Михайловский Александр Борисович

Маркова Юлия Викторовна

Освободительный поход

Часть 21-я. Осеннее затишье

23 августа 1942 года, Ранее утро. Таллин, внешний рейд.

Линкор «Октябрьская Революция», в девичестве «Гангут».

Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Трибуц стоял на мостике линкора «Октябрьская революция» и смотрел на север. Там, в пятидесяти милях отсюда, на другом берегу Финского залива, лежал город Хельсинки, ныне столица независимой Финской Республики, а в прошлом база русского императорского флота Гельсингфорс. После того как Финляндия вступила в войну против СССР и финская армия захватила Советскую Карелию, а также приняла участие в людоедской блокаде Ленинграда, а особенно после того, как в эту войну вступили потомки с их знанием дальнейших событий, будущего у независимой буржуазной Финляндии не было. Ошибка, сделанная Лениным в восемнадцатом году, подлежала исправлению, и заняться этим предстояло корпусу морской пехоты особого назначения под командованием Василия Чуйкова.

Отозванный из Китая, где он последние два года работал военным советником, сорокадвухлетний генерал-лейтенант получил назначение на должность командующего корпусом морской пехоты особого назначения (по аналогии с механизированными корпусами ОСНАЗ), состоявшим из четырех механизированных и двух штурмовых бригад морской пехоты, одной гаубичной, одной противотанковой и одной зенитной артиллерийских бригад. Как и остальные соединения ОСНАЗ, Корпус морской пехоты предназначался для осуществления стратегических десантных операций и подчинялся напрямую Ставке, а следовательно, лично товарищу Сталину. В настоящий момент Первая штурмовая бригада этого корпуса на полуострове Харьюмаа закончила погрузку на водолеты, и они уже выходили в море.

Адмирал поежился. На этих стремительных суденышках, не признающих ни земли, ни грязи, ни морских мин, ни подводных камней, служили отчаянные парни, которые плевали на опасность; они верили только в свои силы, технику, ну и еще в товарища Сталина. Ведь он, адмирал Трибуц, не поверил – и поставил на перспективном проекте жирный крест. А нарком Берия что-то услышал, разнюхал и выкопал этого Левкова, представив проект товарищу Сталину на блюдечке с голубой каемочкой. Теперь он – гениальный управленец, почти провидец, а Трибуц – отсталый ретроград, нанесший ущерб обороноспособности СССР. У Хозяина хорошая память, и если командующий Балтийским флотом проколется еще на чем-то, эту историю тоже подошьют в уголовное дело. Так уж устроена жизнь, что отвечать приходится за все.

Возможно, так случилось потому, что в качестве торпедных катеров эти изделия и в самом деле были бесперспективны. Флоту же никто до войны не ставил задачу высадки стратегических морских десантов. А если и ставил, то только так, как сорок лет назад японцы высаживались в бухте Бицзыво… На такой способ высадки десантов была рассчитана и противодесантная оборона большинства европейских (и не только) стран. А вот то, что сейчас собирались проделать морские пехотинцы Чуйкова, было из разряда новаторства, можно даже сказать, лихачества.

Адмирал поднял к глазам бинокль. В сером свете наступающего утра стали отчетливо видны многочисленные движущиеся белые черточки: то груженые катера на воздушной подушке, отрываясь от эстонского берега, уходили на север. Операция «Вега» началась.

* * *

Примерно тридцать минут спустя. Хельсинки.

В это ранее воскресное утро, несмотря на то, что Красная армия и Балтийский флот находились всего в девяноста километрах к югу, столица буржуазной финской республики мирно спала, надежно укрытая береговыми батареями крепости Суоменлинна (бывший Свеаборг), минными полями и своей репутацией неприступной твердыни. Но все в жизни относительно, и год на дворе стоял не тридцать девятый и не сорок первый. Появившиеся в воздухе над Хельсинки пикировщики Пе-2 и Ту-2 первого бомбардировочного авиакорпуса ОСНАЗ генерал-майора Полбина для хельсинских обывателей оказались неприятным сюрпризом.

Но, собственно, обывателям от этого визита как раз не было ни холодно ни жарко, потому что две бомбардировочные дивизии, летчики которых были обучены работать с глубокого пикирования, имели целью не сам город, а крепость Суоменлинна и разбросанные вокруг береговые батареи. Почти одновременно с пикировщиками к Хельсинки подошли несколько полков штурмовиков Ил-2. Действуя на бреющем полете, они приступили к подавлению зенитных батарей в самой крепости и черте города. При этом несколько десятков бипланов «Бристоль-Бульдог», поставленные англичанами еще во время той Зимней войны, были тут же связаны боем истребителями сопровождения. Поэтому помешать советским бомбардировщикам и штурмовикам финны не могли, и те по своим целям работали как на учениях.

Завалив свою «тушку» в глубокое пике, генерал Полбин поймал в перекрестье бомбового прицела форт еще дореволюционной постройки и откинул предохранительную скобу с гашетки сброса бомбы. Бомба была бетонобойной и весила ровно тонну, с коэффициентом наполнения взрывчаткой пятьдесят процентов. Она имела три независимых взрывателя, выставленных на большую задержку. Дело в том, что форт, который атаковал пикирующий бомбардировщик Полбина, и «до без царя», и в революцию, и при финских националистах служил складом для хранения запасов минного пироксилина и снаряженных якорных мин.

Бумкнуть должно было неслабо; силу взрыва, в лучших традициях ядерного века, следовало бы измерять в килотоннах. И хорошо, если бы в этот момент поблизости от крепости в частности и Хельсинки вообще в воздухе не было ни одного советского самолета (которые должны успеть улететь), а в море – ни одного катера на воздушной подушке, потому что их время наступит позже. Для гарантии этот форт такими специальными бомбами обрабатывала вся ведущая девятка «тушек» с расчетом на то, что хотя бы одна из них сработает там, где надо и так, как следует.

Остальные бомбардировщики были нацелены каждый на свою цель: береговые батареи, финские подводные лодки и канонерки, стоящие у причала, а также базирующиеся в крепости немецкие торпедные катера. Работали бомбами крупных калибров, действуя с одного захода, иного не предусматривал темпоритм операции. По плану вторая волна пикировщиков и штурмовиков появится в воздухе как раз в тот момент, когда в город ворвется советский десант, чтобы работать по заявкам морской пехоты, бомбоштурмовыми ударами расчищая ей путь в сердце вражеской столицы.

Но это после; а пока советские бомбардировщики, поприветствовав гостеприимных хозяев воем сирен, обрушили свой бомбовый груз на инфраструктуру береговой обороны Хельсинки, что-то там повредив, что-то частично разрушив, а что-то разнеся в мелкие дребезги прямыми попаданиями. После этого они собрались в журавлиный клин и отправились на свои аэродромы, которые были рядом, в соседней Эстонии. Там их уже ждали техники-вооруженцы и терриконы приготовленных бомб.

Вслед за пикировщиками засобирались домой и штурмовики, которые только что объясняли финским зенитчикам, как это нехорошо – мешать людям делать свое дело. Едва небо над Хельсинки очистилось и финны вздохнули с облегчением (так как потери не были слишком большими), как земля дрогнула и над островом Кустаанмиекка (Инженерный) встал столб черного дыма вперемешку с огнем и летящими во все стороны каменными блоками. Большую часть из уцелевшего во время налета финского гарнизона крепости контузило или убило, базировавшаяся в крепости немецкая катерная флотилия, и так понесшая немалые потери при налете, была уничтожена, а техника, орудия и прочее оборудование, базирующееся на ближних островах, вышли из строя. И в придачу ко всему почти во всем Хельсинки вылетели стекла, а черепичные крыши в припортовых районах изрядно пострадали из-за падающих с неба камней.

А на горизонте, на серой глади моря, уже показалось множество идущих на полном ходу белых точек. Это к деморализованному и полуразрушенному Хельсинки шли катера на воздушной подушке, неся советский морской десант.

* * *

23 августа 1942 года, 08:05. Хельсинки, морской порт и окрестности.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Ревущие авиационными моторами десятки советских СВП приближались к берегу, стремительные, словно гоночные автомобили. Из-под резиновой юбки выхлестывало белую пену. Тугой ветер бил в лицо, раздирая раскрытый в яростном крике рот; он выжимал из незащищенных глаз слезы, не давая смотреть вперед. Поэтому экипаж СВП, пулеметчики на вертлюжных установках, а также командиры десанта использовали имеющиеся среди прочего оснащения авиационные очки-консервы, а рядовые бойцы просто прикрывали лица рукавами бушлатов.

Но, несмотря на это маленькое неудобство, недовольства никто не испытывал. Опытные бойцы понимали, что из-за огромной скорости – порядка семидесяти узлов – финские береговые батареи не сумеют в них даже прицелиться, а не то чтобы попасть. К тому же СВП, быстро снующие между плацдармом и местом погрузки десанта, способны обеспечить быструю доставку подкреплений для первой волны, а также подвезти боеприпасы (которых в бою много никогда не бывает), эвакуировать в тыл раненых и взятых в плен особо важных персон.

