаками.

Нет, Феликс уже не сможет ударить правый хук. Не сможет скрутить дроссель Цюндаппа и держать многие, многие инструменты, которые обычно использовал для ремонта.

– Я всё ещё их чувствую, – прошептал он.

Это не было вопросом, и Феликс совсем не ожидал ответа, но Лука всё же его предоставил: «Фантомные боли. Тело считает, что отсутствующая часть до сих пор с ним. Продлится какое-то время. У моего папы они были. Он потерял руку на войне, стал из-за этого тем ещё мерзавцем…»

Фантомные боли. Такая боль не лечит.

Дверь снова открылась, впуская в комнату рёв двигателей. Солдат приказал Луке подняться, вытолкнул Победоносного на улицу дулом винтовки. Ещё двое мужчин встали по обеим сторонам носилок Феликса (настоящих, понял он теперь, никаких больше окровавленных парашютов) и подняли его в воздух. Именно тогда морфин раскрыл небеса в его теле, с каждой секундой поднимая Феликса выше, выше, в безболезненную высь. Ту, которой ему не нужно было бояться.

Глава 22

В третий раз за две недели Луку захватывают враги и ведут куда-то под прицелом ружья, крича на незнакомом языке. Какая раздражающая тенденция, – думал Лука, пока солдат подгонял его вперёд, мимо пепелищ советских костров. Можно ли быть магнитом для смертельной опасности? Пока шёл по деревне, он вертел головой, пытаясь отыскать Яэль. Её яркие волосы было легко заметить (если она снова не сменила лицо), но вокруг не было ни намёка на фройляйн. Повсюду одни лишь солдаты, устремляющие в его сторону убийственные взгляды.

Ему нужна была Яэль. Не только в качестве переводчика (гораздо сложнее использовать свой дар убеждения, чтобы выбраться из проблем, когда никто не говорит по-немецки), но и для избавления от чувства неминуемой гибели. Став свидетелем кровавого буйства, в которое превратилась ампутация пальцев Феликса, Лука всю ночь не мог заснуть. Он следил за механиком, ворочающимся в наркотическом сне, и прислушивался, как хрипло смеялись по-русски охранники за дверью, в надежде, что в любое мгновение в комнату ворвётся Яэль с каким-нибудь нереальным планом побега.

Но этого не случилось. И теперь Луку гнали, словно лошадь на забой на фабрику костного клея, и оставалось лишь гадать, жива ли ещё его попутчица. Лука не особо хорошо мирился с тайнами.

Он замер на полушаге, поморщившись, когда штык кольнул спину.

– ГДЕ. МОЯ. ПОДРУГА? – поинтересовался он на немецком максимально громко и медленно.

– Давай, иди! – заорал на него солдат.

На этот раз Лука добавил жесты: «ПОДРУГА. ГДЕ. ПОЙДЁМ?»

– Дурак! – На этот раз укол был жёстче. Лука был почти уверен, что до крови.

Победоносный уже был почти готов продемонстрировать совсем другой жест – настолько повсеместный и грубый, что не требовал перевода, – когда мимо протащили носилки Феликса. Парень снова уснул, он был укутан одеялом и выглядел таким смертельно бледным, что Луке даже не понадобился третий тычок, чтобы следом за носильщиками забраться в пустой грузовик. (Кто-то же должен присмотреть за больным и убедиться, что советские солдаты не сожрут его. Или что там ещё комми делают с национал-социалистами?)

Появление Яэль застало его врасплох. Она была жива и двигалась с такой уверенностью, что Лука даже удивился, почему он вообще волновался, что Яэль может не выжить. Он не мог оторвать от неё взгляда – от льдисто-голубых глаз, спутанной паутины волос, чёрной кожи, обтягивающей всё тело, – пока Яэль залезала в грузовик. Видеть её было не просто облегчением.

– Они тебя не поранили? – спросил он. Это сложно было заметить из-за множества синяков, которыми Яэль уже успела обзавестись. (Хотя они начали постепенно сходить, становясь не такими фиолетовыми).

– Нет. А тебя?

Поясницу жгло от укола штыком, но эта боль не стоила того, чтобы о ней упоминать. Лука лишь бросил недовольный взгляд на двух охранников, сидящих в кузове грузовика.

– Не трогали. Они даже подлатали нашего Чудо-мальчика Вольфа.

– Пальцы удалось спасти?

Лука покачал головой. Яэль склонилась над носилками, устремив на механика взгляд полный таких эмоций, что у Луки сердце сжалось в груди.

Он… ревнует?

Только когда она прижала ладонь ко лбу Феликса – когда Лука увидел прикосновение кожи к коже и пожелал, чтобы оно предназначалось ему, – он осознал, что да, так и есть. Это было то же отвратительное чувство, которое впивалось когтями в самое сердце, пока он стоял за окнами бального зала и смотрел, как фройляйн танцует с фюрером. Когда Лука ещё думал, что она Адель. Когда он считал, что влюблён в неё…

Мучайся, мучайся, глупое сердечко.

– Жар спал, – Яэль убрала руку со лба. Глаза её поймали прищуренный взгляд Луки. – Что?

– Ничего, – Лука покачал головой. Проклятье, возьми себя в руки, Лёве. – Нет, ничего.

Ничего, совершенно ничего.

Подвеска грузовика прогнулась под весом шестого тела. Молодая женщина (слишком молодая, по мнению Луки, для косы цвета соли с перцем) протолкнулась мимо взведённых «Арисак» охранников. Её немецкий был столь же безупречен, как и советская форма.

– Я только что разговаривала с медиком. Нужно вкалывать ему дозу вот этого каждые двенадцать часов. Поможет перенести боль. – Она достала целую горсть шприц-тюбиков с морфием и положила их рядом с носилками. – Ещё он нашёл это в старой униформе Вольфа. – Она протянула Яэль потёртые серебряные часы. – Думаю, будет лучше, если их отдашь ему ты.

Боль на лице фройляйн уверяла Луку, что девушка считает иначе. Но она всё равно убрала их в карман. Рука её вернулась не пустой – в центре ладони лежал кусочек дерева. Размером он был не больше шашки для игры в «Штерн Халма», поношенный, старый, ничем не примечательный. Но когда Яэль показала его странной женщине, Лука ощутил, как межу ними что-то изменилось. Небывалую важность момента.

– Ты её хранила.

Рукава женщины были закатаны, и, когда она потянулась за деревяшкой, Лука заметил чернильный номер на внутренней поверхности руки. Её пальцы зависли над напоминанием, не прикасаясь. Кто-то вырезал его из дерева, грубая работа. В верхней половине виднелись два неглубоких колотых отверстия. Может, глаза?

– Всё это время?

Яэль кивнула в ответ.

– Я не сохранила остальных, – продолжила женщина. – Не смогла. После твоего побега…

Голос её затих. Лука начинал понимать, что в этой сцене ему не место. Женщина знала Яэль. Действительно знала. Их общая история была так сильна, что заполняла весь грузовик, выталкивая Луку за его пределы.

Когда парень прочистил горло, обе девушки очнулись от своих чар. Ладонь Яэль сжалась вокруг кусочка дерева. Советская женщина посмотрела на Луку – взгляд изучающий.

– Новая подруга? – спросил он.

– На самом деле, старая, – ответила незнакомка. Тон её не был ни капли дружелюбным. – Я товарищ Многоликая.

– Ещё раз?

– Многоликая.

– Мгно… – Лука сдался, спустя пару загубленных слогов. – Виноват. Мой язык не готов к таким словам. Придётся звать вас как-нибудь по-другому. А знаете что, раз вы старая подруга Яэль, разрешаю вам самой придумать себе кличку.

Женщина повернулась к Яэль, что-то быстро, дребезжащее говоря ей по-русски. Яэль кивнула, отвечая ей на таком же беглом русском. Луке казалось, где-то в середине он услышал своё имя.

Яэль же не из Советского Союза, правда? Лука так не думал, и всё же, откуда она знает их речь? И как она может быть старой подругой военной? Лука столько всего не понимал в этой фройляйн. Столько хотел бы понять…

Непереводимый диалог внезапно закончился. Незнакомка повернулась к Луке и сказала: «Зови меня Мириам».

Мириам. Имя, которое было столь же редким, как у Яэль, по одной простой причине. (И Лука вдруг понял, что причина эта одна и та же). Оно было еврейским.

И эта женщина, и Яэль были еврейками.

В свои семнадцать Лука многое слышал о евреях. Недолюди – так звал их преподаватель по расовой теории, ссылаясь на факты о размерах черепа и генеалогии. Враги арийской расы – в терминологии его отца; слова, выхваченные в одном из выпусков «Разговора с Канцелярией». В самые яростные вечера Курт Лёве говорил, что ещё они воры и дьяволы. Он размахивал целой рукой в воздухе, проклиная их и виня в потере второй, а нарисованные голубые глаза Адольфа Гитлера наблюдали с полки над камином.

Глаза Яэль были ещё голубее: они смотрели на Луку, а он на них. Он поймал взгляд Яэль, рассматривая её в новом свете. Она из евреев! Первая еврейка, с которой Лука столкнулся лицом к лицу, поговорил, узнал…

Так ли удивительно, что Яэль совершенно не соответствует оскорблениям, выплёвываемым отцом/учителем/фюрером? Что из всех душ, когда-либо встреченных Лукой, её была одной из самых ярких? Её храбрость заслуживала сотни Железных крестов, расплавленных и выкованных в нечто более чистое – в храбрость, не разъеденную жестокостью.

Нет, решил Лука. Пара капель крови – пролитой или текущей в венах – не делает из человека дьявола. Он должен верить, ведь если это не так, то кто тогда он сам?

Сын своего отца.

Лука хотел быть лучше/сильнее/больше этого.

– Мириам, – он повернулся к советской фройляйн и протянул ей руку. – Зовите меня Лука.

Мириам её не приняла. Взгляд женщины вспыхнул золотистыми искрами, пронзая насквозь. Вязкое ощущение прошлого всё ещё наводняло грузовик, не оставляя Луке места, чтобы просто быть.

Он уронил руку.

– Лука Лёве. Дважды Победоносный. Лицо Третьего рейха. – Из уст Мириам его титулы звучали, как преступления. – Я не знала, что ты член Сопротивления.

– Как и я, – признался Лука, и тут же об этом пожалел. Он почти видел, как стремительно ухудшается мнение Мириам о нем: Мудак. Виновен. Без шансов на оправдание.

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Я…

Почему он здесь? Последние дни Лука только и делал, что пытался выжить, и в итоге даже не задумывался о чём-то настолько простом. Он должен был вернуться в Германию, несколько раз выступить перед Залом Народа с тщательно подготовленной речью о достоинствах арийской расы: силе, выносливости, чести, чистоте крови. После этого он сидел бы на отвратном маленьком диванчике у себя в квартире и смотрел повторы собственного выступления по «Рейхссендеру», выкуривая сигареты целыми пачками. Весь сотканный из нервных движений и неспокойного сердца. Его телефон каждые пять минут разрывался бы от звонков прессы, почитателей и доброжелателей, но на другом конце провода ни за что не раздался бы голос Курта Лёве, говорящий: «Молодец, сын». Лука ненавидел бы чувство, которое вызывают в нём эти два несказанных слова. Он продолжал бы снова и снова слушать свою речь по телевизору, понимая: неважно, сколько сигарет он выкурит, он такая же тварь дрожащая, как и отец, как и все остальные. Хуже – Лука не просто тварь, он шут, пляшущий под пропагандистскую дудку Геббельса.

А что потом?

У Луки перед глазами развернулся сценарий всей его жизни. Получить должность в Канцелярии, возиться с бумажками, жениться на фройляйн, которая поставила себе жизненную цель заслужить Почётный крест немецкой матери, родив восьмерых орущих детишек. Он каждый день повторял бы «Ура Гитлеру», и тяжесть Двойного креста с каждым годом сильнее давила бы на шею. Курт Лёве так и унёс бы те два важных слова с собой в чёртову могилу, потому что, сколько бы медалей и шрамов ни заработал его сын, отцу было бы мало. Силы Луки растворились бы в окружности растущего живота. Это неправильно, никогда не было правильным…

Находиться здесь – сидеть рядом с Яэль в грузовике посреди весенней тайги – формально было ошибкой. Поворот не туда, а за ним ещё парочка. Но это казалось правильно в каком-то особом смысле, который Лука не мог описать. Я здесь, потому что это не скучно – не тот ответ, который удовлетворил бы яростную советско-еврейскую фройляйн. Я здесь, потому что я здесь – слишком нахально. Я здесь из-за Яэль – слишком… личное… чтобы сказать вслух.

Вместо этого Лука пожал плечами.

– Присоединился из любопытства? – Не вопрос. Насмешка, ещё более резкая под взглядом Мириам.

– Мириам… – слова Яэль растворились в русской речи, и девушки принялись за разговор на недоступном Луке уровне.

Вокруг них повсюду оживали двигатели, грохоча на весь лес. Кузов содрогнулся под ногами Луки, когда водитель переключил скорость, начиная продвигаться вперёд. Обваливающиеся хижины сменились морем костей. Их вид – белых, переплетённых и неподвижных – осел в костях самого Луки, когда они проезжали мимо, проталкиваясь через грязь и деревья. Мириам и Яэль продолжали тихонько переговариваться на русском. Феликс спал, его перевязанная рука свисала с края носилок. Сам Лука коснулся через майку висящего на шее жетона. Ладонь прижалась к ткани, прижалась к металлу, к доказательству второй группы крови. Крови Курта Лёве. Крови Луки.

Хотя слова Яэль и Мириам оставались для него загадкой, Лука хорошо замечал их интонации. Разговор длился несколько минут – переходя от напряжённого к резкому и от злого к угрюмому, – пока Мириам, наконец, не села на противоположную скамью кузова. Носки её сапог всего в шаге от Луки.

– Располагайтесь удобнее, господин Лёве, – сказала она ему. – Нас ждёт долгая поездка.

Господином Лёве звали отца, а не его, а в ЗИС-5 об удобстве не шло и речи. (Ухабистая дорога + расшатанная подвеска = прощай, позвоночник!) Но Лука удержал оба мнения при себе, размещаясь в грузовике.

Поездка была долгой. Деревья сменялись деревьями, линии их стволов из коричневых стали тусклыми, после захода солнца и вовсе невидимыми. Машины щёлкнули фарами (с приглушённым светом, чтобы их не обнаружил противник) и продолжили путь. Феликс спал мёртвым сном, Мириам порой тоже клевала носом. Яэль сидела рядом с Лукой. Что-то в её позе, в том, как девушка прижимала колени к груди, устремив взгляд в опускающуюся ночь, напомнило ему поезд в Нью-Дели – первый их поцелуй. Когда вся правда и ложь между ними зашла в тупик, и сердце Луки сжалось. Оно сжималось и сейчас, от воспоминаний. Свет луны на лице фройляйн. Тепло её губ, проникающее до самого сердца, заставляющее чувствовать.

Должно быть, Яэль почувствовала, что он смотрит. Она бросила взгляд через плечо, свирепо прекрасный взгляд арктического волка. Бровь выгнута.

Лука прочистил горло: «Кажется, твоей новой-старой подруге я не особо понравился».

– Как и мне, когда мы только встретились, – ответила она.

Когда мы только встретились. На мгновение Лука вспомнил этот момент – тогда, на Олимпийском стадионе. Яэль обладала лицом Адель, говорила её словами. Волосы девушки были полупрозрачными, кожа блестела от дождя. Кожа Луки, напротив, горела от ярости при виде Адель Вольф во плоти – впервые после их кровавой встречи в Осаке.

– Тогда было иначе. Я думал, что ты Адель. Если бы я знал, что ты – это ты…

– Всё стало бы только хуже, – тихонько проговорила Яэль в проносящуюся мимо ночь.

– Мне бы хотелось думать, что нет, – заявил Лука.

Яэль повернулась, встречаясь с ним лицом к лицу. Тени оплетали её лицо, силуэт заострился от редкого света проезжающих грузовиков. Лука никак не мог понять, напоминает ли ему её яркость ангела или призрака. Он знал лишь, что хочет сократить расстояние между ними, хочет вновь прижаться губами к её губам – в честном поцелуе, без наркотиков и обмана. Но честность требовала знания, и Лука знал, что он стоит по другую сторону стены, сложенной из множества неизвестных: татуировок, маленьких кусочков дерева и советских капитанов с золотистыми глазами.

Он просто молчал. Считал вздохи и секреты.

– Лука? – спросила Яэль на четвёртом выдохе.

– Да? – отозвался он на пятом.

– Почему ты не присоединился к Сопротивлению?

Ах. Вот он. Вопрос, который должен был последовать. Наконец.

– Не скажу, что они бродят по городу, стучась во все двери и раздавая агитационные буклеты.

– У тебя немало связей на чёрном рынке. Должно быть, чтобы добывать сигареты, – заметила она. – Ты мог найти нас, если бы лучше постарался.

Стараться лучше, быть сильнее, быть чем-то большим. История его чёртовой жизни.

– Ты видела, что СС делает с предателями. Зачем быть раздавленным, когда можешь выжить? – По мнению Луки, это было честное алиби. Оправданное самими законами природы.

– У некоторых из нас нет этого выбора. – В словах Яэль таилось напряжение: старая-новая злость, как и старая-новая подруга. – У некоторых из нас никогда его не было.

Он окунулся в жар этого голоса, смотря на её напряжённые руки. Манжеты рукавов куртки Яэль задрались на несколько сантиметров, и Лука мог видеть чернила татуировки: кончик волчьего хвоста, щекочущий её тонкое запястье. Он уставился на эти метки, вытравленные чёрным на коже. Они напоминали наброски, которые мама когда-то делала в уголках блокнота, лежащего рядом с телефоном (а потом вырывала и комкала, пока муж не увидел). Они обладали всеми чертами искусства. Так много деталей на таком маленьком пространстве: линии штриховки одновременно необузданные и ровно затемняющие мех животного. Это заставило Луку задуматься: а как другие волки выглядят вблизи? Такие же детальные? Такие же тёмные?

Под ними тоже находится линия чисел?

Он так много хотел узнать о Яэль. Ответы были отрывочными: Заключённая. Лабораторная крыса. Еврейка. Лука не понимал значения её чисел, но они точно что-то означали. Луке были интересны долгие провалы между этими ответами. Он хотел знать.

– Что случилось с тобой?

Мгновение растянулось в ещё одно, и ещё. Когда Яэль, наконец, покачала головой, её белые-белые волосы лезвием сверкнули в свете фар. «Почему? – словно спрашивали её глаза. – Почему ты ещё не знаешь? Почему ты здесь?» Всё в Яэль – спокойствие, молчание, чувства – пронзало Луку, кромсало саму душу.

Почему?

Почему?

Почему ты не можешь стать кем-то большим?

– Я боялся. – Звенья цепочки Луки впивались в шею. Слова казались слишком честными для его голоса. – До сих пор боюсь.

– Страх – это не оправдание, – сказала ему Яэль. – Страх делает нас человеком.

Что ещё Лука мог сказать? В нём не было ничего большего. Губы скривились, растянулись, желая превратиться в усмешку. Хоть что, только бы она перестала смотреть на него так: со льдом (или огнём?), с ненавистью (или любовью?), с бесконечными эмоциями, пульсирующими в этих зрачках.

Она казалась правильной. Казалась такой далёкой. Слишком далёкой, чтобы кто-то такой, как Лука, мог дотянуться.

– Наверное, ты хочешь спать. Мириам сказала, что мы доберёмся до Молотова к рассвету, – сказала Яэль. Руки упали по бокам от тела, волк исчез, поглощённый кожаным рукавом. Она легла на дно кузова, свернувшись в форме буквы С. Через кожу куртки Лука мог рассмотреть позвонки на её спине.

Он понятия не имел, где находится Молотов, но это и не имело значения. Яростная советская фройляйн с глазами из золота была права: он «из любопытства» присоединился к чертовски долгой поездке.

Глава 23

НЕУСЛЫШАННОЕ: ПЕРЕВОД

Разговор I

Мириам: Он знает твоё имя?

Яэль: Лука не похож на других национал-социалистов.

Мириам: Нет. Он мальчик с их плакатов! Тот самый, на которого они смотрят с восхищением.

Яэль: Всё не так. Он не такой.

Мириам: Ты, правда, так считаешь, Волчица?

Яэль (кивая): В нём есть нечто большее. Я видела.

Разговор II

Мириам: Одна болтовня, а хребта нет.

Яэль: Лука дерзок, да, но у него есть и другие черты. Дай ему шанс.

Мириам: Шанс? Разве они давали нам шанс, Яэль, когда запихивали в поезда для скота? Когда набивали номера на наших руках и превращали семьи в пепел?

Яэль: Я помню всё это так же хорошо, как и ты, Мириам.

Мириам: Если бы Лука Лёве был не просто национал-социалистом, он нашёл бы способ вступить в Сопротивление. Он не прятался бы за чистотой своей крови и имени, пока наш народ забивают, как скот.

Яэль:…

Мириам: Я знаю, что права.

Яэль: Я доверяю ему.

Мириам: Доверяешь. Уверена, что только это?

Яэль:…

Мириам: Не позволяй сердцу затмить голову, Яэль. Может, сейчас Лука Лёве и на твоей стороне, но он сбежит, если представится возможность. Такие, как он, заботятся только о своих интересах. В первую очередь, именно поэтому наш мир оказался в таком плачевном состоянии.

Глава 24

Яэль не спалось. Не из-за боязни кошмаров или отсутствия усталости, а из-за сердца в груди. Того самого, что до сих пор бешено стучало от клейкой, как паутина, близости Луки. Того самого, что трепетало от невероятного знания, что Мириам здесь, жива. Тонуло в крови людей из сна. И не знало, что чувствовать.

Две части Яэль – жизнь и душа – столкнулись в противоборстве.

Во многих отношениях ей было лучше рядом с Мириам. Прочно, безопасно. Третий волк знал её, привязывал Яэль к её ранней версии. Но маленькая девочка из лагеря смерти не соответствовала парню в коричневой куртке. Их разделяли целые миры и года. Смерти и смерти, и смерти.

Она не могла винить Мириам за ненависть к Луке. Сама она тоже с первого взгляда возненавидела Победоносного. (И со второго. И с третьего). Его повязка со свастикой и чванливая, вышколенная военная походка действовали на нервы. Она смотрела на него и видела врага.

Теперь она смотрела на Луку – ожог, лоснящийся на ключице, взгляд синих глаз, скорее вопросительный, чем требовательный – и видела не врага, а парня под маской. Союзника. Друга. Кого-то большего, – шептало в груди покалывающее сердце.

Что теперь?

Теперь Лука боялся.

Как и она.

Яэль лежала без сна, устремив взгляд из кузова грузовика на лес, который не могла видеть. Прошли часы. Дорога стала ровнее – перетекла в асфальтовую. Яэль почувствовала запах Молотова раньше, чем увидела сам город. В воздухе витала война: перечный аромат пороха, едкий – пепла. Поднимался рассвет, но когда Яэль смотрела наверх, она видела лишь беззвёздное выцветшее марево. Дым распространялся по небу, затягивал всё вокруг.

Город появлялся улица за улицей, тусклыми полосами цвета. Яэль представила, как живописно было бы это место, залитое дневным светом и очищенное от дымки войны. Большие дома в стиле барокко, выкрашенные в цвета неба и нарциссов, соседствовали с деревянными купеческими домами. Большая часть окон была разбита, осколки стекла блестели на улицах. Часть самых величественных зданий – тех, у которых на балконах ещё развевались обрывки знамён со свастикой – была сожжена, края дверных проёмов окрасила сажа. Тёмные комки валялись на улицах, лежали неподвижно, всем своим видом крича ТЕЛА.

Советская колонна не встретила в городе никакого сопротивления, только трупы. Когда грузовики въехали на центральную площадь Молотова, Яэль увидела почему. Район окружили подразделения, с которыми было приказано встретиться Пашкову – транспорт, солдаты, даже танки. В центре их кольца были молотовские национал-социалисты. Десятки эсэсовцев в чёрной форме стояли в центре площади – поближе к железной статуе фюрера – заострившиеся подбородки, несгибаемые позы. Несколько сотен безоружных коричневорубашечников собрались в нервные группки. В их рядах был раскол; одни сорвали с форм национал-социалистические эмблемы, заменив свастики и орлов рваной тканью. На других вообще не было формы. Седовласые деды стояли рядом со школьниками и обычными рабочими с мозолистыми руками и обветренными лицами – людьми, чьи кости слишком легко были видны через кожу.

Все пленники смотрели на северный конец площади. Там Яэль увидела тела, сваленные в кучу, не так давно лишившиеся жизни. Офицеры СС с остекленевшими глазами были сложены поверх кучи людей Вермахта. Камни под их безвольными пальцами и ступнями блестели от крови.

Будущий курган костей.

Центральную площадь Молотова разорвала очередь выстрелов. Звуков, сотрясших землю, и небеса, и сердце. Пленные дружно вздрогнули. Лука подскочил, проснувшись. Глаза Мириам распахнулись. Даже Феликс заворочался на носилках.

Яэль смотрела, как к куче тащат новую партию тел, и чувствовала подступающую к горлу тошноту.

Их казнили.

Это неправильно. Яэль снова обратила взгляд на людей без каких-либо знаков. Почему члены Вермахта сорвали национал-социалистические эмблемы со своих форм? С чего бы бедствующему рабочему сражаться плечом к плечу с СС против врага, о приближении которого он даже не знал? И к тому же, как советским войскам удалось так быстро захватить Молотов? Город был немал, и даже в случае внезапного нападения, такое большое сопротивление пришлось бы подавлять, по меньшей мере, несколько дней.

Сопротивление…

Молотов захватили не советские солдаты. Его завоевали собственные люди: партизанские бойцы. Союзники Яэль. Её единственный способ связаться с Хенрикой. Люди, которых сейчас уничтожали…

Очередной залп смерти разрезал площадь, звоном отдаваясь в ушах Яэль.

«ЭТО НЕПРАВИЛЬНО НЕ ДАЙ ИМ УМЕРЕТЬ»

Она вывалилась из грузовика на асфальт, почти не слыша крики за спиной (возмущение «Что ты творишь?» от Мириам, красочную ругань Луки и вопли охранников) и удивлённые восклицания советских солдат при виде девчонки-альбиноса в рядах собственных войск. Яэль проталкивалась мимо чужих плеч и карточных игр, горячих обедов и солдат, распевающих патриотические гимны своих давно погибших стран, прямо к отряду стрелков. Десять мужчин перезаряжали ружья, пока на эшафот выводили очередную партию национал-социалистов. Большинство было из Вермахта, у части не имелось эмблем. Все они были напуганы.

Только у двоих мужчин по краям линии на лицах не было страха, а на теле – коричневых рубашек. С левого края – одинокий офицер СС. Справа стоял высокий мужчина с посеребрёнными сединой волосами. Всё в нём было исхудалым: впалые глаза, протёртые брюки, дрожащий кадык. Засохшая кровь покрывала его перевязанный лоб. Яэль могла поклясться, что он боролся на благо Райнигера.

Как и она – мчалась к отряду стрелков, подняв руки, кашляя между вздохами: «Остановите стрельбу! Вы не можете убивать этих людей! Женевская конвенция…»

Командир отряда, единственный среди них без ружья, повернулся к Яэль. Брови его были цвета лисьего хвоста и подрагивали от злости: «Женевская? Думаешь, эти ублюдки цитировали статьи Конвенции, когда захватывали наши земли? Когда уводили наших родителей, наших братьев и сестёр, супругов и детей в леса и стреляли им в спины?»

Нет. Злость в голосе командира отряда эхом отдавалась в глазах палачей, в сиянии гильз, лежащих у их ног. Яэль слишком хорошо знала это чувство. Так много лет оно было её опорой, её душой. Огнём в костях, жаждой отомстить за всё.

– Эта война без правил, – выплюнул командир и заорал своему отряду: – Готовься!

Как один, они прижали приклады к плечам.

– Люди этого города уже боролись, когда приехали вы, не так ли? – настаивала Яэль. – Потому что здесь были члены Сопротивления. Они ненавидят национал-социалистов так же яростно, как и вы…

– ЦЕЛЬСЯ! – ещё громче завопил командир, решительно пытаясь заглушить голос Яэль. Десять ружейных стволов смотрели прямо в сторону десяти пар глаз, одно лишь слово отделяло жизнь от смерти. Один из солдат в самом центре ряда со свастикой на форме поднял крик, из носа у него текли сопли, как у мальчишки.

«НЕ ТАК ТОЛЬКО НЕ ТАК»

– Пожалуйста! – Ярость в костях Яэль растягивалась, росла, и девушка не знала, куда её деть. Но такое решение – свистящие пули, кровь у её ног – не помогло бы. – Позвольте поговорить с ними!

Злость командира отряда тоже становилась сильней: краской поднималась по шее, пока цвет лица мужчины не стал соответствовать бровям. Красное. Дрожащее.

– Кто-нибудь, уберите от меня эту девчонку! – закричал он собравшимся вокруг солдатам.

Двое выступили вперёд. Третий человек в форме вырвался прямо из толпы: Мириам. Она двигалась быстрее остальных, схватила Яэль за плечо и рванула к себе. Но вместо того, чтобы вернуться в толпу, Мириам повернулась к командиру.

– Что здесь творится? Чей это приказ?

Командир отряда, казалось, мгновенно узнал Мириам. От осознания краска отлила от его лица.

– Т-товарищ Многоликая. Какая честь.

– Я задала вам вопрос, товарищ. – Мириам не была столь любезна. – Чей это приказ?

– Это… – глаза командира отряда метались, осматривая площадь, словно ответ скрывался среди очевидцев, – было общее решение. Это солдаты, товарищ Многоликая. Не гражданские. Здесь у нас нет соответствующих структур для надлежащей правовой процедуры.

– Этот мужчина, – Яэль указала на высокого пожилого человека с крайнего правого края ряда, – член Сопротивления. Как и больше половины здесь. Разве вы знаете, что ждёт вас в Москве? Вы идёте вслепую. Нужно знать, что творится в Германии. Если позволите мне поговорить с этими людьми, я достану вам информацию, необходимую для дальнейшего продвижения к Москве.

Надеюсь. В каждой более ли менее крупной ячейке Сопротивления есть «Энигма» и надлежащее радиооборудование, а вместе с ними список ежедневных комбинаций роторов. Если Яэль удастся поговорить с лидерами Сопротивления, она сможет связаться с Хенрикой.

Если Хенрика ещё жива… Сколько дней прошло с тех пор, как начался путч? Пять? Шесть? Судя по тому, что Яэль знала, её друзья были раздавлены и отрезаны, как пальцы Феликса.

Эти мысли ни капли не облегчили безумное ощущение в пищеводе. Мысли и кровь под ногами (настоящая, слишком настоящая, не из кошмаров) начинали действовать на Яэль. Все дыхательные упражнения и техники отделения, поведанные Владом, не могли притупить истерику, прокравшуюся в её голос: «Вы не имеете права просто взять и хладнокровно застрелить этих людей!»

Хватка Мириам на плече Яэль усилилась. Молчи, – говорили уколы её пальцев.

Командир отряда не выглядел уверенным: «В этом нет ничего хладнокровного. Эти люди заслуживают смерти. Разве вы не видели деревни? Разве не помните…»

– Я помню, – оборвала его Мириам. – Поверьте, товарищ, помню. Но Волчица права. Нам нужна информация об обороне Москвы, а также о положении сил в Германии. У этих людей должны быть каналы связи, которые помогут нам раздобыть необходимую информацию. Убивать их глупо.

– Волчица? – Рыжие брови командира отряда исчезли под фуражкой с одинокой звездой. – Теперь пленница будет указывать мне, как обращаться с пленниками?

– Нет, – отрезала Мириам. – Я буду указывать вам.

Командир не стал с ней спорить.

– Как мы вообще можем понять, кого из этих людей нужно помиловать? – вместо этого спросил он. – Оторвать эмблемы мог любой человек.

– У Сопротивления есть протоколы по безопасности. Пароли и тому подобное, – объяснила Яэль, голос её стал ровнее. – Позвольте поговорить с этим мужчиной. Если удастся подтвердить, что он из Сопротивления, то он укажет на лидера группы. Они смогут поручиться за своих членов.

– И что вы предлагаете делать с остальными?

Яэль обернулась к ряду пленников. Десять мужчин смотрели на неё. Сопротивление, Вермахт, СС… в их глазах отражалась целая палитра чувств, от обычной надежды до ядовитой ненависти.

– Не нужно никаких соответствующих структур, – сказала она капитану отряда. – Участники Сопротивления планировали восстание больше десятилетия. У них есть чрезвычайный план по поводу пленных. Дайте мне найти лидеров и поговорить с ними. Мы всё решим.

Ружья были подняты, ещё готовы к одному последнему слову (ПЛИ!). Руки мужчин начали дрожать от тяжести и ожидания. Прицел сбился. Выражение лица командира отряда сменилось. Брови его вернулись на прежнее место, а кожа – в нормальное состояние. Ни пылающая, ни бледная.

– Делайте, что должны, – обратился он к Яэль, прежде приказать своим ребятам: – Вольно!

Они опустили «Арисаки». Мириам разжала пальцы на плече Яэль. Рыдающий солдат Вермахта в центре ряда икнул от облегчения. Худой мужчина кивнул.

Яэль подошла к нему, приблизилась к самому уху и прошептала первую часть немецкого пароля Сопротивления: «Волки войны собираются».

– Они поют песню гнилых костей, – ответ мужчины был таким же тонким и ломким, как и его тело.

– Мне нужны лидеры вашей ячейки, – сказала ему Яэль. – Вы поможете мне?

Он помог. Спустя множество минут поиска и произнесённых шёпотом паролей Яэль стояла перед мужчиной по имени Эрнст Фёрстнер. На вид он был почти ровесником Райнигера, с похожими морщинками вокруг глаз и небольшими залысинами. Перешитая форма Вермахта была слишком узкой для него и слишком выцветшей – пережиток последней войны. Когда мужчина приветствовал Яэль, в его словах не было радости, лишь настороженность. Его нельзя было винить, когда менее чем в десяти метрах от них были куча мёртвых тел, плевки советских солдат, поблескивающие на камнях, и их одинаковые лица. Также не вызывал доверия и хвост из офицеров, которым обзавелась Яэль: за Мириам увязался командир Пашков, за ним – Лисьебровый и ещё пятёрка каких-то начальников. Эрнст Фёрстнер и его израненные люди безрадостно восприняли подобный антураж.

– Что здесь произошло? – спросила Яэль лидера молотовского Сопротивления.

– Мы много лет развивали нашу ячейку, – пояснил он. – Когда через «Рейхссендер» был послан сигнал, мы захватили контроль над лагерями на севере и освободили рабочих. Многие из них присоединились к нам. Потребовалось два дня, чтобы захватить город. Мы окружили штаб СС, арестовали руководство и привели их сюда, на площадь. Тогда-то в город и заполнили советские грузовики; их солдаты превосходили нас численностью и вооружением. Когда они потребовали капитуляции, мы не видели причин для борьбы и сложили оружие. Они заставили нас выстроиться здесь, вместе с остальными.

– А потом устроили расстрел? – поинтересовалась Яэль.

Господин Фёрстнер кивнул.

– Мы пытались им всё объяснить, но это не помогло.

Мириам у неё за спиной переводила разговор с немецкого на русский. Командир отряда палачей хрюкнул: ему было ещё более неловко, чем в первый раз.

Когда Яэль спросила о радио, Эрнст Фёрстнер даже не изменился в лице:

– У меня есть оборудование для связи со штаб-квартирой в Германии. Я могу предоставить его вам, но сначала хочу, чтобы мне и моим ребятам гарантировали помилование. Казни должны прекратить.

– Вы можете это пообещать? – Яэль обернулась к семерым судьям-военным, когда Мириам перевела им требования.

Их взгляды были столь же разнообразны, как и в ряду приговорённых к казни. В глазах зачатки милосердия боролись с мыслью о том, что «в этом нет ничего хладнокровного». Один из безымянных офицеров указал не выцветшую форму Эрнста Фёрстнера.

– Спроси, сколько наших товарищей он убил во время войны.

Яэль не подчинилась.

– А сколько немцев убили вы? – выплюнула она в ответ. – Сколько ваших товарищей ещё умрёт, если мы не свяжемся с Германией, и ваша армия вслепую ринется к Москве?

Ответ на этот вопрос так и не нашёлся. Зато советские офицеры зашептались между собой.

– Здесь сотни пленников, а мы не можем позволить себе оставлять целые отряды, чтобы стеречь их, – размышлял Пашков, достаточно громко, чтобы Яэль услышала. – Что делать со всеми этими людьми?

– Господин Фёрстнер рассказал, что на севере от города есть трудовой лагерь. Там достаточно ограждений, чтобы удержать всех военнопленных, пока Новосибирск не сможет организовать суд, – Яэль содрогнулась от одной только мысли, но продолжила: – Помилование для членов Сопротивления и больше никаких смертей. Вы согласны?

Снова шёпот. Снова взгляды, говорящие «эта война без правил»; старые раны в звуке их слов. Им потребовалось несколько минут, чтобы, наконец, замолчать. Мириам посмотрела на лидера Сопротивления.

– Товарищи командиры согласны на ваши условия, – сказала она по-немецки.

Эрнст воспринял новости со сдержанным кивком: «В таком случае я с удовольствием сопровожу вас к радиоустановке».

* * *

Их шествие по улицам Молотова выглядело странно: восемь высокопоставленных советских командиров, девушка-альбинос, парень на носилках и двукратный победитель Гонки Оси (Яэль отказалась оставить Луку и Феликса одних на площади) и несколько охранников из солдат (несмотря ни на что, они оставались пленниками). Брат Адель по-прежнему спал, накинутое на голову одеяло скрывало его узнаваемые черты. Лука снова натянул куртку вместо капюшона, и это привлекало не меньше внимания, чем его внешность. Он врезался в прохожих и запинался о тела, бормоча извинения на немецком, которые одинаково плохо воспринимались и солдатами, и трупами.

И во главе этой колонны – Эрнст Фёрстнер. Лидер ячейки Сопротивления привёл их в деревянный дом, который выглядел так, словно его сорвали с фундамента и хорошо потрясли. Неокрашенный, с резными узорами ромбов и цветов на фасаде. На окне висел флаг со свастикой.

– Прошу прощения за детали, – сказал господин Фёрстнер, отпирая дверь. – Как вы знаете, важно уметь смешаться с толпой.

Интерьер жилища был так же сумбурен, как и фасад. Передняя была завалена выпусками газеты «Рейх», явно копившимися десять последних лет, – потрёпанные, пожелтевшие страницы, разбросанные по ковру из медвежьей шкуры. Диван можно было бы сдать в музей, если бы его бархатная обивка не была протёрта до дыр. Пианино закрывало боковое окно – протёртые клавиши, потёки воска на крышке. Портрет Адольфа Гитлера несмело подпирал полку над засорённым пеплом камином.

Голос фюрера тоже был здесь. Он – первое, что услышала Яэль, ступив в дом. Красный-красный, как и всегда, потрескивающий в эфире «Рейхссендера». Экран показывал Адольфа Гитлера, сидящего на своём стуле с высокой спинкой, точно такого же, как в бальном зале Императорского дворца. Точно такого же, как в кошмарах Яэль.

Вид его – такого неистового и невыносимо живого – вызвал у Яэль новую волну ненависти. Если бы у неё был пистолет, она нацелила бы его на телевизор и выстрелила.

– Ирмгард? – крикнул лидер Сопротивления в коридор. – Это я!

– Эрнст? О, слава небесам! Мне рассказали, что творится на площа… – из-за двери одной из комнат показалась женщина с револьвером в руке, таким же старым, как форма Эрнста. Заметив пришедших, она застыла.

– Всё в порядке, любимая, – успокоил её господин Фёрстнер. – Они обещали нас помиловать.

Услышав эти слова, женщина бросилась по коридору в объятия мужа.

– Я думала, ты умер!

– Это было… недоразумение, – пробормотал Эрнст ей в плечо. – Они убили Люца и Гюнтера и застрелили бы нас всех, если бы не вмешалась одна из боевиков Райнигера. Она приехала с советскими. Убедила их, что мы можем быть полезны.

– Эрнст сказал, что у вас есть радио с «Энигмой», – Яэль старалась, чтобы голос её не звучал слишком безумно, но телевизионные обещания Гитлера сокрушить предателей (поданные с его отточенным, выверенным красноречием) не располагали к спокойствию. – Могу я им воспользоваться?

– Конечно, конечно. – Ирмгард была взбудоражена – доказательство того, что её муж жив, сделало движения женщины легче. Она отстранилась от Эрнста, подхватила подол платья и, наступая на заголовки «АДЕЛЬ ВОЛЬФ ВЫРЫВАЕТСЯ ВПЕРЁД В КАИРЕ» и «ГЕРМАНИЯ ГОТОВИТСЯ ВСТРЕЧАТЬ 67 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ФЮРЕРА», пробралась через газеты к пианино. Там женщина наклонилась, быстро нажимая педали инструмента. Деревянная панель основания распахнулась, открывая взглядам не струны, а ручки и громкоговорители. Ирмгард покрутила их, включая, а затем занялась «Энигмой».

– Сегодня… восьмое апреля, – она расставила роторы в правильной комбинации. – Готово. Теперь мы сможем понять сообщения.

Яэль склонилась к выпотрошенному пианино и осмотрела оборудование. Это радио было сложнее, чем коротковолновая установка Влада, но не настолько, чтобы девушка не смогла с ним справиться. Она настроилась на нужную частоту, стараясь не обращать внимания на алые удары голоса Гитлера за спиной, стараясь притвориться, что в горле не стоит комок беспокойства.

Восьмое апреля. С момента неудавшегося убийства прошло шесть дней. Шесть дней с тех пор, как Гитлер появился на экранах всего Рейха, объявляя себя бессмертным. История зациклилась, поняла вдруг Яэль, стала такой же ужасной и повторяющейся, как выпуск «Разговора с Канцелярией» у неё за спиной. Как Гитлер смог избежать взрыва бомбы первой «Валькирии» в Вольфшанце, так он выжил и после пули Яэль. Оба раза Гитлер объявлял о своей счастливой устойчивости перед смертью всему миру. Оба раза он призывал отомстить, отплатить за нападение пулями и кровью.

Менее чем за двадцать четыре часа первоначальная операция «Валькирия» рухнула, завершившись серией жестоких казней. Так чем же отличается вторая попытка?

Ирмгард вбила приветствие в «Энигму», записав полученный код на бумажку и протянув его Яэль: «Держи. Используй, чтобы вызвать их».

Яэль постаралась избавиться от комка в горле, а затем прочитала буквы частями по пять штук: «ПТУЯВ. ЩМФДЁ. ЛШКШШ. МЗЬУТ. НЫДЗЫ. ЫЕУ».

…Ничего…

Конечно, Яэль и не ждала мгновенного ответа. Даже если её сообщение было получено, его ещё надо перевести в первоначальный вид:

ГНЕЗДО ВАЛЬКИРИИ, ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Потом необходимо составить и закодировать ответ. Для этого требуется время.

Но разве его нужно настолько много?

Все в комнате безмолвно ждали ответа. Лука сложил себе из газетных стопок небольшой трон и сидел, кусая губы и опираясь на мятые страницы. Ручка Ирмгард была прижата к бумаге, оставляя точки в блокноте. Советские офицеры являли живописную картину напряжённого ожидания. Эрнст посмотрел на солдат – носилки Феликса опущены на медвежью шкуру, ружья наготове. Мириам протолкалась к пианино и склонилась над Яэль, прижимаясь лбом к клавишам.

…По-прежнему ничего…

Вопрос был только в том, сколько Яэль сможет выдержать. Только в том, сколько ещё её сердце сможет рваться из груди, встречая лишь тишину. Видение разграбленного кабинета Хенрики рвалось в её мысли: Карта, сорванная со стены. Радиоустановки, разбитые о бетонный пол. Гестапо, перерывающие многие тома и годы документов Сопротивления…

…

Радио затрещало, а потом – голос Каспера! Яэль узнала его мгновенно. Звук – металлический от тысяч разделяющих их километров и электронных передатчиков – сдавил ей грудь. Яэль слушала, не дыша, как её товарищ-боевик проговаривает ответную серию букв. Ирмгард набрала их на клавиатуре «Энигмы». Машина выдала новые буквы, которые женщина разделила пробелами и записала своим аккуратным почерком:

СЛЫШИМ. КТО ЭТО?

Записать, закодировать, повторить код вслух:

ЯЧЕЙКА МОЛОТОВА. ВОЛЧИЦА.

Глава 25

Хаос – это было неподходящее слово.

Хенрике нужно было больше принимающих, больше радиоустановок, больше, больше, больше. Новости текли таким быстрым потоком, что вместе с четырьмя помощниками она не успевала их принимать, что говорить о записи и раскодировке. Более того, запись «Разговора с Канцелярией», снятая сразу после покушения на убийство, на повторе крутилась по проклятому «Рейхссендеру»:

«Я не мёртв… Несмотря на все их старания… Несмотря на все старания… Я не мёртв».

Снова и снова, повтор за повтором. Тридцать раз в час. Двадцать четыре часа в сутки. Как бы Хенрика ни ненавидела слова Адольфа Гитлера и его живучесть, она отказывалась отключать телевизор. Она боялась, что пропустит какую-нибудь важную подсказку.

Сопротивление тоже ещё не было мертво, невзирая на старания ожившего фюрера. За последние дни освободилось пять стран, отвоевав себе место на карте Хенрики: Великобритания, Королевство Ирак, Финляндия, Турция, Италия (южная часть, от каблука до середины голени; север Рима ещё был опутан ниточными фронтами, сражение продолжалось). Хенрика окрашивала их границы с гораздо меньшей радостью, чем следовало бы. Победы её не удивляли. Британские острова и Итальянский полуостров ещё хранили горькие воспоминания первой войны. Оба места были средоточием булавок на её карте. Большая часть населения регионов быстро присоединилась к восстанию. Ирак, Финляндия и Турция управлялись слабыми Рейхскомиссариатами, где инфраструктуры национал-социалистов не могли продержаться без поддержки Германии.

Пять стран одержали победу. Шесть, считая Египет.

Но этих побед было недостаточно.

Остальная часть карты тонула в алом хаосе. Смерть выводила узоры с помощью кнопок и нитей. Сопротивление в Париже нанесло ошибочный удар. Их лидеров схватили, оклеветали и казнили на месте. Восстания в бывших Польше и Австрии были на грани краха, если ещё не подавлены. Московское Сопротивление застопорилось на уровне непреодолимой городской войны, попытки прорваться в Кремль и арестовать рейхскомиссара каждый раз терпели неудачу. Но больше всего Хенрика беспокоилась из-за угрозы, маячившей гораздо ближе к дому, всего в нескольких метрах над ними. Той, что разрывала улицы Германии. В то мгновение, когда объявление о не-смерти фюрера возникло на экранах всех телевизоров, город превратился в преисподнюю.

Генерал Эрвин Райнигер ещё был жив. (Слава Богу). Как только Хенрика послала радиограмму с новостями о фюрере, Райнигер со своим подразделением покинул Зал Народа, заняв более выгодную позицию, на севере от реки Шпрее. Многие мятежные генералы последовали за ним. Другие, узнав, что Гитлер выжил, пали духом и переметнулись на вражескую сторону, пока их имена не связали с заговорщиками. В итоге, разделение получилось странным. Войска ваффен-СС[11] и верноподданные люди Вермахта боролись против восставших. Граждане Германии отсиживались в старых бомбоубежищах, пока город разрывали на части.

Бомб пока не было. Люфтваффе не поднимались в воздух, отчасти потому, что их главнокомандующий, Герман Геринг, оставался под надзором Райнигера. Главный аэродром на севере Рехлина контролировали национал-социалисты, вместе с большей частью самолётов и их пилотов, но Хенрика сомневалась, что Гитлер настолько глуп или отчаян, чтобы сравнять с землёй половину своей столицы.

Германия стала точкой невозврата, гниющей жестокостью. Ни явного наступления. Ни надёжной обороны. Лишь бои здание-на-здание. Улицы захвачены, кварталы забыты. На некоторых углах гордо реяли флаги со свастикой. На других они горели. Даже сейчас Хенрика слышала выстрелы, словно стаккато, раздающиеся среди треска радио. Райнигер приказал эвакуироваться из комнаты с картой, но Хенрика отказалась. Без связного центра Сопротивление полностью развалится. Она слишком упорно, слишком долго трудилась, чтобы такой пустяк, как возможная смерть, заставил её сбежать отсюда.

Хенрика предложила Касперу, Бригитте, Йохану и Райнхарду выбор: уйти или остаться, жить или (возможно) умереть. Все четверо оставались на своих постах, засыпали урывками и питаясь лишь чёрствыми кусками хлеба и консервами.

Что касается Адель… не раз Хенрика хотела её освободить, но нельзя было отрицать, что эта девушка – возможный источник неприятностей. Адель слишком многое видела в их штабе, и кто знает, как много она слышала через дверь. Они так долго продержались, не будучи обнаруженными. (Даже предававшие их участники движения не знали о нахождении подвала пивной). Им стоит держаться за каждое преимущество.

Так что Адель продолжали держать в кладовке, пока комнату наполняли новые сообщения: победы, поражения, победы, поражения. Третий рейх рассыпался по краям, но становился прочнее в сердцевине. Среди входящих отчётов были и такие, в которых рассказывалось, что отряды ваффен-СС продвигаются по сельской местности, подавляя любое сопротивление, которое удаётся найти. Хенрика отмечала их местонахождение на карте кнопками с крошечной двойной руной Зиг. Столица была окружена кольцом этих чёрных молний. И с каждым днём оно всё сильней сужалось.

Кровавый застой Германии не мог, не должен был продолжаться.

Каспер и Йохан продолжали отвечать на радиограммы. Бригитта и Райнхард щёлкали по клавишам шифровальных машин. Сизифов труд. Сообщения приходили бурлящим потоком, слишком много, чтобы ответить, тем более отдохнуть.

Каспер был особенно вымотан. Он спал меньше всех, принимая доклад за докладом, диктуя Райнхарду строки кода безжизненным голосом. Но последний принятый вызов словно взбодрил его: лицо молодого мужчины зажглось, когда он прочёл раскодированное Райнхардом сообщение. Он сорвал с головы наушники, протягивая их Хенрике.

– Ты захочешь принять этот вызов, – сказал он. – С территорий Московии. Ячейка в Молотове.

Молотов. Хенрике пришлось свериться с картой, чтобы убедиться, что ей вообще известен этот город. Он располагался в паре сотен километров на восток от Уральских гор и был одним из последних крупных поселений, после которых Лебенсраум превращался в ничейные земли поголовно вырезанных деревушек и бедствующих картофельных ферм. Сопротивление в тех местах состояло из рабов трудовых лагерей и разочаровавшихся поселенцев – мужчин и женщин, вытесненных из Центрального Рейха по воле случая.

– Хорошие новости? – с надеждой спросила она.

– Думаю, это Яэль.

* * *

– Волчица? Это ты?

Если от звука голоса Каспера у Яэль перехватило дыхание, услышав Хенрику, она искренне разрыдалась. Женщина была измотана, слоги звучали неуверенно, как всегда бывало, когда она забывала спать. Слишком часто Хенрика ставила цели Сопротивления выше собственных нужд, слишком часто Яэль видела чёрные корни, окаймляющие линию волос польки, и синяки вокруг её глаз от бесконечных часов бодрствования.

– Да, это я, – выдавила Яэль. – Я на связи.

Я на связи. Все мы ещё на связи. Понимание выбило из груди Яэль весь кислород и продолжало красть его, подменяя воздух солёными слезами. До этого момента она не осознавала, что страх навсегда потерять друзей был таким сильным. Что он следовал за ней, как тень…

– Нам нужно… – Неужели Хенрика тоже плакала? Судя по звукам, да. Несколько всхлипов смогло пробраться в динамики. – Нужно вернуться к коду. Неизвестно, кто может нас услышать.

Закодированные послания не предназначались для обычных разговоров. Честно, то, насколько медленно продвигался обмен сообщениями, приводило в ярость. Но информация, которая передавалась между Молотовым и подвалом пивной, была слишком ценной, чтобы достаться врагам.

Сначала Яэль отправила свой доклад, пытаясь уложить последние шесть дней в минимальное количество слов:

НАСТОЯЩИЙ ФЮРЕР В ГЕРМАНИИ. ГИТЛЕР НА БАЛУ БЫЛ ДВОЙНИКОМ, МЕНЯЮЩИМ КОЖУ. ЭКСПЕРИМЕНТ 85 АКТИВЕН. НОВОСИБИРСКАЯ АРМИЯ ЗАВОЁВЫВАЕТ МОСКОВИЮ. СОБИРАЕТСЯ ВЕРНУТЬ БЫВШИЕ СОВЕТСКИЕ ЗЕМЛИ.

И так далее, и так далее.

Мириам как товарищ Многоликая проявляла должную осмотрительность и переводила сообщения на русский для советских офицеров. Мужчины стояли в своей форме с красными звёздами, разбросанные по всей передней, словно алое созвездие. Яэль заметила, как они составляют каталог всей мебели, пытаясь определить, какая часть имущества Фёрстнеров на самом деле когда-то принадлежала жившим здесь советским людям.

Тянулись минуты. Яэль по-прежнему было, что сказать. Речь Адольфа Гитлера по телевизору успела повториться по меньшей мере полдюжины раз. Ирмгард продолжала расшифровывать ответы на «Энигме». Эрнст предложил всем чай с печеньем. Лука с великим удовольствием прикончил свою долю. («Ты пробовала? – он протянул одно печенье Яэль, засыпав ей плечо водопадом крошек. – В тысячу раз лучше склизкой овощной мешанины!») Офицеры с каждой минутой нервничали всё сильней, переминаясь с ноги на ногу.

Товарищ командир Пашков не выдержал первым:

– Спросите, что ждёт нас в Москве. Мы только ради этого разрешили разговор с Германией, разве не так?

– Терпение! – бросила Яэль по-русски, хотя у неё тоже уже сдавали нервы. Хотелось скорее разузнать обо всём, но проинформировать Хенрику было главным её приоритетом. Кто знает, куда приведут открытия насчёт «Эксперимента 85» и советской армии?

Но, в конце концов, у Яэль закончилась информация, которую нужно было передать через «Энигму». Пришло время:

ПРОШУ ОТЧЁТ О СОСТОЯНИИ СИЛ В ГЕРМАНИИ И МОСКВЕ.

Сообщения от Хенрики начали медленно поступать, вырисовывая картину переломного момента. Всё было на грани: пессимистичный провал путча, оптимистичная гражданская война. Воскрешение Гитлера спугнуло немало солдат Вермахта обратно в ряды национал-социалистов, но недостаточно, чтобы потерять всякую надежду.

– Что насчёт дороги в Москву? – поинтересовался Лисьебровый, когда Мириам закончила переводить отчёт о положении в Германии. – Насколько много национал-социалистов нам стоит ожидать?

Потребовалось пять минут, чтобы закодировать эти вопросы и некоторые тактические данные. Ещё десять минут прошло, прежде чем пришёл ответ от Хенрики: Новосибирская армия – с такой численностью и снаряжением – без проблем должна добраться до Москвы. Пробить оборону Кремля и потребовать капитуляции рейхскомиссара Фрейслера будет сложнее, но возможно.

– Я беспокоюсь не о захвате Москвы, – заметил один из безымянных командиров. – Всё это неважно, если национал-социалистический режим не будет уничтожен. Гитлер не допустит, чтобы Москва осталась в наших руках.

– Я согласен с товарищем командиром Чеховым, – сказал Пашков. – Какова вероятность успеха этой революции?

Тот же вопрос перемалывался вместе с крошками печенья на зубах Яэль, кружил рядом с каждой рукописной заметкой Ирмгард. Было столько разных способов задать его: Удастся ли нам победить? Получится ли у вас продержаться ещё шесть дней/недель/месяцев? Сколько крови для этого потребуется? Яэль выбрала самый лаконичный вариант.

МЫ МОЖЕМ ПОБЕДИТЬ?

На этот раз пауза была короче, чем обычно. Полька ответила обычными, полноценными, незакодированными словами: «Я не знаю. М-мы не были готовы к такому. Путч? Конечно. Революция? Возможно. Но Гитлер ещё жив, выступает по „Рейхссендеру“, внушает людям, что любое сопротивление будет подавлено…»

Спасение Гитлера многое изменит. Именно это Мириам сказала Яэль в усыпанной костями деревушке. Именно это Яэль видела сейчас, оно являлось в болезненном мерцании телевизора. Гитлер всегда был чудовищным, но теперь, при виде бесконечного повтора его речи на экране Яэль вспоминалась многоголовая гидра, о которой она узнала из книги о греческой мифологии. Отруби ей голову, и вместо одной вырастет две новых. Попытайся убить Гитлера один, два, пятьдесят раз, и он станет только сильнее, калеча целые народы одной речью.

Гитлеру не полагалось стать человеком, который изменит всё. Это было призванием Волчицы, тем самым, которое Яэль пыталась – так неистово – исполнить с помощью гонки на 20780 километров и пули в бальном зале. Но что изменилось? Умер не тот, ужаснейший человек на свете был жив, а Яэль сидела перед выпотрошенным пианино, ощущая себя ещё беспомощней, чем на улицах Токио, когда она сбегала из дворца, а в Германии разгорался путч, утягивая за собой весь мир.

Снова закодированное:

РАЙНИГЕР ПРОДВИГАЕТСЯ НА СЕВЕРО-ЗАПАД, ЧТОБЫ ОТКРЫТЬ СЕВЕРНЫЙ ПОРТ ДЛЯ ЛИНИЙ СНАБЖЕНИЯ И ПОМОЩИ ОТ БРИТАНИИ. СС ВЫЗЫВАЮТ ПОДКРЕПЛЕНИЕ ИЗ ПОДЧИНЁННЫХ ТЕРРИТОРИЙ. ФЮРЕРАЙД РУШИТ ВЕРМАХТ. УРОВЕНЬ ДЕЗЕРТИРСТВА РАСТЁТ.

– Что такое… фюрерайд? – удивился товарищ командир Пашков.

– Присяга на верность, – по-русски быстро пояснила Яэль. – Каждый солдат Рейха обязан поклясться в безоговорочной преданности самому Адольфу Гитлеру. Одна из главных идей обеих операций «Валькирия» была в том, что смерть фюрера освободит солдат Вермахта от фюрерайд и позволит им выбрать новую сторону.

– Кто бы мог подумать, что немцы так чтят свои кошмары, – пробормотал Пашков.

– Не все, – сказала Яэль. Не Эрвин Райнигер. Не все остальные офицеры Вермахта, с лёгкостью пожертвовавшие своими Железными крестами ради восстания. Не тысячи солдат, решивших отступить к Шпрее и сражаться на стороне Сопротивления.

Новый поток букв. Финальный диагноз. Два вопроса.

ДЛЯ ПОБЕДЫ В ГЕРМАНИИ ТРЕБУЕТСЯ ПРОРЫВ. НОВОСИБИРСК – НАШИ СОЮЗНИКИ? МОГУТ ОТПРАВИТЬ ВОЙСКА?

Яэль не дышала, пока Мириам переводила вопросы. Советские офицеры переглянулись, буквы слова С-О-М-Н-Е-Н-И-Е читались в их карих и голубых глазах.

– Наша главная цель – Москва, – начал товарищ командир Чехов. – У нас просто не хватит ресурсов, чтобы и удерживать контроль над всей Московией, и пробиваться в Германию. Даже если брать во внимание отряды, которые должны присоединиться в Новгороде.

На лбу Мириам, ещё хранящем отметины от клавиш пианино, пролегли хмурые морщинки: «А что насчёт армии, отправленной на захват старого Ленинграда? Может быть, если мы изменим их курс…»

– Это вообще возможно? – спросил один из безымянных командиров. – Сколько недель потребуется нашей армии, чтобы пробиться в центральную часть Рейха? У генерала Райнигера имеются средства, чтобы так долго продержаться?

– О чём они там кудахчут? – Локоть Луки впился в его собственную фотографию из выпуска 1955 года, когда парень поднялся с газетного насеста. – Я тут единственный, кто не отказался бы от ещё одной порции печенья? И помыться бы не помешало. Я всеми руками за естественные запахи, но аромат из коллекции «Поход по Глуши Московии» – это слишком.

Все семеро советских офицеров уставились на Дважды Победоносного, лицо всея Рейха, устроившееся на выпусках «Рейха». В воздухе витало напряжение – словно электрические разряды покинули провода и механизмы, оседая в глазах, ушах, венах.

– Что он сказал? – прорычал товарищ Лисьебровый.

– Он хочет помыться, – пояснила Яэль. – Не переживайте. Победоносный Лёве не понимает по-русски.

– Но ты понимаешь, – рыжие брови офицера нахмурились. – Прошу прощения, товарищи, но я не думаю, что нам стоит обсуждать подобные вопросы перед пленными. И тем более нет смысла их обсуждать, пока мы не установим открытую линию с Новосибирском.

Несколько командиров согласно кивнули. Радио затрещало – Хенрика ждала ответ. Статическое напряжение, повисшее в комнате, начало перебираться на кожу Яэль, поднимая волоски ну руках, оплетая её волков.

– Хорошо, – решил Чехов. – Пусть сюда принесут одну из радиоустановок. Товарищ Многоликая будет ответственна за связь с Германией. Отведите пленных в дальнюю часть дома. Предоставьте им еду и ванную, но ни при каких условиях не подпускайте к этой комнате.

Пленных. После всего случившегося они до сих пор считают Яэль угрозой. Она и сама ощущала угрозу, но иную, адреналин гудел под кожей.

«НЕ ДАЙ ИМ ЗАПЕРЕТЬ ТЕБЯ»

Яэль не могла просто сидеть без дела – взятая в плен бюрократии и политики, – пока там умирали её друзья.

– Нет! Позвольте мне остаться и…

Мириам шагнула к ней: свежий аромат лилий, подбородок повёрнут в сторону. Что-то в её поведении – так умышленно продемонстрированном перед взглядами товарищей командиров – уничтожило все аргументы Яэль, оставив их трупы комом стоять в горле.

– Вспомни, что я говорила тебе, – прошептала Мириам на немецком. – Будь осторожна. Играй пленницу. Позволь мне самой обо всём позаботиться.

Третий волк защищал Яэль, как делал это всегда.

Медленно-медленно Яэль кивнула.

* * *

ПОЖАЛУЙСТА, ДЕРЖИТЕСЬ. ВОПРОСЫ ОБСУЖДАЮТСЯ.

Глава 26

Феликс слушал.

Он лежал на полу между покосившимися башнями газет, притворяясь спящим. (Это было не сложно, когда вес морфия давил на веки). Его глаза оставались закрытыми, а дыхание – спокойным, чтобы можно было подслушать разговор по радио. Русский Феликс не понимал, но части на немецком – зачитываемые вслух женщиной по имени Ирмгард – понять было легко. Феликс цеплялся за каждую деталь. (Имена: Эрвин Райнигер. Планы: продвинуться на северо-запад к порту Северного моря). Ему понадобится каждая крупица информации, которую удастся добыть, чтобы доказать Башу свою преданность и спасти родителей.

Если они ещё живы.

Если. Есть ли в мире слово мучительней? Дарящее такое же ощущение свободного падения?

Феликсу хотелось получить чёткий ответ да или нет, чтобы успокоиться. Хотелось подойти к радио и послать вызов штандартенфюреру СС. Хотелось услышать голос отца, слёзы матери. Хотелось объяснить Башу, что он до сих пор старается всё починить…

Беглый взгляд из-под ресниц подсказал Феликсу, что радио было в пределах досягаемости, но добраться до него не было возможности. Девчонка и остальные собравшиеся продолжали разговаривать. Немецкий и русский кружились в затхлом чернильном воздухе, будто пара дерущихся воробьёв: треща и чирикая. Голоса вздымались и затухали, вздымались и затухали, пока, наконец, Лука не ляпнул что-то про «помыться», и носилки Феликса не вынесли из комнаты в коридор.

Чучела животных свирепо смотрели стеклянными глазами, щерились бесполезными клыками. Кривые рамки – хранящие в себе не портреты, а настоящих высушенных насекомых – чернели на стенах между книжными шкафами. А…

Это что, телефон?

Феликс не был уверен. Солдаты с носилками шли слишком быстро – мгновенно завернули за угол и опустили ношу на пол, – но эта вещь определенно была похожа на телефон. Формой напоминающая сидячую жабу, чёрная, как жуки, пришпиленные на картинах.

Если бы только охранники оставили его здесь одного. Если бы Феликсу удалось незаметно пробраться в коридор. Если бы «телефон» действительно оказался телефоном. Если б он только смог повернуть диск, набирая номер, который заставил запомнить Баш. Смог бы связаться с офисом штандартенфюрера и объяснить… Если, если, если…

Но стоило солдатам, шаркая, удалиться, в комнату ворвался Лука. Победоносный плюхнулся на кровать, принимаясь стягивать обувь. Первый ботинок упал на пол, его раскрытые внутренности и… насыщенный… аромат оказались слишком близко к лицу Феликса.

Механик закашлялся. Лука замер.

– Проснулся, Чудо-мальчик? Нужна добавка морфия?

Действие морфия и вправду кончалось. Боль, фантомная и реальная, отказывалась умирать. Феликс чувствовал, как она искрит в пустом пространстве у его правой руки, вскипая, становясь всё горячее и горячее под повязкой. Вскоре от её жара Феликс начнёт потеть.

Новая доза морфия заберёт боль, но она же принесёт с собой сон. Нельзя упустить шанс добраться до телефона только потому, что парочка нервных окончаний не желает смириться с собственной смертью.

– Нет.

– Как знаешь, – Лука стащил второй ботинок, утягивая первый на культурное расстояние от лица Феликса и размещая оба рядом с кроватью. – Я собираюсь разведать ситуацию на кухне. Притащу тебе кусок ветчины или ещё что.

Феликс проследил, как мозолистые пятки Победоносного выскользнули за дверь. Он подождал секунду, и ещё одну, и ещё… но больше в комнату никто не заходил.

Он остался один.

Только по звуку невозможно было сказать, пуст ли коридор. Этот дом был похож на старика – каждый сустав скрипел и хрустел. Это охранники бродят по половицам за дверью комнаты? Или годы морозных зим обрели голос? Или призраки животных блуждают рядом со своими увековеченными головами?

Мысль о том, как по коридору чинно разгуливают рыси, а лоси сбивают бархатистыми отростками рогов стопки романов с книжных полок, вызвала у Феликса улыбку. Непривычное чувство, словно трещина на щеках. Она исчезла, стоило скатиться с носилок (БОЛЬНО) и по столбику кровати подтянуть себя в вертикальное положение (ЕЩЕ БОЛЬНЕЕ). Когда Феликс поднялся, он сразу понял, что этого делать не стоило. Ноги были мягкие, как желе, а пол с каждым шагом кривился под невероятными углами. Комната была маленькой – три, может, четыре шага в длину, – но расстояние, которое должно было занять пару секунд, превратилось в путешествие на несколько минут. Путь его пролегал окольно, он использовал любую опору, которую удавалось поймать здоровой рукой: стены, углы шкафов, приставной столик с неоконченной игрой в шахматы.

Феликс был всего в полушаге от двери, когда его равновесие пошатнулось. Руки мазнули по воздуху в попытке отыскать что-нибудь – хоть что-нибудь, – чтобы удержаться, но поймали лишь край шахматной доски. Тридцать две фигуры – короли, королевы, кони, пешки – застучали по полу. Феликс упал вместе с ними. Соприкосновение с полом выбило дыхание из лёгких. Он лежал оглушённый, среди рассыпавшихся шахматных фигур и зловония ботинок.

– Феликс?

Он поднял взгляд и увидел девчонку – Яэль, – стоящую в дверях, чистую, свежевымытую. Влажные волосы, почти прозрачные, окаймляли лицо. Засохшая кровь и многодневная грязь исчезли, как и все засохшие царапины. Синяки приобрели менее насыщенный зеленоватый оттенок. Даже одежда её стала мягче: мешковатый вязаный свитер, похожий на те, что делала мать Феликса. Когда-то давно. Рукава его были слишком длинными, тёрлись о костяшки пальцев девчонки, пока она помогала Феликсу сесть.

– Что случилось? – глаза её осмотрели последствия шахматной катастрофы и обратились к парню. (Такие печальные. Такие яркие. Слишком печальные. Слишком яркие). Видела ли она его? Знала ли, что Феликс сделал? Что планировал сделать?

Не смотри на дверь. Не думай о телефоне за ней. Легче решить, чем сделать. Было ли ей так же трудно – этой волчице в шкуре Адель – прятаться у всех на виду? Что происходило под маской лица Адель, глаз Адель, когда они остановились на привал в вечерней пустыне, когда Феликс рассказывал, как сильно она нужна семье? Когда девушка подняла свой П-38 и опустила его – с силой, до крови – на его череп?

Феликс стиснул зубы. Эхо обоих пистолетных ударов собиралось на границе его челюсти.

– Я пытался ходить.

– О, Феликс… – Губы Яэль сжались в линию, полные чувств, о которых он мог лишь догадываться: Стресс? Подозрение? Сожаление? – Ты только что пережил серьёзную травму. Тебе нужен отдых.

– Сложно отдыхать, когда вокруг… творится такое, – Не смотри на дверь. Не думай о том, что штандартенфюрер Баш ждёт твоего звонка. – Мне не нравится сидеть сложа руки. Никогда не нравилось.

– Я понимаю. Хотя я бы не назвала восстановление после ампутации «сидением сложа руки». – Она изучающе посмотрела на него. Губы сжались плотнее. – По крайней мере, твоё лицо выглядит лучше.

– Твоё тоже. Если, конечно, оно твоё. – Слова ужалили, слишком близки они были к тому, что на самом деле чувствовал Феликс. Искренность, буйный нрав. Он не должен позволять девчонке видеть такие бурные эмоции. Настала его очередь взять их под контроль и превратить в то, что она желала услышать. – Эту деталь сложно отследить.

– Это лицо не моё, но и не чужое. – Яэль прочистила горло. – Знаю, я многое должна объяснить. Как много эсэсовцы рассказали тебе обо мне?

– Только то, что ты можешь манипулировать своей внешностью. Они были не особо разговорчивы, – вспомнил Феликс. – Допрос был в основном односторонним. Скорее, там не было сторон. Они пытались выбить ответы, которых я не знал. Я мог рассказать только о собаках, я… я не собирался… – ложь, ложь, всё ложь, – но было так мучительно, и я так хотел, чтобы боль прекратилась.

– О собаках?

– На твоей руке. – Он кивнул на рукав свитера. – Татуировка.

– Это волки, – Яэль закатала вязаные узлы пряжи на предплечье, чтобы показать ему.

Да, волки. Теперь, вблизи, он мог рассмотреть их лучше.

– Волки – любимые животные Гитлера, – сказал ей Феликс.

Тошнотворный факт, вываленный по привычке. Когда они были младше, Адель вбивала это знание всем, кто готов был слушать, выпячивая грудь от гордости, что название духовного животного фюрера созвучно с её фамилией. Это совпадение вызывало у одноклассников трепет, и они охали и ахали на школьной игровой площадке.

Реакция Яэль была другой.

– У нас с ним разные взгляды на этих животных. – Она снова опустила рукав.

– Сожалею. – Очередное рефлекторное, жгуче-желчное слово. (Почему Феликс должен сожалеть?) – Адель часто хвасталась этим. Но я полагаю, ты и так это знаешь.

– Я меняющая кожу, а не медиум. – Девчонка наконец-то оторвала взгляд от Феликса и принялась подбирать шахматные фигуры. – Хотя это сделало бы миссию намного легче. Я изучала твою сестру целый год: запоминала школьные успехи, привычки, записи из Гитлерюгенд. Я запоминала каждый кусочек информации, который могла найти, о тебе и Мартине, о маме и папе. О вашей семье я знаю больше, чем о своей.

Мартин. Мама. Папа. Голос девчонки изменился – он был более хриплым, чем у его сестры, – но эти имена по-прежнему произносились с налётом интонаций Адель. Словно она тоже была Вольфом.

Это была неправильная близость: односторонняя, никаких сторон. Из-за неё у Феликса волосы встали дыбом.

– Я выучила об Адель всё, что могла, чтобы суметь занять её место в гонке, – продолжала девчонка, собирая пешек, слонов и ладьи. – Вечером перед Гонкой Оси я пробралась в квартиру твоей сестры, вырубила её и изменила лицо. Адель увезли в штаб-квартиру сопротивления. И держат там до сих пор.

Сердце Феликса пропустило удар, а затем увеличило число оборотов, словно только заправленный двигатель. По крайней мере, его сестра жива!

Яэль продолжала.

– Когда ты оказался на Олимпийском стадионе, я уже решила, что лишилась прикрытия. Именно поэтому я пыталась выбить тебя из гонки перед Каиром. Ты подвергал опасности не только мою миссию, но и себя самого. Если бы ты вернулся домой во Франкфурт, то сразу после моего выстрела в фюрера кто-нибудь из боевиков Сопротивления отвёз бы вас с родителями в «надёжный дом».[12]

После этих слов пульс Феликса дрогнул, разбился. Всё, что он знал, и всё, на что надеялся, сталкивалось, взрываясь противоречивым пламенным клубком.

Пытки Гестапо → БУМ ← Надёжный дом Сопротивления.

Феликсу пришлось собрать каждую крупицу самоконтроля, чтобы не показать, как он потрясён. Его лицо было очень, очень спокойным, когда Феликс переспросил:

– Н-надёжный дом? Мама и папа в безопасности?

– Конечно. Они с моим другом Владом. Места безопасней не сыскать во всей Европе. Доверься мне. – Взгляд её был искренен. Слова звучали серьёзно.

«А как иначе? – Напомнил себе Феликс. – Она замечательная актриса».

Но у Яэль не было причин лгать об этом, и Феликсу очень хотелось поверить ей.

Довериться ей или собственным ушам? Голос отца, слёзы матери. Он слышал их, такие же явные и разрушительные, как боль в пальцах…

– Я так отчаянно пыталась заставить тебя вернуться домой. Я не хотела бросать тебя в Императорском дворце, особенно когда его наводнили эсэсовцы. – Снова эта скорбь: печаль с большим количеством граней, чем в бриллиантовом блеске её глаз. Яэль смотрела на розоватые от крови повязки на руке Феликса, на ужасный провал после среднего пальца.

Может, не всё ложь. Может, она действительно сожалеет…

Но права ли она?

Феликс не понимал, как такое может быть. (Ради всего святого, отец ведь говорил с ним по телефону!) Впрочем, коварство надежды состояло в том, что она была невосприимчива к логике, и теперь Феликс попался на её удочку, повис на конце тонкой лески.

Если его семья с Сопротивлением… это многое меняет. Всё меняет.

– Тебе тогда нужно было позаботиться о мире, – медленно произнёс Феликс, вспоминая их разговор. Сколько всего было поломано, сколько всего можно и нельзя было починить. Сколько раз он переносился в памяти в ту комнату, видел её заново?

1: Адель, слишком упрямая, чтобы выслушать его. Феликс, пытающийся предотвратить поломку.

2: Девчонка, которой плевать на дерьмо, вылившееся на Вольфов. Феликс, мечтающий их спасти.

3: Яэль, стремящаяся исправить мир. И Феликс, взявший на себя роль упрямца, не желающего слушать.

Боже, как он скучает по автомастерской – искры свечей зажигания, простота двигателей. Там не было таких сложностей: попыток отличить хорошее от плохого и правду от лжи; решить, что, чёрт побери, поможет обезопасить его семью в этом кровожадном мире.

– Если бы я знал о надёжном доме, я не пытался бы тебя остановить. – Было ли это правдой? Возможно. А возможно, и нет. Но Феликсу нужно было, чтобы Яэль поверила этим словам.

Казалось, именно их она и хотела услышать.

– Ты хороший брат, Феликс. И хороший сын. Твоей семье повезло, что ты у них есть.

– Ты сможешь отвести меня к ним? – Даже если его родители не в надёжном доме, Адель точно держат в штаб-квартире Сопротивления – в том самом месте, куда Феликсу необходимо попасть. К чёрту все если. Благословение или проклятие.

– Не знаю, – Яэль нахмурилась.

– Понимаю, я сейчас… обуза, но я могу всё отработать, – сказал он. – Сопротивлению ведь нужны механики, правда?

– Дело не в этом. Формально, мы пленники советской армии. Моя подруга Мириам выступает за нас, но я понятия не имею, когда нас отпустят и вообще отпустят ли.

– Пожалуйста, – надавил Феликс. – Просто пообещай, что ты постараешься.

Яэль ничего не сказала. Она положила все собранные шахматные фигуры на пол между ними. Рука её нырнула в карман штанов, доставая кое-что серебряное и разрывающее Феликсу сердце. Карманные часы Мартина – побитые, потёртые и, наконец, поломанные. Когда Яэль вложила часы в ладонь Феликса, он не попытался открыть их. Левой руке не хватало для этого сил, тем более, он и так знал, что увидит: стрелки, застывшие за треснувшим стеклом, пойманные в ловушку времени, которого больше не существовало.

Как всё могло до такого докатиться?

Как он мог до такого докатиться?

– Феликс Буркхард Вольф. – От того, что девчонка знала его полное имя (и как произнесла его), по спине Феликса пробежали мурашки. – Обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы доставить тебя в Германию. Я верну тебя к семье.

Глава 27

Был уже поздний вечер, когда Яэль вновь позвали в переднюю. В комнате царила ещё большая суета, чем раньше: часть газетных стопок оттолкнули, освобождая место советской радиоустановке и её операторам. Кипа бумаг рядом с «Энигмой» возросла в пятикратном размере, все листы были покрыты почерком Мириам: переговорами Хенрики с Новосибирском. Яэль стояла слишком далеко и не могла увидеть, что там написано.

Ощущение бесцельности/беспокойства/потерянности преследовало её с того момента, как она вошла в комнату. Девушка не знала, куда себя деть, и то, что все семь советских офицеров уставились на неё своими спокойными глазами, ни капли не помогало. Взгляд Яэль метался в поисках Мириам. Подруга стояла рядом с пианино, руки сложены на груди, выражение лица решительное. Она кивнула.

Казалось, эти золотистые глаза говорили: Будь храброй. Всё возможно.

Товарищ командир Чехов заговорил первым: «Присядьте, товарищ Волчица».

Товарищ. Не пленна я. Яэль заметила эту перемену, опускаясь на сложенный Лукой трон «Рейха». Газеты покачнулись под её весом.

Стоило Яэль занять место, Чехов продолжил:

– Как видите, мы связались с Новосибирском и Германией, пытаясь определить курс действий, который был бы выигрышным для обеих сторон. Потребовалось провести переговоры, но мы пришли к единому решению. Вы и товарищ Многоликая отправляетесь в Германию, чтобы убить Адольфа Гитлера.

В комнате повисла тишина. Яэль только сейчас поняла, что телевизор, наконец, выключили. Экранный фюрер исчез, а вместе с ним и гул, гул, ненависть его слов. Яэль видела своё отражение в экране: девушка, охваченная паникой от такого объявления. От его цикличности.

Снова. Они снова хотят, чтобы она убила Гитлера.

– У Сопротивления есть одна главная преграда на пути к победе – дезертирство примкнувших к ним солдат Вермахта, – продолжал Чехов. – Если фюрер будет устранён, как и планировалось изначально, фюрерайд придёт конец, и отряды генерала Райнигера возрастут. Но не только это. Ваши друзья из Сопротивления держат под стражей Германа Геринга. Он заместитель командующего Национал-социалистической партии, законный преемник Гитлера. Когда настоящий Гитлер будет мёртв, Геринг будет вынужден объявить об отставке и отказаться от должности в пользу Райнигера, который сможет претендовать на это место при полной поддержке Вермахта. С этого момента национал-социалистическое правительство будет ликвидировано. Отвоёванные Новосибирском Москва и территории Московии больше не будут под угрозой.

– Всё это имеется среди расшифровок, если есть желание их увидеть, – добавил Чехов, указывая на бумаги из «Энигмы», сваленные у ножки пианино.

Яэль не нужно было ничего читать. Пусть она ожидала не такого вердикта, но в решении Сопротивления был смысл. Новосибирск пожертвует всего одним своим солдатом (а не несколькими тысячами). Приход к власти Эрвина Райнигера будет безукоризненным, обеспеченным поддержкой всего Вермахта. Даже СС будет в замешательстве…

Спасение Гитлера всё изменит.

Значит, изменит и обратное.

Не беспомощность текла по венам Яэль, придавливая к земле, когда она мрачно смотрела в стеклянный экран телевизора. Не на этот раз. Нет. То, что бурлило в её крови, было по-волчьи свирепым криком Валькирии, звоном её металлического голоса:

«СНОВА СДЕЛАЙ ВЫСТРЕЛ УБЕЙ НАСТОЯЩЕГО УБЛЮДКА ЕГО СМЕРТЬ ПОЛОЖИТ ЭТОМУ КОНЕЦ»

– Яэль? – Только когда раздался голос Мириам, Яэль поняла, что уже какое-то время сидит, молчаливо уставившись в экран.

– Нужно убедиться, что мы убьём правильного Гитлера, настоящего. Теперь нам известно, что для общественных мероприятий фюрер использует подсадных уток, меняющих кожу. На балу я застрелила не его. Возможно, даже на Площади Величия был не он. – Мысли об Аароне-Клаусе, о его четырёх выстрелах (всё впустую), прорывались в каждом слове Яэль. – Если удастся проникнуть в бункер фюрера,[13] скорее всего, у нас будет всего один шанс и один выстрел. Нужно быть на сто процентов уверенными, что наша цель – истинный фюрер. Не подделка.

– Ты абсолютно права, – кивнула Мириам. – Поэтому нам нужно раздобыть всю возможную информацию о меняющих лица двойниках Гитлера, прежде чем разрабатывать планы по его убийству.

– Но где мы… – Во рту у Яэль пересохло, а под кожей разгорелся жар, почти не отличающийся от того, который впрыскивали иглы более десяти лет назад. Как ты себя чувствуешь? Она даже сейчас могла слышать вопрос, задаваемый доктором Гайером с этой слишком натянутой улыбкой. Вместо того чтобы слушать ответ, он перелистывал страницы планшета: все страдания Яэль, сжатые до букв и дат.

Она знала, где именно они отыщут информацию о двойниках фюрера. В центре красных земель, где заканчивались железнодорожные пути и начинались клубы чёрного дыма, за слоями и слоями опутанных колючей проволокой ворот, вдоль по очерченной тополями дорожке, внутри здания с ровными кирпичными стенами, в конце коридора, в кабинете, где долгие годы трудился Ангел Смерти, ожидая её возвращения.

Там. В месте, куда она не желала попасть снова.

Мириам тоже пришла к этому заключению.

– Если кому-то и известно о двойниках Гитлера, то это доктору Энгелю Гайеру, – констатировала она тоном военного: пуленепробиваемым, лишённым всяких эмоций. – Хенрика проверила записи. Доктор по-прежнему работает в лагере.

Конечно, он ещё там, вспарывает детям животы без малейших угрызений совести и, ох, как же кровь Яэль вскипала при мысли об этом!

– Когда вы с товарищем Многоликой соберёте всю необходимую информацию на других меняющих лица, возвращайтесь в штаб-квартиру Сопротивления и воспользуйтесь их средствами, чтобы разработать детали окончательного плана покушения, – сказал Чехов. – Я могу надеяться на ваше сотрудничество?

«ИЗМЕНИТЬ ВСЁ НАДЕЯТЬСЯ НАДЕЯТЬСЯ БОРОТЬСЯ»

Закипающая, поднимающаяся всё выше и выше, обжигающе бурлящая ярость вылилась в словах Яэль.

– Когда мы выдвигаемся? – спросила она.

Глава 28

Первую миссию Яэль планировали целый год: сложности гонки через всю Европу, Африку и Азию ради убийства фюрера сглаживались многие месяца. Время на продумывание деталей новой миссии было сокращено до тридцати шести часов.

Подделать документы о гражданстве было проще, чем когда-либо, имея в распоряжении Рейхскомиссариат Молотова. Потребовалось всего пять минут печати и пара фотографий, вырезанных из старых документов и скопированных в новые. Яэль и Мириам создали новые имена для каждой территории, которую планировали посетить. Коллекция лиц, имён, дней и мест рождения, которая даст правдоподобное укрытие для любого района, где их может остановить патруль.

Незаметно провести парней через территории Московии и центральный Рейх – совсем другое дело. Наличие Феликса и Луки в их рядах делало задачу чрезвычайно сложной. Мириам выступала против того, чтобы тащить их с собой – громко, неистово, – но Яэль стояла на своём. Хоть Мириам и уверяла, что парням будет безопасней в Молотове, Яэль не могла выбросить из головы вид казнённых солдат. Сброшенные в кучу тела. Ручьи крови. Если парни останутся здесь, она не сможет спокойно спать.

Кроме того, Яэль дала обещание.

Луку сложно было узнать с бородой на пол-лица, но даже она не могла спрятать Дважды Победоносного. Мальчика с немецких плакатов. Разыскиваемого по всему Рейху.

Лицо Феликса было не менее узнаваемо, и даже после восьми дней без бритья оно казалось всё таким же безволосым, как раньше.

Решение, которое помогло бы скрыть такую узнаваемую, такую неизменную внешность парней, пришло в виде грузовика. К такому никто не стал бы присматриваться: покрытый ржавыми пятнами от суровых зим в тайге, предназначенный для перевозки зерна и других фермерских товаров между городами. Молотовская ячейка Сопротивления использовала его для перевозки незаконных грузов (и людей) в тайном отсеке под деревянным настилом кузова. Отсек был неглубоким, и в нём стоял насыщенный запах машинного масла. Так что прямым доказательством, как сильно Феликс желает вернуться к семье, стало то, что он согласился здесь прятаться.

Когда Лука рассмотрел потрескавшееся лобовое стекло грузовика, он скривился. Когда увидел отсек, где им предстояло прятаться, простонал: «А я-то думал, что поездка на ЗИС-5 была сурова».

– Можешь остаться здесь, если хочешь, – предложила Яэль.

– Ты пытаешься избавиться от меня, фройляйн? – Лука поднял брови.

– Наш путь будет опасен.

Преодолеть 3300 километров по охваченной войной территории лишь с ржавым грузовиком и поддельными документами – просто безумие. Не говоря уже об их… «пит-стопе»… как мысленно прозвала Яэль первую часть миссии. Украсть личности надсмотрщиц лагеря, ступить в пасть смерти и выдрать из неё парочку зубов…

Не просто опасно.

Смертельно.

Слишком многое может пойти не так. И пойдёт, если верить статистике. Лука был умён и, пожалуй, всё понимал, но в ответ лишь пожал плечами.

– Оставаться здесь с кучкой солдат, мечтающих меня пристрелить, не намного безопасней. Кроме того, кто-то же должен колоть господина Вольфа морфием, чтобы он снова не выдал вас своими криками.

Несмотря на все здравые доводы, Яэль была рада, что Лука едет с ними. Она привыкла к компании Победоносного. К этим его замечаниям не по делу, к ухмылкам, к призрачным, дрожащим нитям чувств, рвущимся и вновь возникающим между ними.

– Уверена, из тебя выйдет прекрасная медсестра, – Яэль прикусила губу, подавив ответную улыбку.

Хорошо, что у Феликса была акрофобия, а не клаустрофобия. Мириам настояла, чтобы в оставшееся пространство они напихали максимально возможное количество боеприпасов – на всякий случай. Два парня и так забивали тайный отсек почти полностью. Они лежали плечом к плечу в гнезде из винтовок, револьверов, пистолетов и коробок с патронами, завёрнутых в водонепроницаемый брезент. Тревожное зрелище.

Ещё тревожней Яэль стало, когда её пришлось задвинуть деревянную крышку, тёмной-тёмной тенью закрывая тела парней. В самый последний момент она засомневалась, задерживая на них взгляд вместе с последними лучами света. Парни смотрели в ответ.

Феликс кивнул.

Лука подмигнул.

В кузов грузовика поверх досок накидали мешки картошки. Когда машину нагрузили, от лишнего веса она просела на несколько сантиметров. Яэль кинула взгляд на протёртые шины в надежде, что они выдержат путь по объездным дорогам, которым они с Мириам решили отдать предпочтение. Господин Фёрстнер уверял, что выдержат.

– Десять лет этот красавчик нас не подводил. Он доставит вас до самого сердца Германии и обратно, если понадобится, – он хорошенько ударил по грузовику кулаком.

Лука в ответ стукнул дважды.

Мириам стояла у двери кабины. Она не изменила лицо, но уже выглядела другим человеком. Советская форма исчезла, сменившись туфельками Мэри Джейн, чулками с юбкой и опрятным вязаным свитером. Одеждой, больше подходящей для девицы из Лебенсраума. Яэль тоже была в юбке, боролась с зудом от чулок на ногах. Наряд, который Ирмгард удалось украсть, был далек от удобства, но зато достаточно мешковат, чтобы скрыть старый пистолет ТТ-33, который дала ей Мириам. Без макияжа тоже не обошлось – все заживающие синяки Яэль присыпали пудрой. Теперь она являла собой образец арийского процветания.

– Ты готова? – спросила её Мириам, третий волк во плоти.

Готова? Тот же вопрос задал Яэль Каспер в грузовике у дома Адель. Тогда она посмеялась над оперативником и ответила Более чем, а потом устремилась в квартиру Победоносной.

Больше Яэль не смеялась. Рукава её свитера были немного длинноваты, щекоча костяшки пальцев; воспоминания об остальных волках покоились под ними. Мама, бабушка, Аарон-Клаус. Яэль не знала, готова ли вернуться к ним не только в качестве занятий с Владом. Ночные кошмары несравнимы с возвращением в прошлое. Ногами к камню. Сердцем к боли.

Но от неё зависели не только мёртвые и их воспоминания, но и живые. Вольф, которому нужна была семья. Генерал, которому была необходима армия. Бессчётное количество стран, жаждущих возрождения.

Поэтому Яэль подхватила юбку и забралась в кабину грузовика.

Она не была готова, но собиралась идти вперёд.

Собиралась вернуться в начало, чтобы добраться до конца.

Собиралась найти фюрера. Настоящего фюрера.

Собиралась завершить начатое.

Интерлюдия

Три портрета

2 апреля 1955 года

I

В начале апреля кладбище было местом холодным, неприятным. Деревья были ещё голыми, тянули когтистые лапы к пасмурному рассветному небу. Серость могильных плит растекалась, смешиваясь со всем вокруг. Трава, гравий, земля… даже воздух, которым дышал Феликс, казался тусклым и серым.

В этом году он пришёл раньше. Обычно, когда он навещал Мартина, весна уже вступала в свои права. Тепло второго мая и цветы помогали легче перенести этот визит. Но сегодня погода вытягивала из костей Феликса жизнь, пока он проходил мимо рядов ангелов и крестов. На некоторых надгробиях стёрлись буквы. Другие обрушились от старости.

Плита, которую искал Феликс, ещё стояла, ещё хранила надпись. Вся память о существовании его брата была вытравлена на граните:

Мартин Уилмар Вольф

Любимый сын. Дорогой брат.

15 октября 1934 – 2 мая 1950

Подойдя ближе, Феликс остановился, руки в карманах сжались в кулаки. Отсутствие Мартина всегда было с ними – нависало над Феликсом, когда он работал с двигателями Фольксвагенов, пробиралось на скамью Вольфов в церкви, витало в воздухе на редких семейных ужинах. Но надгробие каждый раз выбивало из Феликса дух своей окончательностью.

Мартина. Любимого. Дорогого. Больше нет.

Феликсу нравилось думать, что брат (где-то, как-то) может его слышать. Поэтому раз в год он приходил поговорить.

– Привет, Мартин.

Брат молчал.

– Знаю, ты меня сегодня не ждал, но в этом году всё иначе.

Иначе. Самое нейтральное слово, которое Феликс смог выбрать, чтобы описать, как сестра-близнец обрезала волосы, идеально скопировав его длинную чёлку с помощью маминых ножниц и отцовой бритвы. Было так жутко, Феликс словно смотрел сам на себя, когда сестра протянула руку за его документами.

– Я буду участвовать в Гонке Оси, – сказала она ему. – Если кто-то спросит про меня, папа скажет, что я больна. Тебе придётся прятаться, чтобы поддержать мою легенду.

Он хотел отказаться. Должен был. Но близнецы никогда не отказывали друг другу, так что Феликс отдал Адель свои документы и пообещал не попадаться никому не глаза.

Большую часть Гонки Оси Феликс сидел дома – шторы задёрнуты, тени в углах – и смотрел, как другой он мчится через весь мир. Кадры «Рейхссендера», как правило, сосредотачивались на лучших и худших участниках гонки. Первые дни о Феликсе Буркхарде Вольфе, шестнадцатилетнем мальчишке из Франкфурта, вспоминали редко. Он не был ни победителем, ни отстающим. К тому же, он странно боялся камер.

Но шли дни, количество участников Гонки Оси сокращалось, как это всегда бывало, и интерес к личности Феликса Вольфа начал расти. Гонщику удавалось оставаться среди первых, идя вровень с Победоносным Лёве и Победоносным Цудой, через несчастные случаи, союзы и попытки саботажа.

К третьей неделе гонка набирала обороты, и, как результат, аварии становились всё ужасней. Всего несколько дней назад, на подъезде к Ханою, одного из немецких гонщиков (семнадцатилетнего Георга Руста) столкнули с дороги в рисовое поле; несчастный случай, который стоил гонщику ноги. Это происшествие сняли на камеру. Георг – чёрно-белое смазанное пятно – летит по воздуху вместе со своим Цюндаппом, а потом врезается в грязь. Когда Феликс увидел это в первый раз, у него перехватило дыхание. В пятый раз ему стало дурно. К десятому показу перед его глазами было только прошлое и будущее:

Мартин мчится, разбиваясь на трассе Нюрбургринг.

Адель мчится, разбиваясь на дороге Токио.

Внутренности Феликса сжимаются от страха, разбиваясь под весом его собственной беспомощности.

Скоро всё закончится. Гонщики покинули «Кайтен» и преодолевали последний этап. Всего несколько часов – и на финише появится победитель, который получит награду 1955 года. «Рейхссендер» гудел от прогнозов. Суровый кишечный грипп выбил из гонки лидера Цуду Кацуо. Победоносный Лёве вырывался вперёд, собираясь заполучить первую в истории гонки двойную победу, но Феликс Вольф был у него на хвосте.

– Всякое может случиться, – заметил один из ведущих, – если гонщики достаточно отчаянны.

Именно этого настоящий Феликс, наблюдавший за гонкой из крошечной гостиной во Франкфурте, и боялся. Он знал, что должен сдержать данное Адель обещание, ещё немного не выходить из дома. Но нервы Феликса были на пределе, он просто не мог больше это терпеть. Три недели наблюдений, ожиданий, мыслей о том, жива ли его сестра или умерла в дороге, вытянули из Феликса все соки. Ему необходимо было отвлечься, что-нибудь кроме экрана «Рейхссендера», поэтому в самый безлюдный час Феликс пришёл в самое безлюдное место, где только вороны могли его увидеть. Где только смерть могла услышать…

Хотя на дворе было не второе мая, он не забыл о традиции этих ежегодных визитов – о разговоре. Он сидел у могилы Мартина и рассказывал брату о каждом из Вольфов и о том, как прошёл год. Он поведал о маминой печали – днях взаперти, сменяющих друг друга – и о долгих часах перед Гонкой Оси в мастерской с папой, который уже не мог держать гаечный ключ как раньше. Когда Адель только ушла, симптомы обоих родителей стали только хуже. Они не смотрели телевизор, страшась призраков прошлого, но каждый вечер за ужином отец просил рассказать новости об Адель. Голос его был тих, в глазах светилась гордость.

Феликс – самоизбранный посол семьи – выдавал родителям тщательно отредактированную версию событий. Он выпустил новость о том, что Адель внезапно потеряла время на дороге из Ханоя в Шанхай. О разбитой жизни Георга Руста и его потерянной ноге Феликс, конечно же, тоже упоминать не стал…

Такое он оставил для Мартина.

– Сейчас она где-то в Японии, в одной секунде от Победоносного Лёве.

Всякое может случиться…

Феликсу нужно было продолжать говорить, отвлекаться, не думать об этом. Но единственный Вольф, о котором он не рассказал, был сам Феликс. И – как бывало каждый год – когда Феликс доходил до себя, он не знал, что сказать. Считал, что если Мартин действительно слышал его (как-то, где-то), то и так всё бы уже знал.

На самом деле, он, наверное, наблюдал сейчас за Адель. Видел всё, что Феликсу было не доступно.

– Береги её. – Мёртвые таким не занимались, но Феликс всё равно попросил брата об этом. Слова его взвились в воздух, в небо, в ничто.

Даже ветер молчал.

II

Весной Япония была поразительна. В небесах не было ни единого облачка, а дороги окаймляли цветущие вишнёвые деревья, розовые и белые лепестки, подобно снегу, укрывали асфальт.

Гонка Оси 1955 года ознаменовала четвёртую поездку Луки Лёве по этому самому асфальту. Но сегодня он впервые действительно заметил красоту деревьев. Возможно, потому что он ехал медленней, чем обычно, не отрываясь от гонщика позади.

Феликс Вольф. Под этим именем его знали остальные участники (а также распорядители гонки и «Рейхссендер»). Но – как Лука внезапно узнал в душе в контрольно-пропускном пункте Рима – это на самом деле была Она. Звали её Адель. Красивое имя, как и она сама. Оно так легко перекатывалось на языке, Лука любил его повторять. Но чаще всего не мог из-за секрета Адель (который он поклялся сохранить). Зато ночью, когда в лагере под звёздами оставались только они вдвоём, Лука повторял её имя так часто, как только мог: Адельадельадель. Пока язык не уставал от слов, а звуки не теряли своего значения.

Но имя всё равно оставалось прекрасно.

Прекрасное имя. Прекрасная девушка. Прекрасный мир, полный вишнёвых деревьев.

Лука ехал медленней, чем все прошлые годы, но в душе он ощущал, будто летит. Ощущал радость, словно ему подарили тот красный велосипед, но она была в десять раз сильнее. С тех самых пор, как Лука раскрыл секрет Адель и согласился его хранить, с тех самых пор, как они стали союзниками, это чувство копилось у него в груди. Больше, больше, больше, пока не взорвалось.

Нельзя было не чувствовать его. Лука изо всех сил старался ничего не показывать, но было почти нереально спрятать изгиб губ – улыбку при малейшей мысли об Адель. Но каждый раз, когда Лука оказывался перед камерами «Рейхссендера», он представлял, что запись смотрит отец. И улыбка исчезала с его лица.

На этом участке дороги не было камер. Как и других гонщиков. (Большинство из них остановилось перекусить около часа назад). Ничто не мешало Луке улыбаться от уха до уха, словно пьяному дурачку, пока он ехал рядом с этой девушкой, так не похожей на всех известных ему фройляйн Гамбурга.

Адель поддала газу, вырываясь вперёд на несколько метров – одна рука свободна, указывает в сторону обочины. Затем она остановила Цюндапп, паркуя его среди сказочной картины опавших вишнёвых лепестков.

Луке не нужна была передышка, но в самой глубине души он хотел этого. Они были на окраинах Осаки, почти в пяти сотнях километров от финишной черты – всего в нескольких часах после недель езды, – другие гонщики остались далеко позади, и небольшая остановка ему бы не навредила. Даже Адель на добрые десять минут отставала по совокупному времени. Скоро Луке придётся расстаться с ней, слегка вырываясь вперёд, достаточно, чтобы устроить триумфальный въезд в Токио.

Всё изменится, когда он одержит победу. Его окружат репортёры «Рейхссендер», а Адель Вольф придётся беззвучно растаять, вернувшись к Франкфуртской жизни. Возможно, пройдут недели, месяцы, прежде чем они увидятся вновь, так что Лука решился нажать на тормоза.

Он припарковал Цюндапп всего в метре от дороги, расстегнул шлем и принялся разминать ноги. Адель потянулась всем своим стройным телом, спрыгивая с мотоцикла, стянула шлем и легко встряхнула своими короткими волосами. Лука не мог оторвать от неё взгляда (прекрасная девушка, зачарованные мысли) и задавался вопросом, как только он мог когда-то думать, что эти упрямые скулы и брови вразлёт принадлежат парню.

Адель поймала его взгляд и ухмыльнулась, не снимая гоночные очки. Улыбка получилась заразной. Лука не смог не улыбнуться в ответ.

– Решила остановиться и насладиться ароматом сакуры? – поинтересовался он.

– Она красивая. – Её затянутые в перчатки пальцы потянулись к ближайшей ветке, срывая цветок. Его лепестки затрепетали, когда девушка поднесла их к носу. Вздохнула. – Правда, запаха почти нет.

Лука смотрел на цветок, застывший так близко к её губам, и жаждал оказаться на его месте…

Адель шумно выдохнула, цветок, кувыркаясь, полетел на землю.

– У тебя осталась хоть капелька вяленого мяса? У меня есть только протеиновые батончики.

Осталась, Лука знал это, где-то в глубинах кофра. Он повернулся, чтобы расстегнуть пряжку.

– Хотелось бы подкрепиться перед Токио, – пояснила Адель.

Токио. Когда Лука закрывал глаза, он мог почувствовать: радостно кричащая толпа и гладкий бетон. Дрожь колёс Цюндаппа, когда он пересечёт финишную черту, повторит победу 1953 года.

Лука Лёве. Дважды Победоносный. Герой Третьего рейха. Крепкий, как кожа, жёсткий, как сталь. Достойный.

Он так увлёкся, представляя эту сцену и перерывая вещи в поисках пакета с вяленым мясом, что не заметил шаги за спиной… УДАР. Боль. Тумаааааан.

ТЕМНОТА.

Когда Лука очнулся, ветви сакуры плыли у него перед глазами: безветренная розовая дымка. В висках стучало, а когда он отважился коснуться черепа, его пронзила резкая боль, от которой Лука выдал парочку не одобряемых родителями слов. На кончиках пальцев осталась кровь.

Он не подозревал, что голова может болеть так сильно.

Когда Лука наконец поднялся, головокружение переместилось в сторону желудка. А из него наружу. Он ещё стирал желчь с губ, когда обнаружил, что ищет Адель. (С ней всё в порядке? На неё тоже напали?) Но фройляйн нигде не было. Как и её мотоцикла. Лишь нежные лепестки, примятые следами её шин. Несколько минут Лука стоял неподвижно, принимая пустоту дороги. Стараясь не шевелиться. Стараясь снова не согнуться от рвоты.

Он не подозревал, что сердце может болеть так сильно.

III

Яэль кралась по чердаку сарая, всем телом прижавшись к тюку сена. В руке нож. Медленно, медленно, пока не заметила цель: фетровая шляпа и чёрное пальто. Между ними были пятиметровая балка и двухметровый прыжок. Достаточно, чтобы стать испытанием даже для её закалённых мышц. Яэль как можно тише прокралась к уступу, лезвие опустилось.

«БУДЬ ТИХОЙ БЫСТРОЙ ПАРЯЩЕЙ»

Она прыгнула.

Это был совершенный прыжок, высчитанный до малейшего градуса и расстояния. Яэль приземлилась в одном вздохе от победы, колени мягкие и упругие. Хотя тело её замерло, нож продолжал движение, глубоко впиваясь в ткань. Один, два, три быстрых удара по жизненно важным органам цели: почки, печень, сердце.

Чучело упало лицом вниз. Соломенные внутренности вырвались из свежих дыр. Яэль одарила его резким, хрустящим ударом в живот и повернулась к Владу. Учитель стоял, прислонившись к коровьему стойлу, скрестив руки на груди. Лицо Влада оставалось каменным, чему он всегда учил и её.

– Хороший прыжок, – проворчал он. – Ты поразила все правильные отметки. Совершенная техника.

– Но? – Яэль чувствовала приближение этого слова – в краткости предложений, в напряжённой позе, – поэтому решила произнести его первой.

Влад сделал шаг вперёд.

– Солома – это солома. Кровь – другое дело.

Яэль спрятала нож и опустила взгляд на чучело, пытаясь представить, как это другое дело растекается лужей у её ног.

– Думаешь, меня это остановит? Я видела кровь и раньше.

(Кровь, слишком много крови. Реки, потоки, целые моря крови).

– Знаю, – голос учителя смягчился.

– Я не стану колебаться, когда придёт время. – Взгляд Яэль задержался на значке со свастикой, который Влад прицепил на пальто чучела для пущего эффекта. – Ты слишком хорошо меня натренировал.

Чистая правда. Влад был мастером убийств – он делал это снова и снова для двух разных правительств целых две войны, три десятилетия. За три года, проведённых на его ферме, бывший оперативник обучил Яэль всему, что знал сам об этом искусстве. Как застрелить, заколоть, задушить. Последнее, что она ожидала услышать от него, было:

– Не нужно такого энтузиазма. Это непросто, убить человека.

– У национал-социалистов это проблем не вызывает, – отозвалась Яэль, голос хриплый от кровожадных мыслей. Тех, которые она так яростно пыталась отогнать. Тех, которые всё равно всегда её догоняли.

– Ты действительно хочешь быть такой, как они?

Вопрос Влада жалил так же сильно, как удары, которыми он осыпал Яэль в первый год их спаррингов. Яэль потребовалась вся её выдержка, чтобы не вздрогнуть, не разозлиться, не закричать на учителя за то, что задал такой вопрос. За то, что посмел подумать такое.

Как они. Яэль не такая, как они. Она никогда не станет похожа на них. Разве не поэтому на руке её чернильные числа? Разве не поэтому она сражается?

Вместо этого Яэль указала на чучело: «Зачем тогда учить меня всему этому?»

Солнечные лучи позднего утра пробивались сквозь щели в стенах амбара, они заполнили недостатки и провалы лица Влада, когда мужчина опустился на колени, поднимая чучело.

– Потому что этой землёй правят национал-социалисты. А тебе, Яэль, никогда не суждено быть покорной овцой.

Она это знала. Знала с тех самых пор, как открыла энциклопедию Хенрики на страницах о Валькириях. Крылатых девах. Могущественных воительницах, которые не страшатся смерти, но ведут её за собой. Которые в дыму и разрухе человеческих войн отделяют выживших от проклятых.

Такой женщиной Яэль хотела стать.