Впереди, чуть вправо по курсу, в небо поднимался огромный черный гриб. В бинокль было видно, как кипит вода от падающих сверху камней. Полковник Маргелов усмехнулся. Ровно полгода назад он, тогда еще на летающей винтокрылой технике потомков, участвовал в своей первой десантной операции, характеризующейся такой же невероятной наглостью и стремительностью. Та операция принесла ему легкое осколочное ранение в плечо, звание гвардии полковника и Звезду Героя Советского Союза, а его морской лыжный батальон был развернут в штурмовую бригаду морской пехоты особого назначения и включен в корпус генерал-лейтенанта Чуйкова.

Полковник Маргелов даже собирался подать рапорт о переводе в механизированную пехоту мехкорпусов ОСНАЗ – уж очень ему хотелось научиться стремительно врываться в боевые порядки врага и захватывать особо важные объекты в глубине его обороны. Но судьба и товарищ Сталин решили по-своему, и Василий Маргелов о другом варианте своей службы ни капли не сожалел. Он сможет доказать, что десантный ОСНАЗ ничуть не хуже механизированного и тоже может проводить наступательные операции.

Эта операция готовилась больше четырех месяцев, с середины апреля; отрабатывалось как десантирование с СВП на вражеский берег, так и рывок вглубь территории противника, результатом которого должен стать захват ключевых объектов на побережье. На полигонах во время отработки учебных задач бойцами и их командирами оттачивались каждое движение и каждый жест. Но все же настоящий десант – это совсем другое. Правда, бойцы в бригаде все обстрелянные, с опытом обороны Ленинграда и прорыва Блокады, сражавшиеся с врагом и выжившие в первые, самые тяжелые полгода войны. Выстояв в тех ожесточенных схватках, теперь они шли в бой, чтобы нанести финнам внезапный удар в самое сердце и поставить жирную точку в войне с буржуазной Финляндией, исправив тем самым ошибку, допущенную четверть века назад.

Пока шла учеба, осваивалась новейшая техника, создавалась тактика и даже философия глубокого десантирования, где-то далеко на юге гремели, возможно, решающие сражения этой войны, и самые нетерпеливые бойцы и командиры писали рапорта с просьбой отправить их на фронт. Но командование отвечало: «Ваш фронт здесь» и приказывало как следует заниматься боевой учебой. Их ждали бои и победы – не меньшие, чем у их собратьев из механизированного ОСНАЗа.

Оставив по правому борту огромный дымный гриб, поднявшийся над полуразрушенной и приведенной к молчанию крепостью Суоменлинна, груженные десантом СВП, маневрируя между небольшими островами, сбросив скорость, подошли к городской набережной на всем ее протяжении между грузовым и товарным портом.

Далее СВП разделились. Часть из них тут же, прямо в районе набережной, приступила к высадке десанта и выгрузке средств его усиления, а остальные (примерно половина всех малых катеров) прямо по городским улицам, расталкивая дугами-кенгурятниками немногочисленные автомобили, продолжили двигаться вглубь города, чтобы захватить ключевые позиции.

Финские водители, ошарашенные этим зрелищем, от греха подальше прижимались к обочинам, спасаясь от опоясанных резиновыми юбками воющих чудовищ, забитых вооруженными до зубов бойцами в чужой военной форме, с размалеванными боевым гримом лицами.

К такому способу ведения боевых действий береговая оборона финской столицы готова не была. Основной расчет командование делало на густое минирование фарватеров, подводные противодесантные препятствия и береговые батареи крепости (оставшиеся еще с царских времен), которые были призваны воспрепятствовать подходу к берегу кораблей с десантом противника.

Но советская сторона действовала дерзко, решительно, с применением новейших приемов ведения боевых действий. Береговая оборона Хельсинки оказалась против них бессильна… Благодаря внезапности немногочисленный гарнизон финской столицы удалось захватить врасплох. К тому же большая его часть – та, которая дислоцировалась в крепости Суоменлинна (ныне полностью разрушенной) – теперь могла жаловаться на свою несчастную судьбу только самому Святому Петру.

Силы штурмовой бригады полковника Маргелова разделились напополам. Четыре батальона вместе со средствами усиления высаживались на набережных, а еще столько же выдвигались для захвата центра города, железнодорожного вокзала и перешейка между озером Теолёнлахти и Финским заливом, гарантирующего устойчивую оборону. Двести быстроходных СВП одномоментно перебросили в центр вражеской столицы четыре с половиной тысячи советских морских пехотинцев, вооруженных штурмовыми пистолетами-пулеметами, первыми автоматами АК-42, едиными пулеметами (клонами ПК), 82-мм минометами, ручными гранатометами и огнеметами. В качестве средств усиления бригада имела восемнадцать орудий ЗиС-3, столько же 120-мм минометов, шесть зенитных самоходок и шесть 122-мм самоходных орудий.

Этих сил хватало для того, чтобы захватить особо важный стратегический объект в оперативном тылу противника и удерживать его до подхода подкреплений, или с шумом и грохотом совершить рейд по вражеским тылам. При этом для буксировки пушек ЗИС-3 и 120-мм минометов предполагалось использовать транспортные средства вроде грузовиков или упряжек лошадей, взятые в качестве трофеев у вражеской армии или реквизированных у местного населения.

Личный состав штурмовой бригады полковника Маргелова по большей части комплектовался бойцами и командирами, которые либо сами обороняли блокадный Ленинград, либо имели там близких родственников. Мотивации драться с теми, кто держал их родной город в блокаде, у этих парней было достаточно. Их боевой дух был очень высок, а подготовка, вооружение и личная экипировка были лучшими из всех возможных. По счастью для самих же финнов, сопротивление гарнизона оказалось слабым, а местное население, напуганное внезапностью вторжения и силой удара, впало в ступор и в отношении советских морских пехотинцев вело себя почти лояльно.

Что же касается официальных финских властей, то до определенного момента они никак себя не проявляли, поскольку большая часть депутатов парламента и членов правительства, включая президента Рюти, оказалась на территории, захваченной советскими морскими пехотинцами, и теперь перешла на нелегальное положение.

* * *

27 августа 1942 года, Вечер. Финляндия.

За прошедшие четыре дня положение воюющей Финляндии ухудшилось до катастрофического состояния. Морской десант, свалившийся словно снег на голову, и захват Хельсинки утром двадцать третьего августа не оставил стране и армии ни единого шанса на спасение. Совсем недавно, всего месяц-два назад, Советы сумели разгромить и уничтожить двухмиллионную немецкую группу армий «Юг» и выбить из войны Румынию с Болгарией, переведя боевые действия на территорию противника. Правда, когда пал Хельсинки, у финского руководства еще оставалась возможность с минимальными потерями вывести страну из войны. Надо было просто сдаться на милость победителя и не затягивать бессмысленное сопротивление, спасая тем самым жизни солдат и мирного населения. Но после падения столицы, гибели или пленения большей части законодательной и исполнительной власти, Финская Республика, как курица с отрубленной головой, потеряла возможность совершать какие-либо осмысленные действия.

Единственным из высшего финского руководства, кто не погиб и не попал в плен, был главнокомандующий финской армии фельдмаршал барон Карл Густав Маннергейм, находившийся в то утро не в Хельсинки, в своем особняке на Каллиолин-нантие, а в загородном имении Геркнес Горд в нескольких километрах от столицы. Как высшее должностное лицо Финляндии, избежавшее гибели или пленения, этот человек принял на себя еще и обязанности главы государства.

Стремительность и внезапность Гельсингфорской десантной операции, а также отсутствие выживших свидетелей тех событий не позволило маршалу Маннергейму получить достоверные сведения о том, как произошел захват столицы Финляндии. Приходилось пользоваться слухами и вымыслами. У маршала уже сложилось мнение о боеспособности русской армии, составленное им по опыту «зимней войны», и потому он пребывал в уверенности, что русский десант при высадке понес огромные потери от действий финской береговой обороны, а также и в уличных боях с гарнизоном Хельсинки. Маннергейм принялся лихорадочно снимать войска с советско-финского фронта и перебрасывать их на запад по железной дороге, чтобы одним решительным ударом восстановить статус-кво.

Но к моменту, когда этот приказ начал исполняться (то есть вечером двадцать третьего числа) на плацдарме в районе Хельсинки находился уже весь корпус морской пехоты генерал-лейтенанта Чуйкова вместе со средствами усиления, а территория, занятая советскими войсками, расширилась до девяти километров в глубину и шестнадцати по фронту. Выполнив свою задачу, СВП последний раз заправились под пробку и своим ходом убыли в Кронштадт, где их ждала очередная работа по освобождению Советской Карелии – если, конечно, Финляндия не капитулирует раньше.

Одновременно тральщики Балтфлота заканчивали расчистку фарватеров. С утра двадцать четвертого августа на плацдарм мобилизованными транспортными судами (в том числе и теми, что удалось захватить у причалов в самом Хельсинки) начнут прибывать части 44-й армии под командованием генерал-лейтенанта Ивана Ефимовича Петрова. Генерал Петров был известен по командованию Отдельной Приморской армией, оборонявшей Севастополь против превосходящих сил врага. Таким образом, в течение трех дней с момента начала переброски армии в придачу к корпусу морской пехоты ожидалось прибытие еще пяти полнокровных стрелковых дивизий РККА и части усиления армейского подчинения.