– Ты одна из моих лучших учениц и станешь прекрасным бойцом. Я говорю тебе это, потому что сам хотел бы, чтобы когда-то учитель сказал это мне. Взявший в руки меч, мечом будет настигнут. Так или иначе. – Здоровый глаз Влада сузился; пустая глазница (шрам, о котором он никогда не рассказывал) дёрнулась следом. – Все навыки, которые я тебе передал – это ноша. Не дар. Каждая отобранная жизнь забирает крупицу тебя. Выбирая убийство, убедись, что это не зря. Убедись, что с этим выбором ты сможешь потом жить.

Яэль не знала, что сказать, поэтому просто кивнула. Влад кивнул в ответ и указал на тюк сена: «Ещё раз».

Мудрость передана. Смерть тяжела. Вот и всё.

На этом всё должно было закончиться. Но слова Влада продолжали крутиться у Яэль в голове. Прыжок за прыжком. Удар за ударом. Они не покинули её во время вечерней рутины и ужина из хлеба и рагу. Она нависали над ней, когда девушка лежала без сна на койке, лелея дневную коллекцию новых синяков и горящих мышц.

Каждая отобранная жизнь забирает крупицу тебя.

Ты действительно хочешь быть такой, как они?

Но не только слова Влада были виноваты в её бессоннице. Были и другие. Тяжелее. Они принадлежали умершему, парню, который когда-то спал на этой же самой койке.

Кто-то должен это сделать. Шагнуть вперёд и изменить всё. Убить ублюдка.

Она приехала сюда, на ферму, учиться жизни/ножам/пулям/смерти из-за слов Аарона-Клауса. Её друг, её мученик, был прав. Как ещё падёт это ужасное королевство смерти, если кто-нибудь не сделает шаг вперёд? Не положит этому конец.

Но Влад тоже был прав. Смерть ей не подруга. Яэль нужны правила, которые отделят её от национал-социалистов. Путевые нити, которые помогут ей быть сродни Валькирии.

Она потеряла ещё несколько часов сна (Яэль знала, что поплатится за это во время утренней пробежки), но, в конце концов, составила план.

· Не трогать невинных.

· Кто попытается остановить её, сам будет остановлен.

· Кто обладает необходимой информацией, но отказывается её сообщать, будет ранен.

Все, с кем она вступит в битву, будут судиться по этим правилам. Все, кроме одного. Потому что тогда Яэль уже знала: когда она лицом к лицу встретится с фюрером, она убьёт его.

Это выбор, с которым Яэль будет жить.

Часть III

Земля праха

Глава 29

– Документы, пожалуйста.

СС-шутце,[14] постучавший в окно и протянувший руку за документами, не проявлял особого подозрения. С чего бы? Две невысокие блондинки в проржавевшем фермерском грузовике, доверху заполненном картошкой, были самыми неопасными людьми, встреченными им за последнюю неделю.

Яэль знала, что их положение может измениться в мгновение ока. Одно неверное слово, один слишком громкий стон Феликса, слегка задравшийся рукав свитера или смазавшийся макияж – и всё пойдёт прахом. Она была очень осторожна – «ПРОДОЛЖАЙ УЛЫБАТЬСЯ ДВИГАЙСЯ МЕДЛЕННО», – когда опускала стекло и доставала из-под свитера поддельные бумаги, пальцы коснулись холодного металла ТТ-33.

– Да, конечно. – Яэль протянула ему документы.

У окна Мириам тоже стоял военный и просматривал бумаги. Двое других преградили проезд. Ещё одного Яэль видела в зеркале заднего вида, он кружил вокруг кузова грузовика и уже разрезал один из мешков картошки, а остальные протыкал ножом. Укол, укол – острые, больные звуки.

Солдат, проверяющий документы Яэль, нахмурился. На секунду она испугалась, что подала ему не те бумаги (не то лицо, не то имя, не тот год рождения, не то, не то, не то), но мужчина сказал лишь: «Последнее время было много нападений. Двум юным фройляйн опасно путешествовать в одиночестве».

– Нам недалеко.

Не первая и не самая крупная ложь, но всё же. Счётчик накрутил несколько новых цифр к трём тысячам, уже насчитанным со времён отъезда из Молотова. Прошло почти семьдесят пять часов. Семьдесят пять мучительных часов за рулём, безостановочно, иногда сменяя друг друга. Только дорога, мало сна. Феликсу с Лукой жилось не лучше. Отсек парней был плотно набит, как мешки с картошкой, которые они везли. Поездка должна бы была пройти быстрей – при нормальных условиях, путь занял бы всего два дня.

Но в их путешествии не было ничего нормального. Грязные просёлочные дороги, потоки беженцев, бесчисленные объезды, разворачивающиеся битвы… С помощью инструкций Хенрики, карты объездных путей Мириам и щепотки удачи им удавалось избегать крупных городов, где ещё свистели пули. Некоторые маленькие городки объехать было невозможно, большинство из них было окутано тем же хаосом, что постиг Молотов: сгоревшие здания, улицы в дыму. Царила разруха. Результаты были разными. В некоторых городах их грузовик провожали мимо тлеющих знамён со свастикой борцы Сопротивления. В других его останавливали криками «Стой!» и «Хайль Гитлер!»

Контроль за контролем. Ложь за ложью. Они преодолели территории Московии и теперь были в центральном Рейхе, где все блокпосты принадлежали СС, изо всех сил пытающихся сохранить какое-то подобие порядка в царящем хаосе.

Теперь быть раскрытыми означало смерть.

– На дорогах опасно, – сказал проверяющий документы Яэль солдат. – Большая часть бунтов уже была подавлена, но не всё удалось учесть. Буквально вчера один из отрядов попал в засаду почти в двадцати километрах отсюда.

Значит, Сопротивление здесь ещё не раздавлено окончательно. Борется, несмотря на гнетущие отчёты, полученные Хенрикой. От этой мысли улыбка Яэль стала менее напряжённой.

– Вы же не в Германию едите? – шутце вскинул подбородок, указывая на колонну машин, выстроившуюся за ними. Во многих теснились целые семьи с пожитками: башнями чемоданов, набитых ценными вещами. В одном из автомобилей к окну прижималась клетка с живой птицей. – Многие люди устремились в столицу, считая, что там безопасней. Но я слыхал, что в ней, как в Москве, всё то же самое. Отвратительные уличные битвы. Никому не захочется попасть в их эпицентр.

– Мы скоро приедем, – сказала ему Яэль. Истинная правда. До надёжного дома, который указала им Хенрика, было менее часа езды. Ферма послужит им базой на время первой части миссии. Местом, где парни смогут прятаться, пока Мириам и Яэль… закончат на «пит-стопе».

– Мы везём картошку моему дяде, – выдала Яэль историю, которую рассказывала на последних десяти блокпостах. – Цены выросли, потому что из-за боевых действий задержались поставки.

Шутце не прекращал хмуриться. Яэль сжала руль, продолжая улыбаться и давить жуткие мысли о том, что сейчас что-нибудь обязательно пойдёт не так.

Мириам подалась вперёд. Она, как и Яэль, умело играла роль невинной девы из Райхлинга. Её длинная жёлтая коса скользнула по рычагу переключения. Ресницы – столь же жёлтые, но не столь же длинные – затрепетали.

– Если сможете подсказать, где можно подзаправиться бензином, мы будем благодарны.

Солдат захлопнул поддельные документы Яэль, просовывая их обратно в окно.

Он собирался их пропустить.

Яэль никогда не переставало это поражать, тот момент, когда она понимала, что ложь принята. Двигатель грузовика содрогнулся, когда она убирала документы. Такое бывало и раньше. (Три тысячи километров – немалое расстояние для двадцатилетней машины). Эсэсовец только закончил показывать им дорогу, когда мотор фыркнул, затихая.

Заглох.

СС-шутце указал на капот: «Проблемы?»

– Грузовик уже старый, – пояснила Яэль. Она слышала, как пульс стучит в ушах. – Такое часто случается.

– Могу посмотреть, если хотите.

Эсэсовец, копающийся под капотом их контрабандного грузовика, – последнее, о чём мечтала Яэль. Скоро Феликсу понадобится очередная порция морфия и антибиотиков, она не сможет подать Луке знак так, чтобы патрульные не заметили. Без рокота мотора было слишком тихо, и солдат может услышать кашель. Тем более крик.

Она повернула ключ зажигания, отчаянно сильно. Щёлкнула искра… несколько мучительных секунд… и зажигание сработало, двигатель взялся. Шутце махнул им проезжать через блок-пост.

«ВПЕРЁД ВПЕРЁД ВПЕРЁД»

Но грузовик стоял на месте. Яэль пришлось вжать педаль газа несколько раз, прежде чем скорость наконец перешла на первую, а потом и на вторую передачу. Девушка не могла точно сказать, ехал ли грузовик так неровно из-за булыжной мостовой или больного двигателя.

Не умирай. Не умирай. Пожалуйста, не заглохни. Её мольбы висели в воздухе – невысказанные – пока они тащились через город.

– Едва не попались. – Мириам покрутила ручку, поднимая стекло. – Что если бы он не завёлся?

Глаза Яэль метнулись к зеркалу заднего вида, подмечая солдат, смотрящих им вслед. Чёрные формы и серебряные эмблемы исчезали – «СЛИШКОМ МЕДЛЕННО» – в дали.

«СЛИШКОМ БЛИЗКО НУЖНО ДАЛЬШЕ»

Вид через покрытое сеточкой трещин лобовое стекло тоже не обнадёживал. Наверное, когда-то город был чарующим, но сейчас всё было по-другому. Остроконечные крыши были загублены знамёнами со свастикой. Но гораздо более зловеще выглядели тела. Отовсюду свисали партизаны, висели на каждом возможном столбе. В основе своей мужчины, несколько женщин. На их поникших плечах сидели вороны. У всех на раздутых шеях было вырезано: Я ПРЕДАТЕЛЬ РЕЙХА.

Яэль старалась не считать трупы, но число пятьдесят шесть было сложно проигнорировать. Пятьдесят шесть жизней и пятьдесят шесть смертей. Пятьдесят шесть надписей, которые должны были лишить любого прочитавшего надежды и воли.

И хотя везде было написано одно и то же, Яэль прочла так много, сколько смогла. Каждая новая надпись сильнее вжимала её ногу в педаль газа.

«НАДЕЙСЯ НАДЕЙСЯ СРАЖАЙСЯ ВПЕРЁД»

Двигатель продолжал кашлять и успокаиваться с каждым новым впрыском топлива, пока они ехали по омерзительным улицам. Наконец, грузовик смог, пыхтя, добраться до края города, туда, где должна была оказаться тихая сельская дорога. Через несколько минут город растаял в полях. Фермерские угодья перемежались озёрами и островками деревьев, которые превращались в серебристые и зелёные пятна, когда двигатель набирал обороты.

Они были почти мирными, эти земли. Но как бы быстро ни крутились ржавые колёса грузовика, как бы сильно Яэль ни открывала окно, впуская весенний воздух в кабину, это не прогнало аромат смерти. Он бил в ноздри, высушивал рот.

– Ты, правда, веришь, что этот грузовик преодолеет всю дорогу до Германии? – спросила Мириам через несколько километров, когда их транспортное средство снова начало содрогаться. Яэль почему-то знала, что старая подруга имеет в виду совсем не двигатель.

Этот грузовик: куча бесполезной проткнутой картошки + Лука + Феликс.

Яэль нахмурилась. Они уже через это проходили. Уже проходили.

– Давай сначала сосредоточимся на том, как добраться до надёжного дома. Всё обсудить можно будет и там.

Но Мириам не отставала:

– Мы должны всего лишь оставить их рядом с одним из этих городков. Можно найти город, где Вольфу окажут необходимую медицинскую помощь.

– Им так же, как и нам, угрожает опасность. Их арестовали в Токио, решив, что парни участвовали в заговоре. Луку и Феликса переправляли, чтобы Народный суд…

– Думаешь, Народный суд решит казнить Дважды Победоносного? – поинтересовалась Мириам.

– Гитлер казнил тысячи людей, когда сорвалась первая операция «Валькирия». Некоторые были из его ближайшего окружения. У них нет причин щадить Победоносного. Кроме того, парням известен наш план. Если бросим их на обочине, сколько времени, думаешь, потребуется эсэсовцам, чтобы выбить его из них?

Тогда старшая девушка сдалась: «Нам вообще не стоило брать их с собой».

Яэль желала, чтобы запах гниющей плоти не был таким сильным. Желала, чтобы им не приходилось проезжать мимо сотен мёртвых тел. Разрываться между прошлым и настоящим, Мириам и парнями.

Яэль так желала, чтобы – всего раз – её жизнь была хоть чуточку нормальной.

– Расскажи о своей квартире в Новосибирске. – Яэль никогда не жила в квартире. В подвалах, в сараях, в бараках – да, но не в квартире. – Какого цвета там стены?

Перемена темы была внезапной, но Мириам поняла намёк. (Ещё бы она не поняла).

– Когда я въехала, они были белыми, но я нашла банку ярко-голубой краски и исправила это. Она маленькая, однокомнатная. Мне сделали скидку, потому что она на седьмом этаже, а в доме нет лифта. Из окна открывается чудесный вид на город и р-разноцвет-т-тные…

На этот раз, когда дрожь двигателя достигла максимума, и Яэль впрыснула очередную порцию топлива, он не выровнял свой ход. Он резко заглох, замирая посреди просёлочной дороги. Когда Яэль повернула ключ зажигания, двигатель стонал, ревел, но зажигание не ловил, не ловил, не ловил.

На этот раз он заглох окончательно.

Глава 30

Лука ехал дальше, «присоединялся из любопытства».

Но поездка не была приятной.

Перерывы, чтобы освежиться (любые перерывы, если на то пошло) были роскошью в пути Фройляйн-Экспресса, а мочиться в пустую банку лёжа, колеся по дорогам ухабистей, чем кожа после оспы, было нелёгкой задачей. Не помогало и то, что господин Вольф лежал всего в волоске от него. Постоянно прижимался к плечу и дышал раздражающе горячо, пока днями напролёт спал под действием морфия. Лука испытывал искушение всадить и себе порцию, лишь бы избавиться от этого трясущегося, бензинового мучения, но количество шприц-тюбиков было ограничено, нельзя было позволить, чтобы Феликс снова начал кричать.

Но он не кричал. Даже когда доза морфия заканчивалась, и механик просыпался, он был самой тишиной. Впрочем, был один неизменный вопрос, который он каждый раз задавал шёпотом: «Мы близко?»

– Ближе, – всегда отвечал Лука. Он понятия не имел, насколько ближе. Секретное отделение грузовика убивало его чувство времени. Щели в деревянном настиле были достаточно широки, чтобы пропускать воздух, но слишком завалены мешками с картошкой, чтобы через них хоть что-то было видно. Остановки для проверки документов учащались. Пару раз Луке казалось, что он слышит выстрелы.

И вот они остановились. Ожесточённый вой двигателя разбудил даже господина Вольфа.

– Что-то не в порядке, – пробормотал он. – Разве ты не слышишь?

– Я слышу тебя, – Лука сердито зыркнул на него в темноте. – И если не хочешь стать щедрой наградой какому-нибудь СС-шутце, лучше тебе свести болтовню до мин…

Двигатель заглох. И возмущение Луки вместе с ним.

Дерьмо! Он не дышал, слушая обмен фразами между фройляйн и кем-то, кого он окрестил патрульным. Короткий разговор, закончившийся, стоило только грузовику завестись.

– Это не хорошо, – прошептал Феликс, когда они вновь тронулись в путь. – Он снова заглохнет.

Будь оно проклято, если механик не ошибся. Его предсказание сбылось не сразу – прошло целых полчаса, прежде чем гул двигателя опять стих. На этот раз не было голосов патрульных. Только треск искры зажигания, вспыхивающей и умирающей снова и снова. Дверь кабины со скрипом открылась.

– Как думаешь, нам удастся откатить его к деревьям? Здесь, посреди дороги, мы словно ходячая мишень, – Этот голос, эта логика принадлежали Яэль.

– С таким количеством лишнего веса – нет, – возразила Мириам.

Они с Яэль избавились от мешков картошки в рекордно короткие сроки, отодвигая фальшивые доски, чтобы Лука смог наконец-то – наконец-то! – сделать глоток воздуха без ароматов бензина, мочи и подживающей раны. Ни одна их фройляйн ни слова не сказала о зловонии, склонившись над проёмом. Обе изменили лица, чтобы выглядеть, как местные девушки, и рукава их были достаточно длинны, чтобы скрывать любой намёк на чернила, но Лука вдруг обнаружил, что всё равно может их различать. Не столько по цвету свитеров, сколько по глазам. Он когда-то слышал поговорку: «Глаза – зеркала души». Яэль, когда бы Лука ни смотрел на неё, казалось, не испытывала к нему ненависти. С Мириам было иначе.

Это Яэль наклонилась ниже, помогая Луке выбраться из отсека. Их руки соприкоснулись, мозолистая ладонь прижалась к гладкой и нежной. Её кожа была такой тёплой. Лука ещё долго чувствовал это тепло, когда их ладони разомкнулись.

Значит, ничего?

Лука затолкал руку в карман куртки и огляделся. Они явно уже не в Московии. Бесконечные ряды съедобных сосен исчезли, сменившись просёлочной дорогой, поросшей буками и липами – с нежными весенними листьями. Не лучшее укрытие, решил Лука. Как бы далеко ни удалось откатить грузовик.

– Феликс? – Яэль опустилась на колени рядом с проёмом. – Ты можешь проверить двигатель?

Судя по внешнему виду, механик не мог ничего, только разве что снова провалиться в сон. Даже высохшие растения в горшках порой выглядели бодрей и живей. Но как-то Феликс умудрился найти энергию для кивка и, морщась, выбрался на белый свет.

Сдвинуть грузовик оказалось задачей не из лёгких. Им всем (минус господин Вольф) пришлось напрячься, чтобы столкнуть его с дороги, где, под тщательным присмотром Феликса и резкими поворотами ключа Яэль, он пережил ещё дюжину шумных смертей.

– В двигатель не поступает топливо, – Феликс говорил невероятно медленно, сражаясь с опиатом, действующим на нервную систему. – Поэтому он и глохнет.

Яэль выскользнула из кабины, присоединяясь к остальным.

– Что-то не так с каналом?

– Полагаю, карбюратор загрязнился. Но чтобы убедиться, я должен снять его и прочистить.

– Тебе не стоит копаться в двигателе с такими ранами, – запротестовала Яэль. – Я всё сделаю, если расскажешь как. Что для этого нужно?

– Инструменты. Время.

– Сколько? – спросила Мириам.

– Полдня, – нахмурился Феликс. – Возможно, больше.

Мириам посмотрела на Яэль, челюсть напряжена.

– Нам с тобой нельзя потерять половину дня. В надёжном доме должны быть инструменты. Лука поможет Феликсу разобраться с грузовиком, а мы в это время закончим задание.

– Он в нескольких километрах вниз по дороге, – сказала Яэль. – Грузовик сможет доехать?

Феликс покачал головой:

– Даже если мы сможем его завести, двигатель вскоре снова заглохнет. Так мы не сможем далеко уйти.

– И сколько это «несколько» километров? – поинтересовался Лука.

– Пять, – Яэль подумала секунду и добавила: – Примерно.

– Между ними нет городов?

– Не должно быть. – Их взгляды встретились. Сегодня её глаза были зелёными. Свежими, как весенние листья над головой. – А что?

Лука ударил по грузовику кулаком.

– Толкаем!

* * *

Ох, как же он пожалел об этом предложении. Горько. Утопая в поту.

Лука покрылся испариной даже в тех местах, где, как он считал, не бывало пор. На пятках вздулись новые волдыри, и у него проснулась небывалая жажда. Успокаивало только то, что Яэль была рядом, тоже толкала грузовик. Руки к бамперу, рукава свитера высоко закатаны.

Впервые он видел её татуировки в дневном свете. Они гипнотизировали. Каждый волк был уникален. Они бежали по-разному. Один плотно прижал к голове уши. Другой рычал. Лука был уверен, каждый волк что-то означает, но слишком боялся спросить. Боялся, потому что хотел знать. Боялся, потому что между ними всё ещё было что-то огромное и недосказанное.

Боялся, потому что это было не ничего.

Но вместо этого он продолжал толкать, вкладывая весь страх и недовольство последних нескольких недель в плечи, выдавливая их прочь, в грузовик. Немало раз мимо них проезжали машины, гружёные семьями, убегающими из Лебенсраума. Лука в такие моменты отворачивался от дороги, а Яэль натягивала рукава до запястий, но обитатели машин едва одаривали неудачливых путешественников взглядом. И тем более не останавливались, чтобы предложить помощь. У них и у самих хватало проблем.

Дорога до развилки, ведущей к ферме, заняла два с половиной часа.

– Вот она! – крикнула Яэль Феликсу, который сидел в кабине за рулём, пока остальные толкали. – Поворачивай!

– Как ты это поняла? – Для Луки убегающая в сторону дорожка выглядела точно так же, как и все остальные, которые они видели до этого. Усыпанная гравием. Поросшая яростными апрельскими сорняками. Поднимающаяся на чёртов холм.

– Хенрика сказала искать их, – она мотнула головой в сторону кучи камней на краю дороги. Они были сложены со старательной небрежностью – разбросаны так, чтобы выглядеть натурально. Достаточно необычно, чтобы стать знаком для тех, кто ищет. – Эта ферма долгое время была раем для подлодок.

– Подводных лодок? – У Луки не хватило сил даже чтобы изогнуть бровь. – А мы не слишком далековато от океана?

– Для скрывающихся евреев. – Это уже была Мириам, слева от него.

Ох.

Когда конец оказался так близок, Лука удвоил старания. Его лопатки горели огненными крыльями, когда Феликс нажал на тормоза. Не понадобилось много времени, чтобы понять: что-то не так. Во дворе фермы было слишком тихо – и эта вонь. Влажная кожа, отдающая дерьмом. Пальцы, забитые гноем. Городская площадь, заваленная телами.

Смерть.

Яэль ощетинилась и отпустила бампер, неизвестно откуда доставая пистолет. Мириам повторила её движения, и обе девушки прижались к бокам грузовика. Лука заскочил в кузов, подхватывая куртку и пистолет в ней. (Не его добрый Люгер, а старенький российский. В руках он ощущался непривычно). Лука сгорбился у кабины, ожидая первого выстрела. Первого крика.

Но не такого.

– Всё чисто!

Лука выскочил из кузова. Натягивая куртку. Держа пистолет при себе.

Вонь исходила из переднего двора, из-под тучи мух. Эльзасская овчарка – безвольные конечности, спутанный мех, – оплетённая сорняками. Лука подобрался достаточно близко к разлагающемуся животному, чтобы заметить, что ему прострелили череп.

Фермерский дом был большим. Передняя дверь висела на петлях, словно расшатавшийся зуб у ребёнка. Внутри царили беспорядок и разруха. Разбитый фарфор. Перевёрнутые книжные полки. Опрокинутые матрасы. Вырванные из пола доски. Лука не мог и шагу ступить, следуя в прихожую за голосом Яэль, не наткнувшись на битое стекло.

– Это и есть надёжный дом? – спросил он.

– Был.

Яэль опустилась на колени, рассматривая брошенный семейный портрет. В углу фотографии сидела овчарка со двора. Над псом возвышалась семья: отец, мать, сын, сын, дочь, сын. Лица обрамляли скалящиеся осколки стекла.

– Собака мертва уже несколько дней. – Яэль положила фотографию обратно на пол. – Гестапо давно ушли.

– Это не гарантирует, что они не вернутся. – Лука выглянул в окно, словно за ними уже могла ехать секретная полиция. Полушинели и предательские Люгеры. Но он увидел только облако мух и Феликса, по-прежнему сидящего в кабине грузовика.

– Не гарантирует, – согласилась Яэль. – Но мы всего в сотне километров от Германии. СС и Гестапо здесь повсюду. Эта ферма – лучший вариант, чтобы спрятать вас с Феликсом, пока мы с Мириам отправимся завершать первую часть миссии.

А какая она, первая часть их миссии? Лука знал лишь обрывки ответа: трудовой лагерь, доктор, «Эксперимент 85», меняющие лица, что-то там о фальшивых фюрерах. Но ничто не могло объяснить выражение лица фройляйн: истинный, неподдельный страх.

При виде такого выражения у Яэль – крепкой, как сталь, жёсткой, как кожа, – у Луки сжимались внутренности.

– Сколько времени займёт ваша небольшая прогулка?

– Оставайтесь в амбаре. Помоги Феликсу с грузовиком. Если мы не вернёмся через сутки… – Яэль не нужно было заканчивать предложение. Не когда вокруг валялись разрушенная мебель и фотографии пропавших детей.

– И что тогда? – спросил он.

– Ты умеешь преодолевать трудности, – Яэль встала во весь рост. Слова её не были жестокими, но остро жалили. – Ты что-нибудь придумаешь.

– Я не хочу. В смысле… – Лука замолчал. Что он собирался сказать?

Почему он здесь, в самом эпицентре разрушенного надёжного дома?

Ответ стоял прямо перед ним. Зелёные глаза, соломенные волосы, лицо сердечком. Часть пудры смазалась, пока они толкали грузовик. Лука видел следы спрятанных под ней синяков; призрачные жёлтые и коричневые пятна – всё, что осталось от ударов штандартенфюрера Баша.

– Скажи, что вернёшься, – потребовал он.

– Ты волнуешься обо мне? – Губы Яэль изогнулись.

Да, именно. Не просто волнуется. Мысль, что Яэль не вернётся, была непереносима. Не потому, что повсюду кружили акулы и дикие волки СС, а потому что фройляйн заставляла его сердечную мышцу чувствовать. (Даже сейчас Луке хотелось протянуть руку и провести кончиками пальцев по контуру её лица, как тем вечером в хижине).

– Просто… скажи мне. Пожалуйста. – Руки его безвольно висели – налитые свинцом, слишком переполненные страхом – по бокам тела. – Мне нужно услышать это от тебя.

– Я-то думала, Дважды Победоносному Лёве нужны только сигареты. – Словно проверка, то, как Яэль произнесла эти слова, шёпотом растягивая каждый слог.

Были ли они действительно когда-либо ему нужны?

Не тогда, за магазинчиком господина Калера. Всё, что нужно было одиннадцатилетнему мальчишке, когда он делал первый (ужасно горький) глоток дыма, это быть самим собой. А все те вечера с Адель, когда они курили сигареты одну за другой, воздух был наполнен дымом и переливами смеха? Тогда Луке нужно было, чтобы его услышали, поняли, узнали по-настоящему, так, каким парня никогда не показывали плакаты «Слава Победе!»

Сигареты были лишь смолисто-дымной опорой, и, Лука вдруг осознал, его не тянуло закурить уже несколько дней. Может, Баш выжег из него эту жажду? Или, может быть… может быть, он нашёл кое-что получше?

Кое-кого получше.

– Я… – начал было Лука, когда в дверях появилась Мириам.

Она по-прежнему сжимала пистолет и, хоть была одета в свитер и юбку, как Яэль, каждой клеточкой тела была солдатом.

– Амбар чист. Никаких животных. Нужно загнать туда грузовик, чтобы парни могли заняться прочисткой карбюратора. Нам с тобой скоро нужно выдвигаться, если хотим добраться до лагеря к закату.

– Мы идём, – кивнула Яэль и посмотрела на Луку: – Так что ты хотел сказать?

– Ничего – По крайней мере, ничего такого, что предназначалось бы ушам товарища Зубодробительное Имя. Ничего, что нельзя было бы сказать позже, наедине. Потому что она вернётся. Она всегда возвращается.(Её синяки, его пребывание здесь – тому подтверждение).

Лука повёл горящими плечами и направился к грузовику.

– Давайте покончим с этим.

Глава 31

Здоровая рука Феликса была так же бледна, как бинты на больной, когда он сжимал руль, но дальше не продвигался. Смотрел на место назначения через заляпанное грязью окно.

Когда Яэль рассказала, что по пути в Германию они остановятся в надёжном доме, надежда Феликса возросла на целый сантиметр. Это была лишь крупица, но парень всё равно цеплялся за неё. Мысль о том, что родители живы и невредимы, что Феликс сможет вскоре увидеться с ними, что не всё ещё поломано (кроме, разве что, его слуха), была слишком заманчива, чтобы в неё не верить.

– Не в том, где сейчас твои родители, – добавила она, заметив выражение, вспыхнувшее на его лице. – Это просто перевалочный пункт на время, пока мы с Мириам постараемся раздобыть информацию об «Эксперименте 85». Вы с Лукой там будете в безопасности.

Но дом совершенно не выглядел безопасно. Повсюду царила разруха: сорванные с петель двери, сломанные балки, битое стекло. Темнота, не имеющая ничего общего с наступающими сумерками, просачивалась через высокую траву и складывалась в облако мух. Яэль по широкой дуге обошла это место, возвращаясь к грузовику. Она остановилась напротив открытой двери кабины.

– Что здесь произошло? – Феликс знал ответ. Он знал, знал – и не хотел, чтобы тот был правдой.

– Гестапо.

В дом ворвались люди. Гестапо. Они забрали нас…

Слух не подвёл, как и глаза. Окна фермы щерились голодными пастями в свете дня: неровные острые стеклянные зубы и тусклые тени. Дом был выпотрошен.

Яэль ошибалась. Нигде нет надёжных мест, безопасных. Мама и папа не в безопасности.

(Если, если, если только уже не мертвы).

– Мы перекатим грузовик в амбар, чтобы вы с Лукой могли попробовать его починить. Что для этого нужно? – спросила Яэль.

– Если проблема в карбюраторе? Отвёртка, тряпки…

На самом деле Феликсу нужно было лишь одно, но об этом он упомянуть не мог. Оставалось только коситься на дом в надежде, что где-то там, в разгромленных помещениях, найдётся работающий телефон.

– Посмотрим, что получится найти, – сказала ему Яэль. – Если всё сложится хорошо, мы вернёмся из лагеря около полуночи. Ты сможешь всё починить к тому времени?

Сможет ли? Двигатель не должен стать проблемой. Феликс сомневался насчёт остального.

– Сделаю всё, что в моих силах.

* * *

Чутьё механика не подвело: карбюратор старого ГАЗ-АА был забит грязью, мешая подаче топлива. В родной мастерской и с двумя рабочими руками Феликс вернул бы мотор к жизни за несколько часов.

Но сейчас это обещало занять намного больше времени.

Он отказался от новой дозы обезболивающего. Чтобы починить автомобиль только с помощью мудака, орудующего ржавой отвёрткой, нужна была ясная голова. За что сразу же поплатился: несуществующие пальцы пульсировали, когда он отвлекал внимание Луки от радиатора.

– Это не то!

Отвёртка, которую Яэль отыскала в тракторном сарае, в руках Победоносного, роющегося в двигателе, могла с тем же успехом стать кувалдой. Никакой деликатности.

– Ты на него показал.

– Это радиатор, а не карбюратор.

– Для меня они все она одно лицо, – огрызнулся Лука.

Феликс даже представить не мог, как разные части двигателя могут быть «на одно лицо», когда все они совсем, совсем не похожи. Он прикрыл глаза, веки затрепетали от очередного приступа головной боли.

– Как ты вообще умудрился поучаствовать в пяти Гонках Оси, не зная основных составляющих двигателя?

– Гораздо легче что-то починить, когда есть целая флотилия механиков, готовых исполнить любой твой каприз.

В отличие от одного? Феликс прикусил язык, чтобы не задать вопрос. Если они будут сидеть тут и спорить, то никогда ничего не починят.

Не то чтобы их текущий прогресс был особо выдающимся. Двадцать минут ушло только на то, чтобы объяснить Луке, где находится карбюратор и как его снять. Но судя по тому, как Победоносный управлялся с инструментами, Феликс полагал, что на это задание потребуется ещё четверть часа. По меньшей мере.

При нормальных условиях от подобного кощунственного отношения к работе у Феликса уже дёргался бы глаз. (Столько времени потрачено зря! Как часто отвёртка падала на пол! Ах!). Но сегодня парень был этому даже рад. Яэль и Мириам ушли с фермы около часа назад, а Лука увлечённо возился с отвёрткой, давая Феликсу возможность незаметно обыскать дом на наличие телефона.

– Нам не хватает кое-каких инструментов, – заявил он Победоносному. – Пойду проверю, может, в доме ещё что-нибудь найдётся. Продолжай работать. И постарайся ничего случайно не взорвать.

Бряцанье прекратилось. Лука поднял голову: «Такое возможно?»

Вряд ли. Но от постоянного звона у Феликса сильнее болела голова. Порадовавшись утихшему шуму, он направился к заросшей сорняками ферме. После нескольких дней отдыха и приёма антибиотиков шаги стали уверенней, чем раньше. Такого не было с самого… с самого Токио. Феликс как можно скорее проковылял мимо тучи мух во дворе и шланга, необходимого, чтобы выкачать топливо из бака ГАЗ-АА и прочистить карбюратор. (Парень забыл про него, слишком был занят своими мыслями. Ничего, вернётся позже).

Внутри дома оказалось хуже, чем представлял Феликс. Вид небывалого разгрома – проведённого с такой направленной, гестаповской жестокостью – добавил заряд безумия его поискам. В прихожей телефона не было, лишь сломанные ножки стола и стеклянные осколки, грозящие впиться в Феликса, если он посмеет упасть. Заходя на кухню, парень держался поближе к стене. Там тоже не нашлось телефона, зато был очередной выводок мух, сгнившие фрукты и вырванный с корнем ящик со столовыми приборами – раскиданное повсюду серебро.

Телефон Феликс отыскал в коридоре: пристроившийся на отдельной полке, нетронутый, подключённый. Он остановился и уставился на диск аппарата. В доме стояла ужасающая тишина, не позволяющая забыть, что штандартенфюрер СС ему не союзник. Даже не меньшее зло из возможных. Но он человек, занёсший подбитый металлом каблук над семьёй Феликса.

Так что Феликс не чувствовал вины, поднимая трубку. Только бесконечный ужас. Его внутренности вновь пережили те пятнадцать секунд полёта до раскрытия парашюта: свободное падение, всё время, пока Феликс набирал номер Баша. Благословение, проклятие, ради Адель, ради любого оставшегося в живых Вольфа…

Соединение установилось автоматически, никаких сладкоголосых операторов. Ответивший говорил резко. Рублено.

– Да? Кто это?

– Извините. – Феликс понятия не имел, за что извиняется, и даже начал заикаться. – Мне… мне нужно поговорить со штандартенфюрером Башем. Он может взять трубку?

– Кто это? – Повторил голос на том конце провода.

– Феликс. Вольф. Он сказал мне позвонить…

– Секунду.

В дальнем конце коридора стояли большие напольные часы. Стекло их было выбито, а гирьки застыли, почти закончив свой болезненно длинный, восьмидневный путь, но маятник продолжал качаться, стрелки плелись по элегантному циферблату. Феликс зачарованно наблюдал за их движением.

По крайней мере, хоть что-то ещё работает.

Когда штандартенфюрер взял трубку, не было ни приветствий, ни вопросов о самочувствии. Только короткий хриплый вздох, прежде чем спросить: «Вы на месте?»

– Я хочу поговорить с родителями. – Голос Феликса звучал уверенней, чем парень себя чувствовал. – Я ничего не расскажу, пока не буду знать, что они живы.

Последовала пауза. Достаточно долгая, чтобы Феликс успел испугаться, что Баш повесил трубку, навсегда прерывая связь. Но вместо этого он проворчал:

– Ваш отец жив. Его привезли в Германию, как только я прилетел, чтобы я смог… лично поучаствовать в допросе.

– А мать?

– Вы не придерживались условий плана, – напомнил Баш. – Это не обошлось без последствий. Не могу сказать, что она не страдала.

Падало, падало. Всё внутри Феликса падало. Сердце болью отдавалось в горле. В мыслях была только Мама – стоит на кухне у раковины и рассеянно напевает какую-то мелодию себе под нос, обрезки картошки цепляются за её запястья. Мама – всегда такая терпеливая, пытается научить Адель, как набирать петли на спицы. Мама – которая, даже после 2 мая 1950 года, когда стала сама не своя, всё равно улыбается, когда Феликс приносит ей по вечерам чашку горячего чая, ступая медленно и осторожно, чтобы не пролить горячую жидкость на рабочий комбинезон.

Мамы – больше нет.

– Нет, – прошептал Феликс, словно одно единственное слово могло всё изменить. Но сделанного уже не вернуть. Сломанное не всегда можно починить. Особенно когда в дело вступает смерть.

– Однако ваш отец ещё с нами. На самом деле, он сейчас здесь…

– Феликс? Сынок? – Снова голос папы, и звучит он ещё более разбитым, чем раньше. Связки скрипучие, несмазанные, перемолотые от горя. – Ты сделал так, как они просили?

– Я пытаюсь, папа. Я сейчас на пути в Германию. Скоро буду. Я сделаю, что должен. Ты будешь в безопасности.

– Прошу, поторопись, – проскрежетал отец. – Эти люди…

На том конце раздался треск, трубка перешла в другие руки. Обратно к Башу.

– Должен ли я напомнить вам, господин Вольф, что условия не обсуждаются? Вы на месте?

– Ещё нет… я… мы прыгнули слишком рано. Но мы идём. Будем в Германии через день или два, если ваши патрули нас не остановят…

– Моё терпение на исходе, господин Вольф. Как и терпение рейхсфюрера. Опоздаете хоть на день, и нашей сделке конец.

– Нет! Пожалуйста, нет! – здоровая ладонь Феликса сжалась вокруг трубки. Сухожилия напряглись так сильно, что были готовы лопнуть. – Одного из их лидеров зовут Эрвин Райнигер. Он генерал…

– Мне не нужно всего одно имя, господин Вольф. Мне нужны все. Их головы на блюдечке. Сопротивление должно быть раздавлено настолько тщательно, чтобы у них не осталось и шанса на возрождение. Видите время? – Баш не ждал ответа. – Засекайте. У вас тридцать шесть часов, чтобы добраться до места назначения и связаться со мной. Опоздаете, и дни вашего отца и сестры сочтены.

Феликс не падал, он мчался навстречу земле. Предельная скорость: две сотни километров в час. Благословение, проклятие, благословение, проклятие. Он готов был сделать всё, сказать всё, лишь бы это остановить.

– У них есть план. Что-то насчёт лагеря и информации об «Эксперименте 85»…

– Господин Вольф? – Голос, прервавший Феликса на этот раз, раздавался не из трубки телефона и сопровождался треском/топотом/грохотом шагов Луки Лёве по разгромленной прихожей. – Ты здесь?

– Я иду, – прошептал Феликс в трубку. Он едва успел повесить её на рычаг, как в коридор ввалился Победоносный. На носу у него красовалось большое пятно машинного масла.

– Ничего не взорвалось. Пока, – добавил Лука. – Что ты тут ищешь?

Тошнота, шок, тридцать шесть часов – крутилось на кончике языка Феликса. Мать умерла, а отец и сестра будут следующими, если он не сможет проглотить правду, бесстыдно солгать.

– Мне нужна зубная щётка.

– Я, конечно, ценю свежее дыхание, но думаю, у нас сейчас не это в приори…

– Чтобы прочистить поплавковую камеру. Щёткой это сделать будет удобней, чем тряпьём.

Глаза Победоносного сузились в полутьме коридора.

– И ты решил поискать её здесь?

– Я шёл в спальню, – Феликс махнул рукой в сторону напольных часов, почти готовых пробить пять часов. Он искренне надеялся, что там действительно есть спальня. – Пешие прогулки нынче не мой конёк.

Лука протолкался мимо него в конец коридора. В следующее мгновение он уже вернулся с потрёпанной красной зубной щёткой в руке.

– Ещё что-нибудь?

– Нам понадобится шланг, – сказал Феликс, чуть громче, чем следовало бы, стараясь заглушить угрозы штандартенфюрера в голове. Но они всё грохотали: ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ и его нарастающая МИГРЕНЬ. Разбивались друг о друга, как человек без парашюта о землю.

– Отлично. – Победоносный заложил щётку за ухо. – Пойдём за ним. Чем быстрее мы поставим грузовик на колёса, тем лучше.

Феликс был абсолютно согласен.

Глава 32

Смеркалось. Лучи прожекторов сражались с растущими тенями. Рабочий день Смерти подходил к концу. Яэль лежала на животе в сосновом лесу, взгляд был прикован к гравийной дороге, пролегающей по периметру лагеря. Одиннадцать лет назад она в облике Бернис Фогт шла по этой дороге вместе с медсестрой доктора Гайера. Одиннадцать лет назад с сердцем, полным дыр от потерь, она сбежала, скрывшись среди этих самых деревьев.

Сейчас Яэль тоже хотелось сбежать. Хотя большую часть дня она толкала грузовик, а потом пешком преодолела всю дорогу сюда, мышцы её ног судорожно сокращались, подчиняясь темпу железного голоса:

«НЕ БЕЗОПАСНО НАДО БЕЖАТЬ НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ»

Но она обязана оставаться на месте. Обязана вернуться в прошлое.

Яэль приходилось не обращать внимания на инстинкты, которые столько лет помогали ей выживать.

Как иначе выжить сможет мир?

В лесу за её спиной раздалось какое-то движение. Тёмное пятно метнулось сквозь тьму, превращаясь в надсмотрщицу. От одного взгляда на неё – шерстяная кофта и юбка, бессмысленная шапочка, орлы повсюду – Яэль охватила паника, пока женщина не сказала голосом Мириам: «Это я».

Сколько бы раз Яэль ни смотрела в зеркало, видя вместо себя незнакомку, наблюдать подобную перемену в подруге было некомфортно. Интересно, Мириам чувствовала то же самое, когда много лет назад обнаружила маленькую Яэль, надевшую лицо матери?

– Успешно? – поинтересовалась Яэль, во рту пересохло.

Единственный путь в лагерь пролегал через главные ворота. Чтобы миновать их, девушкам требовались новые личности – и весьма убедительные. Имена и лица настоящих охранников. Мириам как раз ходила за ними. Это заняло у неё чуть меньше часа.

Подруга кивнула и начала доставать спрятанные под кофтой вещи. Туфли, шапочка, даже шпильки для волос… всё, что было необходимо для личности второй надсмотрщицы.

– Как хорошо, что эти кофты такие мешковатые.

Ночной воздух покалывал кожу Яэль, пока она скидывала наряд девушки из Лебенсраума и облачалась в вещи надсмотрщицы. Сменяла чулки на чулки. Юбку на юбку.

– Кто мы?

Мириам выудила документы из нагрудного кармана: «Моё имя Ингрид Вагнер. Твоё – Эльза Шварц. Выглядишь вот так. Говоришь вот так».

Её голос стал пискляво тонким, в то же мгновение изменилось и лицо. Раскрыв документы женщины, Яэль обнаружила то же самое лицо, уставившееся на неё с фотографии: острые скулы; глаза прозрачные, с оттенком жестокости.

Обычно, когда Яэль изменялась, она пыталась представить настоящую жизнь кожи, которую надевала, позволяла ей осесть в мыслях и словах. Но с Эльзой Шварц так не получалось. Всё внутри Яэль было против этой женщины.

– Синяки видно? – спросила она, когда трансформация завершилась. Яэль подправила макияж, прежде чем идти сюда, но это искусство требовало тонкого баланса: наложить достаточно пудры, чтобы скрыть оставленные Башем удары, но не переборщить.

– Макияж отличный. – Мириам вновь растворилась в чертах Ингрид, поправляя в это время воротничок кофты Яэль, правильно закалывая мышиные волосы Эльзы. – Чуть сузь губы. Сделай глаза острее.

– Сама знаю! – огрызнулась Яэль. Нервы. Слишком много нервов. Её внутренности напоминали заборы вокруг лагеря – такие же колючие и наэлектризованные. – Я практиковалась в этом дольше, чем ты!

Руки подруга замерли.

– Ты не обязана идти.

– Нам нужна информация, Мириам. Если мы ошибёмся и снова убьём не того…

– Нет, я не о том, – Мириам сглотнула. – Ты не обязана.

Напряжение, собравшееся в желудке Яэль, искрило и дрожало.

– Ты не бросала меня, Волчица. Я заставила тебя уйти. Тебе было шесть. Шесть, – подруга выплюнула это число. – А я отослала эту девочку одну на встречу с дикими волками намного крупнее её самой. Лгать охранникам, лгать доктору Гайеру… Могу только представить, как это было ужасно. Я не прошу тебя переживать это снова. Я одна могу собрать нужные сведения.

Прятаться в соснах, наблюдая со стороны. Оставить Мириам без поддержки. Хоть на время переложить бремя на чужие плечи. Даже сами мысли казались странными, потому что столько лет Яэль была единственной, кто мог совершить невозможное. Изменять мир – это её работа, её ноша. Её, её, её одной.

Но теперь она не одна.

– Я иду с тобой. – Яэль покачала головой.

– Уверена? – Столь заботливое выражение на лице надсмотрщицы выглядело нереально. Оно всецело принадлежало Мириам. Её сестре. Её проводнику. Ни униформа, ни греческий профиль не смогут этого изменить.

– Две пары глаз и ушей лучше, чем одна, – сказала Яэль. – Так же, как два пистолета и ножа. Мы пойдём вместе.

* * *

Для Яэль никогда и ничего не было сложней, чем возвращаться в лагерь через эти ворота. Тренировки Влада не готовили её к этому: вернуться на границу мучений, посмотреть на неё, переступить её.

На этот раз в лагере не было много дыма. Он выползал из труб, вплетаясь в ночное небо призрачными пальцами. Запасы тел для машин смерти поредели. На заре десятилетия Третий рейх был официально объявлен местом, свободным от евреев, но огонь крематория жаждал вкусить не только народа Яэль. Цыгане, славяне и другие народы, которые Гитлер назвал недолюдьми, забивали вагоны поездов, хотя этот транспорт был теперь редким. В соответствии с документами Хенрики большинство нынешних заключённых лагерей были арийцами – гомосексуалисты, политзаключённые и их семьи, все, кого фюрер посчитал угрозой Новому порядку, – приговорённые к пожизненной каторге. Печи остались, но они чахли, некогда ревущее пламя сменилось тусклым заревом. Охранники занимали посты на вышках, высоко над головой, видя всё. Яэль ощущала взгляды и прицелы каждого из них на своей изменённой коже. Их метки.

Мириам не изменилась в лице, когда штурмманн СС у ворот приветственно им кивнул, не дрогнула, когда овчарки зарычали, натягивая поводки.

«ПРОСТО ИДИ ГОЛОВА ПОДНЯТА НЕ БОЙСЯ»

Железный голос, наконец, исправился, пытаясь увидеть лучшее в решении Яэль.

«ОНИ ТЕБЯ НЕ ВИДЯТ»

Никто не остановил двух надсмотрщиц, не задал им вопросов. Они с лёгкостью прошли через ворота и мимо собачьих клыков. Охранники на вышках отвели взгляды. За каждым углом Яэль ожидала увидеть доктора в его белом-пребелом халате. Руки с иглами, протянутые к ним.

Но за первым углом доктора Гайера не оказалось. Как и за вторым. Он не стоял на широкой, поросшей тополями аллее, ведущей к медицинскому блоку. Не сидел на каменных ступенях изолятора.

Коридор медицинского блока был меньше, чем в воспоминаниях Яэль. Всё вокруг пропахло белизной: этот запах выворачивал её желудок, когда Яэль проходила мимо комнаты, где стояло кресло для обследований. К счастью, дверь была закрыта.

Жалюзи на окнах камер наблюдения были опущены, а у Яэль не хватило смелости их поднять. Там внутри новые жертвы? Дети из последнего поезда, направленные специально в этот лагерь ради прихоти доктора Гайера? Даже если так, она никак не могла помочь этим детям, не сорвав всю миссию. Если Яэль увидит их лица…

У Мириам, казалось, были такие же мысли – прошлое сплеталось с настоящим, просачивалось в будущее, вспыхивая по контуру заимствованного лица надсмотрщицы. Рука её не поднялась открыть жалюзи. Мириам просто шла дальше по коридору.

Дверь в кабинет доктора Гайера тоже была закрыта. Мириам стояла на страже, Яэль в это время вытащила из волос Эльзы две шпильки и отперла с помощью них замок. Когда дверь распахнулась, её сердце забилось сильнее, но Ангел Смерти не сидел за столом. Не встречал её хищной улыбкой.

Яэль глубоко вздохнула. У них был план для любого возможного исхода: доктор здесь, доктора нет. Под пытками вытянуть нужную информацию из доктора Гайера или выведать любые возможные сведения из его рабочих документов.

Яэль была рада, что – пока что – всё развивалось по второму сценарию.

В кабинете никого не было, но он не был пуст. В углу стоял маленький телевизор. На столе рядом с чёрным дисковым телефоном стояла миска леденцов. Металлические шкафчики с картотекой выстроились вдоль стен, храня за замками кипы всевозможных данных. Все они были помечены рукописными ярлыками, эксперименты делились на группы по десять.

Яэль заперла дверь, задёрнула шторы и направилась прямиком к шкафчику с отметкой «ЭКСПЕРИМЕНТЫ 80–90», открыла шпильками центральный ящик. В нём нашёлся ряд тщательно маркированных конвертов из манильской бумаги. Система каталогов доктора Гайера была организована лучше, чем у Хенрики. Его бумаги были рассортированы по номеру эксперимента, разложены по дате.

Мириам пролистала их, бормоча: «Восемьдесят четыре, восемьдесят четыре, восемьдесят шесть…»

Там, где должны были храниться документы по «Эксперименту 85», шёл плавный переход от проекта «Страх 84» к «Дикость 86». Яэль открыла шпильками остальные ящики шкафа. Нигде не нашлось доказательств по «Эксперименту 85».

– Должно же что-то быть, – возмутилась она, в третий раз пересматривая бумаги. «Эксперимента 85» в ящиках не было.

– Это важные государственные документы. – Мириам задвинула центральный ящик. Он прошелестел обратно, со щелчком закрываясь. – Скорее всего, заметки доктора Гайера куда-то перенесли.

Или переименовали.

Ангел Смерти был очень занят все годы после их побега. Количество экспериментов перевалило за несколько сотен – количество пронумерованных шкафчиков было огромно. Яэль было испугалась, что они никогда не закончатся, когда номера на шкафах сменились буквами.

ДП.

Она взломала замок верхнего ящика первого шкафчика. Как и в остальных, здесь рядами хранились конверты, сортированные по дате. Когда Яэль схватила ближайший и рывком открыла, из него выскользнула пачка фотографий: дюжина снимков одной и той же девочки. На всех она было очень мала, слишком мала, чтобы целиком заполнить чёрно-белое поле портретов. Её бронзовый взгляд упрямо встречал камеру. Чем позднее были сделаны снимки, тем заметнее становилась белизна – она осыпала волосы, пятнами покрывала кожу. Стирала все особенные черты. Только структура костей оставалась прежней.

Яэль выбрала самую раннюю фотографию, с тёмными глазами и волосами. Перевернула её, читая надпись на обороте. Яэль Райдер. 121358.Х. Пре-инъекции.

Это была она.

Яэль Райдер. Девочка, которая много лет была потеряна. Девочка, которая была не МЕРТВА – об этом говорила красная печать на задней части конверта из манильской бумаги. Яэль была очень даже жива. Здесь и сейчас, смотрела на себя, словно в первый раз в жизни.

Держу пари, у тебя были самые красивые тёмные волосы. Ты похожа на девушку, у которой могли быть кудри.

Хенрика была права. Эта, самая первая, фотография была сделана до начала эксперимента и ножниц надсмотрщиц. Волосы Яэль были тёмными и длинными, завиваясь на концах в локоны – такие полька назвала бы «великолепными».

– Это оно. – Яэль спрятала фотографию в карман кофты надсмотрщицы и перевернула конверт лицевой стороной. Надпись Эксперимент 85 была зачёркнута, заменена на: Проект Доппельгангер.

– Эти ящики… – Мириам окинула взглядом шкафчики с маркировкой ДП и резко выдохнула: – Их так много…

Она была права. Даже дело Яэль было довольно увесистым, а это – только начало. Документы, документы, ещё больше документов. Яэль старалась не думать, сколько жизней (сколько смертей) они символизировали, открывая следующий ящик.

– Просто ищи важные сведения.

– Они все важные. – В голосе Мириам царило опустошение. Яэль слышала его, потому что сама чувствовала. Целый океан скорби, который всегда был рядом, в душе. Пронизанный потоками ярости.

– Важные, – согласилась Яэль. Горло её сдавило. – Но сейчас нам нужна информация о двойниках фюрера.

Мириам ничего не сказала. Она просто выдвинула другой ящик и принялась читать.

За годы попыток тайно сунуть нос в документы Сопротивления Яэль научилась бегло просматривать любые бумаги на наличие нужной информации. Её взгляд бегал по строчкам, мозг выхватывал факты, которые посчитал значимыми, откладывая их на потом.

Август 1946: Модификации состава активной смеси, произведённые после аутопсии тел тестовой группы 12, увеличили коэффициент выживаемости тестовой группы 13 на 75 %.

Яэль захлопнула папку и перешла к следующему ящику.

Декабрь 1946: Интерес рейхсфюрера Гиммлера к «Эксперименту 85» значительно возрос после последней демонстрации. Он согласился передать результаты исследования фюреру.

Июнь 1948: Коэффициент выживаемости колеблется на уровне 95 %. Фюрер поддержал «Проект Доппельгангер». Первые кандидаты из СС прибудут на инъекции завтра. Рейхсфюрер Гиммлер заверяет, что для участия в проекте были избраны только самые достойные.