Утром двадцать четвертого августа ситуация для финнов существенно ухудшилась – снятые с фронта и выведенные из резерва финские войска подверглись массивным бомбовым ударам прямо на станциях погрузки и во время движения. Удары авиацией с массовым применением напалма, кассетных и объемно-детонирующих бомб последовали по Выборгу (Виипури), Каменногорску (Антреа), Иматре, Сортавале и Суоярви. Кроме того, в течение дня авиаудары наносились и по узловым станциям в глубине финской обороны на полпути между Хельсинки и Карелией: Коувола и Лахти. Так, на станцию Коувола с бомбардировщика Пе-8 упала советская реплика объемно-детонирующей авиабомбы ОДАБ-5000, взрыв которой на несколько суток вывел станцию из строя, чем поставил под вопрос возможность переброски на запад по железной дороге снимаемых с фронта контингентов.

Воздушные налеты на железнодорожные станции и переброска стрелковых дивизий на Гельсингфорский плацдарм продолжилась и двадцать пятого августа. А двадцать шестого, на рассвете, загремела советская тяжелая артиллерия на Карельском перешейке. Это не было обычное наступление с массовыми самоубийственными атаками пехоты через пристрелянное пулеметами пространство. Местоположение финских дотов, окопов пехотного заполнения и командных бункеров было известно с точностью до сантиметра – спасибо разведывательной аппаратуре из будущего – и огонь по этим объектам вели исключительно крупнокалиберные орудия и системы особой мощности, использовавшие самые современные боеприпасы.

В то время как 122-мм и 152-мм гаубицы и пушки-гаубицы, а также минометы М-160 разрушали окопы и подавляли вражескую пехоту, гаубицы особой мощности Б-4 и минометы М-240 превращали в щебенку доты и бункеры. Применялись также установки БМ-31, но уже со снарядами в классическом сочетании термобарических, зажигательных и фугасных боевых частей, тем более что делали их тут же, в Ленинграде. Термобарические и зажигательные снаряды выпускались по врагу и минометы М-240. Как только очередной узел обороны подавлялся, в атаку шли саперно-штурмовые батальоны, вручную «устранявшие недоделки».

Задача атакующих частей была такова – не только прорвать фронт белофиннов и принудить их к безоговорочной капитуляции, но и испытать в полевых условиях предложенные потомками новые виды артиллерийских вооружений и боеприпасов. Именно поэтому в артиллерийские и минометные полки особой мощности, участвовавшие в операции, командировали офицеров ГАУ, задачей которых были учет и контроль по расходу боеприпасов, необходимых для подавления разных типов целей, а также оценка вызванных применением этих боеприпасов разрушений оборонительных сооружений и поражений, полученных неприятельским личным составом.

Уже к вечеру 26 августа оборона IV-го армейского корпуса финской армии была прорвана на участке шириной в пять-семь километров, и в прорыв пошли стрелковые дивизии 21-й армии.

Рано утром 27-го августа началась Выборгская десантная операция. Старт ее ознаменовал массированный авиационный налет по укреплениям противника на островах Выборгского залива. Все это происходило с применением напалмовых и термобарических бомб и огня главных калибров линкоров и крейсеров Балтийского флота по финским береговым батареям в Бьеркском архипелаге. Пока на подступах к Выборгу рвались бомбы и грохотали морские орудия, под прикрытием всего этого концерта более сотни советских судов на воздушной подушке, один раз уже поучаствовавших в Гельсингфорском десанте, совершив глубокий обход обороняющихся финских войск, высадили стратегический морской десант в городе Виипури (Выборг). Таким образом, оказалась перерезана железная дорога, по которой снабжались войска на Карельском перешейке, и захвачены находившиеся на станции Выборга запасы финской карельской армии.

Если бы это была локальная операция, то десант был бы обречен на гибель или эвакуацию, но не все оказалось так просто. Десант и наступающие войска Карельского фронта друг от друга отделяли около девяноста километров и частично восстановленная линия Маннергейма (которой, помимо линии фронта, финны начали заниматься с прошлой осени, когда стало ясно, что блицкриг провалился и не исключено, что Красная Армия вернется). Чем дальше развивались события, тем финнам становилось яснее, что такой вариант не просто вероятен, а неизбежен; потому строительство оборонительных сооружений шло в авральном темпе.

Но, несмотря на это, у финнов на фортификационную возню было не два с половиной года, как в нашей истории, а примерно десять месяцев. Поэтому линии обороны Ваммелсу-Тайпеле и Виипури-Купарсааре-Тайпеле были только спроектированы, размечены на местности, но к их фактическому сооружению финские саперы еще не приступали; а линия Салма (последний оборонительный рубеж уже на территории самой Финляндии) и вовсе оказалась лишь карандашной линией на карте.

С учетом потери столицы прорыв линии фронта, осложненный десантом в Выборг и общим соотношением сил (двести тысяч советских солдат против семидесяти тысяч финских) поставил армию страны Суоми в безнадежное положение. В вооружении соотношение сил также было не в пользу финнов: семь тысяч орудий и минометов против восьмисот, шестьсот танков и штурмовых орудий против ста и почти тысяча самолетов против двухсот. Фронт на направлении главного удара 21-й армии рухнул. Одновременно с десантом в Выборге советская группировка в Хельсинки начала наступление на север, в направлении станции Лахти, чтобы перерезать последнюю коммуникацию, обеспечивающую транспортную связность Финляндии. К вечеру 27 августа Маннергейму со всей ясностью отрылось, что финская армия потерпела окончательное поражение.

* * *

28 августа 1942 года, Утро. Финляндия, Хельсинки.

Маршал Финляндии Карл Густав Маннергейм.

Для Финляндии война завершилась полным разгромом. Операция, начавшаяся пять дней назад с высадки десанта прямо в столице Финляндии, подошла к логическому завершению. Сражаться финны больше не могли, но и просить о перемирии ценой политических уступок было невозможно, поскольку весь штат финского МИДа оказался на территории, занятой советскими войсками, и был интернирован. Сделать это оказалось необходимо, и как можно скорее, так как финские солдаты и офицеры продолжали гибнуть каждый день, пока шли бои на фронте. Их и так уже слишком много полегло во время «Зимней войны» 1939-40 годов и в 1941-42 годах, во время так называемой «Войны-продолжения». Наиболее существенные потери финская армия понесла в последние несколько месяцев[1].

Своей цели советские войска добились, к утру двадцать восьмого августа остатки финской армии были на грани безоговорочной капитуляции и самодемобилизации. О том, как это бывает, маршал Маннергейм прекрасно знал по 1917 году. Еще несколько дней – и он сможет начать переговоры как частное лицо. А может, и вообще с ним никто не захочет разговаривать, потому что русские продолжают наступать, а помощи финнам ждать неоткуда. Немцы помочь не в состоянии, Британия и Франция уже не игроки на политическом поле, а США не будут заступаться за Финляндию, находящуюся в составе враждебного им блока. Да к тому же у янки и своих проблем пруд пруди.

Переговоры о перемирии, или хотя бы о почетной капитуляции, вести все равно надо, хотя, честно сказать, вести их просто некому. Нет такого человека в распоряжении Маннергейма, и не предвидится. Похоже, ему придется вспомнить, что и он когда-то служил в русской армии и общался с сослуживцами на великом и могучем русском языке.

Но к кому идти? К генерал-лейтенанту Говорову на Карельском перешейке добираться далеко и неудобно. С учетом бомбовых ударов по коммуникациям прибыть в штаб Карельского фронта удастся лишь тогда, когда останется только сдать оружие и под конвоем отправиться в Москву. Да и невместно сие было, ведь Говоров по старой службе – прапорщик военного времени, а он, Маннергейм, целый генерал-лейтенант. Правда, те русские, что сейчас находятся в Хельсинки, ничуть не лучше – по старой службе командующий 44-й армией генерал-лейтенант Петров тоже пребывал в чине прапорщика, как и Говоров, а командир Корпуса морской пехоты Особого назначения генерал-лейтенант Чуйков в семнадцатом и вовсе был флотским юнгой, то есть имел статус даже ниже нижнего чина[2].

Но у генералов Чуйкова и Петрова перед генералом Говоровым было одно – нет, два – неоспоримых преимущества. Во-первых, они находились значительно ближе, чем Говоров, чей штаб совсем недавно перебрался в поселок Кивеннапа (современное Первомайское), до которого маршалу пришлось бы добираться двести шестьдесят километров по разбитым проселочным дорогам, в то время как до центра Хельсинки ехать не более сорока километров. Во-вторых, генерал-лейтенант Чуйков командовал Корпусом Особого назначения, и род войск тут был не важен, поскольку Маннергейм знал, что все корпуса Особого назначения находятся в непосредственном подчинении Ставки Верховного Главнокомандования, а следовательно, лично у Сталина. И докладывать обо всем Чуйков тоже должен на самый верх, советскому вождю.

Решено – он едет в Хельсинки. Трусом Маннергейм никогда не был, тем более что глупо бояться смерти в семьдесят пять лет, когда каждый день может оказаться последним, так сказать, по естественным причинам. Оторвется тромб и все – передавай привет Святому Петру.

Вызвав к себе своего немолодого шофера, Маннергейм долго объяснял ему маршрут, которым они поедут, чтобы не нарваться на шальную пулю, выпущенную каким-нибудь слишком нервным солдатиком. Потом на машину водрузили белый флаг, адъютант сел на переднее сиденье, Маннергейм с достоинством опустился на заднее, и они, непрерывно сигналя, поехали по дороге в сторону Хельсинки.

К позициям советских войск у расположенного на берегу Финского залива поселка Свартбякк по приморской дороге со стороны поселка Порво медленно подъехал роскошный генеральский «Хорьх» под белым флагом. Этот самый «Хорьх» два месяца Маннергейм получил от Гитлера в подарок на свое семидесятипятилетие. Эх, знал бы фюрер Германской нации, к кому его верный сателлит поехал на подаренной им ВИП-машине…

Передовой дозор советской морской пехоты из состава штурмовой бригады полковника Маргелова, мягко выражаясь, слегка прибалдел, когда увидел, что их сторону катит германская генеральская машинка, а внутри нее кто-то донельзя важный, за которого, если поймать его живьем, дадут даже не медаль, а орден и поездку домой на десять дней. И поэтому – слава товарищу Сталину! – у мичмана (старшины) Ивана Маштракова хватило терпения не швырнуть под колесо «Хорьха» противотанковую гранату, а тихо и спокойно появиться в своем маскхалате из придорожного кустарника, постучать концом автоматного ствола в боковое стекло подъехавшего «Хорьха» и вежливо сказать с рязанским акцентом: «Хенде хох, фрицы».

Услышав это распоряжение и увидев за стеклом широкую среднерусскую морду, размалеванную зелеными и черными полосами, водитель «Хорьха» чуть было не обгадился прямо под себя, а адъютант вскинул вверх руки и забормотал молитвы. Но маршал Маннергейм приоткрыл заднюю правую дверцу машины и негромко сказал на русском языке:

– Солдат, подойди, пожалуйста, ко мне!

Мичман переключил свое внимание на нового персонажа и, направив на него автомат, спросил:

– А ты кто такой будешь, дядя, чтобы мне здесь указывать? Вылезай из машины и задирай вверх руки. Кончилось двое время, фашистская твоя морда!

– Я, – ответил Маннергейм, медленно и с достоинством выполняя распоряжение, – маршал Финляндии и исполняющий обязанности президента Карл Густав Маннергейм, и я требую, чтобы меня доставили к самому старшему вашему командиру, генералу Чуйкову[3]…

Час спустя к объединенному штабу Корпуса морской пехоты Особого назначения и 44-й армии, расположенному в бывшем Морском собрании Гельсингфорса, подъехал тот самый «Хорьх» Маннергейма в сопровождении двух советских бронетранспортеров. Машины остановились; спрыгнувшие с брони парни в камуфляже подождали, пока из шикарной, блистающей черным лаком и никелем машины выберется маршал Финляндии. Затем его повели его туда, где находились оба советских генерала, командовавших Хельсинской группировкой, и еще один человек, пришедший в этот мир из будущего. А вот для Маннергейма, которого в этот момент вели вверх по лестнице мрачные мускулистые головорезы, возглавляемые политруком бригады, это был своего рода путь на Голгофу.

Высокая дверь из мореного дуба распахнулась, и в кабинете барон увидел двух военных в полевом камуфляже с тремя генерал-лейтенантскими звездами в петлицах. Тут же, в кабинете, находился еще один офицер в чине полковника, сразу посмотревший на Маннергейма таким взглядом, что тому стало не по себе. На мгновение маршалу показалось, что на него холодно и оценивающе смотрит сама История. Это был полковник Гордеев, главный сталинский инструктор-диверсант, лично принимавший участие в спасении английского короля Георга; он же пришелец из будущего и майор СПН ГРУ РФ. В настоящий момент полковник состоял при генерале Чуйкове в должности инструктора по стратегическим десантным операциям. Так сказать, последний вывозной полет в реальных боевых условиях.

В ответ на просьбу Маннергейма о заключении перемирия Чуйков удивленно хмыкнул и посмотрел на генерала Петрова и полковника Гордеева, словно спрашивая совета.

– Никакого перемирия, Василий Иванович, – негромко произнес полковник Гордеев на безмолвный вопрос Чуйкова, – только безоговорочная капитуляция. Преступный националистический режим подлежит ликвидации, а его руководители должны понести заслуженное наказание за свои преступления – как в период Гражданской войны, так и в период нападения на СССР в сорок первом году. Не стоит забывать и о блокаде Ленинграда, в которой активно участвовали финские войска. Только безоговорочная капитуляция сможет смягчить вину военных преступников и сохранить им жизнь.

Маннергейм понял, что это катастрофа и что этот человек, безжалостный, как древнеримская богиня Немезида, только что произнес смертный приговор ему и всему финскому руководству. Но он находился не в том положении, чтобы торговаться.

– Хорошо, пусть будет так, как вы сказали, – нервно сглотнув, ответил он Чуйкову. – Я готов подписать безоговорочную капитуляцию. Но я прошу вас – пощадите финских женщин и детей, они-то ни в чем не виноваты.

– Мы с женщинами и детьми не воюем, – ответил полковник Гордеев с оттенком насмешливого презрения, – в отличие от вас, сразу же устроивших на оккупированной территории Карелии концентрационные лагеря для нефинского населения. Впрочем, с этим еще будет разбираться специальный трибунал, и все виновные получат по заслугам…

* * *

31 августа 1942 года. 12:45. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.

Начальник Генерального Штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.

Василевский вошел в рабочий кабинет Сталина, и по его бодрому настроению Верховный сразу понял, что сегодня вечером, в последний день календарного лета, в Москве грянет очередной праздничный салют.

– Товарищ Сталин, война с белофиннами закончена, – произнес Василевский, расстилая на столе вождя карту, на которой жирными красными крестами были отмечены капитулировавшие в последние двое суток по приказу Маннергейма финские войсковые группировки. – Обстановка на финском театре военных действий следующая. К настоящему моменту сложили оружие даже те финские войска в Восточной Карелии, которых не затронуло советское наступление на Карельском перешейке и десантная операция в Хельсинки. Наши войска без боя освободили всю оккупированную советскую территорию, включая Петрозаводск. Капитулировали и остатки финского флота в Турку, после чего вся северная часть Балтики оказалась под контролем нашего Балтийского флота.

Про себя Сталин отметил, что пора исправить давнюю ошибку и отозвать акт о предоставлении независимости Финляндии, принятый Лениным в семнадцатом году на волне революционного оптимизма. Ильич считал тогда, что в Финляндии тоже победит социалистическая революция. Но вместо дружественной советской Финляндии прямо под боком у колыбели мировой революции Ленин и Троцкий получили враждебное буржуазное государство. Он, Сталин, тогда был против такого раздаривания территорий бывшей Российской империи, но кто же его тогда слушал.

Или можно поступить еще проще, как уже не раз делалось. Провести выборы под контролем советских войск, в которых, как виновники развязывания войны, не будет участвовать ни одна из тех партий, которые правили бал при буржуазной финской республике. После этих выборов новое правительство Финляндии, несомненно, окажется коммунистическим.

И тогда это новое коммунистическое правительство попросится в состав РСФСР в качестве Финской автономной советской республики. Тут надо все как следует взвесить и решить, как выгодней поступить. Но это уже работа политиков и дипломатов, а не военных. И обсуждать сейчас с Василевским политические итоги кампании просто не имеет смысла.

Вождь подумал, что в ближайшее время надо собрать на Ближней Даче Молотова, Берию, Мехлиса и еще некоторых персон, чтобы обсудить с ними все возможные варианты. Льва Захаровича, кстати, можно назначить на должность советского наместника в Хельсинки – пусть отделяет мух от котлет, а правых от виноватых.

Единственной частью Финляндии, которая не признала акт о капитуляции, была финская провинция Лапландия непосредственно примыкающая к побережью Северного Ледовитого океана, и занятая 20-й германской горной армией под командованием генерала Эдуарда Дитля. Она состояла из 18-го, 19-го и 36-го горных корпусов. Немногочисленные финские гарнизоны были разоружены немецкими солдатами, и на территории Северной Финляндии установился оккупационный режим. Ввиду сложного рельефа местности и малого количества дорог вести боевые действия там представлялось крайне затруднительным. Ведь недаром сопредельную с этой территорией советско-финскую государственную границу противник на протяжении всей войны так и не пересек.