Самые достойные! Ну конечно! Все телохранители фюрера имеют высокие чины в СС. Логично, что и его двойники тоже принадлежат к этим безжалостным войскам.

Яэль продолжала просматривать документы. Коэффициент выживаемости не падал. Десять членов СС успешно прошли «Перерождение в Доппельгангера», как доктор Гайер теперь называл этот процесс. Их год держали под строгим наблюдением – умение преображаться проверяли и перепроверяли на сотню раз, – прежде чем допустить к возвращению в Германию. Вместо них прислали новых эсэсовцев. Летом 1949 цикл повторился вновь. Инъекции, наблюдение, перепроверки, перепроверки, перепроверки…

Но это были записи семи- и восьмилетней давности. Яэль хотела знать общую картину. Сколько меняющих кожу эсэсовцев было создано? Семьдесят? Восемьдесят? Больше? Где сейчас эти люди?

Возможно, было бы лучше начать с новых документов. И двигаться назад…

Яэль открыла шестой ящик. Вытащила самый последний манильский конверт. Дыхание перехватило при виде надписи на нём: Маскировочный отряд фюрера.

Документ начинался со списка из двадцати солдат. Их кровь была разных групп, но обязательно «чистая». Субъектам позволили сохранить имена и чины СС. Большинство из них были роттенфюреры и унтершарфюреры. Номера добавлялись уже к обязательным татуировкам группы крови: 1–1, 1–2, 1–3, 2–1, 2–2, 2–3 и так далее.

На этом документе тоже стояла красная печать МЁРТВ. Чернила были свежими, частично перекрывали информацию субъекта 4–4. У неизвестного меняющего кожу имелось имя: роттенфюрер СС Густав Лозе.

Роттенфюрер СС. Люди, примкнувшие к рядам СС, не ведут невинных жизней, не умирают непорочными. Может, этот мужчина и был меняющим кожу, но совсем не таким, как Яэль. Судьба взяла своё.

Яэль ощущала, как слой крови на её руках становится тоньше, когда передавала список подруге: «Это самое начало. В папке есть отдельное досье на каждого члена команды».

Ногти Мириам впились в края документа, оставляя полукруглые отметины на бумаге. Она просмотрела список.

– Доктор Гайер всем им сделал отметки.

– Ему пришлось, – пояснила Яэль. – Иначе было бы невозможно отличить настоящего фюрера от меняющего кожу.

– Татуировки на внутренней части левого бицепса, – прочла Мириам. – Не самое заметное место. И не скажу, что меня особо прельщает мысль стащить рубашки с девятнадцати национал-социалистов, чтобы определить, кто из них настоящий фюрер.

Как и Яэль. Девятнадцать меняющих кожу эсэсовцев. Число было и приятно низким (после предыдущих заметок доктора Гайера она ожидала, что людей будет в четыре раза больше), и ужасающе высоким. Девятнадцать человек могут обладать лицом Адольфа Гитлера… Со сколькими из них Яэль и Мириам придётся столкнуться, прежде чем они доберутся до настоящего Гитлера, прикончат его?

Возможно ли вообще убить настоящего фюрера?

Они ещё столько всего не знают. Яэль просматривала все пропущенные в спешке конверты и гадала: сколько ещё секретов они таят? Этот Маскировочный отряд единственный? Насколько был улучшен состав активной смеси? Способность менять кожу так и осталась лишь «побочным эффектом», или Ангелу Смерти удалось добиться от человеческого тела ещё более невероятных и зловещих возможностей?

– Ты когда-нибудь задумывалась, какой бы стала, если бы… – Яэль смотрела на выдвинутые ящики, думая о девочке с фотографии в кармане, о своём первом лице. – Если бы всего этого… не было?

– Мёртвой, – Мириам оторвала взгляд от списка. – Почему ты спрашиваешь?

– Тебе не кажется, что… – Яэль замялась. Может быть, совсем не уколы доктора Гайера виноваты в яде, разливающемся у неё под кожей? Может быть, в этом она по-прежнему одинока…

– Что?

– Он создал из нас монстров. – Впервые Яэль позволила таящемуся внутри страху облечься в слова. Голос её никогда ещё не казался таким ничтожным.

– Неважно, сколько препаратов доктор Гайер влил в наши вены. Не он создал нас. Мы сами себя сделали. Мы ожесточённо сражались, зубами выгрызали право на жизнь. – В словах Мириам была скрытая уверенность, в которой так нуждалась Яэль. – Монстры копаются во внутренностях у детей и называют это прогрессом. Монстры без зазрения совести убивают целые толпы, но расстраиваются, когда приходится вымывать человеческий прах из клубники в своём саду. Монстры – те, что всё видят, но не пытаются ничего сделать, чтобы это предотвратить. Мы с тобой не монстры. Скорее, мы – чудо.

Возможно, Мириам права. И Лука тоже. Возможно, чудовищем тебя делает не пара капель пролитой крови, не мамины болезненные крики («Это не моя дочь. Это чудовище!») или шепотки монстр, монстр, монстр, блуждающие среди перепуганных женщин Барака № 7. Возможно, смерть Кацуо действительно была несчастным случаем. И за убийство роттенфюрера Густава Лозе ей может быть дано прощение…

Возможно, она действительно чудо.

Ведь именно чудо необходимо, чтобы всё изменить.

Её первый волк всегда это видел. (Ты особенная. Ты изменишь всё). Второй волк до самого конца отрицал шёпот монстр, монстр, монстр. Четвёртый волк убил меняющего кожу, но сердцем Яэль чувствовала, что Аарон-Клаус не был чудовищем. Как и Влад, пятый волк, мастер убийств.

Её волки давно это знали.

А теперь и сама Яэль Райдер начинала себя узнавать.

Кабинет наводнил шум – громкий и пугающий. Не тревога, лишь телефон. Снова звонок. Ещё один. Слишком громко. Люди должны были услышать. Яэль протянула руку, собираясь выдернуть шнур.

– Нет! – остановила её Мириам. – Если связь оборвётся, это вызовет подозрения!

Яэль бросила взгляд на дверь; паника сдавила внутренности.

– Нельзя же, чтобы он и дальше звонил!

Третий звонок. Четвёртый. Рука Мириам подняла трубку. Она понизила голос на несколько октав, приближаясь к тембру доктора Гайера, насколько позволяли женские голосовые связки, и произнесла: «Да?».

Глава 33

«Не в правилах доктора Энгеля Гайера позволять собеседнику ждать дольше одного звонка», – размышлял рейхсфюрер Генрих Гиммлер, удерживая трубку у уха. Впрочем, он понимал, что последнее время их разговоры были не самыми приятными. И не только их. Как иначе, когда всё, над чем они так упорно работали, было под угрозой, отслаиваясь территория за территорией…

Сцена на Балу Победителя стала для Гиммлера таким же потрясением, как и для всех жителей Рейха. Она, в сочетании с дюжиной других восстаний по всей империи, привела его в панику. Паника заставила согласиться с планом штандартенфюрера Баша. С планом, который оказался невероятно бесполезным и ненужным. Но это Гиммлер понял уже после того, как Иммельман IV приземлился в Германии без трёх пассажиров. Рейхсфюреру не нужно было, чтобы какой-то механик из Франкфурта шатался по округе, изображая шпиона, когда к его услугам был целый отряд доппельгангеров. Что ж, уже не целый. Первая смерть произошла в Токио, другого члена Маскировочного отряда застрелили во время попытки пересечь фронт. Ещё трое, выполняя то же задание, пробили линию обороны Сопротивления – и погрузились в молчание.

Это молчание не сулило ничего хорошего, как и новости от посланного Башем шпиона.

Пиип, пиип – надрывался телефон. Гиммлер уже собирался повесить трубку, когда доктор ответил.

Голос Гайера звучал странно, словно простужено. Возможно, так и было, но Гиммлер не стал утруждать себя вопросами. Это деловой разговор.

– Доктор Гайер. Это рейхсфюрер. Знаю, время позднее, но у меня дело, которое требует вашего непосредственного участия. Нас проинформировали, что Сопротивление попытается получить доступ к данным по «Проекту Доппельгангер». Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Предупредите охрану, чтобы внимательно отслеживали незваных гостей. Уничтожьте всё, что связано с проектом. Документы. Образцы смеси. Чтобы ничего не осталось.

– Но это дело всей моей жизни…

– На карту поставлено гораздо больше, чем ваши исследования, доктор Гайер! Или ваша жизнь! – Паника. Снова. Из-за неё он поступает необдуманно. Гиммлер замолчал, сделал вдох, выдох… пока не убедился, что снова может говорить без криков. – Эти документы содержат конфиденциальную информацию. Если они попадут не в те руки, всё окажется под угрозой.

Сомнения доктора просачивались в трубку. Рейхсфюрер не мог его винить. Исследования и результаты по «Эксперименту 85» были поразительными, воистину «дело всей жизни». Но ничто не стоило того, чем могли грозить им эти документы.

– Кто сообщил о такой возможности? – Вопрос Гайера – его формулировка, голос в нос, полное отсутствие уважения – возмутил Гиммлера. Вся жалость испарилась.

– Стоит ли напоминать, доктор Гайер, что только из-за вашего безответственного поведения Заключённая 121358.Х смогла выжить. Весь этот бардак случился по вашей вине, и на данный момент я единственный человек, который не позволяет гневу фюрера вылиться на вас. Лучше не задавайте лишних вопросов. Уничтожьте все данные о «Проекте Доппельгангер». Срочно. Я ясно выразился?

– Да. Сейчас же об этом позабочусь.

Глава 34

– Да. Сейчас же об этом позабочусь.

– Кто звонил? – спросила Яэль, когда Мириам положила трубку. Разговор продлился меньше минуты, но, что бы ни случилось на другом конце провода, оно возымело сильный эффект. Лицо Ингрид Вагнер было как мел, мертвенно-бледным, полным ярости и бесцветного ужаса.

– Мы что-то упустили… – голос Мириам вернулся к нормальным октавам, сжался так же крепко, как и упрямая челюсть. Она вновь повернулась к шкафчикам.

– О чём ты?

– Здесь что-то есть, что-то важное. – Мириам принялась судорожно вырывать конверты, скидывая их на стол доктора и руша дотошный порядок в ящиках ДП. Конверты в образовавшейся куче были выбраны случайным образом, по несколько документов из каждого ящика: от ранних записей 1945 и вплоть до досье членов Маскировочного отряда. Страдания таяли. – Нужно забрать их. Столько, сколько сможем. Найди, чем можно закрепить папки на теле, под кофтами. Бегом!

Яэль хотелось надавить, потребовать ответа, но спешка подруги была заразна. Она обыскала другие шкафы в кабинете и достала два рулона медицинской марли.

– Это должно подойти.

Мириам уже расстёгивала кофту, задирала блузку, приматывая к обнажённому животу как можно больше конвертов с документами. Их блоки, так тесно прижатые друг к другу, напоминали Яэль взрывчатку. Количество марли, которым Мириам их приматывала, подошло бы больному после операции.

Яэль придала телу максимальную худобу, чтобы втолкнуть больше бумаг между хлопком платья и рёбрами. Им удалось спрятать на себе всю большую стопку со стола доктора Гайера и на всякий случай добавить несколько дополнительных конвертов. После этого Мириам захлопнула ящики. Один за другим они вставали на место, чуть легче и свободней, чем раньше.

– Нужно уходить, – бросила Мириам. – Сейчас же.

– Что ты… – Яэль ещё натягивала блузку, а её подруга уже была у двери, выглядывала сквозь щели жалюзи в пустой коридор. – Мириам, ты даже кофту не застегнула!

Пальцы второй девушки привели форму надсмотрщицы в порядок. Спрятанные документы зашуршали.

– Осторожней! Будешь двигаться слишком быстро, и тебя услышат, – напомнила Яэль. – Что происходит?

– Все вопросы потом. – Товарищ командир Многоликая вернулась (не внешне, только внутренне), выплёвывая приказы. – Сейчас нужно выбираться из лагеря.

Яэль не успела ничего возразить, когда Мириам толкнула дверь кабинета и принялась мерять коридор чеканным шагом. Яэль бросилась следом; многочисленные страницы спрятанных документов шелестели у самых рёбер, когда девушки уходили из медицинского блока, оставляя за спиной опущенные жалюзи и безжизненный запах белизны.

Ночь вступила в свои права, опускаясь на ветви тополей и заборы с колючей проволокой. Стоны страданий из бараков, тянущиеся за Яэль из детства, поредели вместе с дымом, стали столь призрачными, что лагерь казался почти тихим. На этом фоне торопливые движения Мириам стали ещё заметней.

– Помедленней! – Яэль упорно пыталась поспеть за подругой. – Если будешь вести себя, как жертва, тебя заметят.

Это были слова Влада, сказанные во время одного из многих уроков. Слова, которые остались в памяти Яэль. Которые подтверждались и сейчас, с Мириам. Её шаги замедлились, хотя Яэль по-прежнему видела пульсацию эмоций (злости? Страха?) в венах на шее Ингрид Вагнер.

Она схватила подругу за рукав, вынуждая остановиться: «Мы почти выбрались, но тебе нельзя в таком виде проходить через ворота. Дыши».

Мириам сделала совершенно обратное. Лёгкие сжались. Застыли. Зрачки расширились, когда взгляд её устремился в дальний край дороги. Яэль обернулась, ощущая, как собственные лёгкие отказываются дышать, сжимаются от увиденного.

Ангел Смерти шёл в свете фонарей, белый халат вспыхивал и гас, пропадая в тени. Годы сделали его меньше, как и всё остальное в лагере. Логикой Яэль понимала, что это просто она стала выше, но её успокаивала мысль, будто на самом деле внутри доктора Гайера что-то сжалось.

«ПРОДОЛЖАЙ ДЫШАТЬ»

В бальном зале, когда Яэль стояла лицом к лицу с человеком, которого считала фюрером, она испытывала единственную эмоцию – ярость. Даже тогда, окружённая врагами, она не боялась.

Но боялась сейчас. Этот страх не был похож на тот, который пришлось испытать, когда в кузове грузовика Лука честно ответил на её вопрос. Этот страх был детским. Цеплялся острыми когтями, пробираясь из живота к самому горлу, требуя, чтобы его прочувствовали.

Крошащиеся кирпичи и гранит дороги хрустели под ногами доктора Гайера при каждом шаге. Взгляд опущен. Руки сложены за спиной. Он был всего в трёх шагах от них, когда заметил стоящих в тени тополей надсмотрщиц.

«НЕ СМОТРИ В ГЛАЗА ОН УВИДИТ ОН УЗНАЕТ»

– Добрый вечер, фройляйн. – Доктор улыбнулся и приветственно кивнул. Между его передними зубами, как и прежде, виднелась щель, и Яэль обнаружила, что возвращается к старым привычкам, фокусирует взгляд на этом пространстве, чтобы не смотреть доктору в глаза.

Он не создал меня. Он не сломал меня. Эти мысли помогли Яэль дышать. Но из-за папок, плотно притянутых к грудной клетке, воздуха в лёгких хватило только на короткое: «Доброго».

Мириам даже этого выдавить не смогла. Она просто кивнула.

Он не создал меня.

«ПРОДОЛЖАЙ ДЫШАТЬ»

Он не сломал меня.

Доктор Гайер прошёл мимо них, не обронив больше ни слова. Его халат последний раз вспыхнул в свете фонаря и медленно растворился во тьме, когда мужчина свернул в сторону медицинского блока.

Он идёт в кабинет, осознала Яэль. Они уходили в такой спешке… и ни за что не могли вернуть всё точно туда, где оно стояло. Доктор заметит изменения; поднимут тревогу.

На этот раз, когда Мириам едва ли не бегом сорвалась с места, Яэль устремилась за ней, не обращая внимания на шелест бумаг под шерстяной кофтой, как можно дальше убегая от того, что только что произошло. Оказавшись на виду у охранников ворот, они замедлили шаг. Свет был повсюду, превращал мельчайшие детали в зловещие силуэты. Дула винтовок, кончики собачьих клыков, шипы колючей проволоки на заборах – в потоках света всё казалось особенно острым. Жаждало пронзить Яэль.

Они меня не создали.

«НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ»

Они мена не сломали.

Яэль сдерживала страх, сохраняя спокойствие в каждой чёрточке лица Эльзы Шварц. Она не посмотрела на Мириам, не проверила, как повела себя подруга. Вместо этого Яэль кивнула одному из охранников, легко улыбнулась ему.

Ворота распахнулись.

Яэль сделала шаг, за ним ещё один и ещё, туфли надсмотрщицы скользили по желобам, оставленным шинами грузовиков снабжения. Такие шаги помогали идти уверенней: мимо горячего частого-частого дыхания овчарок, мимо наэлектризованных жужжащих металлических проводов. Даже когда собачьи будки и заборы под напряжением остались позади, Яэль чувствовала, как нереальность побега следует за ней по пятам. Как смерть преследует её, раскрыв пасть, готовая схватить жертву и проглотить.

Но надсмотрщица вышла за ворота так же спокойно, как когда-то медсестра. Не было ни приказов «Стоять!», ни дождя пуль с охранных вышек, лишь скрежет ворот, закрывшихся за спиной. Мириам и Яэль с их лицами надсмотрщиц дошли до самого края света прожекторов. Только тогда Яэль позволила полуулыбке сползти с лица. Её место заняла болезненная пустота.

Когда девушки оказались вне зоны видимости охранников, они вновь скрылись среди деревьев, переодеваясь в старую одежду и личности. Мириам стянула с себя форму надсмотрщицы, раздеваясь до замотанных марлей конвертов, возвращая лицу черты девицы из Лебенсраума. Яэль последовала её примеру, дрожа от ветра, гуляющего среди деревьев. Ветра с запахом праха.

– Мириам? – спросила она. – Что там произошло?

– Это ценные бумаги. – Вторая девушка сгребала в кучу сосновые иглы. Устраивала скромные похороны одеждам надсмотрщиц. – Очень ценные.

Яэль вытащила фотографию своего первого лица из кофты и добавила её к остальным вещам. Фото взывало к ней, умоляло, чтобы на него посмотрели, но Яэль сунула его в карман свитера к крошечной куколке, кнопке, ТТ-33 и всему остальному.

– Кто звонил?

– Это неважно, – отозвалась подруга. – Нам нужно доставить эти документы в Германию.

– Нам нужно вернуться в надёжный дом. Я не…

– Не бросишь Луку и Феликса. – Мириам перестала набрасывать растительность поверх одежной могилы и выпрямилась. – Знаю. Я всё равно планировала захватить их с собой.

– Неужели? – Яэль не скрывала удивления. Впервые разговор о парнях прошёл без боя.

Ночные тени дрогнули, когда Мириам двинулась в путь, и внезапно осели – тёмные и мрачные – на её лице.

– Нужно кое-что уладить.

Глава 35

Пришлось потратить на ремонт кучу времени и совсем не пару ругательств, но грузовик больше не напоминал мучающуюся астмой лошадь. Победоносный стоял над открытым капотом с добрую минуту, слушая урчание двигателя, прежде чем Феликс показал ему из кабины большой палец.

– Наконец-то. – Лука захлопнул крышку капота. – Как тебе хватает сил копаться в этом днями напролёт?

– Обычно такая работа не занимает весь день. – Феликс заглушил двигатель. Его выражение идеально соответствовало скисшему аромату молока из забытой бутылки, который становился всё сильнее с наступлением вечера. С какой бы ноги Феликс ни встал, выбираясь из секретного отсека грузовика, она была не та.

– Расслабься, – бросил ему Лука, хоть сам не думал последовать собственному совету. Давно стемнело, а фройляйн ещё не вернулись с разведки. До конца отведённых двадцати четырёх часов оставалось немного времени, но Победоносного это не утешало, он всё равно каждые пять минут бросал взгляд на дверь амбара. – Мы всё починили.

– Всё починили? – Цвет возвращался к лицу механика. Должно быть, тело потихоньку компенсировало потерю крови. – Это называется починили?

– А как ещё можно назвать работающий двигатель?

Феликс выскользнул из кабины, больная рука мазнула по двери. Недовольная гримаса на лице переросла в агонию. Лука подозревал, что от такого количества постоянной боли кто угодно станет ворчливым. Он вытащил из кармана шприц-тюбик, зубами снимая колпачок.

– Подозреваю, кое-кому нужна порция болеутоляющего нектара.

Феликс – удивительно – согласился на укол без возражений. Он прислонился к грузовику и зажмурился, издавая гортанный стон, когда морфий вернулся в организм. Волосы парня превратились в паклю от пота и грязи, липнущей к лицу.

Адель часто выглядела так, снимая шлем после целого дня пути, протягивая руку за сигаретой. На её лице появлялась такая же усталая улыбка.

– Я не нападал на твою сестру. – Лука сам удивился этим словам. Мнение Феликса о нём сложилось задолго до их знакомства. Как и Мириам, и многих других. – Лишь поцеловал её. Пару раз.

– Ещё хуже, – проворчал Феликс.

– Уверяю, обмен слюной был по обоюдному согласию. – Лука отшвырнул пустой шприц-тюбик в солому.

Кислое выражение вернулось на лицо механика. Когда Феликс открыл глаза, зрачки его уже сузились до крошечной точки – наркотик действовал.

– Избавь меня, пожалуйста, от подробностей.

Подробности. Пальцы Луки неосознанно поднялись к голове, касаясь жемчужных линий шрама. Подробностей он не рассказывал никому. (Даже когда обращался к правительственным чиновникам с просьбой разрешить носить более длинную причёску, чтобы спрятать шрам). И не собирался начинать.

– Адель может за себя постоять. С ней всё будет в порядке.

– Ты вколол мне двойную дозу? – мгновение спустя, спросил Феликс.

– Нет. С чего бы?

– Под действием морфия ты не кажешься таким мудаком.

– Могу то же самое сказать о тебе, – не остался в долгу Лука.

– О. Вот и он. Забудь.

Дверь амбара распахнулась. Лука увидел, как внутрь просочились фройлян: тихие, слишком тихие. Они обе словно стали тяжелей… не в килограммах, прибавляемых мешковатыми свитерами, а во взглядах. Яэль, казалось, была готова расплакаться. Мириам смотрела на Луку так, будто собиралась съесть его живьём, а потом косточками поковыряться в зубах.

– Нашли, что искали? – спросил он как можно безмятежней.

Яэль кивнула.

– Даже больше. – Взгляд Мириам резал, словно нож, когда она говорила это. Сегодня он был особо остр.

Яэль направилась прямо к Феликсу, обхватывая его больную руку ладонями и осматривая, прежде чем задать вопрос: «Ты смог починить грузовик?»

– Я починил грузовик. Спасибо огромное. – Лука выхватил из-за уха потрёпанную зубную щётку и помахал ей, как трофеем. Щётка была настолько пропитана машинным маслом, что напоминала усы Гитлера. – Впрочем, – уступил он, – Феликс немножко помогал.

– Он работает, – подтвердил механик. – До Германии должно хватить.

– Отлично. Тогда загружаемся…

– Мы ещё никуда не едем.

Все трое замолчали и посмотрели на Мириам, которая вытаскивала из-под свитера полосы марли и стопки конвертов. Один за одним она швыряла их на пол амбара.

– Мириам, что ты делаешь?

Всё шло не по плану, всего один взгляд на лицо Яэль подтвердил это. Тревожное чувство зарождалось в животе Луки. Эти документы не предвещали ничего хорошего. Взгляд Мириам не предвещал ничего хорошего. Конверты всё прибывали и прибывали, но меняющая кожу не выпускала их из виду.

– Мы кое-что упустили. Я собираюсь выяснить, что именно.

Яэль следила, как документы в куче прибывают, хлопаясь на солому: «Здесь мы в опасности. Бумаги можно будет пересмотреть уже в Германии».

– Мы везде в опасности, – отозвалась Мириам. – А эту проблему необходимо решить сейчас.

Последний конверт приземлился поверх кучи. Мириам наклонилась и принялась их распечатывать. Яэль не пыталась остановить подругу, а просто стояла в стороне, вид у неё был измученный во всех смыслах этого слова. Лука не мог оторвать глаз от бумаг, которые Мириам складывала в аккуратные стопки.

На ближайшей к нему была прикреплена фотография. Маленькая девочка. Испуганная улыбка. На рубашке у неё была шестиконечная звезда.

Всё внутри Луки упало и продолжало падать.

Он уже видел такую звезду раньше. Одно из самых ранних воспоминаний: маленьким он бродил по улицам Гамбурга, увидел у мальчишки постарше звезду, пришитую к пальто, и захотел себе такую же. Когда Лука рассказал маме, она его отругала: «Это не для таких людей, как мы».

Её слова только сильнее подогрели желание заполучить звезду. Лука искал их каждый раз, когда мать брала его с собой. Но ярко-жёлтых клочков ткани становилось всё меньше и меньше, пока звёзды не исчезли вовсе. Когда Лука спросил маму, куда они делись, она ответила «Подальше отсюда».

Подальше в воображении Луки было путешествиями в далёкие-далёкие земли. Плаваниями в города-небоскрёбы, как Нью-Йорк, или в буйные джунгли Южной Америки. В школе учителя пояснили, что арийской расе необходимо место для роста, а потому всё население недолюдей Лебенсраума отправилось работать в трудовые лагеря.

Он верил.

Почти.

Какая-то частичка Луки – растущая с каждым прожитым годом – знала, что ответы эти неверны… Слишком прилизанные. Слишком простые. Они не могли заполнить пустоту занесённых песком городов Сахары. Не разговаривали с запутанными скелетами территорий Московии. Не успокаивали ветра, которые иногда проносились по улицам детства Луки, принося в Гамбург прожигающий внутренности аромат. Аромат, который все – и его мать, и учителя, и соседи – старались всеми силами не замечать, ничего не предпринимать.

Бездействие не приносило блаженства, но оно было легче. Гораздо легче, чем альтернатива…

(Зачем быть раздавленным, когда можешь выжить?)

У некоторых из нас нет этого выбора. Так ответила Яэль, когда они сидели в кузове грузовика. Теперь перед ним раскрывалась правда, разворачивалась на амбарном полу, ведомая уверенной рукой Мириам. Подальше было не процветающим мегаполисом или пышными тропиками. И даже не рабским трудом.

Подальше было таким: страницами, хранящими в себе множество жизней, смертей и боли. Документы, которые сейчас читал Лука, были жестоки и невероятны. Заметки о химических реактивах, инъекциях и уровнях пигментации. Ежедневные отчёты о кровяном давлении и температуре. Детальные описания вскрытий.

Были и другие фотографии. Снова дети. Проклятые дети – некоторые почти подростки, другие слишком малы, чтобы даже ходить в школу – смотрели в камеру глазами всех оттенков тёмного. Волосы их были столь же черными или коричневыми. Фотографии были разделены на группы. Лука пролистывал их с нарастающим ужасом, прогрызающим бездонную пропасть у него в животе. Каждая группа фотографий, каждый ребёнок, заканчивались одинаково – посмертным снимком, прикреплённым к отчёту об аутопсии. Все они были одинаково зловещи: белая, как мел, кожа; пустые прозрачные глаза; бесцветные волосы; левые руки освобождены от одежды и повёрнуты внутренней стороной наверх, чернила под кожей складываются в числа.

Числа Мириам. Бесцветность Яэль.

Единственной мыслью Луки, когда он смотрел на документы, было: «Это невозможно». Никто не смог бы такого вынести. Никто не смог бы такого сделать.

Но делал. И делал, и делал, и делал вновь. Это лишь малая часть всех страданий, осознал вдруг Лука, пролистывая новые и новые бумаги. Гораздо больше таилось за внешностью Яэль. Гораздо больше навсегда осталось там, в лагере. А само преступление… девушки называли его «Эксперимент 85»? Получается, до него провели ещё восемьдесят четыре эксперимента. И сколько ещё было потом?

– Это… – Феликс сидел на полу, почти такой же бледный, как дети на фотографиях. Качал головой. – Это… не может быть правдой.

– Это правда. – Яэль, единственная из всех, ещё стояла. – Так появились меняющие кожу. Так Гитлеру удавалось столько раз обмануть смерть.

– Но они же дети, – прошептал механик.

– Да. Мы были детьми. – Мириам, сгорбившись, сидела посреди стопок документов. В её голосе, в одних связках сплелись все эти страдания – и даже больше. – Детьми недолюдей Третьего рейха. Евреев, цыган, поляков, славян и многих, многих других… Адольф Гитлер стремился стереть нас всех с лица земли. Национал-социалисты уничтожили целые народы. Неужели ты настолько наивен, что думаешь, будто несколько лет жизни что-то изменили?

Феликс спрятал лицо в здоровой ладони.

Лука не мог отвести взгляда. Больше не мог.

Целые народы. Уничтожили.

Глаза Мириам загорелись: «Что вы видите, господин Лёве?»

Лука не знал, о чём именно она спрашивает, но знал ответы. Он видел то, что теперь не мог развидеть: дело монстров, выполненное руками людей. Людей, подобных сотням кричащих Ура! коричневорубашечников на Площади Величия, смотрящих только на фюрера и никуда больше. Людей, подобных Курту Лёве.

Зубы Луки ныли, прогнивали у него во рту. К горлу подступила желчь. Глаза заволокло туманом. И даже самая жестокая попытка протереть их рукавом не смогла бы спасти на этот раз. «Не показывай эмоций, – раздался в голове предупреждающий лязг. Крик в его снегопаде мыслей. – Юноши Германии должны быть сильными».

Что хорошего в силе, если она приводит к этому?

Мириам всё спрашивала, но вопрос сменился: «Что мы упускаем? Ммм?»

Упускаем? О чём она…

Лука не был готов к последовавшему рывку. Мириам была быстра и сильна, что доказывала её старая советская униформа. Она наскочила на него, как вспышка – всколыхнулись бумаги, появившийся из ниоткуда нож прижался к горлу. В другой ситуации, в другое время Лука бы сопротивлялся. Но сейчас он был неподвижен, лёжа спиной на амбарном полу. Шокирован. Желая, чтобы кислотный привкус гнили покинул его рот.

– Мириам, что ты делаешь? – вскрикнула Яэль, но от этого остриё не стало слабее давить на горло Луки. Он был уверен, что, если сглотнёт, лезвие прорежет кожу – желчь, кровь, жизнь повсюду. Даже крошечное движение было недопустимо, и потому Лука лежал на спине, встречая взгляд Мириам.

– Как много ты им рассказал? – Рычание. Лезвие ещё ближе.

– К-кому? – проскрежетал он.

Губы Мириам скривились, обнажая очень острые клыки.

– Ты можешь обдурить Яэль, но я не куплюсь на твоё обаяние.

– Определённо.

Стоило Луке это ляпнуть, и он уже понимал, что повёл себя, как тупой, жалкий болван. Проклятье. Почему он всегда выдаёт что-то такое глупое и жалкое?

– Мириам! – Яэль ворвалась в пределы его взгляда. Опустила руки на плечи второй меняющей кожу в попытке оттащить её от Луки, не вскрыв в процессе ему горло. – Отпусти его!

Мириам сжала зубы и посмотрела на Яэль: «Позволь мне самой обо всём позаботиться».

– Позаботиться о чём? – изумилась девушка.

Пульс Луки успел три раза ударить о лезвие, прежде чем Мириам ответила: «Эсэсовцы знали, что мы придём».

Ещё да удара: «С кем ты разговаривала по телефону?»

– С рейхсфюрером. Он решил, что обращается к доктору Гайеру, и приказал уничтожить все упоминания об «Эксперименте 85». Он боялся, Яэль. Среди этих страниц есть что-то такое… «Конфиденциальная информация» – вот как Гиммлер это назвал. Достаточно конфиденциальная, чтобы СС скорее стёрло все записи о «Проекте Доппельгангер» с лица земли, но не позволило им попасть в руки Сопротивления.

– Вот почему ты решила забрать документы, – прошептала Яэль. – Но… как Гиммлер узнал о нашей миссии?

– Он сказал, что их проинформировали. Нужно узнать, что ещё им известно.

– С чего ты решила, что информатор Лука?

В смехе Мириам не было ничего весёлого.

– А с чего ты решила, что нет? Сколько раз господин Лёве лгал, чтобы добиться своего? Разве не он предал тебя, чтобы выиграть Гонку Оси и завоевать одобрение фюрера?

Его маленькая месть Адель. Боже, сейчас она кажется такой жалкой. Глупой и жалкой.

– Победоносный Лёве – герой Рейха, и теперь ему выдался шанс спасти всю страну. Возможность, которую ты сама практически вручила ему.

– Это не так, – возмутилась Яэль.

– Ты не можешь и дальше продолжать слепо верить этому мальчишке…

– Я и не верю.

– Нам нужны ответы, – бросила Мириам.

– Мы их получим, но Лука не сможет ничего рассказать с приставленным к горлу ножом.

Когда Мириам убрала лезвие, оно было окрашено алым. Горло Луки горело болью. Коснувшиеся его кончики пальцев побагровели.

– Если б я хотел побриться…

Глупо. Жалко. Хватит. Не нужно давать Мириам дополнительных стимулов его прирезать.

Яэль встала между ними, встречаясь глазами с Лукой. В её взгляде не было ни любви (или ненависти?), ни льда (или пламени?). Она даже легче, чем Лука, отгораживалась от лишних чувств. Яэль протянула руку, находя его пульс, сжимая запястье крепче, чем когда-либо, и задала контрольные вопросы.

– Как тебя зовут?

– Лука Лёве, – выдавил он через повреждённое горло.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Это ты рассказал СС о нашей миссии?

Лука покачал головой: «Нет».

– Связывался ли ты с рейхсфюрером Гиммлером или его людьми?

И опять: «Нет».

Яэль ещё секунду удерживала взгляд Луки, а потом отпустила запястье.

– Он говорит правду.

– Ты не можешь знать…

– Могу, – сказала Яэль. – Посмотри ему в глаза.

– Слёзы легко подделать. – Только когда Мириам сказала это, Лука понял, что до сих пор плачет. По-настоящему. Так, что даже мягкий кожаный рукав не сможет стереть слёз.

– Зрачки сужены. Если бы он лгал, они бы расширились, как у совы, – пояснила Яэль. – Пульс стабилен. Ни одного свидетельства лжи.

– Он уже смог обдурить тебя один раз.

Тот поцелуй на «Кайтене».

– Да, что ж… – Яэль прочистила горло. – Тогда я отвлеклась.

Лука лгал много раз в своей жизни. Но не здесь. Не сейчас.

Мириам это не убедило. Рука второй меняющей кожу прочно срослась с рукоятью ножа, когда она повернулась к Луке: «Если ты здесь не ради информации, то зачем?»

Луке нечего было сказать. Он истекал кровью, защищался глупыми, жалкими шуточками.

– Из-за Яэль, – ответил он.

Обе фройляйн следили за его зрачками. Обе видели суженые точки правды.

Мириам спрятала нож. Яэль отвернулась.

У Луки болело не только сердце. Он едва смог побороть рвотный позыв, чтобы успеть выскочить из амбара в сад. Парень цеплялся за обветшалую стену, а тошнота всё подступала, и подступала, и подступала к горлу. Даже когда в желудке уже не осталось содержимого.

На лице его слёзы смешались с желчью. Лука утёрся рукавом, едва поборов очередной приступ рвоты от дерьмового запаха влажной кожи. Или эта вонь шла от собаки – по-прежнему гниющей и кишащей мухами метрах в десяти от него? Ароматы ничем не отличались.

Мертвечина.

Очередной приступ (сухой, без рвоты) охватил Луку, когда он потянулся к висящему на шее жетону. Кровь от крови. Я хочу быть, как ты, лучше/сильнее/больше. Герой войны. Верная дрожащая тварь. Убийца. Он всё тянул и тянул за цепочку, пока шея не начала гореть так же сильно, как горло. Пока звенья не разогнулись, в итоге оказавшиеся не такими уж и жёсткими.

Какая от этого польза?

Большую часть жизни куртка была Луке велика. Свисала с кончиков пальцев, натирала костяшки, давила к земле. Только последний год она начала ему подходить. Отцов размер, отцова форма. Сейчас куртка казалась слишком маленькой. Душила, жалила кожу, пока он стягивал её с плеч. Лука закинул жетон в карман куртки, достал пистолет и засунул его за пояс. Он не стал задерживать дыхание, направляясь к неподвижной овчарке. Вонь мертвечины была повсюду. Двумя руками парень взял куртку Курта Лёве и накинул её на труп. Коричневая кожа накрыла окровавленный мех.

Лука не мог вернуться в амбар. Не сейчас. Не теперь, когда ему стал известен тот выбор, которого у Мириам, Яэль и многих, многих других никогда не было. Выбор, который он делал, не задавая больше вопросов, не находя новых ответов, потому что видел цену истинного сопротивления на Площади Величия (огонь во взгляде, Люгер у виска, хлоп).

Я боялся.

До сих пор боюсь.

Вина всё равно обрушилась на Луку, давя на плечи вселенским грузом. Все эти звёзды. Сотни тысяч, миллионов звёзд…

Он пробрался сквозь стену желтеющих сорняков к крыльцу дома, где и сел, пряча лицо в ладонях. Чувствуя всё.

Глава 36

Фотографии не могут быть настоящими.

Эти слова Феликс повторял себе, глядя на снимки. На холодных столах лежали дети – все беловолосые, – их мертвенная неподвижность просачивалась сквозь время и чернила. Большинство из них были… раздеты. Разделаны. Вскрыты. Внутренности вывалены наружу. Кто-то, пишущий как курица лапой, перебрал каждый кусочек, провёл инвентаризацию. Плотность костной ткани, образцы мочи, анализы крови – измерения каждого органа. Щитовидные железы – с ними было много фотографий – раскладывали, словно бабочек из сырой плоти, прежде чем разрезать, распотрошить на кусочки.

Кривой почерк на фотографии, лежащей у самых ног Феликса, подсказывал ему, что эта конкретная щитовидная железа принадлежала Заключённой 125819.Х. Не преступнице, а простой девочке. Он знал это, потому что её номера соответствовали числам на другом снимке: Анна Вайскопф. 125819.Х. Пре-инъекции. На вид лет ей было почти как самому Феликсу. Испуганная. Взгляд её глаз проникал сквозь объектив камеры, умоляя.

В Токио Феликсу было интересно, как работает перемена лиц. Что делает её возможной? Теперь ответы были у его ног, а Феликс мог лишь закрыть глаза. Не смотреть на Анну Вайскопф и её внутренности было легче, поэтому Феликс присел на солому, закрывая лицо здоровой ладонью. Всё, что парень чувствовал, – морфий, укол которого Лука подарил ему несколько минут назад, жар наркотика в артериях, венах, капиллярах. Он собирал железо в крови и дарил ему сияние.

Удар и крик заставили Феликса выглянуть из-за пальцев. Мириам сидела на Луке, колено упиралось в грудь, нож – в горло. Яэль пыталась вмешаться. Разворачивалась настоящая драма. И хотя ноздри Феликса щекотал запах моторного масла, смешанный со сладковатым ароматом лошадиного корма, казалось, словно он смотрит шоу по «Рейхссендеру». Крики, слёзы, блеск ножа… всё это проходило через фильтр отрешённости.

– С кем ты разговаривала по телефону? – спросила Яэль у Мириам.

– С рейхсфюрером. Он решил, что обращается к доктору Гайеру, и приказал уничтожить все упоминания об «Эксперименте 85»…

Его звонок штандартенфюреру Башу сделал круг, вернувшись к Мириам. Но как Мириам смогла убедить рейхсфюрера Гиммлера, что он говорит с доктором Гайером? Если только…

Если только слух может подвести… Доппельгангеры могут изменять голосовые связки, чтобы перестраивать голос. Яэль подстраивалась под голос Адель. Что мешает одному из доппельгангеров СС изобразить его отца?

Реальность, неправда, ложь, истина – что есть правда? – всё запутано, всё так запутано…

Что если Гестапо никогда и не похищали его родителей? Что если мама и папа действительно были в надёжном доме Влада, живы и невредимы? Что если это Феликс – не Яэль – крыса, отчаянно стремящаяся в ловушку штандартенфюрера Баша?

Осознание поразило Феликса внезапно. Щёлк, щёлк, щёлк – всё встало на свои места, пока он сидел и смотрел, как Мириам удерживает лезвие у горла Луки. Пока слушал, как Яэль опрашивает Победоносного. Произошла утечка информации, и обе девушки вышли на охоту за предателем. Вскоре их внимание обратится и к Феликсу.

Бежать? (Невозможно. Бегство на опутанных морфием ногах не уведёт его далеко). Рассказать Мириам и Яэль правду, молить о прощении? (Но вдруг голос отца действительно был голосом отца? Вдруг у Феликса действительно осталось всего полтора дня, даже меньше, чтобы спасти его?)

Они уже обходили кучу мёртвых бумажных детей. Яэль опустилась рядом с досье Анны Вайскопф, юбка расцвела над сеном и адскими документами. Она перевернула запястье Феликса, ловя пальцем пульс.

Добро, меньшее, зло, ложь, смерть, столько сменившихся лиц… так много, чтобы сфокусироваться на чём-то одном. Слишком много. Феликс должен мыслить уже. Единственное, что точно известно: он не может, не станет жертвовать жизнью отца. Ложь – его единственный выбор.

– Как тебя зовут?

– Феликс Буркхард Вольф, – отвечая, он смотрел на покрытую пудрой переносицу Яэль. Чувство нереальности обволакивало его внутренности. Феликс, как мог, цеплялся за него.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Феликс, это ты рассказал СС о нашей миссии?

Штандартенфюрер Баш рассказал Феликсу, чего не стоит делать, когда лжёшь. Основы языка тела: не сглатывать, не отводить взгляд влево, не сомневаться. Но со зрачками и скоростью пульса он ничего не мог поделать…

– Нет, не я, – ответил он.

Мириам тоже склонилась над ним, всматриваясь в глаза с ястребиной сосредоточенностью. Лицо Яэль было как чистый лист, пока она считывала ответы в его глазах. Видела ли она? Неужели тело предавало его, чернильные зрачки расширялись? Пульс бился – ложь, ложь, всё ложь – под его кожей?

– Связывался ли ты с рейхсфюрером Гиммлером или его людьми?

– Последний раз я видел СС, когда они запихнули нас в Иммельман VI, чтобы отвезти на суд, – сообщил им Феликс.

– Ты не ответил на вопрос, – заметила Мириам.

– Нет, я не связывался с рейхсфюрером Гиммлером или его людьми. С чего бы? Всё, чего я хочу, чего я всегда хотел, чтобы наша семья снова была вместе. Адель, мама, папа – все они в безопасности у людей Сопротивления.

В безопасности ли? Кажется, Яэль считала именно так, а это главное, что нужно для его лжи. Она не может знать, чем Баш угрожает Феликсу, ведь эта угроза, возможно, вообще не существует.

– Реакция зрачков отсутствует. Пульс неизменный, – секунды спустя объявила Яэль.

Феликс моргнул: как? Может, всё дело в ощущении сюрреализма всего происходящего… Даже его тело не может отличить правду от лжи, боль от спасения, настоящих Вольфов от доппельгангеров.

– Кто-то же это сделал. – Мириам ещё сомневалась. Ещё была настороже. – Кто ещё, если не парни?

– Это мог сделать кто угодно. – Яэль отпустила запястье Феликса. Пальцы переместились на виски, сжимая её голову с обеих сторон, словно оттуда можно было выдавить решение. – Должно быть, кто-то из Молотова. Или из Германии. Или национал-социалисты смогли подслушать переговоры и разгадать код «Энигмы».

– Если это так… – Дыхание Мириам больше напоминало шипение. – Что ещё знают эсэсовцы? Яэль, если им известно о планах убийства фюрера, в бункере нас могут уже ждать. Настоящего Гитлера могут увезти куда угодно. В Кельштайнхаус. В Вольфшанце.

– Мы этого не знаем, – сказала Яэль.

– Именно! Мы не знаем! – Мириам пнула пучок соломы. Она уже спрятала нож, но выглядела так, будто была готова кого-нибудь зарезать. – Возможно, мы направляемся прямо в ловушку и ничего об этом не знаем!

Только тогда Феликс заметил комок пластика за ногой Мириам. Шприц-тюбик, который Лука недавно ему вколол, пустой, без морфия. Морфий сейчас, словно золотой рассвет, поднимался внутри Феликса, превращая боль в спокойствие, а ложь в правду.

Наркотик! Его спас наркотик – успокоил сердцебиение, сузил зрачки. Наверное, Яэль решила, что он по-прежнему обходится без болеутоляющего. Если она увидит скомканный тюбик, поймёт, как морфий повлиял на него…

– У нас есть одно преимущество. – Яэль взмахнула рукой, обводя документы и фотографии. – Хотя лучше всё же рассортировать их в Германии. Нужно как можно скорей сообщить Хенрике и Райнигеру об утечке информации.

Мириам продолжала шаркать ногами по полу, пиная солому, укрывая шприц. Прочь с глаз, прочь подозрения.

– Я пойду найду Луку, – сказала Яэль. – Раз всё прояснилось, можно отправляться в Германию. Согласна?

Шурх, топ. Мириам кивнула. Яэль проскользнула в приоткрытую дверь амбара. Феликс сидел; наркотик в венах взобрался ещё выше, засиял ярче, когда Мириам принялась собирать документы «Проекта Доппельгангер». Он осмотрел кучу соломы, раздумывая, стоит ли попробовать откопать пустой шприц, забрать его. Но нет. Вместо этого Феликс взял досье Анны Вайскопф – ломкие волосы, вскрытый мозг, взгляд, молящий о помощи – и вложил их обратно в конверт из манильской бумаги.

Некоторым вещам лучше оставаться в тайне.

Глава 37

Лука не двигался. Он сел на ступеньки, уткнувшись лицом в сгиб локтей, да так и продолжали сидеть. Мёртвая собака тоже не двигалась, но её вонь начала пропадать. Удивительно, как легко могут адаптироваться обонятельные рецепторы, на какие уровни отрицания человеческий организм способен…

– Лука?

Яэль. Парень не слышал, как она подошла. Всё в Луке желало поднять голову и поприветствовать её. Всё в нём этого страшилось. Но когда Лука попытался двинуться, оказалось, что он не может. Небеса рухнули. Кто он такой, чтобы сбрасывать их осколки?

Яэль опустилась на ступеньки рядом с Лукой. Рукав её свитера мазнул по его обнажённой руке. Она молчала. Тишина корчилась внутри Луки, изгибалась, извивалась, и вот он уже не мог больше её терпеть.

– Мне жаль, Яэль. Я не знал об экспериментах. Я думал, это трудовые лагеря. Я думал… – Лука остановился. Он больше не мог представить то, во что верил раньше: короткое подальше и всё остальное. Оправданий не было. Не для таких массовых убийств. Не для всех страданий, которые творились, пока он успокаивал нервы сигаретами.

Он поднял голову. Большая часть луны решила взять выходной; тот маленький кусочек, который остался, висел сейчас в небе, тонкий и бесполезный, как срезанный ноготь. В его свете Яэль была подобна наброску – волосы, серебром стекающие по плечам, размытые черты. Глаза её были ярким пятном на лице: темные, словно опасность, заострённые эмоциями.

– Ты не знал. Правда? – наконец, спросила она.

Правда. Она была сейчас между ними. Не стена неизвестности, а расщелина, бездонная, бесконечная.

Разве в их отношениях вообще что-нибудь может быть честным, равным?

– Да. И нет. Я никогда этого не знал и слишком боялся узнать. Но страх – не оправдание, и я… я больше не хочу быть трусом. – Лука провёл рукой по волосам, через жемчужный шрам (который теперь казался пустяком), вниз, к основанию шеи (такой пустой без цепочки жетона). – Уже слишком поздно присоединиться?

– Что?

– К Сопротивлению. Могу я ещё присоединиться? Может, есть какой-нибудь список, в который нужно вписать имя? Клятва на крови? Что-нибудь?

Яэль смотрела на него ещё несколько мгновений. Взгляд её совсем не был похож на взгляд Мириам, но у Луки всё равно складывалось ясное ощущение, будто его изучают. Взвешивают каждое слово, замечают каждое малейшее изменение зрачков.

– Считай, что тебя приняли, – сказала она.

– И это всё? – Простой фразы казалось недостаточно. (Почему всегда всего недостаточно?)

– Я уже проверила твою подноготную. Лука Вотан Лёве. Родился 10 февраля 1939 года в Гамбурге, в семье Курта и Нины Лёве.

Вотан. Это вызывающее содрогание имя принадлежало его дедушке и было старомодным даже тогда.

– Ты, конечно, тщательно подготовилась.

– Я должна была знать, во что ввязываюсь.

– Итак, а во что ввязываюсь я?

Яэль отстранилась от него и вытянула что-то из кармана свитера. Положила Луке на ладонь. Бумага. Ещё одна фотография. Ему пришлось склонить её в сторону далёкого света амбара, чтобы увидеть ожидаемое изображение: очередную маленькую девочку. Она вся состояла из противоположностей. Тёмные волосы. Светлая кожа. Испуганно искривлённые губы. Взгляд твёрдый, захватывающий, горящий. В ней была особая сила. Гораздо более глубокая, более честная, чем молниеносная жестокость, которую уважал его отец.

– Это ты, правда? – Фотография казалась такой хрупкой, когда Лука переворачивал её, чтобы прочитать тусклую надпись на обороте. – Яэль Райдер.

– Я нашла её среди остальных документов «Проекта Доппельгангер». Я не помнила, как выглядела раньше. До сегодняшнего дня.

– Даже представить не могу, – прошептал Лука. Он столько всего теперь не мог представить.

– Многие годы я просто плыла по течению. От лица к лицу. От имени к имени. – Яэль принялась закатывать левый рукав, пока её обнажённая рука не оказалась рядом с его. – Эти татуировки – единственное, что связывало меня с той девочкой, которой я была раньше.

Глаза Луки упорно старались подстроиться под освещение, как было с фотографией. Сначала он сфокусировался на светлых частях: участках кожи, ласкаемых звёздным светом. Лишь через несколько секунд чёрные линии стали чётче, перестали расплываться. Волки, которых Лука не мог развидеть. Отметки, которые что-то означали.

Лука всё ещё боялся, но какая от этого польза? От куртки он избавился, но правда уже была между ними. И Лука хотел знать, кто, чёрт побери, такая эта девчонка и что делает её такой сильной.

– Что они означают? – спросил он.

Глава 38

Отличать правду ото лжи несложно, когда знаешь, что скрывается за ними. Этим вечером Яэль повсюду видела истину, veritas.[15]

Правда: Лука хочет присоединиться к Сопротивлению.

Правда: Лука боится.

Правда: Как и она.

Знание, когда можно поверить кому-то, не бывает предопределённым. Это непостижимое уравнение, составленное из струн души и предчувствий. Поэтому, когда взгляд Луки упал на её волков, и парень спросил: «Что они означают?» – Яэль не стала полагаться на пульс и ширину зрачков. Был только её внутренний железный голос:

«РАССКАЖИ ЕМУ КТО ТЫ»

От начала до конца. Долгая история, которую временами было сложно передать. Яэль старалась справедливо передать прошлое каждого волка. Волшебные, чудесные слова бабушки. Истерзанные лихорадкой пальцы мамы. Храбрость Мириам. (Здесь Лука прервал её. «Этой Мириам?» – спросил он, потирая опухшую полосу на горле). Попытка Аарона-Клауса убить фюрера. (Второй раз: «Я помню его. Он полыхал. Не в прямом смысле… скорее… в глазах горел огонь». Яэль прекрасно понимала, что Лука имеет в виду). Тренировки Влада.

Смотри только вперёд. Борись со своими слабостями.

В конце концов, Яэль поняла, что рассказ о волках не был настоящим концом. В её истории столько всего ещё произошло. Одно из самых больших происшествий сидело сейчас рядом с ней в одной майке. Руки покрыты мурашками. Подбородок заострился. Хотя Яэль уже замолчала, он продолжал слушать так внимательно, что кожа на её собственной открытой руке пылала.

Яэль смотрела на него в молчаливой темноте и думала о новой главе своей истории.

– Яэль Райдер, – мгновение спустя сказал Лука. – Ты невероятна.

– Как и ты, Лука Лёве.

– Думаю, ты понимаешь под этим словом что-то другое, Фройляйн Бесконечных Лиц, говорящая на шести языках и определяющая яды по запаху.

– Несколько месяцев назад мысль о мальчике с плакатов национал-социалистов, у которого может быть сердце, казалась мне абсурдной. – Яэль накрыла его ладонь своей. Фотография её первой внешности ещё лежала в его руках. – Но вот мы здесь.

Пальцы Луки сплелись с её. Мурашки окутали их обоих. Это не было похоже на поцелуй на борту «Кайтена». Земля не уходила у неё из-под ног, а страсть не поджигала её губы под лучами сияющего солнца. Не походило это и на поцелуй в поезде.

Всего лишь прикосновение: кожа к коже. Такое простое.

Но оно было настоящим.

Яэль смотрела на их переплетённые пальцы: её, тонкие, с аккуратными овальными ногтями, и его, заляпанные машинным маслом; у обоих они складывались из отпечатков пальцев, кутикул и нервных окончаний, посылающих сигналы в мозг. (Мы прикасаемся друг к другу!)

(Что теперь?)

– Я не хочу быть их мальчиком с плакатов, – хрипло выдавил Лука. – Никогда не хотел.