Но эти немногочисленные дороги – точнее, одна дорога, проходящая из района Петсамо-Киркенесс к побережью Ботнического залива, и далее, в Швецию – представляли крайний интерес для германской группировки на Мурманском направлении. Ведь после того, как советский Северный флот, усиленный кораблями эскадры Особого назначения, нанес поражение германскому Арктическому флоту и установил режим блокады побережья Северной Норвегии, эта грунтовая дорога, выходящая к шведской границе, осталась единственным путем снабжения для армии Дитля. Захват советскими войсками южной Лапландии означал, что единственной линией снабжения армии Дитля станет узкая грунтовая дорога протяженностью около двух тысяч километров, ибо Нарвик был блокирован с моря так же плотно, как и Киркинесс, чему весьма способствовали остатки британского флота, выведенные адмиралом Тови из Скапа-флоу в Рейкьявик и Мурманск.

– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, постучав по карте мундштуком незажженной трубки, – с Дитлем надо кончать, и как можно скорее. Но нам мало того, что немцы не смогут вывезти из Петсамо ни грамма никелевого концентрата. В этом концентрате остро нуждается наша военная промышленность, и потому никелевые рудники как можно скорее должны перейти под наш контроль. Но вы должны помнить, что сделать это необходимо при минимальных потерях – ведь основная битва за Европу у Красной армии еще впереди.

– Минимальные потери наших войск, – Василевский вопросительно посмотрел на Верховного, – это единственное условие проведения такого рода операции? Сразу скажу, что придется идти неклассическим путем, потому что классическая Петсамо-Киркенесская операция – это лобовой штурм хорошо укрепленных вражеских позиций на горных хребтах и десанты на хорошо защищенное побережье. К тому же противник получит возможность отойти в район Тромсё и окопаться там, получая снабжение через шведскую территорию. В той истории это было тридцать тысяч наших убитых против шести с половиной тысяч немецких. За последние полгода мы привыкли воевать с прямо противоположным соотношением потерь. И не хотелось бы нарушать эту традицию. Конечно, напалм, управляемые и термобарические боеприпасы несколько уменьшат наши потери и увеличат вражеские, но мы почти исчерпали заготовленный запас такого вооружения, и на его пополнение нам потребуется не менее двух-трех месяцев.

– Товарищ Василевский, – спросил Сталин, – чего такого особенно неклассического вы собираетесь нам предложить, что подходите к этому вопросу с такими преамбулами? Неужели вы хотите, чтобы для уничтожения врага, засевшего в неприступных укреплениях, мы применили спецбоеприпасы[4] с кораблей эскадры Особого назначения?

– Совсем нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – мне бы и в голову не пришло употреблять такую гадость, как ядерное оружие, рядом с границами Советского Союза. Моя идея заключается в другом. Поскольку все линии снабжения арктических немецких группировок проходят через территорию Швеции, которая откровенно наживается на этой войне, то мы могли бы предъявить шведскому правительству семидесятидвухчасовой ультиматум о прекращении такой практики, а потом, по его истечении, объявить Шведскому королевству войну с одновременной высадкой аэромобильного десанта прямо в шведской столице. Шведская армия на данный момент составляет около трехсот тысяч солдат и офицеров, хорошо моторизована и снабжена артиллерией, имея на вооружении автомобили и пушки собственного производства. При этом, за исключением так называемых «добровольцев», принимавших и принимающих участие в войне против СССР, шведские солдаты и офицеры не имеют опыта ведения полномасштабных сражений.

– Товарищ Василевский, – удивленно спросил Сталин, – едва закончив одну войну с Финляндией, вы предлагаете нам напасть на не менее сильную в военном отношению державу? Именно напасть – ведь только так называется предъявление ультиматума с последующим военным вторжением на территорию государства. И это нападение вы называете военным решением с наименьшими потерями?

– Как я уже сказал, – ответил Василевский, – шведская армия вооружена оружием собственного производства, и при этом ее военная промышленность работает на полную мощность. Помимо поставок железной руды и предоставления своей территории для перемещения немецких войск, Швеция продает Германии широкую номенклатуру самого современного вооружения: гаубиц, скорострельных зенитных автоматов и приборов управления стрельбой. Кроме того, ее военные корабли регулярно атакуют наши подводные лодки в Балтийском море, так как они являются помехой в торговых операциях Швеции и Германии. В то же время захват Швеции будет означать крах всего арктического фланга германского фронта и полное прекращение шведских поставок в Третий Рейх, что впоследствии значительно снизит наши потери на других направлениях. После капитуляции Финляндии у нас высвободились значительные силы Ленинградского и Карельского фронтов, 44-й отдельной армии и Особого корпуса морской пехоты Чуйкова, которые после отдыха и пополнения можно будет использовать в новой наступательной операции с решительными результатами.

– Хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – ваши аргументы нам понятны, мы их как следует обдумаем и постараемся принять по этому вопросу оптимальное решение. Хотя есть мнение, что двуличная политика шведского правительства, прикрывающегося фиговым листком нейтралитета, а на самом деле помогающего Германии, требует решения. Ни одно зло в этом мире не должно остаться безнаказанным, и немецкие танки, сделанные из шведской руды, тоже.

* * *

5 сентября 1942 года. 12:05. Галапагосские острова, остров Бальтра.

Временная якорная стоянка Японского Объединенного Императорского Флота.

Главнокомандующий объединенным флотом адмирал Исороку Ямамото.

Адмирал Ямамото был доволен – Галапагосский архипелаг, вместе с недостроенным американским аэродромом противолодочной авиации захватил передовой отряд разведывательных сил в составе 8-й дивизии тяжелых крейсеров, обеспечивших огневую поддержку и 4-й эскадры эсминцев, доставивших десант. Для того, чтобы ввести неприятеля в заблуждение, ушедший далеко вперед передовой отряд обогнул Галапагосские острова по широкой дуге, чтобы на рассвете 3 сентября 1942 года подойти к архипелагу с восточного направления. Кроме всего прочего, в целях дезинформации командовавший передовым отрядом контр-адмирал Сэдзи Нисимура (флаг на легком крейсере «Нака») приказал поднять над кораблями отряда американские флаги и завесить выписанные иероглифами японские названия полотнищами под цвет окраски корпуса с написанными на них именами американских кораблей. Операция прошла без сучка и задоринки – ведь охраняла строительство всего одна рота морской пехоты США, а все рабочие на строительстве, за исключением нескольких инженеров, были панамцами, эквадорцами, перуанцами, чилийцами и боливийцами.

Крейсер «Тикума», на борту которого красовалась надпись «Индианаполис», подошел к берегу и скинул полотна, прикрывающие истинное название корабля, вслед за тем спустил американский флаг, подняв взамен японский, и первыми же выстрелами восьмидюймовок главного калибра вдребезги разбил домик радиостанции. После этого эсминцы 4-й эскадры приступили к высадке на остров десанта, состоящего из ветеранов японской морской пехоты. Американские джи-ай оказали ожесточенное, но недолгое сопротивление, ведь под дулами восьмидюймовых орудий двух японских крейсеров на гладком и лишенном растительности острове ловить им было нечего.

Трофеями японцев стали две недостроенные бетонные взлетно-посадочных полосы: одна, почти двухкилометровой длины, предназначенная для сухопутных бомбардировщиков, и вторая, у самого берега, длиной около километра, куда должны были садиться самолеты-амфибии. Длины первой полосы вполне хватало для японских бомбардировщиков берегового базирования G3M «Нелл» и истребителей A6M «Зеро». Трофеями японского флота стали готовая к работа башня управления полетами, запасы авиационного топлива, несколько «Каталин», стоящих у причалов в небольшой бухточке рядом со строящейся для них полосой, и бараки из гофрированного железа, где жили строители аэродрома и солдаты охраны.

Поскольку нападение было внезапным, а радисты в это раннее утро отсутствовали на рабочих местах, американское командование на континенте все еще пребывало в блаженном неведении, считая причиной прекращения связи банальную поломку радиостанции.

Утром следующего дня на недостроенный аэродром с Гавайских островов перелетели два бомбардировочных сентая (полка) береговой авиации флота, провисевшие в воздухе над просторами Тихого океана двадцать шесть часов. Для увеличения дальности в бомболюках у бомбардировщиков G3M «Нелл» этих сентаев вместо бомбы или торпеды были подвешены сбрасываемые дополнительные топливные баки емкостью восемьсот литров. А чуть позже на прибрежный аэродром прилетел один истребительный сентай с легкого авианосца «Сёхо» (что находился на подходе), перестроенного из быстроходного танкера «Цуругизаки»; его летчики были обучены только взлетать с палубы, а садиться им предписывалось уже на сухопутный аэродром. Эта авиационная группировка предназначалась для дальней авиационной поддержки Панамской операции и нанесения бомбовых ударов с целью замедлить восстановление Панамского канала после гибели первого особого десантного корпуса.

А к вечеру того же дня на якорные стоянки у Галапагосских островов встал весь Японский Объединенный флот, завершивший двухнедельный переход через половину Тихого океана. Рядом с могучими линкорами и авианосцами бросали якоря вспомогательные крейсера и мобилизованные гражданские пароходы, битком набитые солдатами особого десантного корпуса и всем необходимым для того, чтобы они сумели разрушить Панамский канал и еще долго сражаться на его руинах с американскими солдатами. Чем джунгли Панамы хуже джунглей Гуадалканала? Ведь в нашей истории бойня на этом маленьком островке продолжалась почти полгода и обернулась тяжелыми потерями для обеих сторон.

Адмирал Ямамото дал флоту трое суток на отдых экипажей; за это же время нужно было проверить машины и механизмы на кораблях, принять с транспортов снабжения, которые останутся здесь на Галапагосах – запасы топлива, пресной воды и продовольствия. Ну а потом еще один, последний, трехсуточный переход – и на рассвете десятого сентября перед Японским Объединенным флотом покажется Панамский канал… Битва за этот важный стратегический объект решит судьбу Империи и окончательно унизит и без того не раз битых янки.

Предстоящее сражение сулило многократно превзойти битву за Гуадалканал другой истории – тут следовало брать в расчет и общее ожесточение, и важность обладания объектом для обеих сторон. Японская империя могла рассчитывать только на те силы, которые ей удалось доставить в Панамские джунгли, а еще на местных панамцев, которые любили «эль гринго» ничуть не больше, чем «эль диаболо». Поскольку среди строителей американской авиабазы имелись, среди прочих, и панамцы, разведка флота немедленно взяла этих людей в оборот. Поддержка местного населения могла существенно продлить сопротивление десантного корпуса и обеспечить переход его остатков к затяжной партизанской войне.

Никаких других подкреплений у десантного корпуса не предвиделось – чтобы доставившие десант корабли смогли дойти до метрополии, загрузиться подкреплениями и вернуться обратно, пройдет не менее двух с половиной месяцев. В то время как американские быстроходные транспортные суда (так называемые «банановозы», ранее принадлежавшие «Юнайтед Фрут Компани») будут делать один полный рейс из Майами в Панаму и обратно всего за неделю.

Стоя на берегу острова Бальтра и глядя на свой Объединенный флот, адмирал Ямамото прекрасно понимал, что война, начатая его страной десять месяцев назад, не может закончиться победой. Ведь экономические потенциалы противников несопоставимы, и никакие мужество, стойкость и стремление к самопожертвованию японских солдат, матросов и офицеров не смогут компенсировать численного превосходства противника, а также возможности его промышленности производить в огромных количествах оружие и снаряжение. Все, что ему, Ямамото, по силам – как можно дольше удерживать янки на дальних рубежах в надежде на то, что в итоге Японии удастся заключить более-менее приемлемый мир.

Пока, как ему казалось, все было тщательно продумано. Ударное авианосное соединение, обеспечив захват зоны канала, передаст свои самолеты обреченным на гибель армейским летчикам, которые пассажирами прибыли на транспортах вместе с пехотой. А сама элита морской авиации, вместе со своими авианосцами и прочими силами флота, вернется в воды Метрополии, чтобы там получить с заводов новенькие палубные самолеты самых последних модификаций, способные на равных драться с «Уйлдкэтами» и «Хеллкэтами». Точно также будут эвакуированы из Панамы элитные подразделения морской пехоты, на плечи которых возлагался молниеносный захват канала и уничтожение его инфраструктуры. Сделав свое дело, они уйдут, предоставив возможность героически погибнуть во славу императора особому десантному корпусу, командовать которым по личному распоряжению императора Хирохито был назначен подавший в отставку с поста премьер-министра Империи генерал Хидеки Тодзио, которого сменил на посту бывший начальник Генерального штаба Императорского флота барон Кантаро Судзуки.

– Мне будет жаль, – сказал император Хирохито генералу Тодзио, – если англосаксы повесят вас как военного преступника, потому что благодаря вам страна Ниппон в этой войне осталась без надежных союзников, а те, кого вы и подобные вам выбрали для нас в лучшие друзья, гибнут нынче под ударами безжалостного и могущественного врага, проводящего одну наступательную операцию за другой. Я не приму от вас никаких других извинений, кроме героической смерти в бою с врагами Империи. Идите и покройте себя неувядаемой славой, как и положено самураю! Смею надеяться, что вы не опозорите свой род, и сто лет спустя янки будут с ужасом вспоминать вас и ваш особый десантный корпус.

По тому же принципу – «возьми, боже, что нам не гоже» – была укомплектована и большая часть командного состава десантного корпуса, а также команды двух обреченных на смерть линкоров. Совсем немного времени осталось до того момента, когда станет ясно, удался ли замысел Ямамото затянуть войну путем захвата и разрушения Панамского канала…

* * *

8 сентября 1942 года. 10:35. Лес к западу от Москвы. Центр подготовки советского спецназа.

Майор отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея Пит Гроббелаар.

Ну вот мы и в составе русской армии. Теперь мы числимся отдельным специальным полком имени генерала Де ла Рея. О слове «specialny» в новом названии нашего полка надо сказать отдельно, чтобы те, кому предстоит читать мои записки, не путали наш полк с русскими частями «osobogo» назначения или попросту с OSNAZом. На английский и то, и другое слово переводится как «special», но у русских смысл этих слов разный.

Когда на прорыв идет OSNAZ, от грома десятков тысяч тяжелых орудий распадаются облака, а все живое на вражеских позициях сметает огненная метель так называемых «gvardeiskih minometov», которые русские называют ласковым женским именем «Katysha». Потом к ним присоединяются тысячи обтекаемых, будто отлитых из единого куска металла, тяжелых русских танков, и от их поступи земля содрогается как во время землетрясения, и эту грозную дрожь чувствует даже Гитлер в Берлине, потому что это движется его неумолимая смерть… Там, где советский вождь решает использовать OSNAZ, происходят грандиозные сражения и враг терпит сокрушительное поражение.

«SPETSNAZ» вроде нас, напротив, действует тихо, бесшумно. Незаметно приходит, выполняет свою задачу, и так же бесшумно уходит, оставляя после себя только трупы, которые никому и ничего уже не смогут рассказать. Именно русский «SPETSNAZ» выкрал прямо из-под нашего носа короля Георга, перебив целую роту отличных бурских парней. Ни до акции, ни после нее никто ничего не видел и не обращал на них никакого внимания. Именно так теперь учат действовать нас в тех случаях, когда бой при выполнении задания неизбежен и нельзя обойтись парой перерезанных глоток.

В любом случае, ясно, что госпожа Антонова сообщила свое мнение русскому вождю и его ближайшим помощникам, и столь же очевидно, что тот внял ее аргументам. Ведь несомненно, что в качестве союзников буры будут ему гораздо полезнее, чем в качестве военнопленных на черных работах при восстановлении их «narodnogo hozyaystva» или же в качестве жертвы, принесенной на алтарь русско-английской дружбы.

Хотя с англичанами, так же, как с крокодилами, дружба бывает только тогда, когда они не голодны… Но русский вождь с английским королем Георгом не дружит – он держит его у ноги, как бульдога в наморднике. Кормят и поят бульдога досыта, но гадить на ковры и задирать других обитателей дома ему не разрешается.

Когда я спросил об этом начальника центра полковника Гордеева, тот задумчиво пожевал травинку и после некоторых размышлений ответил:

– Не бери в голову, Пит… С англичанкой уже покончено – раз и навсегда. Гадить больше не будет. Да что я тебе объясняю? Ты же ведь тоже в этом участвовал, и мы на тебя за это не в обиде. С одной стороны, вы сыграли на стороне Гитлера, с другой стороны, ликвидировали американский плацдарм в Европе; и теперь, после разгрома Германии, нам будет куда проще устанавливать там свои порядки.

Выслушав ответ, я только махнул рукой. И так все понятно. Орденом за то дело нас награждать не будут, но тем не менее нам дали понять, что мы существенно помогли каким-то долговременным русским планам, которым мешала Британия короля Георга. Сказано было немного, но для умного достаточно. А полковник Гордеев знает, что говорит, ведь незадолго до нашего прибытия в учебный центр он вернулся из Хельсинки, где как личный спецпредставитель Сталина присутствовал при грандиозной десантной операции, в результате которой русские заставили капитулировать Финляндию. Как утверждают наши записные стратеги, этим ходом Сталин обозначил огромные клещи, в которых он зажмет Германию с севера, со стороны Скандинавии, и с юга, со стороны Балкан; после чего раздастся «крак!» – и державы Гитлера не станет, как совсем недавно не стало Франции, а за ней и Британской империи.

Полковник Гордеев прав: теперь Британия – что угодно, но только не империя, над которой никогда не заходит солнце. А я и мои парни можем гордиться, что нанесли ей этот смертельный удар.

Относительно же того, как и чему нас здесь учат – этот вопрос сугубо секретный. Но еще никогда в своей жизни я так не уставал. Мы выкладываемся по полной и все испытываем только два чувства, которые подавляют все остальные: ни на минуту не проходящую усталость и волчий голод (да-да, несмотря на обильное пятиразовое питание). Мы в «Стормйаарс» считали себя крутыми парнями, но то, что демонстрируют наши инструкторы, как мне кажется, лежит вообще за пределами человеческих возможностей.