– Тогда зачем участвовал в гонках?

– Из-за отца.

Курт Лёве. Крадшутцен. Когда Яэль впервые прочитала досье Луки, она решила, что гонщика ведёт наследие, что он перенял всё от отца. Но в словах Победоносного слышалась резкость, утверждающая иначе.

– Всё моё детство он говорил лишь об одном, о войне: как ездил на мотоциклах по советским землям, убивал коммунистов. Я считал его героем. Он считал меня слабаком. Я начал участвовать в гонках, потому что хотел доказать, что он неправ, заставить гордиться. Но у него было слишком много своей собственной чёртовой гордости, чтобы делиться ей с кем-нибудь. Сколько бы гонок я ни выиграл, ему всегда было недостаточно. Меня было недостаточно. Нужно было быть быстрее, сильнее, лучше. Ничего не помогало. Даже лицо мальчика с плакатов. – Ладонь Луки напряглась под её пальцами, словно он собирался отстраниться. – Извини.

– За что ты извиняешься?

Настала очередь Луки смотреть на соприкасающиеся ладони и фотографию между ними.

– Ты через столько всего прошла, а тут я, жалуюсь на отца… – Он замолчал. – Должно быть, тебе это кажется таким ничтожным.

Яэль посмотрела на снимок юной себя.

– Жизнь любого человека не ничтожна, – сказала она.

– Яэль. – Её имя одновременно грубовато и бархатисто ложилось на язык, внезапно такое привычное. – Я не просто хочу стать членом Сопротивления. Я хочу большего. Бороться. Остановить, – его пальцы дрогнули у фотографии, – всё это.

– Это всегда было главной целью, – напомнила ему Яэль. – Национал-социалисты делают дорогу к ней сложнее. В кабинете доктора Гайера я нашла список. Есть целая команда меняющих кожу, призванных защищать Гитлера. Маскировочный отряд фюрера. Доппельгангер, которого я застрелила в бальном зале, был одним из них. Осталось ещё девятнадцать.

– Девятнадцать? – Лука тихонько присвистнул. – Проклятье. Качественное страхование жизни.

Девятнадцать человек, способных раствориться в толпе и в любой момент появиться в камерах «Рейхссендера». Головы гидры. Сложнее будет не отсеять доппельгангеров, чтобы добраться до настоящего Гитлера, но быть уверенным, что ни одна из голов не отрастёт вновь…

– Ещё и утечка информации, – продолжала Яэль. – Подобраться к фюреру было сложно даже тогда, когда национал-социалисты нас не ждали. Теперь же эсэсовцы могут таиться за каждым поворотом.

– Значит, нужно повернуть в другую сторону, – заявил Лука. – Раз СС будут ждать, что вы попытаетесь выследить фюрера и убить его, не пытайтесь. Шансы на успех всё равно малы. Насколько нам известно, Гитлер может уже попивать коктейли на тропическом пляже.

– Новосибирск не согласился послать подкрепление, и единственная надежда завоевать Германию – усилить армию Райнигера. Этого не произойдёт, пока мы не убьём Гитлера и не разрушим присягу на верность. – Не говоря уже о политических играх с пленённых Германом Герингом. – План был идеален.

– Лучший, я знаю. – Лунный свет над головой годился только для призраков, но каждый сантиметр лица Победоносного озарился, когда он продолжил: – А что если нет необходимости снова убивать Гитлера? Что если нужно лишь уничтожить само представление о нём?

У Яэль перехватило дыхание.

– Что ты имеешь в виду?

– Фюрерайд вынуждает солдат безоговорочно повиноваться «лидеру Германской империи и народа, Адольфу Гитлеру». Не девятнадцати его двойникам. Доказательств их существования хватило бы, чтобы аннулировать эту клятву верности, хоть и не все поверят. Если мы сможем скопировать эти досье и распечатать их в выпуске «Рейха», если удастся разоблачить «Проект Доппельгангер» на «Рейхссендере», не только солдаты Вермахта встанут на сторону генерала Райнигера. – Свет, озаряющий лоб и щёки Победоносного, слышался и в его голосе. – Мы знаем, что Гитлер использовал меняющих кожу, но остальное население Рейха не имеет об этом ни малейшего понятия… Покажи Рейху то, что показала мне – распространи всю «конфиденциальную информацию», – и к нам присоединится не просто несколько гражданских.

«Рейх»? «Рейхссендер»? Гражданские? У Яэль закружилась голова от возможностей и нехватки кислорода. Она сделала глубокий вдох, успокаивая мысли.

План не был ужасен. Он не был плох. И даже мог оказаться хорош. (В конце концов, как можно лучше убить гидру, если не отрубив сразу все её головы?) С помощью доказательств существования Маскировочного отряда и его истоков в лице самой Яэль доверие к фюреру как личности будет подорвано. Неоспоримое влияние Гитлера, по сути, окажется под вопросом. (Настоящий? Или доппельгангер?)

– Это повлечёт за собой хаос.

– Именно, – ухмыльнулся Лука.

Прорваться в Министерство народного просвещения и пропаганды будет легче, чем проникнуть в фюрербункер. По крайней мере, возможней.

– Получить доступ к печатному станку «Рейха» слишком потребует слишком много времени. Будет лучше воспользоваться «Рейхссендером», но…

– Что?

Истина, которую Яэль носила под свитером, под кожей, была шокирующей. Не многие с ней смирятся. Даже с доказательствами, написанными чёрным по белому. Даже если она покажет миру, кто она и что пережила.

– Кто мне поверит?

– Ты не должна одна бороться против национал-социалистов. Позволь мне вместе с тобой выступить на «Рейхссендере». – Лука пылал как свеча. Лицо, слова и вера: яркие-яркие. Живой и горящий. – До того, как ты застрелила фальшивого фюрера, все жители Рейха слушали его тост в мою честь. Они наблюдали за моими гонками последние пять лет. Они знают меня. Черт, да некоторые, возможно, даже доверяют мне. Если мне суждено быть мальчиком с грёбаных Гитлеровских плакатов, значит, я использую это звание, чтобы подрезать мерзавцу крылья.

Пальцы его танцевали под её рукой. Нервные окончания кричали громче, чем когда-либо: МЫ ВСЁ ЕЩЁ ПРИКАСАЕМСЯ! ЧТО ТЕПЕРЬ? ЧТО ТЕПЕРЬ?

– Лука, студия «Рейхссендера» находится в самом центре Германии…

– Я знаю. В Министерстве народного просвещения и пропаганды. В Орденском дворце, на улице Вильгельма. Бегают за сахаром в соседнюю Канцелярию. Я много раз бывал там на интервью. У девушки в приёмной имеется целая коллекция моих фото с автографом.

Конечно же, имеется.

– Знаю, ты любишь забавляться, используя куртку вместо шляпы, но на этот раз такое не пройдет, – заметила Яэль. Пройтись по улице Вильгельма с Победоносным Лёве равнозначно тому, чтобы самостоятельно нацепить мишени себе на спины.

– Министерство пропаганды не единственное место, где есть всё нужное для съёмок оборудование, – доказывал Лука. – Если мы найдём его в Райнигеровской части Германии, то сможем заранее записать выступление, как это делается в «Разговоре с Канцелярией». Тебе потребуется проскользнуть в Орденский дворец лишь для того, чтобы включить плёнку.

– Это… – если и были аргументы против, Яэль не могла их придумать, – может сработать.

– Это сработает. – Уверенность Луки была заразительна. Распространилась подобно лихорадке с кончиков его пальцев в неё, пока не заполнила всю Яэль до краёв. Крики нервных окончаний смешивались с железным голосом самосохранения и надеждой.

Что теперь?

«ТЕПЕРЬ МЫ ДЕЛАЕМ СЕБЯ САМИ»

Яэль не была монстром, а Лука – следующим поколением национал-социализма. Они – то, чего весь Рейх должен бояться больше всего на свете. Еврейская девушка и немецкий парень, держащие в руках будущее и прошлое – вместе.

Они просидели так, сколько могли – его кожа к её волкам, – пока дверь амбара не открылась шире, заливая двор светом. Мириам звала их.

Лука покосился в сторону амбара.

– Она же не станет снова кидаться на меня с ножом, правда?

– Не сегодня. – Яэль не хотелось отпускать его ладонь. – Подожди, ещё кое-что.

В новом свете фотография была чётче, полна мелких деталей: изгибов ресниц и потертых ниток, выглядывающих из-под ворота свитера. Яэль устремила взгляд на одиннадцать лет назад, подхватила все чувства и ощущения, и изменилась.

В себя. Не в точную копию девочки, а в её переосмысление. (Взросление оставляло множество возможностей для интерпретации). У неё был высокий лоб и вытянутые кости лица. Тёмно-каштановые волосы стали длиннее, завиваясь на концах, щекоча внутреннюю поверхность руки. Цвет глаз Яэль выбрала как у матери. Темноту соснового леса, собранную из прохладных теней и богатого оттенка земли. Внешность такая далёкая от облика Адель Вольф, или Эльзы Шварц, или многих других, в которых она провела свою жизнь.

Эта казалась подходящей.

Зеркало бы не помешало, но на самом деле Яэль оно было не нужно. Она знала, что это лицо – правильное. Видела во взгляде, которым смотрел на неё Лука. Его веки были влажными от слёз, а огонь идеи, плана, желания изменить всё ещё полыхал в его синих глазах.

– Это твоё самое лучшее лицо, – сказал он.

Глава 39

Дорога до Германии не была прямой. Они вернулись, чтобы подобрать брошенные мешки с картошкой, и только потом двинулись по предложенному Хенрикой маршруту. Сначала на север – по пустым сельским дорогам. Была очередь Мириам вести машину, и хотя круги под её глазами цветом напоминали темноту предрассветного неба, она согласилась. Для Яэль усталость тоже стала верной спутницей, но из-за неудобства от документов, примотанных к торсу, и постоянных мыслей о том, что ждёт впереди, спать удавалось лишь урывками.

Западнее блокпосты и ряды беженцев становились чаще, как и желание «ХВАТАТЬ ПИСТОЛЕТ ВООРУЖАТЬСЯ», когда патрульный стучался в окно. Яэль каждый раз удавалось его подавить, она повторяла привычную историю «везём картошку дяде» (которая казалась всё неправдоподобней с каждым рассказом), слушая, как мешки вновь протыкают ножами, и ожидая приказа закатать рукав.

Приказа не было. Их всегда пропускали.

– Должно быть, информатор не знал о грузовике. Иначе они бы уже нас остановили, – решила Яэль. – Это отводит все подозрения от Молотова.

Мириам заворчала. Большая часть утра прошла спокойно, прерываемая только рокотом мотора и вопросами патрульных.

– Жаль, что ты не рассказала мне о звонке ещё тогда, в кабинете.

– Я пыталась тебя защитить.

– Знаю. – Рука Яэль скользнула в карман, отыскивая крошечную матрёшку – так долго не прикрытую большими, что она совсем истёрлась. – Просто не могу привыкнуть.

– Как и господин Лёве.

– Зови его Лука.

Мириам поджада губы.

– Как и Лука, – согласилась она. – Если это был он… ты сможешь сделать то, что должна?

– Пытать, имеешь в виду? – Влад обучил Яэль и этому искусству. Пока обходилось без практики, но одно дело представлять, как выбиваешь коленные чашечки какому-нибудь СС-шутце, и совсем другое – угрожать ножом Луке. – Это был не он.

Так я и думала – читалось на лице Мириам.

Небо затянули серые тучи, скрывая большую часть солнца. Грязные сельские дороги закончились, сменяясь городскими. (Гладкими, асфальтированными автострадами, ведущими в Германию). Их грузовик вписался в поток беженцев из Лебенсраума: обычный фольк,[16] втиснутый в нутро Фольксвагенов, мальчишки на велосипедах, женщины в заляпанных грязью платьях, были среди них даже несколько конных повозок. Люди шли на всё, чтобы избежать войны.

А в итоге попадали в её эпицентр.

Было уже далеко за полдень, и дождь начал просачиваться в трещины на лобовом стекле, когда поток людей и машин замедлился, заставляя Мириам снизить передачу. Они подъехали к перекрёстку, где целый букет белых дорожных знаков в виде стрел указывал, что ГЕРМАНИЯ совсем близко. Всего 20КМ.

Но путь был заблокирован. Через дорогу протянулась колючая проволока – поспешно скрученная конструкция. Солдаты СС, стоящие рядом с ней, не проверяли документы, а указывали стволами своих Маузеров 98к в сторону объезда.

– Туда нельзя! – Услышала Яэль крик одного из них, опуская окно. – Там перестрелка…

Гул – низкий, ощущаемый физически – разнёсся в небесах, заглушая слова солдата. Яэль сначала подумала, что это гром, но в вышине не мерцало молний, и вскоре она услышала новый рокот: вдалеке, два звука сразу.

Танки.

Если задействованы танки и другие военные машины, то впереди не просто перестрелка. Они достигли линии фронта. Или его окраин, поправилась Яэль, вспоминая поля боя Германии, описанные Хенрикой по радио. Все территории севернее реки Шпрее принадлежали Сопротивлению. Генерал Райнигер по-прежнему продвигался за границы столицы, к Северному морю.

Но СС отправляли всех на юг, в глубины своих территорий. Беженцы без вопросов им подчинялись. Только дураки решат направиться в самую гущу битвы.

Дураки и Яэль.

Сердце её ухнуло влево вместе с рулевым колесом, когда Мириам последовала за остальным транспортом. Она проехала ещё несколько километров – на юг, дальше на юг, – прежде чем переключить передачу и заглушить двигатель.

– Дальше этому грузовику дороги нет. Все пути на запад заблокированы. Если мы хотим добраться до территорий генерала Райнигера, придётся идти пешком.

Если бы всё было так просто. Но в том, чтобы пересечь линию фронта, имея на руках больного, не представляя, где находятся боевые отряды, и пытаясь не стать целью не только противников, но и людей Райнигера, не было ничего простого…

– Нужно подождать до темноты, – сказала Яэль. Она терпеть не могла задержки, но темнота была им необходима. До сих пор их грузовик не привлекал лишнего внимания беженцев; но стоит Луке и Феликсу выбраться из-под мешков картошки, с прикрытием будет покончено.

– Да, до ночи. А пока отдохнём. Сон нам не помешает. – Закрыв глаза, Мириам откинулась на спинку сидения.

Яэль последовала её примеру, прислушиваясь к стуку дождя по стеклу и далёким отзвукам сражения. Треск Маузеров, грохот танков, смерть, опускающаяся на город вместе с бурей. Странно убаюкивающее сочетание.

Она то просыпалась, то снова засыпала. Кошмаров почти не было. Вместо того чтобы направлять дуло пистолета в грудь Адольфа Гитлера, Яэль показывала свою старую фотографию объективам камер. Все волки собрались вместе с ней в студии «Рейхссендера», и Яэль по очереди представляла их всевидящим глазам камер. Над их головами горела красная надпись В ЭФИРЕ. Яэль как раз представляла Аарона-Клауса, когда её разбудила Мириам.

– Выдвигаемся.

В сумерках весь мир казался тяжелее. Дождь ещё шёл, а выстрелы полуавтоматических винтовок трещали в воздухе. Звуки были ужасны, но их слаженность воодушевляла Яэль. Значит, войска Райнигера ещё сильны и могут защитить свои территории.

Теперь их разномастной шайке осталось только добраться до этих территорий.

Яэль забралась в кузов и принялась в последний раз сталкивать дырявые картофельные мешки. Мириам припарковалась достаточно далеко от дороги, чтобы не попасться в свет фар беженцев из Райхлинга. Темнота была их союзницей, и Яэль открыла потайной отсек.

– Как себя чувствуете? – Её первый вопрос к парням.

– Мокро. – Севший прямо Лука действительно весь промок. Волосы его прилипли к лицу и бороде. Безумие. Но на этот раз хотя бы обошлось без риса. – Мы на месте?

– Сначала придётся пройтись. – Слова Яэль были прерваны очередной автоматной очередью в нескольких километрах от них. – Попробуем добраться до людей Райнигера пешком. Феликс, сможешь не отставать?

– Разве у меня есть выбор? – поинтересовался он.

– Можно попытаться снова воспользоваться носилками.

– Нет. – Феликс вздрогнул, поднимая себя на ноги. – Не нужно носилок. Я сам могу идти.

Снова выстрели вдалеке.

– Если нас засекут, придётся бежать.

– В таком случае носилки – определённо плохая затея, – упирался Феликс. Он промок так же сильно, как и Лука. Он был такой несчастный, с посиневшими губами, что Яэль захотелось завернуть беднягу в одеяло.

– Уверен? – засомневалась она.

– Ему отрезали пальцы, а не ноги. Он вчера скакал по амбару, как призовой жеребец, – заявил Лука. – Как далеко придётся идти?

– Не представляю. Возможно, нам придётся прокрасться всего пару километров. А возможно, уже за этими деревьями будет поджидать отряд эсэсовцев – Она кивнула в сторону кучки поникших под дождём сосен. Их ряды были столь редки, что не привлекли бы даже внимание обычного человека, что говорить о патрульных. Но, как говорил ей Влад, оценивать врага, значит просчитывать все возможности. Недооценишь – умрёшь.

– Разбираем. – Рядом с ними появилась Мириам, указывая на оружие.

Вместе Лука с Феликсом достали арсенал. Оружия хватало: каждому достались винтовка, пистолет и достаточно патронов, чтобы сдержать значительную атаку. Коробки с боеприпасами были завёрнуты и не успели размокнуть. Яэль старалась не намочить их, пряча на себе.

Бумаги «Проекта Доппельгангер» были ещё ценнее. В такую дождливую ночь невозможно было бы пронести их на себе, не испортив, так что девушки размотали удерживающую документы марлю. Яэль взяла кусок водонепроницаемого брезента, которым были укрыты патроны, и в три слоя замотала бумаги (вместе с фотографией старой себя и карманными талисманами), прежде чем спрятать их в сумку. Свёрток она передала Мириам, которая, как они договорились, шла первой. Таким образом, если Мириам упадёт, Яэль легче будет забрать сумку.

– Оружие достаём в крайнем случае, – бросила Мириам, закидывая сумку на плечо, защищая её винтовкой Мосина. – Откроете огонь, и шансы оказаться целью стрелков возрастут в сотню раз. Всё ясно?

Все кивнули.

– И знайте, – Мириам обратила к парням взгляд «на-колени-ничтожества», – если мне покажется, что вы устремили железные взгляды своих ружей на нас с Яэль, я буду стрелять. Не засомневаюсь. И не промахнусь.

Лука воспринял предупреждение стоически, пристраивая ремень ружья на плечо.

– Поверь, ты последний человек, с которым мне бы хотелось затевать драку.

– В том-то и дело, – заметила Мириам. – Я тебе не верю.

– Идёмте, – поторопила Яэль, желая быстрей покончить с этим разговором, с этой ночью.

По-очереди они выскользнули из грузовика. Яэль шла последней, прикрывала тыл, хлюпая ногами по влажной земле и отчаянно мечтая о своей старой, не-лебенсраумской одежде. Чулки и туфли – ужасная экипировка для битвы.

Ливень помогал укрыться от противников, но он также означал дерьмовую видимость. Ни луны, ни звёзд, только тучи. У Яэль было прекрасное зрение, но даже ей приходилось напрягать глаза, чтобы не упускать из виду спину Луки, крадясь в темноте. Их отряд преодолел всего несколько метров, когда Мириам подала знак остановиться. Потребовалось лишь несколько вспышек артиллерии (далеко, в стороне города), чтобы Яэль поняла почему. Полоса деревьев закончилась, и перед ними простиралось поле: грязь и слякоть, насколько хватало глаз. Яэль заметила несколько пятен живой изгороди – достаточно больших, чтобы стать укрытием, и пышных, чтобы в них сидела засада. Угроза здесь варьировалась в зависимости от километра: эсэсовцы с одной стороны, люди Райнигера – с другой.

Мириам подтянула ремни сумки.

– Пойдём медленно. Никаких разговоров. Следуем за мной.

Когда пули свистели так далеко, дождь падал стеной, а темнота казалась почти кромешной, не было нужды красться. Мириам первой вышла из укрытия деревьев, за ней Феликс, потом Лука, а последней – Яэль. С каждым шагом в поле грязи становилось всё больше: по ступни, лодыжки, икры. Хлипкие туфли Яэль не продержались долго (Скатертью дорога!), и она хлюпала в чулках по оставленным Лукой следам.

До первых кустов они добрались без происшествий. Среди листьев не виднелось ни шлемов, ни стволов Маузеров. Справа светился город, за который шла борьба. Его контур был неровным, разрушенным, словно дракон из легенд спустился из облаков и откусил несколько больших кусков от остроконечных крыш. Они были ещё в нескольких километрах от линии фронта. Только потом можно будет натолкнуться на людей Райнигера.

Поле было неохраняемым, безлюдным пустырём. Мириам провела их ко вторым, третьим, четвёртым кустам. Пару раз Феликс падал – ладонями, лицом в грязь – отказываясь от помощи Луки. (Победоносный не слушал, помогал подняться. Мышцы перекатывались под мокрой тканью майки).

Яэль очень, очень надеялась, что им не придётся бежать.

К пятым кустам она начала верить, что так и будет. Большая часть поля осталась позади, они были параллельно пылающему войной центру города. Совсем скоро территории СС закончатся.

Должно быть, Мириам думала так же. Их перебежки стали отважней.

Слишком отважными.

Шестая шапка листьев не пустовала. Когда Мириам вломилась в центр отряда разведчиков, обе стороны были ошеломлены. Мужчины в чёрном вздрогнули, расступаясь перед промокшей фройляйн, не зная, как поступить с этим свитером, цепляющимся за тонкую талию, с блузкой, облепившей вздымающуюся грудь. Их сомнение было слишком долгим.

Мириам вскинула винтовку и выстрелила.

Дождь и хаос были слишком сильны, чтобы можно было посчитать количество соперников. Яэль смогла различить лишь значок с руной «Зиг» на рукаве ближайшего солдата СС. Эти люди убивали, убивали, убивали, чтобы добиться звания, они убьют и Яэль, если она не прикончит их первой. Ужасная, неумолимая правда. Причина, из-за которой Влад учил её сражаться.

Яэль не монстр. Она просто пытается выжить.

На этот раз нет выбора жизнь или смерть.

«ВПЕРЁД БЫСТРО НАЙДИ ЕГО ГОРЛО»

Яэль сделала выпад, ноги в чулках заскользили по грязи, когда она развернулась, ловя ближайшего солдата в удушающий захват. Она держала и держала. То тут, то там гремели выстрелы. Дракон, поедающий город, взревел. Яэль чувствовала его огонь – мазнувший сбоку жар. Дыхание мужчины затрепыхалось в захвате её локтя, затихая.

Снова выстрелы. Одна из пуль попала в солдата. Он обмяк в захвате Яэль: без боя, мёртвый. Она отбросила его в сторону. Следующая цель. Шлем и два широко распахнутых глаза. Солдат был готов к атаке, поворачиваясь вместе с Яэль, когда девушка прыгнула, и использовал свой вес, чтобы бросить её на землю. Падая, Яэль зацепилась за него ногами. Закон притяжения сделал своё дело, утягивая солдата на землю вместе с ней. Яэль схватила пистолет и выстрелила.

Торопливо, но верно.

Она не убирала палец с курка, сквозь завесу ливня и темноту ночи выискивая третью цель. Но взгляд её находил только новые тела и Луку.

– Это я! – он вскинул руки над головой. – Не стреляй!

Мириам была неподалёку, отскребала пряди мокрых волос с лица: «Все живы? Целы?»

– Да и да, – Лука опустил руки. – Теперь рады, что у меня есть пистолет, миледи?

Мириам заворчала.

– В меня стреляли, – призналась им Яэль. Адреналин битвы таял, и жжение в области рёбер становилось заметней. Дюжина красных пчёл извивалась, стараясь пробраться в её поры. Под блузкой Яэль ожидала найти настоящую дыру в боку – открытую и кровоточащую, как в её кошмарах. Но опустив глаза, Яэль увидела подошвы сапог мёртвого солдата почти у самых её пальцев.

Каждая забранная жизнь забирает крупицу тебя.

На этот раз была плоть. Не дыра, а полоса содранной кожи, протянувшаяся через весь бок. Рана пульсировала, но кровотечение было минимальным. Яэль озвучила это всем: «Слегка задело».

– Уверена? – спросили Мириам и Лука, одновременно делая шаг в сторону Яэль. И смерили друг друга недовольными взглядами.

– Да. – Яэль опустила блузку. – Где Феликс?

– Здесь! – Брат Адель был в метре от неё, всё лицо было в земле, винтовка валялась рядом. Дождь хлестал по его светлым волосам, вымывая грязь. – Я не смог стрелять левой рукой. Упал на землю, чтобы стать менее заметной мишенью.

– Неподалёку могут быть и другие разведчики, – предупредила Мириам, когда Лука поднимал второго парня на ноги. – Нужно двигаться дальше.

Они продолжили тащиться через поле. Пчёлы на боку Яэль превратились в шершней – злых, гнездящихся. Она не обращала на них внимания, цепляясь взглядом за спину Луки. Каждые несколько шагов Победоносный оглядывался, словно перепроверял само её существование. С той же частотой он останавливался и подтягивал Феликса наверх за рубашку. Механик начал запинаться всё чаще и чаще.

Им стоило взять носилки.

Улей в грудной клетке Яэль взбесился. Сколько они уже идут? Когда наступит утро? Разве дождь может стать ещё холодней? Разве они не зашли достаточно далеко?

(Разве она не зашла достаточно далеко?)

Лука снова обернулся к ней. Во вспышке света от города Яэль видела, что лицо его стало почти таким же прозрачным как майка, обнажилось до эмоций и вен. Печаль, печаль, шок и страх.

– Сзади!

Когда Яэль обернулась, она увидела движение в той стороне, где они оставили тела. Должно быть, выстрелы привлекли внимание другой разведочной группы. Яэль не могла сказать, сколько их, слишком большим было размытое дождём расстояние между ними. Хорошая новость – второй отряд эсэсовцев ещё не заметил их компанию.

Но зрение действует в обе стороны. И если она смогла их заметить…

«ПРЯТАТЬСЯ БЕЖАТЬ СРАЖАТЬСЯ»

Яэль некогда было решать, какой вариант лучший.

– Вон там! – Вопль разрезал дождь. За ним раздался свист пуль.

Они ударили в землю у ног Яэль. В дождь прицел подводил, это она обнаружила, когда подняла собственную винтовку, возвращая выстрел. О перестрелке в таких условиях не могло быть и речи. Их компания была слишком заметной целью, чтобы стрелки промахнулись и со второй, и с третьей попытки.

Единственным выходом было…

– БЕЖИМ! – закричала она, опять нажимая на курок.

Остальные подчинились. Мириам лишь остановилась на секунду, чтобы тоже выстрелить в ответ. Феликс поскользнулся. На этот раз Лука не просто вздёрнул его на ноги, Победоносный с достойным Геркулеса криком закинул механика на плечо, предлагая ему носилки из плоти и костей. Следы, по которым мчалась за ним Яэль, стали заметно глубже.

Она бежала, ожидая, что скоро тысяча пчёл вопьётся и в спину. Но смерть, которая всегда была рядом, не спешила к Яэль. Она бежала и бежала, пока боль в боку не стала пустяком, а поле внезапно не закончилось. Корявые когтистые лапы деревьев поймали Луку и Феликса. Яэль едва успела прикрыть лицо, ныряя в подлесок. Пули мчались за ними по пятам, с глухим стуком врезаясь в кору.

Геркулес выдохся, рухнув в траву вместе с Феликсом и винтовками.

«ВРЕМЯ СРАЖАТЬСЯ»

Лука подхватил винтовку Мосина, прижал приклад к плечу и повернулся в сторону поля. Мириам повторила действие, спрятавшись за стволом, как за щитом. Яэль тоже скорчилась за деревом, оттягивая затвор винтовки, подготавливая её к новому выстрелу. По количеству пуль и уверенной атаке она могла судить, что этот отряд был больше предыдущего. Намного больше.

Яэль всматривалась в отблески дождя, ожидая следующей вспышки. Она не заставила себя ждать, принося с собой очертания подступающего врага. Десять молниеносных теней. Яэль позволила образу загореться на веках, прицелившись по памяти в ближайшего мужчину, и выстрелила. Она нажала на курок ещё три раза, хотя следующая вспышка показала, что остановить удалось только двух из десяти. Винтовке требовалась перезарядка, но наступающих было восемь, а в обойме её ТТ-33 оставалось семь пуль.

Выстрел Мириам поразил ещё одного. Пули Луки не могли найти свою цель. Феликс изо всех сил старался вложить пистолет в руки. Яэль ещё раз нажала на курок. В ствол рядом с её лицом впилась ответная пуля.

Трое повержены. Семеро наступают. Солдаты были всего в нескольких метрах и быстро приближались. Вспышки орудий были слишком медленными, чтобы можно было попасть в цель.

Когда Яэль выпустила следующую пулю, раздался такой грохот, словно все деревья в округе вдруг решили упасть. СЛИШКОМ СИЛЬНЫЙ. Слишком громкий для одного пистолетного выстрела. Даже если к нему прибавить залп винтовки Луки. Грохот слышался откуда-то сзади. Стреляли из-за деревьев!

Новая вспышка света выхватила солдат СС замерших, неуверенных.

Следующая высветила их бегство.

Яэль обернулась, всматриваясь в деревья в поисках теней, которых не было здесь раньше. Несколько из них собралось вокруг Луки и Феликса. Их форма была неприметная – ни чёрная, ни отмеченная свастикой. Было слишком темно, чтобы сказать наверняка, но Яэль была уверена, что если присмотреться, их форма оказалась бы такой же потёртой и рваной, как у Эрнста Фёрстнера.

Эти люди – бойцы Сопротивления.

Они на линии фронта Райнигера.

Яэль уже собиралась облегчённо выдохнуть слова благодарности, когда мужчины вновь подняли Маузеры, направляя стволы в головы Луки и Феликса.

Глава 40

– Пароль?

Дуло пистолета смотрело Феликсу в лицо, такой маленький круг, пробуждающий так много страха. Во рту у него пересохло, а язык словно прибили к зубам. Он поднял руки. Остальные повторили движение. Оружие опущено, руки высоко над головой.

– Волки войны собираются! Они поют песню гнилых костей! – Яэль рванула рукав, открывая татуированных волков. – Я Волчица, эти трое со мной!

Маузеры не дрогнули.

Это нормально, потеть в таком холоде?

– Всем снять рубашки, – сказал тот, чья винтовка была готова в любой момент отправить Луку на небеса. Левый рукав мужчины был оторван у самого плеча. (Фактически, у всех солдат не было рукавов на левой руке).

– Что? – резко переспросила Мириам.

– Если вы те, за кого себя выдаёте, это не станет проблемой. Снять рубашки. Сейчас же.

Они подчинились, раздеваясь до нижнего белья. Стоящий рядом с Феликсом боец, схватил голую руку механика, стирая грязь с левого бицепса. И снова, пока кожа не покраснела и заболела.

– Он чист!

– Этот тоже, – объявил надсмотрщик Луки.

Осматривающий Мириам солдат замер, уставившись на числа на её руке так, словно они были паролем от сейфа, который он никак не мог разгадать.

– Это не татуировка группы крови, – заявила она ему, – если вы их ищете. Я меняющая лица, как и Волчица, но не из СС.

– Они со мной, – ещё раз повторила Яэль. – Генерал Райнигер и Хенрика ждут нас. А теперь, можно нам, пожалуйста, одеться?

Это был не вопрос, утверждение. Винтовки опустились, рубашки вернулись на места.

– Наши извинения, – сказал боец, стоящий ближе всего к Яэль. – Новый протокол. В нашей обороне появилось несколько брешей в последние дни.

– Брешей? – Яэль содрогнулась, ухватившись руками за бок. – Вражеские меняющие кожу?

– Нам известно о четверых. Одного застрелили при попытке пересечь фронт. После смерти он обесцветился. Когда мы осмотрели тело, то нашли татуировку группы крови. Руководство сообщило, что он был меняющим кожу. Другой едва не убил генерала Бауэра, пытаясь занять его место. У него тоже была метка с группой крови. Тогда генерал Райнигер приказал всем убрать левые рукава. Так мы обнаружили ещё двоих.

– Хитрые мерзавцы, – пробормотал Лука.

– Когда это произошло? – поинтересовалась Яэль.

– Первого застрелили довольно давно. Но остальных выследили лишь два дня назад.

– Это объясняет утечку информации, – обратилась Яэль к Мириам, та нахмурилась в ответ.

Феликс был благодарен, что в этот момент ни один из солдат не присматривается к его заляпанному грязью лицу. Щит морфия давно испарился, а срок, выделенный ему Башем, как петля затягивался на шее – сжимался с каждой убегающей минутой.

У него оставалось лишь несколько часов, чтобы добраться до штаб-квартиры Сопротивления, попросить их послать радиограмму в надёжный дом Влада, раскопать истину. Что реально? Мамина смерть или жизнь? Его слух или надежда?

Когда штандартенфюрер впервые заговорил о Сопротивлении, Феликс представил пару сотен людей с ружьями, прячущихся в одном из кварталов города. Подслушанный в Молотове радио-разговор только усилил впечатление. Но когда солдаты отвели их к машине – минуя гусеницы танков, военные палатки и командиров, выкрикивающих приказы, – Феликс понял, что сильно их недооценивал.

Это было больше пары сотен человек. Гораздо больше.

Это был целый Вермахт.

Куда бы Феликс ни посмотрел, он видел разные варианты отцовской униформы. Все эмблемы национал-социалистов были сорваны, коричневая ткань промокла под дождём, но сходство было несомненным. Здесь собрались разные поколения – у некоторых волосы были с проседью, как у его папы, другим на вид было около двадцати одного. Столько было бы сейчас Мартину. Феликс заметил даже одного-двух солдат его возраста, на их форме Гитлерюгенд остались только гладкие пуговицы и швы. Парни, каким мог быть он.

Папа, Мартин, сам Феликс, папа, Мартин, папа, Мартин.

Феликс прижал здоровую ладонь к часам в кармане и задумался: а что бы сделал Мартин, если бы оказался в такой ситуации? Смог бы он позвонить Башу с телефона на ферме? Смог бы Мартин пожертвовать всеми этими людьми ради безопасности Вольфов?

Сможет ли он, Феликс, если до этого дойдёт дело?

Земля была скользкой от влаги – как те несчастные километры поля, которые они преодолели. Только здесь земля была изрыта отпечатками ботинок, разрезана гусеницами танков. Особо предательский пейзаж, идеальный, чтобы споткнуться.

У Феликса не было шансов.

Папа, Мартин, папа – лицо всё в грязи, зубы впились в след протектора. Мелкие камни выцарапал фигуры под веками Феликса. Земля отдалилась ещё до того, как он попытался подняться на ноги.

Лука – мудак, который спас Феликсу жизнь – снова помог ему подняться на ноги.

– Ты там в порядке, Чудо-мальчик?

Не совсем. Он терял цель, отвлекаясь на картину, слишком огромную для восприятия. Эти солдаты, проплывающие мимо в головокружительном количестве, – не Феликс, не его семья. Они не имеют значения, и если Феликс позволит себя думать по-другому… тогда закрадётся сомнение. Тогда выбор, который предложил ему Баш, станет слишком ужасным.

– В порядке. – Феликс попытался вытереть грязь с глаз, но рука была такой же грязной, и ему удалось только сильнее размазать её между замерзшими ресницами.

Он был рад, когда они, наконец, дошли до небольшого Кюбельвагена.[17] Машина была слишком мала, чтобы вместить четырёх человек и водителя, но это было единственное транспортное средство, которое фронт мог выделить. Они забрались внутрь, поскальзываясь на комках земли. Феликс даже не мог сказать, изменились ли девушки, придав волосам более тёмный оттенок, или они просто настолько были покрыты грязью.

– Мы похожи на големов, – пробормотала Мириам, когда они разместились.

Феликс понятия не имел, кто такие големы, но Яэль звонко рассмеялась, забираясь на переднее сиденье. Звук этот был таким странным в этом окружении, таким… обнадёживающим.

– Скоро мы все вымоемся, – уверила она и обернулась к Феликсу. – А ты воссоединишься с сестрой. Я попросила водителя отвезти нас к Хенрике.

Почти у цели.

Звуки битвы стали тише, когда их Кюбельваген отъехал от линии фронта, но вернулись через пару минут. Германия была в дыму. Запах пепла, доносящийся из открытых окон, смешивался с дождём. Они проезжали дальше и дальше в город, мимо застывших трамваев и зданий, усыпанных созвездиями пулевых отверстий. Трудно было сопоставить эти улицы с шумной столицей, которую Феликс посетил всего месяц назад. Исчезли домохозяйки с пакетами свежей выпечки под мышками, исчезли школьники, толпящиеся на тротуарах. Кафе, обычно полные чашек кофе и дружеских разговоров, были выпотрошены.

Феликс всё ждал, когда Кюбельваген остановится – перед внушительным домом с медным дверным молотком, рядом со ступеньками величавого мраморного строения – но водитель ехал и ехал, пока не приблизился к городским выстрелам на оглушительно малое расстояние. Феликс уже почти чувствовал жар битвы, когда двигатель затих.

Яэль выскользнула из машины, махнув рукой следовать за ней.

Он на месте. Он добрался! До… пивной?

Среди всех мест, где Феликс представлял штаб Сопротивления, точно не было пивной со стенами, завешанными стягами со свастикой. Такие места были рассадником национал-социалистов. Возможно, даже сам Баш был не прочь пропустить здесь по стаканчику.

– Ваша штаб-квартира всё время была здесь? – Феликс поморщился от запаха затхлого пива, следом за Яэль проходя внутрь. Как и большинство заведений в городе, пивную бросили в спешке: на столах так и остались полупустые бокалы.

– Мы переехали, когда Аарон-Клаус застрелил доппельгангера, – пояснила Яэль. – Но для прикрытия всегда использовали пивные. Любой верный Сопротивлению национал-социалист может незаметно заскочить в пивную. Если бы мы собирались в частном доме или на складе, Гестапо давно бы это заметило.

– Вы спрятались под их пивными стаканами, – одобрительно проговорила Мириам. – Умно.

– Чертовски умно, – вторил Лука.

Они прошли в конец заведения и спустились вниз на несколько пролётов. Феликсу подвал показался таким же пустым, как зал наверху, но Яэль провела их через череду потайных дверей. Последняя была из армированной стали и заперта изнутри. Они остановились перед ней. Яэль коснулась костяшками металла – две серии резких двойных ударов – и принялась ждать.

Первое, что увидел Феликс, когда дверь распахнулась, было облако волос, кудрявых и пышных. Под ним оказалась женщина, сжимающая в кулаке открытый маркер.

– Яэль?

– Хенрика!

Их сразу же завели в штаб-квартиру, дверь закрыли на засов. Хенрика и Яэль не теряли времени, поймав друг друга в объятия. Объятия, напомнившие Феликсу, что Яэль вернулась домой.

Чей-то дом. Он осмотрел подвал. Несколько человек собрались вокруг пары радиоустановок и «Энигма»-машин. Среди полок скрывался проход в коридор. В углу мерцал фюрер, одними губами повторяя «Вас раздавят» с экрана телевизора. На полу валялась печатная машинка, разбитая. Не было ни единого намёка на присутствие его сестры.

– Где Адель?

Хенрика отпустила Яэль. На щеке её было несколько царапин – порезов, с которых совсем недавно слезла корка. Они столкнулись, когда женщина нахмурилась.

– Она…

– ФЕЛИКС? – визг был приглушённым, но Феликс не сомневался, что он принадлежит Адель. Он чувствовал неистовость сестры – бьющуюся вместе с кулаками о вторую армированную дверь.

Комната была слишком маленькой для скорости, с которой Феликс бросился через неё. Его собственное тело встретилось с дверью – больно. Металл не дрогнул, только его кости.

– Я ЗДЕСЬ, АДА!

– ВЫПУСТИ МЕНЯ! ПРОШУ, ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Феликс дёрнул ручку. Заперто. Он шибанул по металлу правой рукой, слишком поздно вспоминая о травме. БОЛЬ прошила его насквозь: фантомная и реальная.

Остальные стояли полукругом, наблюдая за его мучениями. Хенрика скрестила руки.

– Если ты не гаубица или не владелец ключей, через эту дверь тебе не пробиться, – заявила она.

Феликс прижал руку к груди, пытаясь подавить крик.

– Ч-что она там делает? Она же обычная девушка…

Все женщины в комнате наградили его испепеляющими взглядами.

Лука фыркнул.

– Твоя «обычная девушка» может нанести огромный вред. – Девушка с тёмными корнями волос оторвалась от радиоустановки и закатала рукава, демонстрируя царапины, оплетающие внутреннюю часть её предплечий. Работу ногтей. – Она дерётся как тигрица.

– Потому что вы держите её ВЗАПЕРТИ целый месяц! – Худший кошмар его сестры: оказаться запертой без возможности выбраться. Неудивительно, что сталь содрогалась за спиной Феликса от пинков, ударов кулаков и всего, что попало Адель под руку. – Где ключ?

Хенрика не расцепила рук: «Мы держим Адель там ради всеобщей безопасности. Главным образом, её. За пределами пивной военная зона, а у неё лицо девушки, которая стреляла в Гитлера».

Лицо, которое ВЫ украли! Феликс едва успел проглотить это обвинение. Он не должен выпускать гнев, не может позволить им увидеть.

– Где ключ?

Хенрика повелевала чужой свободой так же действенно, как Баш. Дверь согласились отпереть только при условии: Феликс берёт на себя всю ответственность за сестру. Если Адель навредит кому-либо или чему-либо, оба Вольфа отправятся в кладовку.

Ясно?

Ясно. (Хоть что, лишь бы вытащить её оттуда).

Когда дверь открылась, Адель закрыла лицо рукой, зашипев от яркого света. Феликс и его сестра от природы были бледными, но месяц без солнца сделал Адель почти прозрачной. Единственный цвет был на её руках, сбитых до крови о стальную дверь. Когда Феликс заглянул в кладовку в поисках освещения, но обнаружил только цепочку переключателя. Без лампы.

Они заперли Адель одну в темноте.

Одна. В темноте.

Всё это время.

– Феликс? – Адель уронила руку, часто моргая в попытке привыкнуть к свету и стоящему перед ней брату. – Как… что…

Лопатки Яэль, будто обрезанные крылья, впились в предплечья Феликса, когда он обнял её. Они всегда были такими острыми? Или Сопротивление, кроме прочего, заставляли её голодать?

Рана Феликса горела, а сестра вырывалась (она никогда не любила объятия дольше трёх секунд, ещё одно доказательство, что это Адель, настоящая Адель), но она держал её крепко, боясь того, что может случиться, если отпустит.

– Ай, Феликс! – Адель всё же умудрилась вывернуться из его захвата. Казалось, она была готова кого-нибудь ударить – кулаки стиснуты, губы поджаты, – осматривая остальных собравшихся. Взгляд её застыл на…

– Лука?

– Фройляйн. – Победоносный кивнул, но всё его тело напряглось, словно Адель была гранатой с выдернутой чекой, и парень отчаянно боролся с желанием сбежать, пока та не взорвалась. – Сказал бы, что давно не виделись, но…

– Что это с тобой? – Адель дернулась вперёд, но оказалось, что Феликс прочно удерживает её за воротник. – Мстишь за Осаку?

Феликсу пришлось задействовать обе руки, чтобы удержать сестру. Он знал эту ярость, чувствовал её. Но Хенрика наблюдала за происходящим, поджав губы, а мужчина с огромными руками напрягся, готовый в любой момент закинуть близнецов в кладовку.

– Отпусти меня! – Адель извернулась, разрывая блузку, и ухватила брата за руки. Остановилась она, только когда увидела бинты. – Твоя рука! О Господи, Феликс, твои пальцы…

– Они уже не болят, – солгал он.

– Что за чертовщина здесь творится? – прошептала сестра.

Хотел бы Феликс, чтобы она знала. Часы на полке показывали, что время лишь слегка перевалило за полночь. Со времён его звонка Башу прошёл тридцать один час. Всего пять осталось до… чего?

Что случится? Всё зависело от следующего вопроса Феликса. От ответа Хенрики.

– Яэль сказала, что родители в надёжном доме Сопротивления. С человеком по имени Влад. Вы получали от них вести?

– Каспер, были сообщения с фермы Влада? – спросила женщина. Мужчина с огромными руками покачал головой. – Йохан?

Йохан сидел с наушником, надетым лишь на одно ухо, слушал оба разговора: и реальный, и электронный. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы ответить: «Нет. Ничего».

– Ничего необычного, – заверила Феликса Яэль. – Влад почти что отшельник.

– Я могу с ними связаться? Я хочу поговорить с родителями, убедиться, что они в порядке.

Пожалуйста, пусть они будут живы. Пожалуйста, пусть они будут собой.

Все намёки на существование тюремщицы-Хенрики исчезли, превратившись в материнскую улыбку.

– Конечно же, можешь. Впрочем, уже довольно поздно. Скорее всего, они спят…

– Пожалуйста. Можно хотя бы попробовать?

«ОТ ЭТОГО ЗАВИСЯТ ВАШИ ЖИЗНИ», – хотелось закричать ему. Но от благоразумия Феликса, возможно, зависела жизнь отца, поэтому он лишь сделал глубокий вдох и пояснил:

– Просто мне бы хотелось поговорить с ними как можно скорее. Родители, наверное, безумно волнуются за нас с Адой.

Вскоре Хенрика смягчилась: «Каспер? Райнхард? Можете попробовать связаться с Владом?»

Усталость заполняла глаза Каспера, пока он настраивал радио на нужную частоту. Другой мужчина – постарше, немного за тридцать – набирал что-то на «Энигме», записывая результаты в тетрадь, и передавал их Касперу, который зачитывал буквы в трансивер. Бессвязные буквы – совсем не похоже на тот разговор, который Феликс подслушал в Молотове.

Все остальные разбрелись по своим делам. Йохан и девушка, собранные в пучок волосы которой служили хранилищем для карандашей, оперировали второй станцией связи. Лука прислонился к книжной полке, глаза его не отрывались от Адель. Мириам принялась раскладывать документы «Проекта Доппельгангер» на карточном столе фотографиями наверх. Феликс подвинулся так, чтобы мерцание телевизора стирало с них все изображения.

Яэль полушёпотом разговаривала с Хенрикой: «Боюсь, у нас будут затруднения. Произошла утечка…»

Радиоустановка Каспера была золотой шахтой механика: провода, измерители, переключатели и красные лампочки. «Энигма»-машина на вид была проще – почти не отличалась от обычной печатной машинки. В ней было два набора алфавитов. Клавиатура и ламповая доска, на которой дублировался буквенный код, когда нажималась обычная клавиша. Код нельзя было разгадать без правильной комбинации роторов.

Феликс, насколько смел, подвинулся к оператору, но даже тогда ему пришлось щуриться, чтобы разобрать буквы на роторах: Ц-Д-В.

Три крошечные буквы – всё, что стояло между Сопротивлением и их противником.

Три крошечные буквы – и телефонный звонок.

Феликс надеялся, что ему не придётся этого делать. Она надеялся, что родители живы, в безопасности. Но надежда эта таяла от натяжения петли Баша. Секунды перетекали в минуты, но судя по выражению лица Каспера, никто так и не ответил на его вызов. Когда мужчина нашёл взглядом глаза Феликса – ищущие, ищущие, – он покачал головой.

– Попробуйте ещё, – попросил Феликс.

Каспер повторил буквы в трансивер. Комната гудела. Разговор Хенрики и Яэль был горячим паром – он стал ещё более горячим и свистящим, когда к ним присоединилась Мириам. Телевизор издавал звук, который мог бы свести с ума собаку. Карандаши скрипели. Стучали клавиши. Но звук, который больше всего нужен был Феликсу, так и не появился: со стороны Влада исходило молчание.

Каспер вздохнул: «Нет ответа. Извини. Как сказала Хенрика, уже поздно, а Влад жаворонок. Скорее всего, он уже спит. Я не могу больше занимать радиоволны, когда нас ждут другие сообщения. Они важные».

НИЧТО ТАК НЕ ВАЖНО, КАК ЭТО!

– Разве у него нет телефона?

– Нет. Честно говоря, нам повезло, что у него есть хотя бы коротковолновая установка. – Каспер уже перенастраивал радиочастоту.

– Но…

– Пусть Каспер занимается своими делами. – На плечо Феликса опустилась рука. Пальцы её были тонкими, как у птички, но хватка была железной. Хенрика повернула его к себе, кивая на грязные бинты. – Сейчас тебе стоит заняться другим. В ванной есть аптечка. Иди, приведи себя в порядок.

– Я покажу, где это, – предложила Яэль. – Вы с Адель можете остановиться в моей старой комнате.

Тайный подвал пивной оказался норой из комнат. Стены коридоров подпирали книжные шкафы, полные книг с неведомыми Феликсу названиями: «Превращение», «Зов предков», «Дикая природа пустыни», «Отверженные». Зачитанные, любимые кем-то книги с потрёпанными корешками. Всё это место было пропитано духом любви. Запах шоколада наполнял кухню, а в трёх из четырёх жилых комнат нашлись проигрыватели, лампы, одеяла, фотографии, огнетушители, пушистые коврики, картины, страннее которых Феликс никогда не видел – будто художники швырнули своих моделей на холст, расколов их до неузнаваемости. В одной из комнат – заметил он – стоял телефон.

Яэль остановилась у четвёртой, плотно закрытой двери. Ручка её шаталась, дерево вокруг было разбито в щепки.

– Полагаю, за это стоит благодарить тебя? – спросила она у Адель.

– А я значит, должна благодарить тебя за всё это? – Месяц нерастраченной энергии электризовал ответный выпад Адель. Феликсу не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что сестра его готова к драке.

Нет, ему точно нельзя оказаться запертым в кладовке.

– Ада…

– Не Ада-й мне тут! Я провела грёбаную вечность в темноте под замком, а ты ведёшь себя так, словно всё В ПОРЯДКЕ? – выплюнула его сестра. – Какая-то девушка ворвалась ко мне в квартиру, Феликс. Она напала на меня, когда ты ушёл…

– Я знаю.

– Ты ЗНАЕШЬ? – визг Адель был слишком громким для коридора. – Ты знаешь и собираешься просто пойти принять душ?

– Всё… – Как рассказать сестре, что ради неё он отправился на край мира и смог вернуться обратно? Что он готов зайти ещё дальше? – …запутано.

– Так распутай!

На защиту ему – как странно! – пришла Яэль.

– Ты имеешь полное право злиться, Адель, но Феликс не заслуживает твоих криков. Позволь брату обработать руку. У вас ещё будет время всё обсудить.

Адель фыркнула и, больше ничего не говоря, прошла через сломанную дверь. Огонь потух. Пока. Феликс был благодарен за это. Чем дольше он стоял здесь в пропитанных грязью бинтах, тем живее представлял, как зарождается, распространяется новая инфекция.

У него ещё есть, что терять.

Ванная находилась в конце коридора – такого же обжитого, как и остальные комнаты, – на насадке душа скопился налёт, а у раковины – целый выводок зубных щёток. Яэль отыскала в шкафчике бинты и антисептик, и хотя Феликс на всю жизнь успел на них насмотреться, он пробурчал слова благодарности.

– Знаю, ты хорош в оказании первой помощи, но, – она кивнула на его нерабочую правую руку, – сам справишься?

– Адель может мне помочь, – подчёркнуто заметил Феликс.

– Точно. – Яэль выкопала из шкафчика такой же набор для себя. Взяв всё необходимое, она захлопнула его коленом и направилась обратно в зал. Но внезапно остановилась. – Феликс, мне жаль, что тебе пришлось увидеть сестру в таком состоянии. Они не должны были держать Адель в темноте.

Жаль. Будто это словно между ними не истончилось, став бессмысленным. Такое же бесполезное, как грязные бинты, которые Феликс снял с руки и швырнул в мусорную корзину.

Яэль ушла обрабатывать собственные раны. Феликс с силой повернул вентиль душа.

Чтобы всё починить не хватит простого жаль.

Глава 41

Лука не собирался позволять Адель Вольф снова подкрадываться к нему сзади. Он постоянно держался спиной к стене. Когда пришла его очередь принимать душ, Лука мылся с открытой шторкой, не спуская глаз с дверного замка, пока ледяная вода стекала по плечам. Во время бритья спина была уязвима, но только потому, что в ванной висело зеркало. Отражение двери оставалось неподвижным; клинковая бритва царапала челюсть.

Лезвие с лёгкостью распороло кожу.

Сначала Лука даже не заметил. Порез не болел, лишь кровоточил: красная, красная, кровь становилась светлей, смешиваясь с пеной. Лука счищал её со всей осторожностью, после случившегося полностью сосредоточившись на освобождении кожи от волос.

Адель Вольф не стоила его страха. Или кровоточащего горла.

Она ждала в коридоре – у всех на виду, такая же поразительная, как в воспоминаниях Луки. Он замер, не зная, что лучше: подойти или снова запереться в ванной.

– Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду, – спокойно ответила она. – Я-то не врываюсь к людям, когда они моются.

Спарринг начался. Укол Адель был отсылкой к их первой общей гонке, когда Лука зашёл в душевые в контрольно-пропускном пункте Рима и увидел… эмм… сразу всё и ничего?