Но, кроме физической и боевой подготовки, занимающей большую часть нашего времени, с нами проводят теоретические занятия и политические беседы. Теоретические занятия посвящены порядкам в различных странах Европы и их армиях, а также их форме, правилам ее ношения, обычным нарушениям уставного внешнего вида, знакам различия, воинским приветствиям и всему тому, что мы должны знать, чтобы внешне сойти за немецких солдат или кого-то из их союзников. Поскольку в России практически нет людей, способных свободно общаться на бурском (то есть староголландском), то инструкторы и преподаватели доносят до нас информацию и распоряжения на английском.

Правда, учат не только нас, но и мы кое-кого тоже. К нашему полку прикрепили большую группу из молодых парней и девушек, курсантов военного училища, где готовят переводчиков. Теперь мы ежедневно по полтора часа обучаем их разговорному бурскому языку. Полковник Гордеев говорит, что это делается на всякий случай – дескать, когда еще в Россию снова попадет такая большая группа носителей бурского языка. В свою очередь, эти курсанты и их преподаватели натаскивают меня и моих парней на то, чтобы имитировать различные немецкие говоры – от литературного хохдойч, на котором говорят в образованном обществе, до какого-нибудь горного тирольского диалекта, отличающегося от классического немецкого языка не меньше, чем бурская речь.

Благодаря этим занятиям с противоположным полом у многих парней с русскими девицами завязались романы, и я не вижу в этом ничего плохого, потому что эти девушки принадлежат белой расе, они чистоплотные и хорошо образованные. С другими наши парни связываться не стали бы. Не вижу ничего плохого в том, что некоторые из моих солдат вернутся домой вместе со своими невестами. Судя по тому, как русские могут сражаться против сильного врага, они совсем не испортят крови нашего народа.

Кстати, кроме физической и боевой подготовки, а также теоретических занятий по языкам и обычаям поведения в немецкой и других армиях, с нами проводят и политические беседы – обязательные в русской армии. Сначала я думал, что нас будут просто агитировать переходить в коммунистическую веру, но все оказалось по-иному. С нами действительно проводили беседы на разные темы: с одной стороны, просвещая относительно особенностей жизни в нынешней России, а с другой стороны, излагая их русский научный взгляд на происхождение человека и на то, почему мы, белые, в своем поведении и обычаях ведем себя совсем не так, как кафры.

Не могу сказать, что я стал ярым сторонником русской точки зрения, но кое о чем задуматься эти беседы меня заставили. Не стоит мазать всех одной краской. Ведь и среди кафров встречаются хорошие люди – такие, например, как Йонни Витбой, который работал у моего приемного отца. А среди буров тоже попадаются полные мерзавцы, как, например, Виллем Бота и Робби Лейббрандт – эти двое с потрохами запродали наш народ Гитлеру, даже не задумавшись о том, что делают его заложником в схватке больших хищников.

Я буду просто счастлив, если с Божьей помощью и благодаря мужеству наших парней смогу исправить причиненное моему народу зло и моя родина получит свободу из рук победителей, а не окажется снова ввергнутой в английское рабство. По крайней мере, нам обещали, что если где-нибудь на фронте русским еще попадутся буры, то их не пошлют в лагерь военнопленных, а направят в наш спецполк. А вот если они откажутся, то пусть не обижаются тогда – они сами будут виноваты в том, что случится с ними потом.

* * *

12 сентября 1942 года. Ранее утро. Панамский залив. Операция «Яшмовая ваза».

Главнокомандующий объединенным флотом адмирал Исороку Ямамото.

Под покровом темноты Объединенный флот Японии вошел в Панамский залив, направляясь к южному (Тихоокеанскому) входу в Панамский канал. За полчаса до рассвета в двадцати милях к востоку от островов Лас-Перлас разведывательные и линейные силы, эскортирующие транспорты с особым десантным корпусом, продолжили движение в направлении Панамского канала. А ударное авианосное соединение вице-адмирала Тюити Нагумо развернулось против ветра и приступило к подъему в воздух самолетов 1-го воздушного флота.

Семь тяжелых авианосцев «Акаги», «Кага», «Хирю», «Сорю», «Секаку», «Дзуйкаку», «Дзуньо», а также три легких авианосца (бывших быстроходных танкера) «Рюдзе», «Сёхо» и «Рюхо» несли в своих ангарах четыреста пятьдесят боевых самолетов. Крылатыми машинами управляли пилоты, прошедшие суровую довоенную подготовку и закалку огнем в небе Перл-Харбора, Яванского моря, Новой Гвинеи, Кораллового моря, Индийского океана и снова Перл-Харбора. Это была элита японской морской авиации – самые умелые, самые отважные, самые удачливые пилоты, в нашей версии реальности по причине трагической случайности[5] и разгильдяйства[6] высшего японского военно-морского командования бесцельно сгоревшие в битве у Мидуэя. Но здесь, в этом новом мире, они были живы, горя яростью и желанием выдрать перья из хвоста американского орла[7].

Воздух наполнился ревом сотен авиационных моторов, гудением пропеллеров и свистом воздушных потоков, срывающихся с крыльев взлетающих японских самолетов. Один за другим в небо поднялись высотные бомбардировщики-торпедоносцы B5N2 «тип-97» («Кейт»), пикирующие бомбардировщики D3A «тип-99» («Вэл») и истребители А6М «тип-00» («Зеро»).

Взлетев, самолеты построились в боевую формацию и взяли курс на северо-восток, чтобы по широкой дуге, обойдя вход в Панамский канал, появиться над американскими береговыми укреплениями в слепящих лучах восходящего солнца. Так они действовали в Перл-Харборе в первый и во второй раз, и это принесло им победу; таким же образом они собирались действовать и сейчас.

С Тихоокеанской стороны Панамский канал защищали форты Коббе, Амадор и Грант, имевшие на вооружении двадцать две береговые батареи с пятью шестнадцатидюймовыми пушками (две открыто, две в казематах, одна скрывающаяся) и восемью четырнадцатидюймовыми орудиями (шесть в стационарных батареях на скрывающихся станках и две железнодорожные), а также двенадцать двенадцатидюймовых мортир, шесть шестидюймовых пушек на скрывающихся станках (устаревших, списанных и находящихся в процессе демонтажа), и еще двадцать передвижных 155-мм береговых пушек и четыре стационарные 90-мм зенитки, что даже не смешно против почти полутысячи самолетов.

Вся эта артиллерийская мощь, прикрывающая вход в Панамский канал, тридцать-сорок лет назад была бы вполне адекватна против подошедшей на дистанцию прямого выстрела линейной эскадры – так же, как под Порт-Артуром адекватен был Электрический Утес, обстреливавший корабли адмирала Того. Но против палубных пикировщиков открытые сверху бетонированные артиллерийские позиции представляли абсолютно беззащитную мишень. Единственные два орудия, расположенные казематным способом, могли легко подвергнуться уничтожению с воздуха бетонобойными бомбами, ибо по такой крупной цели пилоты японских бомбардировщиков никак не могли бы промахнуться.

На территории форта Коббе располагалась единственная и крупнейшая в регионе американская авиабаза Говард, где в настоящий момент базировались по преимуществу транспортные и патрульные самолеты, а также некоторое количество истребителей. Американское командование, пеленговавшее радиопередатчики, принадлежавшие кораблям ударных авианосного и линейного соединения в другой части Тихого океана, пребывало в блаженном неведении по поводу дальнейших планов адмирала Ямамото. Американцы ожидали, что часть сил Японского флота совершит еще один отвлекающий рейд в Индийский океан, на коммуникации смертельно раненой Британской империи, и одновременно с этим Япония нанесет по Аляске основной удар авианосными и линейными соединениями. В силу этих соображений именно на этой арктической территории США (статус штата с 1959 года) проводились противодесантные мероприятия и концентрировалась значительная часть американской авиации.

За два часа до побудки и подъема флага со стороны солнца в воздухе над фортами, прикрывающими вход в Панамский канал, появились сотни японских самолетов. Со свистом вниз обрушились бомбы высотных бомбардировщиков «Кейт», дробящие бетон и разрушающие стальные конструкции – это последовал удар по орудиям в капонирах и складам боеприпасов. Запрокинулись на крыло и ринулись вниз в крутом пике «Вэлы», целью которых стали открыто стоящие орудия и железнодорожные транспортеры. Истребители «Зеро» блокировали авиабазу Говард и теперь поливали шквальным пушечно-пулеметным огнем открыто стоявшие на летном поле самолеты и позиции мелкокалиберной артиллерии. Им запрещалось атаковать лишь склады горюче-смазочных материалов, ибо все это добро должно было пригодиться самим японцам.

Повторились ситуации двух атак на Перл-Харбор. Ожидавшие нападения японцев где-то в другом месте, американские солдаты, поднятые с постели, в ужасе и растерянности бесцельно метались под огнем. Да и как толково могли вести себя американские артиллеристы, когда позиции их морских пушек, из которых пока еще не в кого было стрелять, равняли с землей исторгающие бомбы японские самолеты, делая это лихо и азартно, с каким-то адским наслаждением.