– Есть сигареты?

– Нет, – Лука решил попытаться пройти мимо девушки, но коридор был слишком узок, и Адель полностью закрывала проход.

Одиннадцать месяцев его жизни, почти минус год из семнадцати. Столько времени Лука потратил, представляя момент, когда он вновь встретит Адель Вольф. Теперь, когда момент настал, хотелось просто двигаться дальше.

– Да ла-адно. – Она вскинула подбородок, как в их первую остановку после Дакки, когда джунгли вокруг лагеря пели симфонию ночи, а они выкурили почти целую пачку сигарет, отгоняя комаров. В ту ночь они разделили первый поцелуй. И второй. – У тебя всегда имеется парочка в запасе. За ухом? В штанах?

Она подалась вперёд, собираясь обыскать его, но Лука увернулся.

– У меня ничего для тебя нет.

– До сих пор расстраиваешься из-за Осаки? – Адель прищурилась.

– Расстраиваюсь? Скорее злюсь.

– Пожалуй, я слишком сильно тебя ударила, – признала она, – но не притворяйся, что не поступил бы так же на моём месте. По сути, ты это уже сделал. Феликс рассказал, как нашёл фальшивую меня спящей на «Кайтене».

– И? Как ты это сделал? – давила Адель. – Незаметно подсыпал снотворное в её удон? Кольнул шприцом?

– Рассказывать не в моих правилах.

– Когда мы вместе участвовали в гонке, тебя это не останавливало.

– С тех пор многое изменилось.

Гонка Оси 1955 года была отгорожена, оцеплена в памяти, словно какой-то музейный экспонат. Когда Лука думал о том парне в лагере посреди джунглей, который целовал девушку с сигаретой, тлеющей в пальцах, он не ощущал ни злости, ни жажды мести. Только…

– Изменилось? – Адель нахмурилась. – Тогда ответь на такой вопрос: почему ты пригласил её на Бал Победителя?

– Какая тебе разница?

Девушка ещё выше задрала подбородок, шагнула ближе.

– Она была мной, разве нет?

Нет. Не-Адель не была Адель. Она всегда была Яэль – девушкой, которая, касаясь кончиков его пальцев, заставляла сердце биться в десятки раз быстрее, чем в объятиях этой фройляйн. Яэль, которая верила, что жизнь любого человека не ничтожна. Яэль, ради которой он хотел быть кем-то большим, кем-то значимым. Яэль, которая сейчас была в главном зале, ждала его, чтобы начать планировать смертельный для Рейха удар.

– Невозможно представить двух таких разных людей. А теперь прошу меня извинить…

Для девушки, которая месяц провела в запертой кладовке, Адель была удивительно проворна, успевая повторить его следующий шаг, словно тень.

– Я узнаю этот взгляд. Тебе она нравится. И не просто нравится.

– Это преступление? – спросил Лука.

– Кто-то может решить и так. – Адель откинула с лица свои ангельские волосы. Когда-то Лука считал их милыми: такие светлые и тонкие, как корона ледяной принцессы. Теперь, лишившись магии, это были просто волосы.

Лука осторожно протолкнулся мимо Адель. Их плечи соприкоснулись, но он совсем ничего не почувствовал. Тихая мелодия голоса Яэль, доносящаяся из другого конца коридора, дарила больше электрических разрядов.

– Уверен, что у тебя нет подымить? – На этот раз Адель не пыталась его остановить, просто смотрела вслед.

– Ещё никогда не был так уверен, – ответил он.

Глава 42

Яэль сидела перед оперативной картой, изучая все изменения на ней. Египет, Великобритания, Ирак, Финляндия, половина Италии, Турция. Часть тёмно-синих чернил была свежей: Пиренейский полуостров, Греция и значительный участок территорий Московии. (Новосибирская армия приближалась к Москве, прорываясь через ближайшие территории серым нитяным фронтом). Новообразовавшиеся страны были отмечены чёрными пунктирными линиями. Линии пересекали континенты, разрезая их на более маленькие части. Многие образовавшиеся территории Яэль уже когда-то видела на страницах хранимого Хенрикой «Всемирного атласа» 1931 года.

Эта карта так сильно отличалась от той, которую Яэль рассматривала всего месяц назад. Старый порядок возвращался. Забытые страны возрождались.

– Как прекрасно, – проговорила Яэль, протягивая руку к границам Египта.

– Стоять! – шикнула сидящая рядом Хенрика, размахивая иглой с вправленной в неё хирургической нитью. – Я тут вообще-то не вышивкой занимаюсь.

Яэль снова устроилась на стуле. Пуля, как бы ни было больно, содрала лишь небольшой участок кожи. Но лидер Сопротивления провела немереное количество времени, суетясь над ранением и промывая каждое грязное пятнышко антисептиком, по меньшей мере, по три раза. Раны чище в мире не бывало.

– Я тоже рада видеть тебя, Хенрика.

Улыбчивые морщинки в уголках рта польки были не такими глубокими, как должны бытьв её возрасте. Игла замерла на мгновение, когда женщина посмотрела на исчерченную карту.

– Да, вид прекрасный, но боюсь, всё это будет неважно, если мы потеряем Германию. Правительства новых стран хрупки, как отцветшие одуванчики. Их быстро развеют, если Гитлер и его приспешники сумеют устоять и решат вернуть утраченные территории.

– Силы Райнигера, кажется, сохраняют позиции. – Яэль кивнула на вторую карту – ту, где детально были изображены улицы Германии. Кнопки испещряли кварталы вблизи реки Шпрее, окружали потерянные и отвоёванные территории.

– Это война за сантиметры. – Улыбка Хенрики испарилась, когда она продолжила зашивать рану Яэль. – Её не хватит, чтобы кардинально всё изменить. СС окружили нас со всех сторон, запасы истощаются. Возможно, их даже не хватит до Северного моря…

– Кавалерия на подходе, – сообщила Мириам из-за карточного стола. Её внешность, по мнению Яэль, вновь стала обычной – тёмные волосы с серебряными нитями, глаза с золотыми искрами. Подруга сидела, с головой зарывшись в бумаги.

Документы «Проекта Доппельгангер» пережили переход через линию фронта лучше, чем они все – сухими и несмятыми. Но на столе были и другие бумаги. Из-за утечки приходилось рассматривать все варианты. Копии чертежей Канцелярии и фюрербункера расположились рядом с планом помещений Министерства народного просвещения и пропаганды. Последний Лука набросал от руки. Яэль заметила, что парень был весьма талантлив в рисовании: уверенность даже в мельчайших штрихах. Его знания Орденского дворца были неполными, охватывая только те залы, в которых он сам побывал, но их было достаточно, чтобы провести шпиона через прилегающее крыло, где находились студии «Рейхссендера». Достаточно, чтобы проникнуть внутрь и подложить плёнку, разоблачающую «Эксперимент 85» и Гитлеровский Маскировочный отряд, в аппаратную.

Яэль не ожидала, что этот план будет принят, особенно со стороны Мириам. Но они с Хенрикой выслушали рассуждения Яэль – пятнадцать голов гидры, хаос, участие мальчика с плакатов, – не прерывая хотя бы потому, что первоначальный план с убийством Гитлера оказался (более или менее) невыполним.

Выслушав, Хенрика кивнула: «Нужно посоветоваться с Эрвином и остальными. Но я согласна. Раскрытие такой информации может пошатнуть важность фюрерайд и подкосить силы национал-социалистов».

Мириам возразила только против выступления Луки. Под сомнение она ставила не его влияние на массы, а его право участвовать в этом. Несколько увиденных фотографий и капля пролитых слёз не делает Луку их сторонником. Кто он такой, чтобы говорить за всех них?

Яэль поправила: не за, а с ними. Им пришлось столкнуться лбами не один раз, чтобы заставить Мириам переметнуться из лагеря «категоричное нет» в «ладно, возможно». Теперь тема эта поднималась нежно, аккуратно.

К слову о нежности… Яэль сжала зубы, терпя последние стежки Хенрики. Ощущение иглы, прокалывающей кожу – даже ради лечения, – сводило её с ума.

– Кавалерия что-нибудь нашла? – спросила она Мириам.

– Всё то же самое. – Не считая душа и быстрого перекуса, Мириам была неотделима от документов, просматривая каждую страницу по два, три, четыре раза. Столько, сколько требовалось, чтобы объяснить панику, которую она слышала в голосе рейхсфюрера Гиммлера. – Никаких волшебных решений.

По мнению Яэль, того, что у них уже имелось – доказательств эксперимента, списка Маскировочного отряда, участия Луки, – было достаточно. И всё же рассортировать документы слоило. Кто бы ни отправился в Министерство, пройдёт лишь несколько минут эфира, прежде чем его обнаружат. Их запись должна быть максимально краткой, чтобы уместиться в эти минуты, и максимально убедительной, чтобы зажечь искру перемен. Только самые важные документы для этого подойдут.

Хенрика обрезала нить, протёрла бок Яэль антисептиком и закрыла шов повязкой. Она указала подбородком на карту улиц Германии:

– Может, вам лучше пока заняться изучением возможных подходов и путей отступления из Орденского дворца?

На бумаге они были всего в пальце от студии «Рейхссендера» – полчаса пешей прогулки через реку Шпрее по улице Вильгельма. Но двойные молнии отрядов СС, расположившиеся на карте между точками назначения, напоминали паучье гнездо. Яэль так отчаянно всматривалась в двойные руны «Зиг», что они размылись в одну кишащую пауками каплю. Проникновение в этот район потребует скрытности и удачи. Побег – и того больше.

Не так невыполнимо, как план с фюрербункером, но почти так же опасно.

– Лука поможет с этим, когда мы спланируем выступление. Есть новости по поводу камеры? – спросила Яэль Каспера, который только закончил радиопередачу.

Он прижал ладони к глазам, будто недостаток сна можно было просто из них выдавить.

– Пока ничего. Но всем отрядам приказано следить за этим. Если кто-нибудь сможет отыскать съемочное оборудование, с нами свяжутся.

Яэль прошла к карточному столу. Хотя время было поздним, дневной сон и адреналин подкинули слишком много энергии. Пора приступать к чтению – с камерой или без, а одобрение Райнигера ещё не было получено.

Из коридора вышел Лука, только после душа. Влажные волосы Победоносного были зачёсаны назад, а лицо выбрито так тщательно, что Яэль разглядела каждую его линию, не замеченную раньше. Очертания его скул напоминали ей собор – дугообразный, каменный, слегка готический.

Забавно, даже сбросив все маски, Лука раскрывался с новых сторон.

Сердце Яэль забилось быстрей – пролетая, как машины на автостраде, – когда Лука опустился на соседний стул. Ей даже пришлось опустить взгляд на пол, проверяя, поднялся ли в воздух её собственный. Сейчас, как никогда, необходимо быть собранной, прочно стоять на ногах. Яэль уже ошиблась, позволив парню отвлечь себя в конце прошлой миссии, и это стоило ей первого места.

Яэль постаралась задавить нарастающие чувства, но напрасно. Они были как солнечный свет. Яркие жёлтые лучи, сверкающие внутри. Если бы она была с Лукой наедине, то обязательно бы снова его коснулась. На этот раз не руки. Прикосновение было бы более личным. Изгиб плеч. Шея…

– Ты порезался, – сказала она.

– А, точно. – Лука ощупал нижнюю челюсть, под рукой порез снова начал кровоточить. – Просто царапина.

– Не смей капать кровью на эти документы, – предупредила Мириам.

– И не мечтал, товарищ Многоликая. – Лука вытер лицо майкой, так безупречно произнося русское имя Мириам, что та обратила на него подозрительный взгляд.

– Твой русский стал заметно лучше.

– Нет, – Лука покачал головой. – Лишь манеры.

Улыбка Мириам была слабой, но Яэль поймала её, замечая следы будущих гусиных лапок. Она указала на стопку отчётов о вскрытии, лежащую у руки парня.

– Если собираешься выступать с нами, тебе необходимо ознакомиться с «Экспериментом 85». Начни с этого.

Лука приступил к делу. Открывая первое досье, перекладывая фотографии осторожными пальцами. Яэль зарылась в свою стопку. Это была сложная работа, преодолевать жизнь за жизнью, восстанавливать события «Эксперимента 85» через его жертвы: Анна Вайскопф (125819.Х), Эдит Якобсон (137992.Х), Талита Мирга (143026ZX).

Всё длиннее и длиннее становился список имён. Всё длиннее и длиннее становились номера.

Но когда дело касалось Маскировочного отряда фюрера, с номерами происходило что-то странное. Яэль впервые заметила это ещё в кабинете доктора Гайера, когда просматривала его записи. Если «Проект Доппельгангер» официально стартовал в 1948 году, и каждый год с 95 % выживаемостью десять кандидатов проходили курс инъекций, то простая математика уверяла, что на данный момент в рядах СС должно иметься семьдесят шесть меняющих кожу.

Так почему же есть доказательства существования только двадцати из них?

– Хороший вопрос, – заметила Мириам, когда Яэль высказала свои мысли. – Могут существовать и другие Маскировочные отряды. Предназначенные не для Гитлера.

– Почему тогда нет списков их участников?

– Большую часть документов нам пришлось оставить, – напомнила Мириам. – И эту мы ещё не дочитали.

– Ещё пятьдесят шесть меняющих кожу? – проворчал Лука. – Весело.

Неужели?

Мысль об этом была непереносима, но Яэль не хотела пропустить ни малейшей детали, а потому она продолжала читать. Каждое слово, каждую страницу. Когда цифры, имена и воспоминания начинали утягивать её на дно, Яэль поднимала взгляд на оперативную карту и непокорную волну тёмно-синего цвета. Как же сильна была надежда Хенрики, если женщина отмечала отвоёванные страны чернилами – долговечными, неизменными. Яэль смотрела на неё столько, сколько позволяло чувство вины, но чернила перьевой ручки Ангела Смерти – такие же долговечные, такие же неизменные – звали её обратно.

Она добралась до 1952 года. Запись от июня: Рейхсфюрер Гиммлер приказал прекратить выпуск новых СС-отрядов из-за недавнего решения фюрера держаться вне поля зрения общественности.

Яэль прочитала запись остальным.

– Это объясняет номера. – Мириам нахмурилась. – Частично.

– Запись была сделана через несколько недель после того, как Аарон-Клаус попытался добраться до фюрера, – заметил Лука. – Зачем останавливать конвейер по созданию доппельгангеров, если один из них спас Гитлеру жизнь?

Яэль продолжила читать, резюмируя:

– Имелись другие Маскировочные отряды для некоторых высокопоставленных национал-социалистов. Борманна, Геринга, Геббельса, Гиммлера. Здесь сказано, что все их члены были устранены, чтобы сократить риск разоблачения «Проекта Доппельгангер».

– Должно быть, Гиммлер и Гитлер понимали, какая паника из-за этого начнётся, – решила Мириам. – То, что Гитлер не умер после выстрела на Площади Величия, выставили настоящим чудом, а потом стёрли максимальное количество доказательств существования доппельгангеров. Теперь история повторяется.

– Не совсем, – Яэль покачала головой и отложила исписанную рукой доктора Гайера страницу в сторону. К Анне, Эдит и Талите. К ярости её пяти волков. – Есть то, что невозможно стереть.

И в скором времени по «Рейхссендеру» они покажут это всему миру. Всё то, что фюрер пытался скрыть, вспыхнет, как сухая трава в степи, сжигая дотла и фюрерайд, и веру народа.

Гитлер, Гиммлер и Гайер – не они сотворили её.

Не они её и уничтожат.

Зато сама Яэль всеми силами, всем, что хранится в её душе – солнечным светом и страданиями, украденными жизнями и смертью на кончиках крыльев, – постарается уничтожить их.

Глава 43

Никогда ещё время не тянулось так долго. Никогда ещё часы не пролетали так быстро.

* * *

Четыре часа: После душа Феликсу должно было стать лучше. Грязь была смыта, мышцы расслаблены. Но нет, сейчас он был так же открыт и уязвим, как обрабатываемая сестрой рана. Огнём горящая плоть. Они сидели на кровати в старой комнате Яэль. Простое белое постельное бельё было забросано бинтами и бутылочками – оказывая первую помощь, Адель откидывала в сторону всё, что ей больше не пригождалось. Среди этого хаоса лежали часы Мартина.

– Я посмотрю. – Запредельное предложение из уст Адель. Она обращала внимание на часы Мартина так же часто, как ходила к нему на могилу: никогда. – Нужно как-то следить за временем, будет подозрительно, если для этого мы каждый раз будем бегать в комнату с картой.

Он рассказал Адель обо всём – о случившемся во время Гонки Оси, о пытке в Токио, плане Баша и о том, что произошло после – всего за несколько минут, гораздо быстрее, чем эта история заслуживала.

– Вот мерзавцы! – возмутилась сестра, когда он закончил.

– Кто именно? – поинтересовался Феликс.

– Все! – Волосы Адель яркими прядями обрамляли лицо, но дни темноты вскипали в глубине её слов. – Баш, Яэль, все они, чёрт их побрал!

Феликс помнил эту злость – алую жажду мести. Помнил, как она покрывала пол в Токио, наполняла иссушенные трещины у него во рту. Часть её до сих пор пульсировала под свежими повязками, но абсолютная ярость уже испарилась. План Баша больше не казался ему правильным. Ужасное, грязное месиво из жизней и смертей, из несправедливости и неправильности, и знает Бог, как же Феликс не хотел марать в этом руки!

– Думаешь, мама мертва? – чёрные, как смоль, эмоции просачивались меж её зубов вместе со словами.

– Если нет, если они с папой действительно у Влада… – Что хорошего все эти если ему принесли? Лучше верить доказательствам. – Я не знаю. Не знаю, что делать, Ада.

Сестра взвесила в ладони сломанные часы Мартина.

– Не знаешь?

* * *

Три часа: Адель рассказала свою историю, пока чинила часы Мартина с помощью пинцета из аптечки (пришлось дождаться, когда Лука выйдет из ванной, чтобы его достать) и инструкций Феликса. На самом деле, и рассказа, и ремонта было на несколько минут. Кроме нападения Яэль и трёх попыток побега, месяц Адель состоял из шума в темноте и разбитых пальцев ног. Через слои стали ей немало удалось подслушать. Достаточно, чтобы знать, что шансы свергнуть фюрера ничтожно малы.

– Даже если мама и папа не у штандартенфюрера, что будет, когда СС вернут себе Германию? – спросила Адель. – Нас всё равно схватят и обезглавят. Кто-нибудь сознается, где находится ферма Влада, и мама с папой всё равно умрут.

Когда часы снова пошли, на них установили время из комнаты с картой: 2:43 (Время центрального Рейха). Стрелки неуклонно отсчитывали секунды, тикали с той же безотлагательностью, что и в гостевых комнатах Императорского дворца.

Ты знаешь, что должен делать, – словно говорили они. – Знаешь? Знаешь?

* * *

Два часа: Адель была права.

* * *

Один час: Ноги налились свинцом, когда он шёл по коридору в комнату с телефоном. Все были в главном зале, обсуждали документы по «Проекту Доппельгангер», и голоса их сливались в один поток. Будто бы эти бумаги смогут что-то изменить.

А что если смогут? Вопрос следовал за Феликсом через дверь. Обвивался вокруг шеи, пока парень подходил к комоду, на котором стоял телефон. Проник в фантомные пальцы, когда Феликс поднимал трубку, стараясь не думать о Яэль и сотнях людей Вермахта, которыми могли быть папа, Мартин, он сам.

Мысль всё равно основалась в голове. Сомнения – дюжины, сотни, тысячи разных лиц – пробирались в сухожилия здоровой руки Феликса. Замораживали её. Но кое-что продолжало двигаться: стрелки часов Мартина, жужжащих в кармане. Напоминающих Феликсу, что его жизнь – жизнь всех дорогих ему людей – станет намного короче, если он не соберётся, не протянет руку и не наберёт номер. И честно, какие тысячи разных лиц? Яэль – девушка без лица. Люди войны тоже безлики – солдаты обречены на смерть, как бы Феликс ни поступил.

Важны лишь те лица, которые он может спасти.

И вот. Последний кусочек.

Благословение, проклятие.

Феликс набрал номер.

Несмотря на предрассветный час, на звонок ответили уже после второго гудка, потом перевели вызов. У Феликса даже не было времени передумать, как Баш взял трубку и полусонно прорычал: «Да?»

Дыхание застыло в горле.

Скоро прольётся кровь.

Должна пролиться.

Но не кровь Вольфов.

– Я на месте, – сказал он.

Глава 44

По поводу съёмочного оборудования не было никаких новостей, но Лука продолжал читать до тех пор, пока буквы не начали сливаться перед глазами. До тех пор, пока даже чашка кофе под рукой (которую он опустошал и вновь наливал бесконечное число раз) не перестала делать их чётче.

Но Лука не просто читал. Он должен был рассказать. Умение владеть словами всегда было его сильной стороной, но втиснуть массовые убийства, эксперименты над людьми и самую большую ложь Гитлера в одну речь – это вызов даже для таких ораторских способностей.

Добрую половину часа он провёл с карандашом в руке – пытаясь придумать, как лучше сказать худшее. Графит скрипел по бумаге порывами, речь обретала форму.

Люди Третьего рейха. Я Лука Лёве, ваш Дважды Победоносный, и я здесь, чтобы рассказать правду. Фюрер Адольф Гитлер лгал нам об очень многом. Мир. Чистота. Прогресс. Этого наша империя достигла, по словам Гитлера. «Арийская раса великая, – говорит он нам. – Арийская раса сильная. Сам Бог избрал арийцев, чтобы править миром».

Ложь.

Я раскрою вам правду. Правду, которую, думаю, многие из вас уже знают: Мы не великие. Мы не сильные. Мы убийцы, запятнанные кровью невинных. Сотен, тысяч…

Он остановился. Карандаш так яростно впился в бумагу, что проткнул её насквозь, оставляя крошечную дырочку.

Этих слов было недостаточно.

– Где ластик? – спросил он всех в комнате.

Вместо ответа Яэль забрала у него лист, пробегаясь по тексту глазами: «Всё отлично!»

Она передала речь Мириам, прежде чем Лука успел выхватить лист из рук.

– Числа легко забыть. Поэтому нас отмечали ими, – Мириам похлопала себя по внутренней части предплечья. – Числа не причиняют боль. Числа не кровоточат. Выбери один из отчётов о вскрытии. Покажи его по «Рейхссендеру», если хочешь, чтобы все воочию увидели правду. Покажи людям фотографию ребёнка, назови имя, дату рождения. Продемонстрируй кровь и плоть. Не числа.

Лука провёл ещё полчаса за изучением отчётов. Крови, плоти и костей.

Выбери один.

Как можно выбрать всего один, когда их здесь так много?

Так много…

Расплывались не только слова, но и сами страницы. Лука смотрел на них, пока глаза не начали сходиться к переносице, а вся стопка документов не превратилась в одно размытое пятно. Боль, зарождаясь в плечах, опускалась вниз по позвоночнику. Кто бы знал, что бумаги бывают такими тяжёлыми? Во всех смыслах.

Ножки стула Яэль скрипнули по полу.

– Думаю, нам всем не помешает глотнуть свежего воздуха. Мириам? Лука?

Свежий воздух. Он вообще существует?

Мириам взмахом руки отправила их одних, даже не оторвав взгляда от документов. Легендарная самоотверженность. Вот бы найти способ разлить её энергию по бутылкам и раздать всему Сопротивлению. Победа им была бы обеспечена!

Им. Победа. Мысль не удивила Луку, лишь подтвердила чувство, которое так долго нарастало внутри. Яростное и пламенное, как выражение лица Аарона-Клауса тем утром на Площади Величия. Безумное, как соболь, бьющийся в силке.

Эта битва и его тоже.

Яэль вывела Луку в погреб, но не стала выходить в пивную, а направилась к другой лестнице, поднимающейся на крышу здания. Дождь прекратился. Тучи разошлись, позволяя увидеть знаки приближающегося утра: нежное свечение играло в лужах на крышах.

Рассвет не был тих. Внизу, на улицах, раздавался шум. Не обычное гудение машин и грузовиков с продуктами, а звуки близкого сражения.

– Я бы не стала отходить далеко от двери, – предупредила Яэль, когда Лука шагнул на улицу. – Здесь могут быть снайперы.

Он замер у самого порога. Яэль встала рядом.

– Вот это ночка.

– Вот это месяц, – пробормотал Лука в ответ.

Яэль улыбнулась. В мягком утреннем свете она была больше похожа на саму себя. Девушка переоделась в старый гоночный костюм, а её супер-арийские черты сменились лицом, которое она показывала ему той ночью на крыльце фермы. Упрямая челюсть. Ресницы такие чёрные и длинные, словно покрытые кайалом. Глаза, при взгляде в которые Лука вновь оказывался в тайге, бежал по усыпанному волчьими следами снегу. Такого тёмного зелёного цвета, что он казался почти коричневым; такого насыщенного коричневого, что он был живым. Длинные волосы по-прежнему завивались, но сейчас Яэль собрала их в пучок. Несколько прядей вырвались на свободу, ласкали её лицо в порывах ветра.

Одна их них касалась уголка губ.

Лука жаждал их поцеловать. Сейчас ещё сильнее, чем прежде. Но он просто стоял, прислонившись спиной к косяку и вдыхая прохладный воздух с привкусом гари.

– Меня не покидает ощущение, что скоро всему этому придёт конец. – Яэль смотрела на крыши. В городе было мало света, и от этого силуэты домов казались ещё более резкими. На другой стороне Шпрее стоял Зал Народа, купол которого закрывал собой половину неба. – Всё вот-вот рухнет. Так или иначе.

Лука задумался, сколько взрывчатки понадобится, чтобы сровнять с землёй мамонтоподобное здание Зала Народа. Не так уж много. Уничтожить несколько несущих опор – и здание обрушится под собственным весом.

– Что будешь делать, когда всё закончится? – спросил Лука.

– Если выживу… – начала она. – Если выживу, то буду жить. Надену одежду с коротким рукавом. Когда люди спросят моё имя, отвечу правду. И не придётся каждый раз проверять, то ли у меня лицо, прежде чем выйти на улицу.

О каких простых вещах можно мечтать.

– А ты? – полюбопытствовала Яэль. – Ещё воображаешь себя поэтом?

– Поэтом?

– В Риме ты сказал мне, что, может, в конце концов, станешь поэтом.

– Я? – Всё, что Лука помнил о Риме, это страстное желание победить. Отвоевать у Адель украденную победу. Он сидел в столовой, окутанный сигаретным дымом, и смотрел, как фройляйн ела спагетти.

– Ты сказал, что мы нужны друг другу. В тот день я впервые начала тебя замечать… – Голос Яэль затих, но взгляда она не отвела.

Лука вглядывался в вечнозелёную целину её глаз.

– Я солгала тебе, Лука.

– Когда именно?

Они улыбнулись, потому что лгали друг другу слишком много, чтобы сосчитать.

– В бальном зале. – Голос Яэль был таким же спотыкающимся, как их вальс.

Тот момент Лука помнил в совершенстве; его слова были правдой, шли от самого сердца: «Другой такой нет». А Адель (которая тогда была не-Адель, но зато всегда оставалась Яэль) вырвала его сердечную мышцу прямо из груди и разодрала его в клочья острыми волчьими клыками: «Я не люблю тебя. И никогда на полюблю».

Сейчас его сердце вновь оказалось в этих зубах. Лука стоял, не двигаясь, в ожидании истины.

– Когда ты одержал победу в Гонке Оси, я думала, что ты всё уничтожил. Когда последовал за мной по улицам Токио, я думала, что ты всё уничтожил. Но ты удивил меня, Лука Лёве. Снова и снова удивляешь меня.

Яэль Райдер придвинулась ближе. Ближе, чем в переулке Токио, на борту «Кайтена» или в поезде до Нью-Дели. Так близко, что Луке казалось, он может почувствовать, как трепещет сердце в её груди, в одном ритме с его собственным.

– На самом деле, я люблю тебя, – сказала Яэль и поцеловала его.

* * *

Его. Её. Их губы встретились без намёка на ложь. Чистейшее, сильнейшее, сжимающее сердце чувство.

Он тоже любит её.

Чёрт побери, он любит её! Это было не просто ощущение, а знание, его жар внутри. Любовь подобная огню.

Лука ответил на поцелуй. Растворился в Яэль, пока невозможно было сказать, где заканчивается он и начинается она. Пока её пальцы не зарылись в его волосы, касаясь шрама, а Луке было всё равно; ведь главное, что они живы, а этот поцелуй – самая правильная вещь, которую он когда-либо делал. Пока мир вокруг них не объяло пламя.

На мгновение Лука поразился, неужели это его чувства воплотились в жизнь. Но когда Яэль отстранилась и ахнула, он распахнул глаза, понимая, что это никакой не феникс, не волшебное воплощение эмоций, бушующих в грудной клетке.

Огонь был самым, самым настоящим. Улица пылала.

Глава 45

Все мысли о снайперах и поцелуях, меняющих жизнь, растворились, когда Яэль подбежала к краю крыши. Языки пламени, вырвавшие её из абсолютного блаженства, вспыхнули из-за гранаты, теперь ставшей лишь крошечным угольком на тротуаре. Бойцы (люди Райнигера, так как у них не было левых рукавов) отступали, используя машины и фасады магазинов как прикрытие от огня и наступающего врага.

Война пришла к ним на порог.

Солдаты СС обогнули угол, двигаясь с уверенностью людей превосходящих числом. Их пули градом осыпали улицу. Осколки стекла, крошащиеся камни, горящая плоть. Яэль пригвоздило к месту, она стояла и наблюдала за всем с крыши – Валькирия над полем боя. Не в силах сделать выбор: Жизнь или Смерть?

Смерть…

Смерть…

Смерть буйствовала под её ногами. Новые эсэсовцы и верноподданные Вермахта наводнили улицу. (Всё больше, и больше, и больше. Пока Яэль не ужаснулась, а осталась ли хоть одна кнопка с двойной молнией на другом, на левом берегу Шпрее). У людей Райнигера не было и шанса. Как могут выстоять несколько отрядов против стольких? Оставшиеся бойцы Сопротивления отступали, но национал-социалисты не собирались их преследовать. Они устремились прямо ко входу в пивную.

Они знали о штаб-квартире.

Пивная стала единственным зданием, в которое вошли солдаты, их сапоги так целенаправленно отбивали шаг в сторону входа. Их ничто не могло остановить. Даже стальная дверь… которую Яэль и Лука оставили открытой, чтобы легче было возвращаться.

«МИРИАМ ХЕНРИКА КАСПЕР ФЕЛИКС АДЕЛЬ ЙОХАН РАЙНХАРД БРИГИТТА… БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ»

Но когда Яэль бросилась к лестнице, путь ей заблокировал Лука. Руки раскинуты в стороны, закрывают дверь от косяка к косяку. А когда попыталась проскочить, он обвил её руками, не в объятии, а в яростной, отчаянной хватке.

Яэль вырывалась. Лука держал. Он был силён, и даже самые сильные её попытки не помогали сдвинуться ни на сантиметр.

– Если спустишься, то просто тоже попадёшь им в лапы. – Рокот голоса Луки передавался из его грудной клетки в её. – Кому от этого будет лучше?

Был способ пройти мимо Победоносного – для этого пришлось бы причинить ему боль, настоящую боль. Яэль рассмотрела бы этот вариант, если бы Лука не был так чертовски прав. Она не сможет спасти друзей. Не сейчас. Даже если Яэль слетит по лестнице, неистовая, как Валькирия, скольких ей удастся победить голыми руками? У неё с собой даже нет пистолета… как дурочка, она оставила его внизу, на карточном столе. Рядом с документами.

Ох, вот дерьмо, документы!

«СПУСТИШЬСЯ И БОЛЬШЕ НЕ ПОДНИМЕШЬСЯ ВНИЗУ СМЕРТЬ»

Здесь тоже смерть, осознала вдруг Яэль. Солдаты СС уже роились на нижних этажах здания. Как скоро они доберутся до крыши?

Казалось, Лука тоже начал это понимать. Его хватка ослабла, так что Яэль смогла отстраниться и рассмотреть страх на его лице, спутавшийся со встрёпанными волосами. Взгляд его метнулся к лестничной клетке.

– Что нам делать?

Мириам, Хенрика, Каспер, Феликс, Адель, остальные оперативники…

У неё просто нет места для стольких волков.

– Яэль!

– У… у тебя есть оружие? – спросила она.

– Кроме неугомонного остроумия и очарования? Нет. У тебя?

– Только нож. – В силу привычки он был заткнут за голенище ботинка, но о сражении не было и речи. Оставался только один вариант.

Крыши.

Она потянула Луку прочь от двери, разбрызгивая лужи, сверкающие в лучах восходящего солнца. Они подбежали к краю крыши, где расстояние между зданиями ещё можно было преодолеть. Не обращая внимания на боль – на вой её волков и шов на боку, – Яэль прыгнула. Лука совершил ошибку, посмотрел вниз, а не прямо, и замер на краю.

– Можно надеяться, что ты сохранила тот парашют?

Яэль не знала, был ли вырвавшийся из горла звук смехом или рыданием. Возможно, всем сразу. Невероятный, глупый, неугомонный мальчишка. На самом деле Лука не боялся упасть. (Она поняла это по тому, как парень перемахнул через пропасть, утреннее золото сверкнуло во взгляде, когда он приземлился рядом). Он просто пытался поддержать её. Смехом, рыданиями, хоть чем, пока жизнь её разбивается на куски у них под ногами.

Вместе они бросились бежать, преодолевая почти квартал, пока не оказались перед проёмом слишком широким, чтобы его перепрыгнуть. Когда Лука и Яэль спустились в здание, там было тихо. Двери квартир были заперты. Яэль толкнулась в ближайшую.

Безыскусный выпад, принёсший больше вреда ей, чем двери. Конечно, у Яэль были шпильки, но руки её тряслись слишком сильно, так замок не открыть. Она не могла перестать думать о том, что творилось в подвале Хенрики. Из штаб-квартиры был только один выход. Ни единого шанса сбежать… ни единого шанса…

– Яэль?

Тело не справлялось с необходимостью – «ДЫШАТЬ ПРОДОЛЖАТЬ ДЫШАТЬ» – и начало задыхаться.

– Яэль? Яэль? – Голос Луки напоминал поезд из детства: яа-эль, яа-эль, яа-эль.

Мертвы. О Господи. Все они мертвы.

Как это могло случиться? Как она могла оказаться на полу, прижав руки к коленям, плача до приступов рвоты, плача и плача? Как мог Лука сидеть рядом, вновь и вновь повторяя её имя, словно это было в силах что-то изменить?

– Яэль, нам нельзя оставаться здесь. Нужно идти.

– Куда идти? – рассмеялась она, захлёбываясь в рыданиях.

На север? Где оставались силы Райнигера, потерявшие крылья вместе со своим штабом?

На юг? Где вздымался купол Зала Народа, и прятался бессмертный Гитлер, сочиняя победную речь для камер «Рейхссендера»?

На восток? Где прорывалась к Москве новосибирская армия, не подозревая о сокрушительном ударе, нанесённом Сопротивлению?

На запад? Если американцы пустят. Их стремление к политическому нейтралитету не располагало к приёму беженцев. В дни последней войны многие улетали туда, и были сосланы обратно в пасть голодного Рейха.

Но любой путь предполагал, что сначала им удастся выбраться из здания. Даже если Яэль с Лукой прорвутся в одну из квартир и замаскируются под гражданских, они и десяти шагов не ступят в осаждённом квартале, не будучи замеченными.

– Мы в ловушке…

Пятью этажами ниже с грохотом открылась дверь. Выбили. Лука зажал Яэль рот рукой. Подбитые крупными гвоздями подошвы загрохотали по полированной древесине лестниц.

СС были близко.

Глава 46

Феликс знал, что силы СС уже близко. Он даже убедился, что дверь открыта и они спокойно смогут войти, но явление штандартенфюрера Баша от этого не стало менее пугающим. Прежде всего, их наступление было громким. Столько подбитых металлом сапог, марширующих по бетонному полу. Столько пуль, жалящих книжные полки и стены. Мириам схватила с карточного стола пистолет и с его помощью устранила трёх первых наступающих, прежде чем сама поймала пулю. Радиооператоры тоже достали оружие, но не стали направлять его на прибывающих эсэсовцев, а выпустили пули в оборудование для связи. Девушка с шишкой полной карандашей уничтожила шифровальную машину, перепутав все роторы, а потом и вовсе расколотив её о пол. Хенрика кинулась к карте, успевая сорвать со стены кусок территорий Московии до самого Средиземного моря, пока захватчики её не настигли. Женщина не сдалась без боя. Её руки и ноги двигались с гибкой точностью, разбивая нос одного штурмманна, вырывая гортань другого. В конце концов, одна из пуль смогла её остановить. Каспер и Йохан умудрились переломать даже больше хрящей, прежде чем оказаться на полу под дулами пистолетов захватчиков.

Это заняло всего тридцать секунд – вспышка сверхновой из костной пыли и шума. Полминуты – и комната превратилась в руины. Мёртвый Райнхард неподвижно лежал поверх своей «Энигмы». Хенрика казалась просто крошечной на полу в окружении разбросанных кнопок, всю её мощь выбила одна пуля. Облако её волос окутал розовый туман.

Феликс стоял в дверях коридора, оглушённый произошедшим. Руки его дрожали, укрывая голову, они продолжали дрожать и когда один из солдат толкнул парня в линию приклонивших колени членов Сопротивления. Коленные чашечки Феликса ударились о бетон недалеко от места, где упала Хенрика. Её лицо было обращено к нему. Феликс не мог оторвать глаз от жестокости цвета, окружающего её тело.

Что он натворил?

Фактически, стук сапог штандартенфюрера Баша ничем не отличался от топота остальных прочёсывающих подвал солдат. Сапоги были сделаны из одних и тех же материалов: подошвы и стальных гвоздей с большой шляпкой. Но Феликс знал, что Баш приближается, ещё до того, как тот вошёл в комнату. Топ, топ, топ – и взгляд серых глаз (всё таких же мёртвых). От него у Феликса холодок пробежал по коже, касаясь несуществующих пальцев.

– Это она? – Мужчина замолчал и осмотрел комнату. – Простовато для крысиного гнезда.

– В задней части подвала есть другие комнаты, штандартенфюрер Баш, – отрапортовал штурмманн. – Их как раз сейчас обыскивают.

Баш снял фуражку и швырнул её на стол поверх документов «Проекта Доппельгангер». Феликс ждал, когда же штандартенфюрер узнает его. Но он рухнул на стул и продолжил раздавать приказы подчинённым: «Проверьте радиоустановки. Возможно, какая-нибудь из них ещё работает».

– Отпустите меня! – Они нашли Адель. Сестра Феликса снова превратилась в дикую кошку, вырываясь из рук штурмманна, который тащил её в комнату с картой. – Я Победоносная. Гордость Третьего рейха! Меня хвалил сам фюрер! Это какая-то ошибка! Мой брат…

Когда Адель заметила ряд коленопреклонённых людей – Люгеры приставлены к вискам, Феликс среди них, – слова иссякли. Она перестала вырываться. Баш рукой поманил её к себе.

– Победоносная Вольф, я полагаю?

По сигналу военного, штурмманн рванул левый рукав Адель. Ни единого волка.

– Я – это я, спасибо большое за беспокойство, – спокойно заявила она Башу. – А теперь, не будете ли вы так любезны приказать вашим людям перестать выкручивать мне руки…

Баш любезен не был.

– Проверьте остальных! Она могла превратиться в любого!

Солдаты по очереди задирали рукава пленных. Нет волков. Нет волков. Они остановились, когда нашли числа на руке Мириам – заляпанные кровью из раны.

– Как она избавилась от собак?

– Это не она, – сказал им Феликс. Он должен был избавиться от Люгера у виска. Должен был заставить СС отпустить их с Адель. В целости и сохранности. Как они и обещали.

– Но у неё Х…

– Господин Вольф прав. Числа не совпадают. Так где же Заключённая 121385.Х? – Взгляд Баша остановился на Феликсе. Обвиняющий. Феликсу казалось, будто он снова в комнатах Императорского дворца. Тринадцать дней назад, за двадцать тысяч километров отсюда. Ничего не удалось починить. Всё по-прежнему разваливалось на части. Благословение, проклятие, проклятие, проклятие.

Феликс осмотрел каждого человека в комнате, но не увидел среди них Яэль. Лука тоже пропал.

– Её… её нет в спальнях?

– Там была только Победоносная Вольф, – заметил солдат, который до сих пор сжимал руку Адель. – Но можно снова проверить.

– Нет. – Штандартенфюрер махнул рукой в сторону сестры Феликса. – Её к остальным.

И вот Адель тоже заставили опуститься на колени, приставляя пистолет к голове. В тот момент, когда щёлкнул взведённый курок, Феликс уже понимал, что их сделки никогда не было. Штандартенфюрер Баш не собирался отпускать их с Адель. Его сестра оказалась козлом отпущения, а он, Феликс, полным дураком. Предателем с Люгером у виска.

Что он натворил?

– Вы говорили, что Адель будет помилована, – хрипло выдавил Феликс. – Дали слово.

Штандартенфюрер СС в полном молчании достал платок – опять безукоризненно чистый, аккуратно сложенный втрое – и принялся его разворачивать.

– Ты доносчик! Это был ты, проклятый трус! – Феликс чувствовал рычание Каспера. Его проклятия смешивались с брызгами слюны, достигшими лица механика.

Йохан и девушка с карандашами ничего не сказали. Им было и не нужно. Острые, пронзительные взгляды передали всё за них. А Мириам… если бы взглядом можно было бы убить, её глаза сулили бы массовую бойню.

Но самая ужасная смерть происходила в душе самого Феликса. Откровение. На самом деле не его сломали, он сам сломал всё. Всё это – щупальца волос Хенрики, тянущиеся к его штанине, разбитые радиоустановки и кровь, кровь повсюду – только его вина. ЕГО.

Адель продолжала в приказном тоне требовать что-то от штандартенфюрера: «Когда фюрер узнает, что вы…»

– Это приказ фюрера. Сожалею, но его слова влиятельней моих. – Сожалеет? Да, платок штандартенфюреру пригождался точно не для избавления от слёз. Сейчас он выглядел весьма довольным собой. – Лично я считаю, что потерять такую хорошую кровь, как ваша, огромная растрата, но для того, чтобы успокоить население после настолько подавляющего восстания, требуется… зрелище.

Адель моргнула.

– О чём вы?

– Они казнят нас перед камерами «Рейхссендера», – пояснил Каспер, в голосе его уже не было ничего живого.

Возмездие, оплаченное жизнью. Кровь на лезвии гильотины. Головы, катящиеся по Площади Величия, и следующие за ними камеры.

– Казнить? – сдавленно выкрикнула сестра. – Но… я ни в чём не виновата!

– Просмотрите все документы. Ищите коды связи, списки, всё, что поможет определить, насколько далеко зашло это движение. – Баш вынул Люгер из кобуры и начал полировать его платком. – Ответы где-то здесь. Нужно просто узнать, как их раскрыть.

Феликс не мог оторвать глаз от пистолета.

ЧТО ОН НАТВОРИЛ?

– Вы обещали, что отпустите отца, – выдавил он, игнорируя крик в голове. – Имейте честь исполнить хотя бы это.

Платок прекратил скольжение. Ствол пистолета под ним был блестящим, словно жидкая ртуть.

– Честь… – медленно повторил офицер. – Честь и кровь. «Кровь и честь». Ничто из этого не сможет защитить вас на самом деле, господин Вольф. Я был членом Национал-социалистической партии с первых дней Мюнхена. Я видел, как люди поднимались в её рядах и так же быстро обрушивались на самое дно. Честь и чистота арийской крови только ускоряли падение. Чтобы преуспеть, действительно преуспеть, ты должен быть хитрым. Безжалостным. Ты должен уметь давить тех, кто ниже, и когтями цепляться за вышестоящих…

– Это радио работает, штандартенфюрер! – проверявший оборудование мужчина указал на установку в углу. Пули Каспера лишь мазнули по нему – отколотое стекло там, помятая ручка тут. Призрачный голос дрожал из наушников, повторяя абсурдную последовательность букв. – Сообщения закодированы.

– Попробуй с шифровальными машинами, – приказал Баш. – Используй комбинацию, которую по телефону сообщил нам господин Вольф.

Только вдвоём солдаты смогли стащить тело Райнхарда с «Энигмы». Проверяющий поставил роторы на место и щёлкнул пару клавиш, потом сообщил:

– Работает! – Он замолчал, чтобы раскодировать оставшееся сообщение. – Кто-то из отступивших бойцов предупреждает начальство, что мы захватили эту улицу. Они хотят знать, в безопасности ли штаб-квартира.

Баш остановился.

– Если мы оставим каналы связи открытыми, то будем знать о каждом их движении. И к заходу солнца сможем поймать самого генерала Райнигера.

Топ, топ, топ – звук, от которого Феликсу хотелось спрятаться, свернуться калачиком и никогда не выходить на свет. Но на этот раз штандартенфюрер направлялся не к механику. Идеально отполированный Люгер был направлен в голову Адель.

– Кто был оператором радиоустановок? – спросил он Феликса.

Тот кивнул в сторону Каспера и Йохана.

Люгер сменил цель, останавливаясь на Каспере.

– Ты отправишь сообщение генералу Райнигеру и убедишь его, что штаб-квартира в безопасности, – потребовал Баш. – Потом вы продолжите, как обычно, принимать сообщения. Никто не должен догадаться, что мы их слушаем.

Темноволосый мужчина, даже не дрогнув, поднял взгляд на дуло пистолета Баша.

– Думаешь, я не готов умереть?

– Ваши люди окружены, их ресурсы ограничены. Даже если ты откажешься помочь с радио, мы силой сровняем вашу армию с землёй. – Офицер указал на бумаги, заполняющие каждый уголок комнаты. – В наших руках все потаённые секреты вашего движения. Каждый боевик. Каждое имя. Целые тетради, полные сообщений, которые вы кодировали и распознавали. Какой смысл скрывать от меня информацию? На что вы надеетесь?

Баш взвёл блестящий-блестящий пистолет.

Каспер не ответил.

Люгер начал кочевать ото лба к лбу, а сапоги Баша отбивали свой ужасающий ритм. Топ, топ – висок Феликса. Топ, топ – переносица Мириам. Топ, топ – каменно-упрямая челюсть Йохана. Топ, топ, Адель – НЕТ, НЕ МОЮ СЕСТРУ, НЕ ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ!

– Садись за радио, или один из них умрёт.

– Думаешь, национал-социалисты не поглотили каждого члена моей семьи? – спросил Каспер. – Думаешь, пули СС не забрали у меня друзей больше, чем можно сосчитать? Наживаясь на сентиментальности, ты ничего не добьёшься.

Пистолет продолжал дрейфовать.

– Считаю до трёх, – сказал штандартенфюрер. – Один, два…

Адель пыталась храбриться, но плечи её дрожали. Всхлип застрял у неё в горле. Остальные члены Сопротивления были готовы принять судьбу: в руках СС умереть от пули в голову – благословение. Они смотрели прямо перед собой, мертвенно тихие, неподвижные. Мириам следила за передвижениями штандартенфюрера через полуопущенные ресницы. Феликс и сам зажмурился, когда Люгер дошёл до него во второй раз.

Кровь повсюду, и никто не спасётся.

На что они все надеются?

– Три.

Глава 47

Яэль не могла перестать плакать, но у неё получалось делать это беззвучно. Слёзы текли по её лицу, пока сапоги эсэсовцев грохотали по лестнице. Первый этаж, ТОП-ТОП, второй, ТОП-ТОП… Солдаты СС поднимали такой шум, что Яэль даже не могла представить, сколько их там. Дюжина? Трое? Меньше? Больше?

Это неважно. Пути наружу нет. Все мертвы. Всё кончено. Всё напрасно.

Рука Луки отпустила её рот.

– Дай мне нож!

Лезвие легко выскользнуло из ботинка Яэль; она протянула нож Победоносному рукояткой вперёд. Лука понял его важность, осторожно взял в руку и взмахнул в воздухе, вставая, проверяя остроту лезвия. Затем он мягко поднял на ноги Яэль и прижал острие ножа к её горлу.

– Продолжай плакать, будь готова, – одними губами проговорил он, прежде чем развернуть её лицом к лестнице.

– ЭЙ, СЮДА!

Тремя этажами ниже сапоги остановились.

– СЮДА! – второй крик Луки сотряс барабанные перепонки Яэль. Она не смела вздрогнуть. (Лезвие на горле этого не позволяло. Одно неверное движение и порез будет слишком реальным).

Эсэсовцы протопали последний пролёт, держа оружие наготове. Сквозь слёзы Яэль насчитала четверых: два шутце и два обершутце. Заметив Луку, они остановились с ошеломлёнными выражениями на лицах. Никто не знал точно, что стоит делать с Дважды Победоносным, с ножом в его руке и девчонкой под его лезвием.

Четверо.

Ничего невозможного.

«БУДЬ ГОТОВА»

– Победоносный Лёве? – изумился один из обершутце.

– Это она! – нож Луки дёрнулся рядом с её яремной веной, столь же близко, как их поцелуй. – Заключённая, которую вы ищете.

Мужчины нахмурились, опустили оружие. Ближайший обершутце преодолел последние ступени, остальные последовали за ним. Все в пределах досягаемости.

– Заключённая 121358.Х?

– Покажи свои татуировки! – дыхание Луки срывалось рядом с её ухом.

«ОТВЛЕКИ ИХ»

Яэль потянула рукав наверх. Всё внутри неё напряглось.

Четыре пары глаз уставились на пятерых волков.

Запястье Луки дрогнуло. Нож соскользнул с горла Яэль…

«СЕЙЧАС»

Валькирия освободилась.

Волки Яэль бросились вперёд вместе с ней, набрасываясь на СС-шутце, стоящего ближе всего к лестнице, выхватывая его оружие и отталкивая мужчину назад. Пистолет уже был готов: смерть, смерть, смерть. Три быстрых выстрела превратились в три трупа на полу. Один из солдат успел выстрелить, но его пули попали в потолок. Лука одолел этого обершутце, лезвие ножа отыскало другое горло.

В конце их битвы штукатурка ссыпалась с потолка, словно песок в часах. На лестнице воцарилась тишина. Яэль опустилась рядом с убитыми, осколки оставшегося адреналина вспарывали ей вены. Слёзы прекратились; она смогла рассмотреть их лица. Носы, рты, глаза, просто трупы.

Как они могут внешне быть такими человечными?

– Этот… – Пальцы Яэль ощупали шутце, которого она спустила с лестницы. Она сняла с головы мужчины фуражку и перебросила её Победоносному. – Можешь переодеться им. Ниже натяни козырёк и опусти лицо.

Для собственного прикрытия Яэль выбрала форму, на которой было меньше всего крови. Второго обершутце. Имитация не была точной (как и всегда в случае с мужчинами). Яэль могла только максимально уменьшить грудь, скопировать широкую кость лица и надеяться, что никто не станет присматриваться к шее с явным отсутствием кадыка.

Самое кратковременное прикрытие.

Форма эсэсовца была Луке мала – пуговицы натянулись в петлях, когда Лука наклонился, чтобы поднять пистолеты, добавляя к и так растянутой ткани второй Люгер. Третий пистолет он предложил Яэль.

– Ещё один? Много пушек не бывает. Особенно учитывая то, что творится внизу. – Он кивнул в сторону выхода, мимо полураздетых тел на ступенях.

– Если ввяжемся в перестрелку, мы трупы, – она покачала головой.

Пожав плечами, Победоносный оставил себе и третий пистолет.

– Что ж, мы воспользуемся твоими супершпионскими умениями, чтобы свалить подальше из этого здания… Что потом?

– Я пойду в Орденский дворец, – Яэль не представляла, как собирается поступить, пока не сказала о своих намерениях вслух. Но теперь, озвученное, решение казалось правильным. Такова её цель. Её единственная цель. – Я произнесу речь по «Рейхссендеру».

Ладони Луки замерли над третьим пистолетом, с трудом, но наполовину засунутым за пояс.

– Знаю, мы проиграли, – сказала Яэль. – Но я не могу позволить Гитлеру стереть из памяти людей «Эксперимент 85» и жизни, которых он стоил.

– Но все документы у СС… – заколебался Лука.

– Я сама стану доказательством. Расскажу всему миру, кто я такая, но на этот раз со своим настоящим лицом. – С переменами или нет, но Яэль оставит свой след. Анна, Эдит, Талита… все они оставят след в этом мире. – Я продемонстрирую им, как легко меняющий кожу может изобразить фюрера. Возможно, этого хватит, чтобы заставить их усомниться в безоговорочном лидерстве Гитлера. Тебе… тебе стоит отправиться на восток. Просить убежища в Новосибирске и продолжать бороться оттуда.

Лука устремил на неё напряжённый взгляд – глаза больше чёрные, чем синие. В них Яэль могла рассмотреть все сорок тысяч километров, которые они преодолели вместе. Три разделённых поцелуя. Целые жизни в историях и чувства, кипящие между ними.

Он знал её настоящую.

Неважно, какое лицо было у Яэль сейчас, Лука знал её.

– Я тебя не оставлю. – Он скрестил руки на груди, кости запястий выглядывали из-под коротких рукавов формы. – Кто-то же должен стоять за камерой. Сомневаюсь, что в Министерстве народного просвещения и пропаганды найдётся куча желающих тебе помочь. Я нужен тебе.

Лука был прав. Он нужен ей, чтобы помочь со съёмкой. Он нужен ей, чтобы найти правильный пусть в Орденском дворце. Ей просто нужен он.

Но какова цена?

– Лука, я… – Правда, слишком тяжёлая, чтобы её озвучить. Дыхание перехватило, но Яэль смогла выдавить: – Я думаю, что уже не вернусь.

– Знаю, – Лука взял её ладони в свои. – Знаю, Яэль. И пойду с тобой.

* * *

Враги были повсюду. Больше половины оккупировавших улицу солдат были людьми Вермахта – рукава и эмблемы оставались невредимы, – связанными клятвой верности воскресшему фюреру. Адамовы головы СС поблескивали в утреннем свете, покачиваясь в такт шагов. Из-за этого казалось, что серебряные черепа смеются.

Яэль натянула фуражку на глаза и направилась на юг. Лука отставал на полшага, скрываясь за её расширившимися плечами, как за щитом. Они придерживались приличного темпа: достаточно медленно, чтобы не казаться спешащими, достаточно быстро, чтобы не задерживать чужие взгляды. Никто не смотрел. Все, мимо кого проходили Лука и Яэль, занимались своими делами: обыскивали здания, перевозили артиллерию, охраняли квартал.

Река была всего в нескольких улицах от них. Ближайший мост чернел от машин СС, спешащих в обоих направлениях. Переходя через него, Яэль с Лукой не встретили ни колючих проволок, ни иных препятствий. Под ногами бурлила Шпрее, такая же неистовая, как в тот день, когда Аарон-Клаус поймал Яэль за попыткой обчистить его карманы. Такая же свежая и древняя, как скорбь в её душе. Каждая смерть, с которой пришлось столкнуться Яэль, вырывалась на поверхность её кожи. Бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус, Кацуо, Феликс, Адель, Каспер, Райнхард, Йохан, Бригитта, Хенрика, снова Мириам…

Проклятые слёзы болезненно сдавили глаза.

Нет, не напрасно.

Они достигли южного берега реки без происшествий. Яэль поняла, что студия «Рейхссендера» уже близко, когда заметила телебашню – её скелетоподобная верхушка царапала небо. (За исключением столбов дыма, поднимающихся над горизонтом на севере, утреннее небо было абсолютно голубым. Идеальный день для смерти).

Улица Вильгельма. Сердце Рейха, где знамена со свастикой так плотно укрывали здания, что полностью прятали каменные стены. Враги здесь тоже были повсюду, но Яэль и Лука легко смешивались с толпой. Украденных форм СС и быстрых взмахов пропусками хватило, чтобы миновать первый контрольно-пропускной пункт перед Вильгельмплатц. Парк был вполне обычным. Взглянув на его пышные деревья и насыпные дорожки, никто бы не догадался, что это место для игр настоящих чудовищ.

С одной стороны Канцелярия. Напротив – Орденский дворец. Фасад бывшего дворца был выложен булыжником – в старое здание гротескно вшито новое. После войны, когда радиовещание уступило главенствующее место «Рейхссендеру», Йозеф Геббельс расширил своё министерство, добавив большое крыло, в котором располагались съёмочные студии. Там имелись как декорации для ужасно поставленных шоу о семьях Лебенсраума, так и столы для вечерних новостей (с не менее отвратным сценарием). Неуклюжее, беспорядочное место – коридоры изгибались под бессмысленными углами, а каждая новая дверь была похожа на предыдущую. Главный вход изобиловал охраной, слишком многочисленной, чтобы её обманула неидеальная маскировка.

Но Луку это, кажется, не беспокоило. Победоносный перенял инициативу, направляясь к новой пристройке министерства.

– Куда мы идём? – спросила Яэль, стараясь следить за тем, чтобы шаги оставались уверенными, хотя сама была далека от спокойствия.

– Снимать пропагандистское видео долго и мучительно скучно, – пояснил Лука. – Пришлось отыскать все укромные местечки, где можно тайком выкурить сигарету между интервью.

Одним из таких «укромных местечек» оказался служебный вход. Тяжёлая дверь открывалась в сторону гравийной площадки, полной машин «Рейхссендерской» флотилии репортёров. Незаметный и малоиспользуемый, вход никем не охранялся, будучи просто запертым на замок. Яэль присела перед дверью, доставая шпильки из кармана формы обершутце. Руки её перестали дрожать уже почти полчаса назад, но всё равно пришлось долго повозиться, скрипя зубами и кусая губы, чтобы открыть замок. Когда скрипнули петли и дверь распахнулась, Яэль вздохнула с облегчением.

Они проникли внутрь.

Никто не заметил. Никто и не мог заметить. Пристройка была на удивление пуста, но, решила Яэль, зачем снимать «Ложь и любовь в Лебенсрауме», когда большинство поселений самого Лебенсраума стёрто с лица земли? Новости тоже были не нужны, когда Рейх желал держать свой народ во тьме незнания. Хватало и речи фюрера.

Гранитные коридоры тянулись всё дальше и дальше. Их стены покрывали плакаты за целое десятилетие. Лучшие работы Геббельса. Многие сохранились ещё с войны: невероятно высокие солдаты с невероятно сильными челюстями, за спиной их, словно в буре, вздымаются знамена со свастикой. Была здесь и старая акварельная реклама Союза немецких девушек, в том числе и плакат, с которого когда-то давным-давно Яэль позаимствовала лицо.

А потом она увидела Луку.

1953. Слава Победе!

Яэль видела плакат и раньше, но на этот раз почему-то остановилась.

Челюсть его была такой же сильной и упрямой, как у всех здесь. Лука стоял перед своим Цюндаппом KS601, салютуя кому-то за пределами рисунка. Железный крест висел на шее. На заднем плане флаг со свастикой таял на карте пути Гонки Оси.

Настоящий Лука остановился рядом с ней, неуважительно проворчав: «Мне пришлось позировать художнику – Мьёлниру – часами. Геббельс орал на меня за каждое малейшее движение. Не поверишь, как всё тело начинает чесаться, когда тебе запрещено двигаться. Мочки ушей, мизинцы на ногах, не самые приличные места… Каждый раз, когда Геббельс отворачивался, я пытался почесаться о руль мотоцикла».

Яэль не смогла сдержать улыбки при мысли об этой картине: четырнадцатилетний Лука, старающийся избавиться от зуда с помощью стоящего рядом Цюндаппа. Портрет, совершенно не похожий на затянутый свастикой плакат «Слава Победе!».

Лука не улыбался. Прищурившись, он ожесточённо смотрел на плакат, и Яэль задумалась, а что он сам видел, устремив взгляд мимо краски в самую память.

– Это не Лука Лёве, – прошептала она. – Это мальчишка, которого хотели видеть Гитлер, Геббельс и Мьёлнир. Ты мог превратиться в него, но решил стать кем-то большим.

Что-то в её последних словах заставило Победоносного оторваться от своей акварельной пародии. На этот раз он улыбался. Не нагловатой ухмылкой, к которой так привыкла Яэль. Не натянутым оскалом. Одними губами, без зубов. Мягкой, искренней улыбкой.

– Надо двигаться дальше, пока удача на нашей стороне, – сказал Лука. – Ни разу не видел это место таким безлюдным…

Было что-то зловещее в том, как их шаги эхом отдавались в бесконечных коридорах с творениями Мьёлнира. Как они поворачивали за угол и находили очередной пустынный коридор с запертыми дверьми. Лука подошёл к ближайшей.

– На этой студии снимали все мои менее официальные интервью, – объяснил он. – Здесь должно быть всё необходимое, чтобы записать выступление.

Победоносный протянул руку, открывая дверь студии.

Но комната не была пуста.

Глава 48

Я не умру.

Но Мириам знала, что это произойдёт, когда Баш закончил свой отсчёт. Вычислила это методом исключения. Ему нужны голоса Каспера и Йохана. Нужно лицо Адель. Он не стал бы стрелять в Вольфа, из этого мальчишки слишком легко было вытягивать информацию. Яэль, слава всевышнему, удалось скрыться.

Оставались Мириам и Бригитта и, несмотря на речь Каспера, одной из них прилетит пуля в лоб. Мириам уже успели прострелить плечо – и этого ей было более чем достаточно. Есть более умный выход из сложившейся ситуации. Если Башу нужен голос Каспера, Мириам его предоставит.

– Я это сделаю. Я сяду за радио.

Штандартенфюрер не опустил пистолета. Кольцо-печатка блеснуло на свету.

– Других я не просил.

– Я меняющая лица, – Мириам понизила голос, хрипло имитируя Каспера. Сработало неплохо. Голос оперативника действительно охрип от многих дней беспрерывной болтовни. – По радио никто не сможет ощутить разницу между моим и его голосом. Вам ведь нужно только это? Убедительная ложь?

Губы Баша дёрнулись. Мириам не могла разобрать, что означало это движение: недовольство или одобрение. Возможно, выражение лица прочитать было сложно, но не самого мужчину. Мириам знала многих таких, как он: безжалостных созданий, играющих с добычей, прежде чем её сожрать.

Как их обдурить?

Стать добычей и играть, играть, пока они наблюдают, облизываясь.

А потом нанести удар.

Притвориться добычей было несложно. Мириам всего лишь раненая еврейская женщина – всё это обесценивало её в глазах штандартенфюрера.

– Сколько же лабораторных крыс за всё время потерял доктор Гайер? – проворчал мужчина и указал на радиоустановку. – Отлично. Присаживайся. – Потом приказал своим людям: – Заткните остальным рты. Мы же не хотим, чтобы они поднимали лишний шум. И кто-нибудь перетяните рану заключённой. Будет плохо, если она посреди сообщения упадёт от обескровливания.

Из-за потери крови у Мириам кружилась голова. Шатаясь, она добралась до связной установки. Каспер успел одарить её парой красочных эпитетов, пока рот ему не заткнули кляпом, но Мириам сделала вид, что глуха к оскорблениям. И что ярость не сжигает её до костей при виде предателя Вольфа. Она должна была понять, что это он – информатор, должна была узнать его мотивы и не выпускать негодяя из вида. Но сейчас это было уже неважно. Он отправится на ту же плаху, что и все остальные, если Мириам не справится…

Она даже не была уверена, как собирается справляться, когда садилась за радиоустановку, вздрагивая от боли. Один из солдат грубо принялся заматывать пулевое ранение.

– Что нужно передать?

Спрашивая, Мириам опустила глаза и оглядела комнату. Кнопки, два затвердевших тела, разбитая пишущая машинка, телевизор (чудесным образом переживший перестрелку), ещё мерцающий в углу за столом… всё это бесполезно. Люди штандартенфюрера перевернули весь подвал, разрывая стоящие на полках книги и швыряя ненужные документы на пол.

Своими действиями они поднимали ужасный шум.

– Скажи, что штаб-квартира осталась незамеченной, все живы, – приказал Баш. – Затем запроси изменения в положении Райнигера.

– Я бы не стала сразу спрашивать об этом, – посоветовала Мириам. – Пусть они добровольно предоставят информацию. Если хотите долгосрочного контакта, нужно, чтобы диалог протекал естественно.

Только когда взгляд штандартенфюрера сузился, Мириам осознала, что вернулась к командному тону. Резкие, шлифованные слоги стали привычкой, которая просыпалась перед людьми в форме.

– Я заведую этими сообщениями, – слова Баша танцевали на острие лезвия. – Я буду их диктовать.

И продиктовал. Покорный солдат записал текст сообщения на обороте документов Хенрики, признанных бесполезными, и набрал его на шифровальной машинке. Мириам повторила закодированное послание хриплым голосом Каспера, осмеливаясь чуть дольше необходимого задержать палец на кнопке передачи в надежде, что на другом конце смогут поймать отзвуки шума, который поднимали заправляющие в подвале эсэсовцы.

Процесс казался убийственно медленным. Прошло несколько минут, пока их сообщение было принято, ответ составлен, закодирован, надиктован обратно и пропущен через шифровальную машинку.

ВОЛКИ ВОЙНЫ СОБИРАЮТСЯ.

– Волки войны собираются? – зачитал вслух Баш. – Что это значит?

Означать это могло многое. Возможно, пауза между первоначальным запросом и ответом Баша была слишком долгой. Или, возможно, они получили предупреждение Мириам, поймали его в топоте сапог или грохоте падающих книг.

– Это пароль, – сообщила офицеру Мириам, вспоминая отчаянный крик Яэль бойцам Сопротивления прошлой ночью. – Они хотят проверить, мы ли это.

Губы штандартенфюрера напряглись. (Злость или расстройство? Невозможно сказать). Он подошёл к стоящему на коленях Феликсу Вольфу, бледные волосы сливались с ещё более бледным, покрытым капельками пота лицом. Мальчишка вздрагивал от каждого шага штандартенфюрера. Мириам даже пришлось напомнить себе, что ей его не жаль.

– Какой ответ?

– Что-то… – Феликс часто задышал, когда Баш вырвал скрученный кусок ткани из его рта. – Что-то о г-гниющих песнях и костях! Я точно не помню.

Мириам помнила. Они поют песню гнилых костей. Эти слова гудели в её памяти. Гнилых, гнилых. Да, всё прогнило. Вот бы получилось сообщить Сопротивлению, что их сообщения перехвачены, не подав знака СС…

– «Их песня костей сгнила», – сказала Мириам штандартенфюреру. – Это контрответ.

Щека Каспера дёрнулась. Бригитта и Йохан продолжали упрямо смотреть перед собой. Все они были прекрасно обучены. Эсэсовцы даже не потрудились связать им руки. Зачем, если оперативники лишены оружия и так малочисленны? Хватит и приставленных к головам пистолетов.

– Это он? – потребовал Баш у Феликса. – Клянёшься жизнью сестры, что это он?

Играй, играй. Наслаждайся страхом добычи.

Если бы Вольф мог побледнеть сильней, он стал бы невидимым. Мальчишка кивнул.

– Да, да. Это он!

Ответ его был столь раболепным, столь убедительным, что Мириам даже засомневалась, а не лжёт ли мальчишка ради их блага, или он правда искренне верит, что это нужные слова. Столь убедительным, что Баш проглотил наживку.

– Отправляй – приказал штандартенфюрер.

* * *

ИХ ПЕСНЯ КОСТЕЙ СГНИЛА.

Глава 49

Они ворвались на середине речи. Нет, не речи, сообразил Лука, застыв в дверях. «Разговора с Канцелярией». То самое знамя со свастикой, которое появляется на каждом экране Рейха, свисало с потолка студии, служа фоном стулу с высокой спинкой и сидящему на нём фюреру.

Проклятому фюреру. Или, по крайней мере, одной из его версий. Татуировка с обозначением группы крови, которая могла бы послужить доказательством, была спрятана: рубашка мужчины была застёгнута на все пуговицы, а поверх неё была куртка – угольно серая, военного образца. Поверх кармана была нашита партийная эмблема золотого орла; птица сверкала в свете прожекторов.

Гитлер был не один. Перед ним стояла камера, которой заправляла скудная команда съёмочного персонала: операторы камеры и микрофона. В стороне рядком, как школьники, стояли четыре охранника из СС. Явление Луки их не встревожило. (Конечно, он ведь был в их форме. Никто не узнавал его в полутёмной студии с опущенным козырьком. Пока что).

– Мы нанесли противнику сокрушительный удар, но победа ещё не за нами. Теперь я взываю к вам, люди Рейха… – заметив вошедших, Гитлер подавился речью. – Что они здесь делают?

Пятый мужчина со знаками СС повернулся к вошедшим. Лука мгновенно узнал в нём рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Круглые очки, призванные сделать и так маленькие глазки-пуговки ещё крошечнее, жалкое подобие на усы, впалый подбородок. Не те черты, которые создают впечатляющую внешность, но было ещё что-то, что-то такое… хищное… под кожей этого человека. Оно не сочеталось со спокойным выражением лица.

– Я дал чёткие указания нас не беспокоить, – бросил рейхсфюрер.

Что объясняет пустынные коридоры.

Сражаться? Убегать? Кланяться? Лука не представлял, что делать дальше, и поэтому просто стоял на пороге. Что-то было не так… Каждое интервью в этом здании обещало две вещи: свет прожекторов, такой горячий, что вызывал испарину, и приложение в виде Йозефа Геббельса, подмечающего каждую деталь с таким выражением лица, словно ему вместо ужина принесли блюдо собачьих фекалий. Ни единое слово или жест не покидало стен Орденского дворца без разрешения министра пропаганды. Он не стал бы пропускать что-то такое значимое, как съёмки «Разговора с Канцелярией».

Так где же он? Где дополнительная охрана? Где остальной съёмочный персонал? Студия, подобная этой, должна кишеть людьми: осветители, режиссёры, помощники, операторы, множество камер и микрофонов… Казалось, словно Гиммлер пожелал, чтобы комната была максимально пуста.

Яэль протолкнулась мимо Луки, шаги её были сильны и уверены. Тени вырвались из неё, когда девушка ступила на сцену. Тёмные волосы, бесстрашный взгляд. Она становилась собой.

– У меня срочное сообщение фюреру касаемо недавнего нападения на штаб предателей.

– Все сообщения фюреру сначала проходят через меня, – начал Гиммлер, но Яэль уже стояла перед камерой, позади стула, пистолет прижат к голове Гитлера.

Дыхание стало забытым пережитком прошлого. Лука замер на месте – неуверенный, как поступать. Жалкая съёмочная команда тоже не двигалась; объективы камеры и микрофон оставались на местах, направленные на невозможную пару. Безмолвный Гитлер. Еврейская девушка в униформе самой смерти. Настоящие солдаты СС не ломали построения; все четверо ждали приказов Гиммлера.

– Ты она, да? Заключённая 121358.Х. Та девочка в кресле-каталке? Я помню, как ты сидела в комнате для обследования, такая маленькая. – Рейхсфюрер Гиммлер вышел в лучи прожекторов. Яркий свет блеснул ртутью по краям его очков.

– Не смейте! – Яэль качнулась за спинкой стула, пистолет не отрывался от головы Гитлера. – Если не хотите, чтобы фюрера в третий раз застрелили перед камерами «Рейхссендера».

– Эту плёнку никогда не покажут по «Рейхссендеру», – заверил её Гиммлер. – Думаю, можно с уверенностью сказать, что после инцидента в Токио фюрер больше не покажется в прямом эфире.

Не только пустота комнаты давила на Луку, но и поведение рейхсфюрера. Почему глава СС не падал на колени, моля сохранить Гитлеру жизнь? Почему сообщения фюреру должны сначала проходить через Гиммлера??

…

…

Вот же дерьмо!

– Который это из доппельгангеров? – Сама Земля замерла на орбите, бросая Луку вперёд: прочь из дверей, к камерам. Спешка сбросила с головы фуражку, выдрала пуговицу со слишком узкой для него формы шутце, но Луке было плевать. Форма душила, так что он просто сорвал её с себя. Снова остался в одной майке. Всё равно больше нет смысла прятаться.

По пути Лука вытянул из-за пояса один из Люгеров, направляя его в лицо рейхсфюрера Гиммлера. Чуть выше пародии на усы, прямо под круглыми очками.

– 1–1? 4–3? 2–5?

Пистолет напугал рейхсфюрера гораздо меньше, чем Лука ожидал. Гиммлер стоял нос к носу со смертоносным металлом. Губы его не скривились. Глаза смотрели, не моргая.

Усы Гитлера задрожали. Не от страха, а от злости: «Я не доппель…»

Гиммлер поднял руку. Фюрер мгновенно захлопнул рот.

И тогда Лука понял.

Человек на стуле был меняющим кожу. До мозга костей. Но не просто двойником или разменной картой. Он был глашатаем.

Он был фюрером.

– Победоносный Л… – начал рейхсфюрер.

– Как долго? – спросил Лука. Пистолет задрожал в его руке.

Генрих Гиммлер был не из тех людей, которых часто прерывали, особенно под дулом пистолета. Он растерялся, не зная, как отреагировать.

– Что, простите?

– Как долго вы уже контролируете Рейх, рейхсфюрер Гиммлер? – Теперь, когда Лука задумался об этом, всё казалось таким очевидным. – Маскировочный отряд фюрера создан не для обеспечения безопасности. Это даже не двойники для общественных мероприятий… Под вашим командованием ходит целый отряд меняющих кожу, готовых по первому требованию надеть лицо Адольфа Гитлера. Весь Новый режим – кукольный театр, а вы его грёбаный хозяин.

Лука был прав. Тишина была лучшим ему ответом.

Оператор заёрзал на стуле. Микрофон задрожал на конце штатива. Четверо эсэсовцев даже глазом не моргнули. Пистолет Яэль оторвался от виска меняющего кожу, находя новую цель в Гиммлере. Фальшивый Гитлер вырвал Люгер из захвата Яэль, не позволив нажать курок, двигаясь гораздо быстрей, чем мог позволить себе старик шестидесяти шести лет. Когда он навёл на неё оружие, лицо Гитлера растаяло, сменяясь внешностью более молодого светловолосого мужчины. Яэль уставилась на ствол, грудь её вздымалась.

Лежащий на курке палец Луки уже болел, но он не был готов сделать выстрел. Он столько всего ещё хотел спросить, столько всего ещё желал сказать.

– Фюрер мёртв, да?

– В том и состоит прелесть «Проекта Доппельгангер». Фюрер не может умереть. – Генрих Гиммлер рукой указал на четырёх солдат СС. Все они в мгновение ока превратились в Гитлера – щёточка усов, зачаровывающие голубые глаза. – Фюрер бессмертен.

– Но Адольф Гитлер таковым не был.

Воспоминания – старые и новые – собирались в единое целое. Записи «Проекта Доппельгангер» идеально вписались в сцену, произошедшую на Площади Величия. Рейхсфюрер Гиммлер приказал прекратить выпуск новых СС-отрядов – Аарон-Клаус нажимает на курок, на рубашке Гитлера расцветает алое пятно – из-за недавнего решения фюрера держаться вне поля зрения общественности. Гитлер падает на помост, в грудной клетке три пулевых отверстия. СС обступают его тело. И Лука стоит, не в силах пошевелиться, пока вокруг рушится мир.

Всё это время он видел правду.

– Гитлер перестал давать публичные выступления после Ново-Германского митинга не потому, что боялся за свою жизнь. Он умер в тот день.

– Аарон-Клаус, – голос Яэль был странно радостен для человека с пистолетом у головы, – он сделал это.

Лука продолжил свои обвинения:

– Вы, рейхсфюрер Гиммлер, пытались всё контролировать. Поэтому вы уничтожили Маскировочные отряды остальных чиновников и приказали доктору прекратить создание доппельгангеров. Это не Гитлер боялся, что проект раскроют… это вы! Вы хотели ослепить потенциальных преемников Гитлера. Раз Борманн, Геринг и Геббельс поверили, что фюрер решил закрыть «Проект Доппельгангер», у них не возникло подозрений, что вы воспользовались им, чтобы прийти к власти.

– Отлично сработано, Победоносный Лёве, – лицо Генриха Гиммлера оставалось бесстрастным. Была какая-то особая уверенность в его полуприкрытых веках, холодок в голосе. – Целых четыре года, и даже доктор Гайер не сумел так близко подобраться к правде. Вы ошиблись только в одном. Маскировочный отряд был предназначен для обеспечения безопасности в ранние годы своего существования. Сам Гитлер предложил эту идею, когда я показал ему результаты «Эксперимента 85». Всякий раз, когда ситуация казалась слишком рискованной, место Гитлера занимал один из доппельгангеров. Он писал речи и репетировал их с двойниками, пока те не доводили до совершенства каждую интонацию.

– 16 мая 1952 года, однако, выдалось другим. – Подбородок Гиммлера опустился, очки блеснули. – Фюрер пожелал самостоятельно сказать речь на Ново-Германском ралли. Перестроенная столица была плодом его труда, и Гитлер считал, что именно он должен преподнести всё народу. После выстрела он умер от потери крови прямо на сцене, но члены Маскировочного отряда успели унести тело до того, как смерть была установлена. Я подменил его доппельгангером, у которого были менее тяжёлые ранения. Те немногие, кто знал о «Проекте Доппельгангер» решили, что умер двойник, а не настоящий фюрер. Все остальные просто посчитали, что в Германии работают чудо-хирурги.

– И так вы с Маскировочным отрядом фюрера завоевали Рейх. Без сражений с Герингом. Без протестов Борманна. Одним плавным переходом власти. – Лука рассмеялся, коротко, обвинительно. – Беспощадно сработано, рейхсфюрер Гиммлер. Воистину, превосходно.

Съемочный персонал снова заёрзал, но микрофон продолжал висеть над их головами, а оператор не снял наушников. Крутилась плёнка. Но камера не передавала события в прямой эфир, а катушка с фильмом, возможно, никогда не покинет стен этой комнаты.

У Луки было отчётливое ощущение, что и они тоже. Признание Гиммлера так и не прозвучало, а пять Люгеров против одного обещали печальный исход. (Он был не настолько хорошим стрелком).

Попытаться выжить – безнадёжное дело.

Он должен, по крайней мере, сказать чёртову речь.

Лука надеялся на большую аудиторию – на миллионы, а не на пару слушателей. Но если всё, что ему суждено, это восемь пар ушей, тогда, чёрт побери, он заставит выслушать хотя бы их. Удерживая пистолет, Лука начал говорить.

– Мой отец служил в Крадшутцен. Вы знали об этом? Когда я был маленьким, я ездил по Франкфурту на ржавом велосипеде, представляя его мотоциклом, и боролся с коммунистами, потому что хотел быть таким, как он. Хотел ощущать себя частью чего-то значимого.

Когда это ощущение хранится внутри тебя… когда настолько жаждешь значимости, и её отсутствие составляет всего тебя, ты поверишь во всё на свете, не правда ли? Если какой-то безумец в пивной заскочит на стол и станет уверять, что ты – лучшее, что случалось в жизни человечества, так как родился у правильных родителей в правильный час, ты не станешь этого отрицать. Возможно, даже понадеешься, что это правда.

– Победоносный Лёве. Сейчас у нас нет времени развлекаться одним из ваших монологов. – Сапоги Гиммлера скрипнули, когда он переступил на другую ногу. Четверо фальшивых Гитлеров в форме СС повторили движение. Нетерпеливые.

– Считайте это моей речью на Балу Победителя, – огрызнулся Лука. – Только встретив Яэль, я осознал, частью чего были мой отец, Я и каждый гражданин Рейха: уничтожения целых поселений – нет, стран. Людей, которых просили освободить территории Лебенсраума, не просто отсылали. Их убивали сотнями тысяч. Использовали для мерзких, извращённых медицинских экспериментов. Я читал документы «Проекта Доппельгангер». «Эксперимент 85» – это сотни мёртвых детей.

– Это было самое сложное. – Рейхсфюрер даже не дрогнул. – Самое сложное, но я смог это перенести из-за любви к нашему народу. В погоне за прогрессом необходимо чем-то жертвовать. Они были всего лишь недолюдьми…

– Нет, невинными детьми, у которых были имена. – Слов было недостаточно, но Лука продолжал говорить, потому что хотел быть услышанным. Хотел, чтобы все эти дети – их молчание – были услышаны. – Абель Топф. Мари Граус. Наоми Хирш.

– Хватит! – Наконец-то рейхсфюрер начал нервничать. Его твидовые брови съехались в одну линию. – Достаточно.

– Анна Лерер. – Лука повысил голос. – Дэвид Мэндел.

– Я сказал хватит! – Вот теперь Гиммлер перешёл на крик. – ДОСТАТОЧНО!

Стой на своём. Пусть молчание услышат.

Чем хороша сила, если она не поможет Луке сделать это?

Ближайший к рейхсфюреру меняющий кожу достал пистолет, направляя его на Луку. Не было времени думать, не было возможности выстрелить, только имена продолжали срываться с губ: «Эстер Рейтер. Левий Векслер. Чарани Вайс».

Список был бесконечен, но здесь он завершился.(Не слезливым всхлипом, а громким БАХ).

Лука ничего не почувствовал. Пуля прошла мимо. Он ещё стоял…

Но затем Лука услышал, как кричат его собственное имя: «Лука! Лука! НЕТ!», и Гиммлер уставился так пристально, ужас исказил его рыхлое лицо. Это заставило Луку посмотреть вниз, на грудь.

Аккуратная маленькая дырочка разрезала майку. Вокруг всё было красным.

Что?

Ощущения накатили спустя несколько секунд. Шок настиг нервные окончания Луки: резкая волна боли. Как пожар, как пожар. Мир покачнулся, склоняясь, чтобы встретить его. Лука упал спиной на пол, невыстреливший пистолет откатился в сторону. Над головой сияли прожекторы.

Яркий белый свет. Что за грёбаное клише.

Рядом возникла Яэль, прижимая ладони к его груди. Её тёмные волосы нависли над Лукой, закрывая режущий свет, струясь вместе с мольбами с её губ.

– Нет-нет-нет-нет! Вот же мудак! Пожалуйста! Не оставляй меня!

Лука не хотел, но у него не было выбора. Лука уже чувствовал, как то, что делает его самим собой, постепенно угасает. Ему понадобились все оставшиеся силы, чтобы поднять руку к лицу Яэль. Кончиками пальцев Лука ощущал, какая она тёплая и живая.

– Я-яэль…

– Да?

Рука его соскользнула, и Яэль поймала её своей. Ладони девушки были скользкими от крови.

Он так многое хотел ей сказать. (Я люблю тебя. Я больше не боюсь. Думаю, теперь мы равны. Я не хочу уходить. Яэльяэльяэль). Но Луке всё сложнее было говорить, а он хотел, чтобы последние слова могли что-то изменить.

– М-много п-пушек не бывает, – прошептал он, надеясь, что Яэль поймёт.

Она напряглась, затем кивнула, глаза сияли сквозь слёзы. Лука заглянул в их глубину, всё смотрел и смотрел, пока вновь не оказался в тайге, бежал по усыпанному волчьими следами снегу – сквозь зелёный такой тёмный, что казался почти коричневым; сквозь коричневый такой насыщенный, что он был живым.

Бежал…

бежал…

…

Глава 50

Яэль не просто видела, как жизнь покидает тело Луки. (Синие глаза сияют, тускнеют, гаснут. Челюсть сжимается и расслабляется. Его последняя маска снята). Она чувствовала это: вот Лука рядом – и его нет.

Как кто-то настолько рядом может быть так далеко?

Это чувство разрывало её – ещё на одну частичку, – несло боль, побороть которую не смог бы даже самый громкий крик. Яэль не издала ни звука, склонившись над телом Луки, позволяя волосам накрыть их завесой скорбной вуали. Никто не догадывался о других пистолетах Победоносного, поэтому, как она полагала, он и потратил свой последний вздох, напоминая о них. Окровавленные ладони Яэль нашли второй Люгер, сжали его крепко.

Шесть человек невозможно подстрелить, не будучи застреленной самой.

Каждая забранная жизнь забирает крупицу тебя.

«ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ»

Яэль щёлкнула предохранителем.

– Кровь. Я не могу… – Голос рейхсфюрера Гиммлера был странно искажён, пронзителен, как расстроенная скрипка. – Уберите этот бардак! Всех! Я хочу, чтобы их здесь не было!

Меняющий кожу, снимавшийся в «Разговоре с Канцелярией», первым подошёл к Яэль. Он держал в руке её пистолет, а потому двигался лениво и расслабленно. Яэль сидела, сжавшись, оценивая ситуацию в студии сквозь щель в завесе волос. Если правильно выбрать время, она сможет забрать с собой на тот свет, по меньшей мере, трёх мерзавцев. И Гиммлера впридачу, если повезёт…

БАМ! Микрофон запрыгал по полу; его оператор, боясь за свою жизнь, метнулся к выходу. Его коллега ненамного отставал. Две версии Гитлера бросились за ними, доставая пистолеты. Выстрелы эхом разнеслись по студии, и оба члена съёмочной команды повалились на пол – их спины пронзил свинец.

Ближайший к Яэль меняющий кожу поднял взгляд. Не вовремя для него.

Она его не застрелила, но не ради акта милосердия. В своей не гитлеровской форме офицер Маскировочного отряда оказался просто горой мышц – идеален для ловли пуль. Яэль заскочила ему за спину, Люгер Луки в руке дышал смертью. Звук его был словно отголоски её разбивающейся вдребезги души, усиленный в несколько раз. Пули разрывали плоть, крошили кости. Она выстрелила из-за спины меняющего кожу (уже начавшего заваливаться под пулями своих товарищей) в пару Гитлеров у сцены.

Выстрел, смерть.

Выстрел, смерть.

Они умирали, белели и, лишившись жизни, оставались такими.

Два меняющих кожу у двери отвернулись от тел съёмочной группы. Лишившись своего живого щита, Яэль метнулась к ближайшей годной для этого вещи, к стулу из «Разговора с Канцелярией». За несколько секунд из величественного он стал лохмотьями. Дерево было достаточно крепким, чтобы сдержать большинство выстрелов. Яэль ещё была жива, прижимаясь к рваному бархату, выпуская последние патроны, оставшиеся в Люгере Луки.

Она поразила четвёртого меняющего кожу в грудь; он упал.

Пятый и последний Гитлер нырнул за камеру. Яэль не стала продолжать огонь, впервые осознавая, что смогла пережить эту бойню, а значит, плёнка не должна пострадать. Ей придётся выстрелить в меняющего кожу из другого угла.

Яэль задержалась под защитой стула, надеясь, что последний Гитлер спустит все оставшиеся патроны в этот расколотый трон. Когда стало ясно, что этого не случится, она высунулась, разведывая ситуацию. Кроме стула и камеры, укрыться было почти нечем. Единственный щит, которым Яэль могла воспользоваться, сидел среди тел членов Маскировочного отряда, его спрятанное за очками лицо было таким же пепельно-бледным. Вид такого количества крови заставил рейхсфюрера потерять самообладание.

Крови, подумать только! Так вот почему весь медицинский блок начисто оттирали перед приездами Гиммлера. Человек, который следил за уничтожением целых народов, боялся крови. Руки Яэль ещё хранили на себе кровь Луки – и когда она оказалась рядом с Гиммлером, того едва не вырвало. Яэль присела на корточки рядом с рейхсфюрером, прижимая собственный пистолет, забранный у первого меняющего кожу, к основанию его шеи.

– Поднимайся! – Она не узнавала свой голос. Он больше напоминал рычание – металлический, выкованный из горя. Генрих Гиммлер встал на подкашивающиеся ноги.

Яэль толкнула его вперёд за украшенный серебром воротник, выискивая в тенях пятого Гитлера. Она не слышала его движений, к тому же, меняющий кожу не отважился стрелять после захвата командира. Возможно, он ранен…

– Н-не стрелять! – приказ Гиммлера пронзительным писком расстроенной скрипки разнёсся по студии. Яэль услышала шорох за съёмочным оборудованием.

Меняющий кожу ещё был здесь. Выжидал.

Она обхватила рукой шею рейхсфюрера и направила пистолет в сторону камеры. Там был не Гитлер. Не незнакомец. Там был Лука. Прекрасный, мёртвый Лука. Золотистые, как грива льва, волосы горели в свете прожекторов. Губы зло искривились, когда он выстрелил в Яэль и попал в её новый живой щит. Его глаза были чёрны, как плещущаяся в них ярость, но она была несравнима с тем чувством, которое бурлило в груди Яэль.

Этот ублюдок украл лицо Победоносного в надежде, что это её отвлечёт, Яэль засомневается, и он спокойно сможет сделать выстрел.

Не помогло.

Она знала своих призраков.

Яэль нажала на курок в тот самый момент, когда рейхсфюрер уже начал заваливаться в её руках. Во второй раз она смотрела, как пуля пронзает грудь Луки, разрывая сердце. Смотрела, как волна белого цвета стирает его внешность; последний меняющий кожу упал на пол.

Выстрел, смерть.

Все чувства Яэль были на пределе. Она стояла в центре студии, ещё сжимая в руке пистолет, в котором больше не было нужды. Единственным оставшимся звуком было её тяжёлое дыхание. Безмолвный крик.

Первым Яэль осмотрела тело у своих ног. Выстрел меняющего кожу вдребезги разбил очки Генриха Гиммлера и расколол череп под ними. Быстрая, грубая смерть.

Яэль не обернулась на сцену, где лежал Лука, потому что знала: если повернётся, она уже не сможет двигаться дальше. Упадёт на колени и будет сидеть здесь, в воплотившемся в реальность кошмаре, пока СС Орденского дворца не решат ослушаться приказа Гиммлера «не беспокоить» их во время съёмок «Разговора с Канцелярией».

Нет, Яэль должна двигаться дальше. Пять меняющих кожу без сомнения были мертвы – их черты заморозились, конечности окоченели, – но это лишь треть оставшегося Маскировочного отряда. Осталось ещё десять человек, которые могут в любую минуту натянуть лицо Гитлера и использовать его по своему усмотрению.

Фюрер не может умереть. Не умрёт.

Пока Яэль не докажет миру, что он давно уже умер.

Глава 51

Снять плёнку было несложно. Яэль множество раз видела, как съёмочная группа «Рейхссендера» это делает, когда давала интервью от имени Адель Вольф. Она запихнула катушку подмышку и направилась к двери. Яэль качало, она вся дрожала, но не от ран, а от ощущения нереальности окружающей комнаты. Нереальности её, опустошённой девушки среди трупов.

Белые люди в кроваво-красном. Правда тугой катушкой свивалась у неё в руках.

Будет ли этого достаточно, чтобы всё изменить?

Адольф Гитлер давным-давно был мёртв, а Аарон-Клаус добился своего. Оказалось, его смерть была не напрасной. Но как же всё остальное? Как же Лука? Какая от этого была польза? Почему он должен был умереть?

Почему всегда в живых остаётся только она?

Члены съёмочной команды почти добежали до двери, когда их застрелили. Оператору микрофона пуля попала в шею. Мгновенная смерть. Оператор камеры… ещё не умер. Мужчина смотрел прямо на неё. Низкий стон сорвался с его губ. Боль.

Боль означает жизнь.

Яэль остановилась и опустилась рядом с мужчиной, переворачивая его, чтобы осмотреть раны. Пулевое ранение – всего одно – в спину. Пуля прошла навылет, оставляя ровную дыру в правом плече оператора. Кровотечение было сильным, но если Яэль удастся остановить её, мужчина сможет выжить.

– Хочешь жить? – И снова голос казался далёким и чужим. Словно совсем другое создание произносило эти слова прямо у Яэль над головой.

Мужчина кивнул.

– Единственное условие, при котором ты будешь спасён, – если мы покажем эту плёнку по «Рейхссендеру». Если я тебя залатаю, поможешь?

Он снова кивнул.

Жизнь. Теперь Яэль была нужна она. Жизнь и истина. Поэтому она оторвала кусок ткани от рубашки второго члена съёмочной группы, скатала его в комок и прижила к ране оператора.

Его звали Дитрих. Дитрих Крауч. Он работал оператором со времён войны, один из первых работников «Рейхссендера», именно поэтому его и выбрали в команду, которая записывала эти затворнические выпуски «Разговора с Канцелярией». Наивысшая честь, окутанная бесконечными слоями секретности.

– Если честно, мы никогда не снимали в К-к-канцелярии, – пояснил он, стуча зубами (шок давал о себе знать). – Т-там плохое освещение, н-н-невозможно снять качественные кадры. Но фюрер поощрял слухи о своём затворничестве, г-говорил, безопасней, если никто не б-будет знать, что съёмки проходят в Орденском дворце. Телохранители Гитлера всегда выводили лишний персонал из крыла. Он даже не хотел, чтобы Геббельс п-присутствовал на съёмках.

Итак, значит, вот почему их ещё никто не потревожил. С момента последнего выстрела Яэль прислушивалась, ожидая грохота шагов СС, но подкрепление так и не прибыло. Гиммлер так тщательно освободил эту часть здания от посторонних, что звуки перестрелки никто не услышал. Рейхсфюрер похоронил себя в собственной крипте секретности.

И утягивал следом весь Третий рейх.

– Теперь тебе известно почему. – Яэль прижимала кусок ткани к плечу Дитриха. – Гиммлер и Маскировочный отряд избавлялись от лишних свидетелей на случай, если их разоблачат. Люди Рейха тоже должны об этом знать. Нужно показать секрет Гиммлера в эфире.

– Мы с Вернером приносили плёнку в центральную аппаратную, когда всё было готово, – поведал оператор. – Её сразу же запускали в эфир.

– Сколько людей в аппаратной?

– Один оператор. Его зовут Бернхард. Но аппаратная в другом конце крыла, – Дитрих нахмурился. Он понимал, что не в состоянии пройти такое расстояние. – Тебя Бернхард не узнает…

– Это не проблема. – Яэль изучила лицо оператора микрофона: шрамы от оспы, налёт седины на бровях, средней полноты губы. Сквозь завесу смерти его глаза блестели голубым.

Дитрих с возрастающим шоком наблюдал, как Яэль копирует внешность его мёртвого коллеги. Она раздела мужчину, сменив форму обершутце на его одежду. На задней части воротника Вернера были пятна крови. Ещё влажные. Они укололи шею Яэль, когда девушка нагнулась, чтобы подобрать плёнку.

– Продолжай зажимать рану, – приказала она оператору. – Не отпускай, иначе истечёшь кровью.

Когда запись «Разговора с Канцелярией» выйдет в эфир, студию наводнят люди: спасение Дитриха, её рок.

Коридоры были пусты, пусты, полны эхом. Чтобы попасть в центральную аппаратную, ей нужно было вернуться по тому же пути, которым пришла сюда, мимо плаката Луки 1953 года. Мальчика, которым он никогда не был. Парня, с которым она никогда больше не заговорит, не посмеётся, не заплачет. Не увидит.

Но почему, почему, почему?

Столько потерь требовало ответа. Всё внутри Яэль жаждало его. Пальцы белели, стискивая катушку плёнки, а она продолжала идти, мимо служебного входа, до аппаратной. Бернхард сидел на крутящемся стуле, закинув ноги на пульт управления и зарывшись носом в книгу. При виде Вернера он подскочил на ноги, книга отлетела в сторону.

– Проклятье! Виноват, Вернер. Не слышал, как ты вошёл.

Яэль хмыкнула. Она держалась спиной к двери, пряча тёмные пятна, оставшиеся после смерти оператора. Бернхард был слишком взволнован, чтобы что-то заметить. Он протянул руку за катушкой.

– Уже закончили? Быстро вы.

«ВСЁ СКОРО ЗАКОНЧИТСЯ»

Яэль передала ему плёнку.

Глава 52

Предупреждение гнилых костей было отправлено.

Феликс сидел на полу, коленные чашечки медленно растрескивались под натиском бетона, пока он слушал, как Мириам подражает голосу Каспера. Имитация была так близка к правде, что Феликса охватило мучительное сомнение. Рейхсфюрер Баш с лёгкостью мог передать трубку доппельгангеру. Разговаривал ли вообще Феликс с отцом?

Он бы спросил, если бы его рот не заткнули кляпом. Его заставили молчать, чтобы Сопротивление не обнаружило то, что и так уже знало: их штаб в опасности. Люди Баша, кажется, решительно настроились очистить это место от всего, но задача оказалась сложной. Количество бумаг, втиснутых в шкафы и проёмы на книжных полках, было поразительным. Страницы множились на глазах. Списки, чертежи, записи операций, фальшивые документы, копии статей о Гонке Оси 1955 года, карты… рискованная коллекция информации – достаточная, чтобы спалить Сопротивление дотла.

Штандартенфюрер Баш осматривал документы со странным ликованием. Несомненно, он уже представлял, как сможет добиться повышения с их помощью: СС-оберфюрер Баш. Ожерелье нашивок на его воротнике пополнится не одним, а целыми двумя серебряными дубовыми листьями.

Каждый раз, когда солдаты приносили ему очередной документ с новыми именами, глаза штандартенфюрера блестели всё ярче: сталью, серебром, титаном.

– Превосходно. Оставим это для Народного суда.

Стопка росла. Мириам продолжала обмен сообщениями. Колени Феликса болели, крошились. Розовый в волосах Хенрики стал ржавым, затвердевшие кудряшки тянули к механику свои когти. Столько людей умерло, столькие умирали прямо сейчас, всё из-за слов, которые Феликс не мог уже забрать назад. Он гадал, сможет ли фальшивое да, да что-нибудь изменить. Может, теперь генерал Райнигер не угодит прямо в ловушку. Может…

– Что это? – Солдат, который обыскивал стол Хенрики, замер, привлечённый мерцанием телевизора. На экране сидел фюрер, и сегодня он был не один.

Яэль не просто сбежала… она смогла добраться до студий «Рейхссендера»! Феликс не видел волков, но знал, что это лицо её. Гнев тоже был её – полыхал вместе со стволом пистолета, приставленным к виску Адольфа Гитлера. Ствол, прижимающийся к черепу самого Феликса, отстранился, шок пригвоздил солдата к месту. Мужчина у стола повернул переключатель звука, и вся комната замерла: широко открыв глаза, прислушиваясь, не в силах оторваться, когда перед ними разворачивается правда. Трагедия, которая точно не была поставлена режиссёрами. Яэль, рейхсфюрер Гиммлер, Лука, неизвестный мужчина, сидящий на стуле… их эмоции были столь реальны, что просачивались через волны «Рейхссендера», охватывая комнату.

Смятение: Подождите, так фюрер мёртв?

Страх: Это права, штандартенфюрер? Вы знали?

Любой, посмотрев на штандартенфюрера, понимал: нет, не знал. Кожа Баша стала восковой – бледной и блестящей. Платок безвольно повис в его руках, заляпанный пистолетной смазкой.

Лука перечислял жертв: плоть и память бумаг, покоящихся под фуражкой Баша. Феликс ждал, когда будет названо имя Анна Вайскопф. Смерть внутри него продолжала нарастать – раскрошенный позвоночник, отсутствующие пальцы, могильная плита из прошлого и гильотина его будущего, призрачная женщина с её ржавыми кудряшками, все эти имена, но Анны до сих пор нет – больше и больше, превращаясь в нечто сильное, в ЖАР.

Комната взорвалась движением.

Посреди трансляции Мириам отключила наушники от радиоустановки, наматывая шнур на руки на манер гарроты. Она обвила шнуром горло своего охранника, выжимая из него жизнь.

Боевики Сопротивления тоже вернулись к жизни. Бригитта выдернула из волос карандаш – пучок распался, когда она всадила пишущую принадлежность в ногу ближайшего солдата СС. Каспер схватил приставленный к его голове пистолет, выпуская пулю в охранника, повалившегося к ногам Адель. Йохан зеркально повторил трюк – так же быстро, так же плавно.

Всё это случилось так молниеносно, что большая часть людей Баша даже не успела оторвать глаз от экрана. СС превосходили числом, три к одному, но готовность боевиков умереть, их жажда жизни были равны замешательству солдат.

Феликс и раньше участвовал в драках, но не в таких: не рвал зубами и когтями, когда на кону твоя жизнь или его, его, его. Всё в комнате одновременно размылось и обострилось. Пойманные мгновения проносились всё быстрей: Бригитте удалось укрыться за книжной полкой; Мириам бросила самодельную гарроту, хватая пистолет; бумаги вспорхнули над столом Хенрики, когда за ним упал солдат СС.

Шансы менялись. Четыре к одному, когда Йохана подстрелили в грудь, он рухнул и больше не поднялся. Два к одному, когда СС поймали волну пуль, а к драке присоединились Вольфы. Удары Феликса были не так сильны, как у Каспера, но всё же эффективны. Он даже использовал перевязанную руку, поражённый гневом загнанного в угол животного. Снова и снова, и снова. До тех пор, пока Феликс уже не мог сказать, красный на костяшках пальцев разлился из его собственных ран или с лица шутце, с которым он дрался.

Битва сравнялась. Один к одному. Платок штандартенфюрера Баша полетел на пол, когда сам офицер бесстыдно сбежал к двери.

НЕТ.

Не желание выжить бросило Феликса на ноги. Не злость или жажда мести заставили его кинуться следом за убегающим. ЖАР внутри был иным, зверем, спущенным с привязи.

Впервые с тех пор, как Феликс встретил штандартенфюрера, он не был пойман в ловушку. Сейчас они встретились на его условиях: плечо к спине, полёт на бетон. На пол они упали вместе.

Что он натворил… Такое не исправишь простым да, да. Такое Феликс никогда не сможет вернуть, хоть и не перестанет стараться. Он бил обоими кулаками: сломанным и сломавшим.

Баш никогда не был слабым человеком, не стал он и лежать, спокойно принимая побои. Их драка была не просто равной; она была ожесточённой. Дробящей, разрывающей. Удары штандартенфюрера обрушивались на челюсть Феликса, на рёбра, грудь – везде, где удавалось достать. Феликс даже не пытался увернуться.

– У тебя… вообще… были… мои… родители? – В словах его блестела сталь, Феликс весь был в крови, залит кровью, лицо Баша утопало под его кулаками, но механику было плевать. – Ответь… мне!

Рот штандартенфюрера раскрылся: сломанные зубы, тихий ответ. Он потонул в шуме, доносящемся из комнаты с картой.

– ГРОМЧЕ! – зарычал Феликс. Только сейчас он осознал, что ответные удары прекратились. Баш был повергнут, но это ничего не изменило. Угли продолжали прожигать грудь Феликса. Правая рука полыхала, болела даже сильнее, чем когда-либо.

Боль затуманила и глаза Баша. Он перевёл дыхание.

– Твои…

Единственное слово, которое Баш смог выдавить, прежде чем череп его пронзила пуля. Отверстие было маленьким, всего девять миллиметров, но её хватило, чтобы смерть смогла просочиться внутрь, забирая штандартенфюрера себе.

Теперь его глаза действительно были мёртвыми. Ретроспективное доказательство, что у штандартенфюрера имелся хотя бы проблеск души, хоть и бесчувственной. Феликс обернулся, в паре ступеней от него стояла Мириам, ещё сжимающая в руке пистолет. Душа в её глазах била через край – яркая и метающая молнии.

Мириам нацелила пистолет ему в грудь.

Феликс не выбросил руки над головой, как делали выжившие люди Баша под угрозой пушек Бригитты и Каспера. Он не пытался оправдываться или умолять. Он сделал то, что должен был, и теперь пришло время за это заплатить.

Феликс прямо посмотрел на Мириам – голубые глаза встретились с мечущими молнии – и кивнул.

Адель кинулась к брату, закрывая его собой. Повернулась к Мириам.

– Нет! Прошу! Это я… я сказала Феликсу это сделать! Он лишь пытался защитить меня! Баш собирался убить всю нашу семью!

Пистолет не сдвинулся.

Как и Адель.

– Ада, – прошептал Феликс, – отойди.

– НЕТ! – выплюнула сестра со всем упрямством и яростной любовью, наполняющими её. – Нет! Это неправильно! Баш заставил тебя…

– Но звонил я, – хрипло сказал он. – Я делал выбор.

Тишина опустилась на подвал Сопротивления, освобождая место другим звукам, с улицы: выстрелам, хрусту гусениц тяжёлой артиллерии об асфальт. Так вот почему подкрепление СС не прибыло. Наверху вспыхнул новый бой. Неужели люди Райнигера так быстро успели снова подтянуться в квартал? Нет, это невозможно… Но кто тогда выступил против СС?

Мириам тоже услышала звуки. Она ждала следующего удара. Грохотала артиллерия. Адель закрывала собой брата. Руки вытянуты в стороны, будто пара лишних сантиметров плоти и костей могла его защитить.

– Убирайся.

Что? Феликс не мог поверить словам Мириам.

– Забирай сестру и вали отсюда! – Мириам указала дулом Люгера на стальную дверь. – Если я увижу тебя снова, господин Вольф, ты – покойник.

На этот раз Феликс поверил.

Адель обхватила брата руками, поднимая его с трупа Баша. Они вместе вышли в погреб пивной. За ними последовали два солдата штандартенфюрера, обезоруженные, ошеломлённые тем, что их оставили в живых. Дверь за их спинами закрылась на замок, оставляя Мириам и двух оставшихся оперативников с кучей свежих трупов.

Но почему тогда эта сторона больше казалась похожей на гробницу?

Глава 53

Игра с добычей закончилась.

Мириам заперла дверь в подвал, надеясь, что СС не удастся проверить гаубицы на её арматурной стали. Надеясь, что сражение наверху закончится не в пользу национал-социалистов.

Смерть была повсюду, избежать её было невозможно; перешагивая один труп, ты несомненно натыкался на другой. Мириам пришлось на цыпочках пробираться к станции связи. После использования в качестве гарроты шнур наушников повредился. В последней перестрелке вообще мало что выжило, хотя радиоустановка ещё выглядела рабочей.

Каспер и Бригитта – второе исключение. Но даже они, тренированные бойцы, казалось, были потрясены таким огромным количеством трупов. Мириам задумалась, а что говорит тот факт, что для неё подобная кровавая бойня не была шоком уже много, много лет.

Что её действительно шокировало, так это сцена, показанная по «Рейхссендеру»: Лука Лёве, не просто играющий героя, а поступающий по-геройски. Признание Гиммлера в эфире. Яэль среди волков…

Мириам не видела конец записи, пропустила, пока боролась за жизнь. Теперь телевизор был таким же трупом, как и всё остальное в комнате: разбитый экран, открытые внутренности. Лицо фюрера наконец-то пропало, но и Яэль тоже.

Легко было волноваться о подруге, надеяться – сложнее. Но здесь, среди трупов, ничто не принесло бы пользы. Полезна была только линия связи со внешним миром. Мириам проверила наушники с почившей радиоустановки Йохана на аппарате Каспера. На другом конце кто-то ещё передавал сообщение, быстро перечисляя буквы. Мириам не могла запомнить так много.

– У тебя есть карандаш, Бригитта?

Девушка похлопала себя по волосам, только потом вспоминая, что карандаш остался наполовину погружён в плоть одного из валяющихся трупов.

– У меня есть запасные. Где-то тут…

– Связь ещё работает? – Каспер подошёл к стулу.

Мириам кивнула.

– Когда по «Рейхссендеру» показали такое, генералу Райнигеру нужна наша комната с картой ещё больше, чем раньше. Имеется какой-либо протокол, чтобы можно было сообщить ему, что кризис миновал?

– Ну, да…

– Отлично. Держи. – Мириам протянула ему наушники и вместе с Бригиттой направилась на поиски запасного карандаша. Она проверила карточный стол, на котором, не тронутые хаосом, лежали документы «Проекта Доппельгангер». Лука же писал речь карандашом, правда?

Фуражка штандартенфюрера Баша венчала стопку. Мириам смахнула головной убор на пол. Она не жалела, что нажала на курок. В памяти Мириам осталась последняя цель – так и не получившая пулю.

Умно ли она поступила, позволив Феликсу и его сестре уйти? Пожалуй, нет.

Правильно ли? Мириам не знала. Подобное милосердие шло вразрез всему, чему учили её в советской армии: Мы уничтожим убийц наших детей/товарищей/друзей. Но в последнее время она выучила новые уроки, и то, как Адель бросилась между братом и дулом пистолета, напомнило ей о Яэль и казни в Молотове. Напомнило, что убивать Вольфа глупо.

В конце концов, не ей забирать его жизнь.

Карандаш Луки лежал там, где Победоносный его и оставил: поверх листа с речью, недописанной, неоконченной. Мириам протянула его Бригитте: «Вот. Это сгодится».

Оперативница подняла лежащий стул и расположила его перед «Энигмой». Два пулевых отверстия украшали её расшатанную крышку, но механизм внутри не пострадал. После нескольких раскодированных посланий и долгого обмена паролями связь между штабом Сопротивления и силами внешнего мира была восстановлена. Мириам оставила оперативников дальше обмениваться сообщениями и подошла к дальней стене, где висела полусорванная карта Хенрики. Задняя её часть была насыщена тёмно-синими чернилами, просочившимися сквозь бумагу. Сейчас Мириам видела только новые страны. С обратной стороны они прорезали себе дорогу в море белого цвета.

Мириам опустилась на колени и собирала отпавшие кнопки до тех пор, пока в ладонях больше не оставалось места. А потом этими кнопками поставила мир на место.

Глава 54

– Вернер, что за… – Бернхард развернулся на стуле, когда на экранах появилась Яэль. Лицо его омывал страх. – Геббельс за такое головы нам оторвёт.

Оператор потянулся к пульту управления. Яэль – к пистолету.

– Ничего не трогай! – пролаяла она.

Бернхард остановился. Ужас на его лице стал насыщенней.

– В-вернер? Что с твоим голосом? Что происходит?

Яэль не ответила. Он сам скоро поймёт.

Весь мир поймёт.

Что-то на экране привлекло внимание оператора. Захватило.

– Это… это Победоносный Лёве?

Да, он. На глаза Яэль навернулись слёзы, когда она увидела Луку, стоящего напротив рейхсфюрера Гиммлера. Он был таким полным энергии перед камерами. Таким чертовски живым.

Но она знала, что сейчас случится.

Яэль держала Люгер наготове, вполуха прислушиваясь к происходящему в коридоре. Пока ничего. Но СС видели её на экранах. Все необходимые звонки уже сделаны. Сапоги скоро будут здесь. В аппаратную из коридора вела только одна дверь. Яэль заперла её – скромная защита. Металл (одна заклинившая ручка + четыре пули + нож в ботинке) не остановит целый отряд СС.

Выход есть всегда. Один из уроков Влада. Он учил её искать любую возможность спасения: окна, ложь, с помощью которой удастся выкрутиться, лица, которые можно украсть. Но сейчас Яэль не была уверена, хочет ли этого.

Жизнь или смерть?

Никогда ещё вторая не была столь заманчива. Она забрала с собой всех остальных – почему не её? Яэль так долго верила, что она избранная. Что она осталась в живых, чтобы сделать неподвластное другим: убить Гитлера, разрушить это королевство смерти. Предназначение было исполнено, и меч, который Яэль взяла ради него в руки, настигал её. Коридор взорвался звуками: крики, топот, снова крики, только громче. Они нашли студию. Нашли головы гидры, Гиммлера, Дважды Победоносного Лёве, кровь повсюду и Дитриха.

Осталось немного.

Лука называл имена. Бернхард потерял дар речи; рот был распахнут, ужас исчез. Он слушал не просто список жертв, а новую веху истории. Видел не просто, как Победоносный Лёве получает пулю в грудь, а как рушится целый жизненный строй, заваливается, раскалывается, умирает.

Но почему? Сердце Яэль рвалось на куски. Почему, почему, почему?

Она смотрела, как бежит к нему. Слышала другие шаги – настоящие – за дверью аппаратной. Ручка затряслась. Раздался крик. Экранная Яэль умоляла Бога остановить невозможное.

Вопрос: Почему?

Яэль уставилась на Люгер в своей руке. На тот самый пистолет, который она забирала с тела Луки на дюжине экранов. Оружие, которое привело её сюда.

Ответ: Лука умер, чтобы добиться правды.

И вот, она здесь.

Ответ: Лука умер, чтобы Яэль могла жить.

И она будет.

«БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ БЕЖАТЬ»

Дверь в коридор затряслась и пошла трещинами. Замок ещё держался, едва-едва. Яэль схватила шерстяное пальто с вешалки и закрыла им кровавые пятна на воротнике Вернера, устремляясь в заднюю часть аппаратной, осматривая потолочные плиты, экраны, кнопки… ища… ища…

«ВЫХОД ЕСТЬ ВСЕГДА»

Комната была разделена на сегменты несущими колоннами, некоторые из которых были шириной со стены. Она была больше, чем Яэль сначала показалось. Пульты сменялись пультами, пультами, пультами, и это почти в половину длины самой пристройки. Яэль проскакивала мимо крутящихся стульев и бесконечных изображений себя из прошлого, стараясь, чтобы между ней и главной дверью было как можно больше колонн.

Прозвучали крики. Снова выстрелы? Или это те, прошлые, повторяющиеся сейчас? Яэль не стала останавливаться и проверять. Чтобы выжить, она бежала изо всех сил, со всей возможной скоростью.

«ВЫХОД ЕСТЬ»

В конце комнаты мерцал дневной свет. Окно! Стекло протянулось от пола до потолка: неизменный, грандиозный знак архитектурного стиля Альберта Шпеера.

«ДВА ВЫХОДА»

Справа от неё была дверь. На табличке надпись: АРХИВ. Распахнув её, Яэль была встречена запахом нафталина, смешанным с пылью. Полоской темноты.

«ТУПИК»

С окном дела обстояли не лучше. Оно выходило на улицу, окружённую правительственными зданиями, полную вооружённых солдат. В окровавленных одеждах Вернера Яэль не сможет миновать и половину квартала.

СС будут ждать, что она попробует выбраться. Яэль рассчитывала на это, когда использовала последние пули, чтобы разбить окно, формируя немалую дыру в стекле. Сама она скользнула в комнату архива. В запасе была лишь краткая вспышка света, чтобы запомнить комнату: большую, с растянувшимися по всей длине полками со старыми плёнками «Разговора с Канцелярией».

Дверь с лёгкостью захлопнулась. Над кладбищем речей фюрера сгустилась тьма.

Яэль не доверяла себе, невозможно было уйти далеко, не запнувшись, но ей пришлось отойти от двери. Неуверенные шаги привели её к ближайшему ряду с плёнкой. Яэль скользнула за него – второй, третий, четвёртый ряд катушек.

Пульс её был повсюду, рассеивался с каждым биением обнажённого сердца. СС шумели за дверью архива. Зазвенело стекло, когда они расширили дыру в окне, следуя по предположительным следам Яэль.

– На улицу! Быстро! Девчонка не могла убежать далеко! Оператор сказал, она была в гражданском. Чёрное пальто. Сообщите всем! Предупредите контрольно-пропускные пункты!

Снова звон стекла и шаги. А потом – тишина.

Отвлекающий манёвр сработал…

Дверь в архив раскрылась, заливая комнату светом. Темнота сжалась в тени на стенах, собравшись в фигуру мужчины. Он остановился – одинокий силуэт – в дверном проёме. Яэль прижалась спиной к залежам плёнки, дыхание застыло в горле Вернера.

Включился верхний свет. Тени исчезли, но мужчина нет. Яэль слышала его шаги, продвигающиеся мимо первого ряда плёнки. Она двинулась в конец четвёртого. Не попадаясь на глаза, пригнувшись.

Охотник остановился у края полки. Всего в трёх рядах, в двух метрах от неё. Воздух стал кислотой в лёгких Яэль. Она выхватила нож из ботинка. Пальцы дрожали, сжимая его рукоятку.

Сапоги возобновили ритм: стальной каблук по линолеуму. Звук шагов был голодным, рыскал мимо второй полки и третьей, ближе, ближе…

Ещё шаг, и он поднимет тревогу.

Ещё шаг, и жизнь Яэль будет кончена.

Яэль ринулась вперёд до того, как мужчина смог его сделать, пользуясь массивным телом Вернера, чтобы прижать оппонента к линолеуму. Встреча с полом выбила воздух из лёгких солдата, заглушая уже готовый сорваться с губ крик. Это не помешало ему попытаться дать отпор, дикие удары, от которых Яэль отклонялась с вымуштрованной точностью. В руке она сжимала нож. Всего один замах, один удар… но…

Форма штурмманна СС была безупречна. Идеально подходила для побега. Ножи же, по природе своей, неаккуратные орудия убийства, и если Яэль им воспользуется, её будущее алиби будет погублено кровавыми пятнами и рваными дырами.

Нет, на этот раз нужно справиться не лезвием, а кулаками.

Кость к плоти, плоть к кости.

Один удар в висок, и штурмманн обмяк. Яэль не теряла времени и изучала внешность мужчины, стягивая с себя одежду Вернера. Коричневые волосы, давно не стриженные. Под веками, когда она их приподняла, оказались простые голубые глаза. Родинка по краю линии челюсти. Нижние зубы слегка заходят друг на друга.

Яэль преодолела шквал пуговиц, снимая со штурмманна одежду и облачаясь во все знаки отличия солдата штурмового отряда: черепа, орлы, руны, всё серебряное. Документы, найденные в кармане формы, сообщили Яэль, что теперь её зовут Отто Грубер.

Штурмманн СС не умер, просто потерял сознание. Яэль не смогла заставить себя перерезать горло человеку без сознания (какие-то привила у неё ещё остались), поэтому она связала его одеждой Вернера и оставила в дальнем углу архива, вдали от рядов плёнки, которые Отто мог бы сбить, очнувшись. Нельзя, чтобы его быстро нашли.

Яэль подняла воротник формы Отто, спрятала нож в сапоге. Она подошла к выходу, выключила свет и закрыла за собой дверь. Яэль остановилась у выбитого окна; картина за его пределами была такой же опасной. Безумствующая улица, забитая людьми в форме СС.

Она прекрасно смешается с толпой.

СС-штурмманн Отто Грубер спустился по тропинке, такой же охотник, как и остальные. Его голубые глаза обыскивали дверные проходы, заглядывали в окна проезжающих машин. Каждый раз, когда кто-либо спрашивал, не видел ли он человека в чёрном пальто, Отто качал головой. Вопрос задавался всё реже, чем дальше он уходил, заменяясь гулом всевозможных слухов.

Адольф Гитлер. Генрих Гиммлер. Мертвы.

Два имени в сочетании с этим словом вызывали эмоцию, которую Яэль никогда раньше не видела на лицах отрядов охраны, – страх. Дважды осиротевшие. Без лидера, без лидера. От самого обычного шутце до оберстгруппенфюрера, паника не миновала никого.

Впервые в жизни Яэль среди них была единственной, кто не боялся. Она продолжала искать себя, обыскивая кусты Вильгельмплатц, даже остановилась заглянуть в зарешёченный вход станции метро. (Место было непроходимо). Как можно более осторожно она продвигалась к контрольно-пропускному пункту. На его служащих наседали сразу с двух сторон. Одни обеспокоенные чиновники желали собственными глазами увидеть доказательства смерти рейхсфюрера и его марионеток Маскировочного отряда. Другие мечтали поскорее сбежать с улицы Вильгельма, прикрываясь неотложными делами. Одному из них не повезло оказаться в чёрном пальто.

Охранники ещё имели полномочия остановить её, потребовав документы. Яэль подчинилась, протягивая бумаги Отто Грубера, опуская подбородок, чтобы спрятать факт отсутствия кадыка. Всего в нескольких метрах от них лепетал под прицелом пистолетов чиновник в чёрном пальто.

Ещё шаг, и она сможет раствориться на улицах Германии, взять на время дюжину лиц, найти Райнигера.

Ещё шаг, и она будет жить.

Охранник вложил документы Отто Грубера в ладонь Яэль, взмахом руки позволяя ей пройти.

Ещё шаг…

И Яэль его сделала.

Глава 55

Истина была в телевизионном сигнале.

Сигнал был повсюду.

В каждой точке континентов экраны телевизоров мерцали и изменялись. От лица фюрера к лицу фюрера. Сначала многие зрители не могли разобрать, что они только что увидели. Был стул, был флаг, был фюрер, произносящий речь, преследующую их в беспокойных снах.

Затем появилась девушка с пистолетом. Переключатели звука повернулись от нуля до десяти. От тишины к ГРОМКОСТИ. Громким было признание Генриха Гиммлера. Ещё громче звучала Речь Победоносного Лёве. Самым громким был выстрел, сделанный, чтобы призвать его к тишине.

Плёнку включили всего на раз. Не все её увидели.

Не все увидели, но все услышали. Новости о смерти Адольфа Гитлера – и невероятном обмане, её окружающем – разлетелась быстрее, чем лесной пожар в засуху. Она коснулась бомбоубежищ и подразделений Вермахта, достигла слуха СС и партизан. Смерть Победоносного Лёве следовала за ней по пятам, призрачная, как дым, развеивающая иллюзии, что чистота крови спасёт их.

Расстановка сил сдвинулась. Всё изменилось.

На этот раз восстали не только члены Сопротивления. Верноподданные Вермахта больше не были связаны фюрерайд. Революцию начало обычное население. Армия генерала Райнигера выросла вдвое, втрое, вдесятеро, когда бывшее руководство национал-социалистов впилось друг другу в горло, желая получить власть – разрывая Новый порядок изнутри. Германские знамена со свастиками горели и горели, пока небеса не затянуло чёрным дымом, а Новый порядок не стал пережитком прошлого.

Обновлённые силы генерала Райнигера смогли пробиться на северо-запад, захватив аэродром Люфтваффе и открыв пути снабжения от Северного моря. Боеприпасы, топливо, тяжёлая артиллерия, все войска, которые смогла выделить возрождённая Британия… всё наводнило страну, создавая новое королевство со столицей – отвоёванной, названной Новым Берлином – в самой его душе.

Дальше, дальше распространялся тёмно-синий. Красный истекал кровью, бледнел, бледнел.

Несколько месяцев шли ожесточённые бои. Новые сражения. Ещё тысячи жизней. Силы Райнигера оттесняли оставшихся национал-социалистов и Ваффен-СС на юг, пока те не упёрлись в Альпы, и путей отступления больше не было. Последнее важное сражение прошло у подножия гор. Национал-социалисты были, словно волна, разбивающаяся о скалы, они разбивались, разбивались, пока, наконец, не сдались.

5 января 1957 года. Снежным вечером в Инсбруке. Генерал Эрвин Райнигер встретился с фюрером Мартином Борманном, мужчиной, таким же потрёпанным, как его самопровозглашённое звание. Ручка коснулась бумаги. Подпись Борманна была запечатлена чернилами.

Война окончилась.

Что теперь?

Часть IV

Земля обещаний

Глава 56

Этот тату-сеанс был иным. Да, по-прежнему были иглы и боль (больше, чем обычно), и воспоминания. Яэль сидела на потрескавшемся кожаном стуле в каморке салона художника на улице Луизен. Прошло меньше года с тех пор, как она в последний раз виделась с ним, но мужчина стал выглядеть гораздо старше. Очки казались слишком большими для его лица. На щеках его появились морщины, которых не было раньше.

Он не стал брать с Яэль денег, даже когда она попросила сделать две татуировки.

– Это меньшее, что я могу сделать. После того, что вы все сделали для нас… я снова могу продавать картины, – тихо сказал он, подготавливая иглу. Набирая чернила. – Что такое ещё два волка по сравнению с новым началом?

Ещё два волка. Нет, так не пойдёт. Воспоминания Хенрики принадлежали стае, но Лука… Мысли Яэль наполнились коричневой курткой и сигаретами. Вещами, которыми Лука Лёве отгораживался от остальных, потому что не был похож на других. Никогда.

Лука Лёве – парень, которого она ненавидела; парень, которого она любила; парень, которого она потеряла – не был волком.

– Только одного волка, – попросила она художника. – Потом я хочу другое животное.

Пальцы мужчины порхали в романсе движений, устанавливая иглу, подхватывая блокнот. Он достал из-за уха угольный карандаш и перенёс его на страницу в искусной визуализации волка Хенрики. Линии, которые украсят локоть Яэль, от клыков Влада до…

– Какое второе животное?

Не волк, не волк, не волк.

Лука всегда напоминал ей кого-то другого. Хищного и гордого, вальяжно чувствующего себя как в городе, так и в песках пустыни. Смотрящего на Яэль с опасным, яростным чувством в глазах. (С любовью, теперь она знала, с любовью, которая до сих пор разрывает её сердце). Сражающегося, когда приходит необходимость.

– Лев, – прошептала Яэль.

Художник продолжил рисовать – сама сосредоточенность, – высунув кончик языка в уголке рта. Штрих за штрихом лев начал обретать форму. Пышная грива, размашистый шаг, сильные мышцы – всё передано элегантными линиями. Зверь плавно перетечёт от волка Хенрики к чистой коже левой руки Яэль, замирая в прыжке между старой жизнью и новой.

– Такие подойдут? – Художник протянул ей блокнот. Последний волк и единственный лев.

Яэль не осмелилась сказать ответ вслух. Она кивнула и протянула татуировщику руку. Игла, как всегда, причиняла боль, проскальзывая глубоко в слои эпидермиса. Художник идеально точно переносил линии с бумаги на её кожу. Жжж, жжж, жжж. Хвосты, тела, головы. Жжж, жжж, жжж. Боль в каждой линии. Боль, означающая жизнь.

Прошло несколько часов, прежде чем игла окончательно затихла.

Казалось, вот и пришёл конец.

Формы волка и льва поблескивали, когда Яэль села ровно и проверила работу художника. Раны были свежими, красными, открытыми, но Яэль всё равно видела, чем они, в итоге, станут. Десятками утончённых, сплетённых вместе линий, связывающих память о Луке Лёве и Хенрике с остальными её призраками.

Бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус, Влад, Хенрика, Лука.

Живые и мёртвые.

Незабываемые.

Художник накладывал повязки на татуировку с той же заботой, с которой создавал её. Жгучий запах гамамелиса разнёсся по студии, когда он оборачивал марлю вокруг руки Яэль.

– Не забывай менять повязку и постоянно обрабатывать татуировку, – проинструктировал он. – Потребуется какое-то время, чтобы она зажила. Как было с остальными.

Глава 57

Стояло тёплое утро – в нём были явные признаки весны и даже несколько штрихов приближающегося лета. Феликс закатал рукава комбинезона, распахнул дверь в автомастерскую. Он по локти зарылся в двигатель Фольксвагена; машинное масло забивало каждый участок кожи – кутикулы, линии жизни, поры, – иногда проникая так глубоко, что даже хороший душ не помогал от него избавиться. Единственным безупречно чистым участком была правая рука Феликса. Бинты и антибиотики сменились чёрной перчаткой без пальцев. Адель зашила два последних отверстия, чтобы прикрыть кривой шрам.

Феликсу потребовались месяцы, чтобы приучить искалеченную руку снова держать ключ, но даже тогда хватка трёх оставшихся пальцев не могла сравниться с той, что была раньше. Левой руке пришлось стать сильнее. Им с Адель нужно было что-то есть, а цены не отличались милосердием – два починенных двигателя ради пристойного ужина. В разгар войны было несколько недель, когда Феликсу казалось, что боль от голода выворачивает его живот наизнанку.

Всё закончилось, когда сражения переместились южнее, и Франкфурт вернулся к нормальной жизни, если жизнь вообще может быть нормальной на заре уничтожения Третьего рейха. Люди приносили сломанные вещи в мастерскую Феликса, а он чинил их. На столе всегда был кусок хлеба, а иногда даже сыра. В редкие дни Адель удавалось обменять их жалкие марки на мясо или яйца.

Феликс каждый вечер ел ужин, боясь, что он станет последним.

Яэль была жива. Он видел её по телевизору – скрытые татуировки, её собственное лицо – рядом с генералом Райнигером, когда тот рассказывал Новому Берлину и Германии об их будущем как республики. Все слова о выборах и реструктуризации парламента прошли мимо Феликса. Он смотрел на Яэль и знал, что милосердие Мириам лишь отсрочило неизбежное.

Волки приближались. Однажды они покажутся на пороге, требуя кровь за пролитую кровь.

Каждый раз, когда в автомастерскую заглядывал новый клиент, когда Феликс слышал, как Адель вытирает туфли о половик, ему казалось, что расплата близко. Но её не было. И не было. И не было. Зима перешла в весну, которая уже заигрывала с летом.

Феликс продолжал работать. Мёртвые всегда склонялись над двигателями вместе с ним. Мартин, мама, папа. Лука Лёве (он скучал по этому мудаку больше, чем мог представить). Хенрика и корпящие над радио оперативники. Анна Вайскопф. Сегодняшняя жара делала их присутствие особо тягостным.

– Не думала, что найду тебя здесь.

Феликс уронил ключ. Он зазвенел о металл двигателя, но механик не стал ничего поднимать. Судьба стояла на крыльце автомастерской рядом с башней запасных шин. Тёмные волосы, рукав достаточно короткий, чтобы не скрывать стаю на левой руке. Феликс не слышал, как Яэль подошла. Конечно, как иначе? Она – шпионка, лёгкая, как пёрышко. Насколько легко Яэль могла бы проскользнуть за спину Феликсу и вскрыть горло?

Его не особо успокаивало то, что она этого не сделала. Долги такие, как его, забирают только лицом к лицу.

Феликс выпрямился. Он знал, что в одежде Яэль всегда спрятано оружие, и ждал, когда оно явится на свет. Но оно не являлось. Вместо этого девушка скрестила руки и склонила голову набок, читая буквы, которые написал дедушка Феликса ещё в тридцатых годах. АВТОМАСТЕРСКАЯ ВОЛЬФОВ – значилось белым цветом на чёрном шлакоблоке. Время и погода лишили буквы ровных краёв. Папа всегда порывался обновить надпись, но это желание каждый раз спускалось на самое дно длинного списка рутины.

Феликс пожалел, что не обновил краску. Он сомневался, что у Адель когда-нибудь дойдут до этого руки.

Яэль шагнула в двери мастерской. Скрещенные руки покоились на груди.

– Разве ты не продал это место господину Блайеру, чтобы попасть на Гонку Оси?

– Продал.

После произошедшего в штаб-квартире близнецы несколько недель провели в Германии, перебегая от бомбоубежища к бомбоубежищу, когда позволяли уличные перестрелки. Они добрались до окраин столицы, где располагалась квартира Адель. Там близнецы задержались лишь для того, чтобы упаковать все ценности, фотографии и консервы. Феликс убедил сестру, что мама и папа обязательно вернутся во Франкфурт, если они ещё живы. Франкфурт – их единственная возможность снова быть семьёй.

На путь, который обычно длился менее шести часов, ушло больше недели. Движение было столь плохим, что приходилось идти пешком, и не раз дорогу им преступала война. Она охватила и Франкфурт: заброшенные дома, разграбленные магазины, целые исчезнувшие семьи. Добравшись, Феликс и Адель обнаружили на пороге своего дома кладбище молочных бутылок, а автомастерскую брошенной и заколоченной.

Господин Блайер не явился за своей собственностью. Позже Феликс узнал, что господина Блайера убили во время бунтов. Без семьи и правительства мастерская возвращается им.

Яэль хмыкнула, снова осматривая помещение, взгляд её упал на масляное пятно в форме кривого сердца. Место, где Феликс обычно сидел, наблюдая за работой отца.

– Выглядит прямо как на фотографиях.

Феликс всё ждал, ждал пули, ждал клинка, но не было ни ударов, ни выстрелов. И он уже не мог больше просто стоять и молчать.

– Ты пришла убить меня?

Глаза Яэль оторвались от пола, именно такие, как Феликс и ожидал: с острым недовольством, дрожью предательства. А что они видели в ответ? (Не во внешности; зеркала и так часто напоминали ему, как жестоки были последние месяцы. От дней без еды щёки ввалились, под глазами залегли круги. Даже волосы приобрели пепельный оттенок).

Могла ли Яэль видеть мертвецов, стоящих за его плечами? Бессонные ночи, в которые Феликс ощущал, как кудряшки Хенрики затягиваются вокруг его шеи? Дни, которые тянулись слишком долго, потому что он знал: их отдали не по своему желанию? Людей, у которых были лица?

– Я задумывалась об этом. – Яэль отвела взгляд, опустила его вниз, к перчатке. – Но все мы и так достаточно пострадали, не думаешь?

Он не знал, что сказать. Не знал, как научиться дышать.

– Тогда зачем… зачем ты здесь?

– Адель дома?

Дома. Феликс знал, если они придут к Вольфам, то обязательно обнаружат в гостиной сестру, пытающуюся распределить недельный бюджет.

– Зачем? – спросил он вновь.

– Я кое-что пообещала тебе, давно, в Молотове, – медленно произнесла Яэль. – Я смогла исполнить лишь половину. Сегодня я собираюсь сдержать его окончательно.

Это правда? Мастерская закружилась у него перед глазами. Феликс моргнул несколько раз и глубоко вздохнул, избавляясь от мушек. Видимо, правда. Ему давно не снилось таких счастливых снов.

– Я пришла отвести вас с Адель к родителям.

* * *

Яэль показывала путь на мотоцикле, очередном Цюндаппе KS601. Адель сидела на водительском месте, её пальцы нервно барабанили по рулю Фольксвагена, пока автомобиль рассекал тихую сельскую местность. Феликс смотрел в окно. День был так хорош, что он не удивился бы увидеть семьи на пикнике. Корзины, набитые сыром, свёртками, фляжками и бутылками минеральной воды; покрывала, расстеленные на траве. Но у большинства семей не было ни времени, ни лишней еды для таких развлечений. Что же касается травы…

Война оставила на земле лишь руины. Километр за километром в окне за призрачным отражением Феликса тянулись сожжённые сады и покрытые кратерами воронки поля. Шрамам было уже много месяцев, но даже вступившая в свои права весна не могла их сровнять.

Но были места, которых война не коснулась. Там, где дорога стала скорее намёком. Где деревья росли так плотно, что Феликс невольно вспомнил о тайге Московии. Где горы величественно вздымались к небу: скалы, скалы, заснеженные вершины.

Двигатель их Фольксвагена ревел, преодолевая крутые склоны. Развилки стали реже, а дороги дольше. Феликс уже начал сомневаться, а не ведёт ли их Яэль на край света. К нему они точно приближались: голубизна неба опустилась так близко, что казалось, её можно потрогать рукой. Феликс опустил окно. Разве воздух должен так сладко пахнуть? Разве в груди его может быть такая лёгкость?

Самое безопасное место Европы расположилось на вершине холма. Ферма Влада. Феликс подался вперёд, чтобы лучше разглядеть её через лобовое стекло. Амбар, дом – простые деревянные здания. Первым человеком, которого он увидел, была… мама! Живая. Она не сидела в комнате, а ухаживала за садом. Сидела на коленях среди ровных рядов рассады. Волосы мамы были перевязаны простым платком, в руках – лопатка. Когда она опустила взгляд на дорогу и заметила проблеск лица Феликса, прижавшегося к окну Фольксвагена, то кинулась им навстречу.

Следующим появился папа. Он стоял в дверях амбара с ведром полным молока. Оно упало, содержимое расплескалось по земле, когда отец понял, кого так бурно встречает его жена.

Машина ещё не остановилась, но это не помешало Феликсу распахнуть дверь и кубарем вывалиться на дорожку, падая на руки, снова вскакивая и бросаясь к родителям. Встреча была полна слёз и объятий. От папы пахло соломой; мама была вся в земле. Они обняли Феликса с такой небывалой силой, прижимая его к груди до боли в висках. Адель не отставала, присоединившись к сплетению рук. Она не пыталась вырваться из объятий, пока волосы не пропитались рыданиями матери.

– Мы думали, вы мертвы! – выдавила Адель сквозь слёзы. Она зажмурилась, словно пытаясь загнать влагу обратно. – Мы были во Франкфурте, ждали, ждали! Почему вы не вернулись домой?

– Мы пытались, – пояснил отец. – Несколько раз. Но Влад убедил нас, что безопасней будет подождать, пока Сопротивление не выследит вас двоих.

Это правда? Феликсу нужно было удостовериться. Насколько ему известно, они тоже могут быть доппельгангерами.

– Мам, какого цвета была блузка, которую ты разрезала, чтобы сшить Адель куклу? В то рождество, когда отец вернулся с фронта?

– Это было так давно. – Мать этот вопрос застал врасплох. Она несколько раз моргнула, прежде чем ответить: – Она… она была синей? Да?

Да.

Затем Феликс повернулся к отцу: «Что Мартин получил на то рождество?»

Имя брата приоткрыло завесу на их лицах – мрачную и серую. Ту, что показала – это его семья, и Феликс, ещё до того, как услышал ответ отца, знал: Вольфы снова вместе. Вместе, как и прежде.

– Карманные часы, – ответил папа. – Он неделю не выпускал их из рук. Даже мыться пытался с ними. Они ещё у тебя?

Феликс достал часы из кармана рабочего комбинезона. Они лежали, блестящие и серебряные, поверх его перчатки. Мама и папа заметили ампутированные пальцы и в унисон охнули.

– Целы и невредимы. – Феликс протянул часы отцу, но они не перестали отсчитывать ритм на ладони.

Ты же помнишь, что натворил? Помнишь? Помнишь?

Он оглянулся на Яэль, стоящую на гравийной дорожке. Здесь было прохладней. Феликс вновь опустил рукава комбинезона до нормальной длины, но Яэль сняла перчатки и куртку. Руки её вновь были обнажены и скрещены на груди. В горном свете волки её были видны лучше. Только сейчас Феликс заметил, что их стало больше – нет, волк добавился лишь один.

Механик никогда не спрашивал Яэль, для чего были татуировки, но, увидев льва, он понял. По крайней мере, частично.

На крыльце появился третий обитатель фермы. Влад. Это должен быть он. Даже с чашкой чая в руках мужчина казался опасным: одно большое скопление ран и отсутствующих частей тела. Заметив Яэль, он приветственно поднял чашку.

Девушка направилась к дому.

– Яэль, – Феликс отбежал от семьи – лишь три шага и мучительная остановка.

Яэль тоже замерла.

Сожаление не вернёт мёртвых к жизни. Сожаление не починит сломанное. Но только его Феликс мог предложить: «Мне жаль».

Его извинение казалось таким жалким. Пернатое пятнышко летящего ястреба на фоне огромного полотна неба, ведомое потоками ветра. Не поднимаясь, не опускаясь, оно просто парило неподвижно, зависнув между ними.

Руки Яэль расслабились. Губы разомкнулись, и с них сорвался долгий вздох, пока воздух в лёгких не закончился. У неё не осталось слов, по крайней мере, для Феликса. Яэль лишь кивнула, так слабо, что стоило моргнуть, и он пропустил бы это движение.

Что-то в груди Феликса вернулось на место.

Яэль продолжила идти к дому. Влад пригласил её внутрь, захлопнул дверь. Феликс стоял на твёрдой земле, не отрывая взгляда от грубо обтёсанного дерева фермы.

– Феликс! – позвала Адель. – Что ты там делаешь?

Он обернулся, Вольфы никуда не делись. Папа потирал небольшую плешь на макушке. Мама, в одной руке сжимая лопатку, другой обнимала дочь.

Феликс присоединился к ним.

Глава 58

Кухня Влада осталась такой же, какой Яэль её помнила: стол, покрытый кольчужным узором следов от кружек, полки, заставленные бутылками водки, чайник, поблескивающий на плите. Два года прошло, а её учитель ни капли не изменился, собранный всё из тех же шрамов и хмурых взглядов. Яэль не показывала имена, не надела знакомое ему лицо, но Влад узнал её сразу.

– Пора уже было явиться, – проворчал старый агент на русском. – Эти двое доставали меня вопросами, когда можно будет вернуться домой, с тех пор как здесь появились. Сама знаешь, я не люблю нытиков.

– Они не могли быть настолько ужасны. – Яэль присела, сложив руки на потрёпанную столешницу.

Влад перешёл в другую часть кухни.

– Сначала были. Несколько раз даже пытались сбежать, пока я не убедил их, что лучше подождать. Но стали немного терпимей, когда я заставил их помогать по дому.

– Я приехала, как только смогла. – Капелька лжи, много правды.

Всё время войны Яэль была занята в штабе. Вместе с Мириам, Каспером, Бригиттой и дюжиной новобранцев пыталась восполнить утрату Хенрики. (Никто не мог её заменить, но они старались). Месяцы после капитуляции Борманна пролетели, как в тумане, – пепел войны оседал, поднималась пыль восстановления республики. Только последние несколько недель у неё нашлось время вспомнить о Вольфах.

Время должно лечить, но шрамы на сердце Яэль были непостоянны, расходясь в самые неожиданные моменты, снова превращаясь в кровоточащие раны. Были дни, когда она не была уверена, что сможет посмотреть Феликсу в глаза и выбрать жизнь. Даже сегодня, когда Яэль стояла у открытой двери автомастерской и наблюдала, как механик копается в двигателе, сердце её вновь раскололось, превращаясь в месиво из ран и потерь.

Убить или помиловать?

Простой вопрос на бумаге. Совсем иной – в жизни.

Мириам рассказала ей правду о том, что случилось в комнате с картой. Сперва Яэль ей не поверила, не смогла принять, что из всех людей именно Феликс так поступил. Это не было похоже на парня, которого она знала – упорного и сильного, неизменно великодушного. Того самого, который починил её мотоцикл и перевязывал раны, который пообещал, что будет на её стороне, несмотря ни на что.

Нет. Не её мотоцикл. Не её раны. Не на её стороне.

Не на её, никогда…

Яэль знала, что эта неминуемая пропасть между ними причинит боль. Но даже не представляла, какой разрушительной окажется эта расщелина: предательство Феликса, его сделка со штандартенфюрером Башем, провал и последствия. Каждая подробность оборачивала Яэль ещё одним слоем гнева, дымом боли, новой, но такой старой, добавляющейся к остальной её скорби. Хенрику до сих пор ещё не похоронили. А тело Луки… сама мысль об этом была непереносима.

Жизнь или смерть?

Яэль ещё не сделала этот выбор, входя в автомастерскую Вольфов. Никакого хладнокровия. Никаких границ, удерживающих её. Даже Феликс знал это, самым повседневным тоном задавая вопрос: «Ты пришла убить меня?»

Когда он это спросил, Яэль смотрела на пол. На тёмное пятно, которое могло бы быть кровью, но явно имело более механическое происхождение. Сердце разрывалось в груди. Оживало и затихало, разбивалось и срасталось вновь, напоминая, как же сильно, невозможно сильно она устала от смерти. От всего, что она несла с собой. От её лишений.

Да, Феликс заслуживал смерти. Но Яэль заслужила оставить ему жизнь.

Она слышала смех Вольфов – призрачный и искренний – сквозь щели в двери. И вновь сердце Яэль срослось и разбилось. Влад налил ей чашку чая и подтолкнул по столу. В его собственной порции не было привычной водки.

Жалость. Сегодня Яэль могла её принять.

Она обхватила руками тёплый фарфор, позволяя жару пробраться в кончики пальцев. Влад опустился на стул напротив, один здоровый глаз смотрит пристально, видит всё.

– Держишься?

Яэль знала, он не обязан спрашивать. Знала, она не обязана отвечать.

– С трудом.

– Лучше, чем никак, – пробурчал Влад, делая большой глоток из своей чашки. – Чудо, что ты здесь после всех трюков, которые заставил исполнить Райнигер. Он ещё не придумал тебе новую работёнку?

– На свободе остались ещё десять членов Маскировочного отряда, – сообщила она старому учителю. – Райнигер считает, что большинство из них вышло на «крысиные тропы»[18].

Хотя корабли, отходящие от берегов Европы, прочёсывали на наличие беглых национал-социалистов, поймать всех было невозможно. Пути эвакуации – «крысиные тропы» – кишели эсэсовцами. Униформа сброшена, монстры пытаются пройти как люди. Большинство, по их сведениям, направлялись в Южную Африку, надеялись, что бескрайние горы и джунгли смогут их укрыть.

Не смогли.

– Уверена, что только десять? – спросил Влад.

Яэль была уверена. Теперь у них на руках были не только все документы по «Проекту Доппельгангер», но и квалифицированный свидетель. Попытка побега доктора Энгеля Гайера оказалась не такой успешной, как у некоторых его коллег. Его схватили на пути к побережью. На нём нашлось несколько флаконов с сывороткой «Перерождения», хотя лицо самого Гайера было неизменным: острый взгляд, щель между зубами. Он признал, что побоялся испробовать смесь на себе. Пять процентов – слишком большой риск для Ангела Смерти.

Десять членов Маскировочного отряда. Мириам и Яэль. Вот и все оставшиеся в живых меняющие кожу. Оставшуюся смесь спрятали, сохранив как доказательство для суда над доктором Энгелем Гайером.

– Райнигер хочет, чтобы мы с Каспером выследили меняющих кожу и сделали им… более заметные отметки.

Давным-давно знак Х отметил Яэль как выжившую. А двойная руна «Зиг» укажет, что меняющие кожу – преступники. Черная молния на каждой щеке. Невозможно скрыть, какое бы лицо они ни надели, оказавшись в зале суда.

– Десять меняющих кожу. Это надолго.

– У нас есть их досье. Гиммлер тщательно за ними следил. Ему тоже не хотелось, чтобы они ускользнули. Он записал все их семейные связи, значимые места в их прошлом. Если меняющие кожу появятся где-то поблизости, мы их найдём. – Яэль подула на чай и сделала глоток.

Чашка Влада была пуста. Он не стал вновь её наполнять.

– Ещё не устала?

Обе руки Яэль лежали на столе. Шесть волков и лев. Да, она по-прежнему встречалась с ними каждый божий день. Да, она всё ещё повторяла их имена в темноте ночи.

– Нет, я помню.

Откуда она, через что прошла.

– Мёртвые всегда будут с нами. – Глаз Влада дёрнулся, когда он откинулся на спинку стула. – Но я имел в виду не время на раздумья, Яэль. Я имел в виду время на перерыв. Ты всю жизнь пряталась и боролась, ты заслужила небольшой отдых.

– Я отдыхаю, – заверила его Яэль. – Я больше не шпионка. У меня теперь есть свой дом.

Дом наполовину принадлежал Мириам, это было место, где названная сестра останавливалась, когда не моталась из Германии в Москву и обратно, пытаясь сбалансировать политические качели. Они выкрасили стены в голубой цвет и изо всех сил старались держать коллекцию растений в горшках политыми. Нет, цветущими.

Каждый день Яэль всё больше и больше узнавала о себе. Не просто о прошлом, а о корнях: об истории, текущей в её крови. Мириам больше помнила о жизни вне лагеря, чем Яэль – в конце концов, у неё было в запасе восемь лет. Она передала Яэль всё, что могла: молитвы, истории из Торы, иврите как неотъемлемой их части.

Покой пришёл к Яэль в форме Шаббата. Каждый пятничный вечер, неважно сколько трудностей или горя принесла неделя, Мириам и Яэль зажигали свечи и произносили молитвы над бокалом с вином. Мириам не помнила, как печь плетёную халу, как не знали этого и ни в одной пекарне Нового Берлина, так что приходилось обходиться простым хлебом.

Национал-социалисты старались стереть с земли все следы иудаизма. Многое было сожжено – синагоги, свитки Торы, людские души, – уничтожено в масштабах, слишком больших для понимания. (Сколько, сколько?) Но не всё превратилось в пепел. Были выжившие – мужчины, женщины и дети, которым удалось сбежать от Нового порядка в Новосибирск и окружающую его глушь. Многие из них пожелали остаться там. Где была крыша над головой и работа в достатке, где ещё стояли синагоги и можно было не опасаться получить от соседей нож в спину. Но для кого-то, однако, призыв старых стран, получивших новую жизнь, был слишком силён.

Женщина по имени Шошана была одной из первых евреев, вернувшихся в Новый Берлин. Её пальцы помнили, как замешивать тесто для халы, как заплетать его в буханку. Теперь она каждую неделю пекла халу для Мириам и Яэль и для пяти, десяти, пятнадцати других приехавших в страну. Среди них оказался раввин Розенталь, у которого имелся свиток Торы, еврейская каллиграфия которого была дороже золота.

Евреи были напряжённой коммуной – постоянно нервно оглядывающейся, несмотря на защиту, обещанную правительством Райнигера. (Да, мир изменился, но он ещё был далёк от идеала. Поэтому Яэль предпочитала держать П-38 при себе). Но корни их уходили глубоко в прошлое, связывая всех памятью целого народа. С каждым новым прибывшим они собирали больше кусочков прошлого, строили новое будущее.

– Со мной есть и живые, – сказала Яэль пятому волку. – Чем ты собираешься заняться, когда Вольфы уедут?

– Полоть огород. Не давать коровам помереть, – заметив её выражение лица, Влад рассмеялся. Смех его был таким же рычащим, как и слова. – Боюсь, у Райнигера есть для меня новое задание.

Он не уточнил, а Яэль не давила, хотя и умирала от любопытства. У Влада было много талантов. Куда именно направит его Эрвин Райнигер? Решать вопрос с Москвой? Или проблемы с Великой восточноазиатской сферой процветания, где население охватило беспокойство, угрожая правлению императора Хирохито?

– Мы будем выживать. – Влад наполнил обе чашки. Вновь без капли водки, что не помешало ему поднять чашку и чокнуться ей с Яэль. – Кто знает, возможно, даже процветать.

Глава 59

Лагерь был пуст. После победы Райнигера это место – как и многие другие, очень, очень много других – было захвачено, опустошено. Больше не стояло эсэсовцев на воротах. Не было ружей на их плечах. Овчарки не дышали в спины. Сторожевые башни пустовали. Сорняки проросли среди камней на железнодорожных путях – тех самых, что так много лет назад нашёптывали имя Яэль. (Яа-эль, Яа-эль, Яа-эль).

Сейчас они молчали, присоединившись к тишине, плотно окутавшей весь лагерь. Она парила над бездымными трубами, прогуливалась по пустым баракам, сочилась из каждого кирпича, каждой доски, проникала в души слышащих.

Их было немного, но больше, чем Яэль могла надеяться – тех, кто пришёл выказать уважение погибшим. Путь до лагеря преодолела большая часть Новоберлинской коммуны, принеся с собой свечи и спички, камни и молитвы. Но были и другие, женщины и мужчины, которых Яэль не знала. Некоторые говорили по-русски. Одна пара приехала с маленьким ребёнком. Среди прибывших был молодой человек, настолько похожий на Аарона-Клауса, что Яэль несколько секунд не отрывала от него взгляд, пока не признала: нет, она не видит духов, просто приехала их навестить. Некоторые из собравшихся уже зажигали свечи йорцайт, огоньки дрожали в ладонях, пока люди зажигали спички и подносили к фитилям.

У Яэль свеча и спички лежали в кармане. Она не хотела зажигать её в одиночестве, она и не должна была. Мириам была где-то рядом. Они вместе приехали сюда из Нового Берлина, преодолели последний участок дороги, мимо сосен, растущих по её сторонам. Как и прежде, Яэль хотелось скрыться в лесу, но когда они подъехали к воротам, у которых уже начали собираться раввин Розенталь и остальные, Мириам похлопала её по плечу и сказала: «Будь здесь. Я скоро вернусь».

Так что Яэль стояла, погружаясь в тишину. По лесу гулял ветер, принося с собой шёпотки сосновых игл и насыщенный аромат хвои, которого не было в её детстве. Сосны пережили дым.

Когда Мириам вернулась, на лице её было странное выражение: мрачное, но полное надежды. Под её ногтями и на костяшках пальцев виднелись следы земли. Мириам протянула к Яэль руку, раскрыла ладонь.

Мягкая кожа, линия жизни, грубо обтёсанное дерево.

Яэль не могла выдавить ни слова, забирая матрёшку из рук подруги. Ей не хватило слёз, когда, раскрыв самую большую куклу, она нашла внутри другую, и другую, и другую. Четыре лица, все разные, все здесь. Кроме нескольких приставших комков земли, матрёшки выглядели первозданными. Вырванными прямо из воспоминаний: подарок морщинистых рук бабушки, Яэль, прижимающая во сне к груди целое семейство матрёшек, обещание Мириам сохранить их.

Однажды они снова все будут вместе, – когда-то сказала она Яэль.

Ни Яэль, ни сама Мириам не верили, что этот день настанет. Что двенадцать лет спустя они будут стоять перед открытыми воротами, собираясь зажечь свечи в память о мёртвых.

Яэль достала из кармана самую маленькую матрёшку и спрятала её внутрь остальных. Щёлк, щёлк, щёлк – в сохранности. Стоящий менее чем в десяти шагах от них раввин Розенталь прочистил горло, поприветствовал собравшихся и сделал их общий траур более организованным. Люди зажгли свечи, и хотя у всех было достаточно места, их группа собралась плотнее, чем когда-либо, сплотилась, встав плечом к плечу. Рука Мириам нашла ладонь Яэль и сжала её. Яэль в ответ тоже стиснула пальцы, не собираясь их отпускать. В другой руке она крепко держала матрёшек.

Когда пришло время кадиш, ветер всё так же шумел в сосновом лесу. Он подхватил голоса раввина и остальных, подарил их словам крылья. Молитва возносилась всё выше, выше, дальше.

Яэль закрыла глаза и прислушалась.

Здесь был народ. Семья. Вера.

Её народ. Её семья. Её вера.

Тишина была нарушена.

Имя Яэль уже было вписано в книги по истории (чернилами – навечно – рядом с именем Луки Вотана Лёве), но это не помешало ей достичь большего. По «крысиным тропам» она добралась до Южной Африки и отметила рунами «Зиг» каждого члена Маскировочного отряда, которого только смогла отыскать. Она стояла в конце Аллеи Славы и смотрела, как здание Зала Народа рассыпается пылью; ударная волна от его падения отдавалась в корнях зубов. Она помнила о мёртвых и боролась за живых, вступая на поле боя Новоберлинской политики, чтобы убедиться, что голос её народа будет услышан и никогда потеряется вновь.

Яэль ела халу. Смеялась. Плакала. Она гордо несла себя: короткие рукава, неизменное лицо. Волки и лев были с ней, всегда рядом, бежали в лучах дневного света по тёплой коже. Солнце сияло в вышине, и у Яэль не осталось ни единой лжи.

Счастливо, грустно, человечно…

Яэль Райдер жила.

Благодарности

Поверить не могу, что пишу это предложение, потому что фактически это означает, что книга окончена! Готова! Finito! Несчитанное количество раз я сидела, уставившись в вордовский документ с черновиком и сомневаясь, что вообще когда-нибудь смогу превратить его в полноценное произведение. И всё же, вот она я, дошла до конца второй книги.

Для того чтобы поведать историю, такую обширную, как эта, нужно много поддержки. (МНОГО). У меня была специализированная команда поддержки и поддерживающие специалисты. Джейкоб Гродин помог мне спланировать падение Германии за кружечкой пива. Кейт Армстронг первой читала главы, даря необходимую мне поддержку. Меган Шеперд и Энн Блэнкман порадовали замечательными черновыми отзывами. Так как я не настолько одарена языками, как Яэль, Энн (Аня) Спанн помогала с русским языком, а Нора Лейтц – с немецким. Нагао и Вомбат провели множество часов мозгового штурма, рассуждая о поломке и дальнейшей починке грузовика ГАЗ-АА. Рик Зендер из музея Чарлстонского колледжа коммуникаций честно отвечал на все электронные письма. Мэтт Хантер консультировал меня по медицинским вопросам. Удивительные люди с ютьюб канала C amp;Rsenal позволяли загружать им головы разнообразным оружием, военными тактиками и альтернативными сценариями войны. В особенности я обязана Лизе Йоскович и Иуде Бейлин за культурные идеи.

Издание книги – тяжёлая работа, и мне повезло, что у меня есть первоклассная команда. Трейси Адамс – агент-исключительность – искренне верила в меня и истории, которые я хочу поведать. Ещё она нашла для меня замечательное издательство Little, Brown Books for Young Readers. Моя вера в редакторские способности Альвины Линг теперь стала непоколебимой. (Ты действительно супергероиня!) Никки Гарсия, Хэлли Паттерсон, Кристин Далэйни, Эндрю Смит, Меган Тингли, Виктория Стейплтон, Даниэль Яо, Эмили Полстер, команда NOVL – спасибо за всё, что вы делаете, чтобы мои книги попали в руки читателей. «Орион» продолжают свой выдающийся труд, публикуя мои книги за океаном. Фелисити Джонсон переняла знамя редактуры в середине серии и фантастически справилась со своей задачей. Нина Дуглас – тысяча спасибо тебе за чай с блоггерами, за платформу 9 ¾ и просто за то, что ты такая замечательная.

У этой серии нашлось так много заядлых поклонников. Лэйни Тейлор, Джексон Пирс, Эми Кауфман, Виктория Шваб, Меган Шеперд, Виктория Авеярд, Мари Лю – спасибо за ваши громкие крики о приключениях Яэль. Я не перестаю поражаться силе читательской любви. Это одно из лучших чувств, о котором только может просить автор, честно.

Дэвид, спасибо тебе, ты снова и снова повторял, что я смогу написать эту книгу, и так сильно переживал, когда читал 49 главу в «Ред Лобстер». Пап, я знаю, что ты не собирался одалживать мне свои книги о Второй мировой войне на два с половиной года, но спасибо за них. Мама, спасибо, что всегда была моим самым верным и преданным фанатом. Адам, теперь и ты есть в «благодарностях». (А если честно, спасибо, что читал «Волк за Волка» вместо того, чтобы смотреть спорт по телевизору. Для меня это многое значит). Если бы я стала перечислять всех членов семьи и друзей, которые помогли мне не сойти с ума во время написания «Кровь за кровь», эта книга стала бы намного, намного толще. Но всё когда-нибудь должно кончаться, а потому я закончу эту благодарность так же, как и все остальные.

Благодарю тебя, Боже, за милость и благодать. Soli Deo Gloria.

Примечания

1

Totenkopf (Адамова голова) – эмблема танковой дивизии СС «Мёртвая голова».

2

Olimpia Robust – печатная машинка из серии «Олимпия», производившаяся для СС.

3

Здравствуйте (яп.)

4

«Моя борьба» (Mein Kampf) – автобиографическая книга Адольфа Гитлера.

5

Люфтваффе – название германских военно-воздушных сил в составах рейхсвера, вермахта и бундесвера.

6

Дзори – вид национальной японской обуви, плоские сандалии без каблука, с утолщением к пятке.

7

Фокке-Вульф Fw 200 «Кондор» – немецкий дальний многоцелевой самолёт-моноплан периода Второй мировой.

8

Политическая песня, которая являлась официальным гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии.

9

Йорцайт – годовщина смерти (по еврейскому календарю).

10

Молотов (1940–1957 гг) – ныне город Пермь, административный центр Пермского края.

11

Ваффен-СС – «войска отрядов защиты» или «резервные войска СС». В ходе войны находились под личным командованием рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

12

Надёжный дом (развед. жаргон) – место, где содержатся перебежчики из другой страны и другие лица, которым необходимо избежать внешних контактов.

13

Наименование комплекса подземных помещений в Берлине, размещённых под рейхсканцелярией.

14

Шутце (шютце) – солдат-стрелок, воинское звание СС.

15

Истина (лат.)

16

Volk (нем.) – народ.

17

Volkswagen Typ 82 (Kübelwagen) – германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения.

18

«Крысиные тропы» – термин для обозначения системы маршрутов бегства нацистов и фашистов из Европы в конце Второй мировой войны.

Content

Райан Гродин
Кровь за кровь

Прелюдия Три портрета накануне рождества

Часть I Исход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия Три портрета

Часть II Дикая земля

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Интерлюдия Три портрета

Часть III Земля праха

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Часть IV Земля обещаний

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Благодарности

Примечания