Вот вздрогнула земля и раздался ужасный грохот, по сравнению с которым взрывы бомб показались простыми хлопками. Форт Коббе, авиабазу Говард и расположенный поблизости городок Бальбоа закрыло огромное грибовидное облако дыма и цементной пыли. Это от прямого попадания бетонобойной бомбы взлетел на воздух склад снарядов одной из капонирных шестнадцатидюймовых батарей (на самом деле в каждой такой батарее было всего по одному орудию). И теперь вместо артиллерийской позиции можно было наблюдать огромный дымящийся кратер.

Но это было только начало, потому что, пока в небе свирепствовала японская палубная авиация, шестьдесят четыре эсминца, входящих в состав линейных и разведывательных сил, подошли вплотную к берегу и приступили к высадке десантных групп морской пехоты. Это был авангард армии вторжения; он сразу же захватил плацдармы на берегу неподалеку от форта Коббе, авиабазы Говард, нижние шлюзы Панамского канала со стороны Тихого океана и портовые сооружения, необходимые для разгрузки основной десантной группировки.

А ведь от морского берега до конца взлетно-посадочной полосы было меньше восьмисот метров, и японская морская пехота, наступая, поддерживалась пятидюймовыми орудиями эсминцев и шестидюймовками легких крейсеров. А вскоре к ним должны были присоединиться восьмидюймовые пушки тяжелых крейсеров, а также двенадцати– и восемнадцатидюймовые орудия японских линкоров, которым после подавления палубной авиацией береговых батарей и уничтожения авиагруппы на авиабазе Говард было уже нечего опасаться. Пройдет еще немного времени – и палубные самолеты авианосного соединения вернутся, чтобы продолжить поддержку продвигающейся вдоль канала пехоты и подавить позиции американцев на выходе канала в Атлантический океан.

* * *

15 сентября 1942 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент Генри Уоллес;

Госсекретарь Карден Халл;

Военный министр полковник запаса Генри Стимсон;

Военно-морской министр майор запаса Франклин Нокс;

Генеральный прокурор Френсис Биддл;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

– Джентльмены! – в голосе Президента звенела плохо скрываемая ярость, – в Панаме опять, уже в который раз, японцы застали наших вояк врасплох! Причем случилось это фактически на нашей территории! Опять погибли наши солдаты, потеряна территория, а самолюбию американской нации нанесен жесточайший удар. До каких пор все это будет продолжаться, я вас спрашиваю, мистер Лехи?!

– Мистер президент, – робко проблеял адмирал Лехи, – нам до конца неизвестно, что именно там произошло. Понятно лишь одно. Удар был внезапным и сокрушительным, и все, что происходило на конечном этапе, выглядело просто бойней.

– Мистер Лехи, это понятно и без ваших мудрых пояснений, – иронически заметил Рузвельт, – вы нам лучше объясните, почему японцам уже в который раз удается проводить внезапные и сокрушительные атаки, а нашим военным до сей поры не удалось поймать их за руку? Даже во время операции в Коралловом море, когда вы все уверяли меня, что мы одержим победу, все закончилось ужасающим разгромом и гибелью двух авианосцев Тихоокеанского флота США…

– Мистер президент… – На военно-морского министра было жалко смотреть. – Мы даже не предполагали, что японское командование отважится вести боевые действия на таком большом удалении от собственных баз.

Президент Рузвельт в гневе ударил ладонью по столу.

– Они отважились на это не в первый раз, черт возьми! – не сдержавшись, выкрикнул он. – И во время первого, и во время второго нападения на Перл-Харбор японский флот выходил в море с баз, расположенных на расстоянии сотен миль от Гавайских островов! Так что японским адмиралам к подобным дальним походам не привыкать. Тихий океан – это вообще-то очень большая территория! Но вы, джентльмены, лучше скажите мне вот что: как вообще могло так получиться, что японцы захватили Галапагосские острова вместе с нашим почти готовым аэродромом противолодочной авиации, а у нас никто даже не пошевелился, чтобы послать туда самолет для проверки?! ВВС кивает на флот, флот на ВВС, а приближение японской ударной группировки заметили только тогда, когда на наши береговые батареи, защищавшие Панамский канал, посыпались бомбы. Не знаете?! Вот и я не знаю! А знать такие вещи надо обязательно! Именно поэтому я пригласил на нашу встречу мистера Биддла – чтобы его парни выяснили, кто именно из наших военных еще чего-то не знает и почему американские армия и флот почти год терпят от японцев одно сокрушительное поражение за другим, одно за другим! Быть может, это кому-то выгодно – чтобы Америка чувствовала себя униженной и побежденной? Может, кто-то хочет прорваться в этот кабинет? Или кто-то из наших военных продался джапам и гуннам?! Вы думаете, почему армии дядюшки Джо, поначалу воевавшие из рук вон плохо, теперь громят нацистов, и те не могут ничего с этим поделать? Недавно мне пришлось поздравлять большевистского лидера с очередной эпической победой его войск, закончившейся разгромом финской армии и выходом Финляндии из войны. Все дело в том, что там после каждого поражения к допустившим такое генералам приходили люди из их карательных органов и задавали им разные неудобные вопросы. Вскоре все поняли, что воевать плохо – совсем не полезно для здоровья, и только после этого нацистам пришлось испытать, что это такое – терпеть разгром за разгромом. Мистер Биддл весьма компетентный человек; и вообще, джентльмены, чем мы хуже русских, которые, в конце концов, все же научились воевать по-настоящему?

– Мистер президент, неужели вы подозреваете кого-то из наших генералов в предательстве? – спросил генеральный прокурор, воспользовавшись паузой, образовавшейся из-за того, что Рузвельт после своего долгого и жаркого спича жадно пил сельтерскую воду.

– Я никого не подозреваю, мистер Биддл, – буркнул Рузвельт, – подозревать – это ваша работа. Но скажу вам вот что – если в доме вдруг завоняло серой, внезапно скисли все сливки, а свечи вдруг начали гореть ярким синим пламенем, не стоит объяснять это непознанными явлениями природы, а следует предположить, что где-то рядом бродит мистер Сатана с рогами и хвостом… И, следовательно, необходимо предпринять против него все соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах! Надеюсь, моя позиция понятно всем, находящимся в этом кабинете?

– Так точно, мистер президент, – ответил за всех вице-президент Уоллес, – вопрос только в том, что в такой ситуации требуется делать всем нам, а не только мистеру генеральному прокурору…

– Всем нам, – ответил Рузвельт, – требуется сделать все чтобы как можно скорее, с наименьшими потерями отбить назад Панамский канал, и желательно это сделать так, чтобы нанести его сооружениям наименьший ущерб…

– К сожалению, мистер президент, – ответил адмирал Лехи с нотками некоторой тоски в голосе, – выполнить эту задачу невозможно. Во-первых, у нас нет нужного количества подготовленных войск, чтобы немедленно отправить их в зону Панамского канала. Мы не знаем точную численность высадившихся японских войск. Но, если они так быстро сумели захватить все сооружения канала и подавить там нашу оборону, то значит, их было много. Мы не можем бросаться на врага сломя голову. Ведь если наш высаженный десант не справится с поставленной задачей, то солдаты и офицеры, участвовавшие в нем, подвергнутся уничтожению. Во-вторых, если наши аналитики правы, и в атаке на Панамский канал принимали участие все японские авианосцы, то это значит, что они доставили в зону канала от четырехсот до четырехсот пятидесяти боевых самолетов. Следовательно, нам понадобится не менее четырех-пяти новых больших авианосцев, чтобы хотя бы сравняться с японцами в численности самолетов, а у нас на данный момент нет ни одного. Все находившиеся в строю к началу войны корабли потоплены, и теперь требуемая авианосная группировка из пяти тяжелых авианосцев типа «Эссекс» и четырех легких авианосцев типа «Индепенденс» появится в составе нашего военно-морского флота не ранее конца мая будущего года. Должен заметить, что все эти корабли были заложены на верфях до 7 декабря 1941 года. С началом войны темпы закладки авианосцев резко увеличились, и впоследствии мы будем иметь над японцами подавляющее преимущество как в кораблях, так и в базирующихся на них самолетах. Единственное, чем мы можем воздействовать на захватившую Панамский канал японскую группировку – это находящиеся в строю тяжелые бомбардировщики Б-17 и проходящие испытания Б-29. Но таким образом мы сами разнесем вдребезги не только японцев, но и сам канал.

– Черт побери! – выругался президент Рузвельт, – уронить камень в Потомак сможет любой дурак, а вот вытащить его оттуда не смогут и тысяча мудрецов. Это надо ж додуматься – своими руками разбомбить Панамский канал! С другой стороны, если оставить японцев до мая будущего года делать в зоне канала все что заблагорассудится, то мы сможем навсегда попрощаться с Панамским каналом, ибо проще построить новый где-нибудь в Никарагуа, где тоже есть удобное место, чем восстанавливать из руин старый. Уж японцы об этом непременно позаботятся. Джентльмены, а что если мы высадим наших парней за пределом радиуса действия японской авиации и построим там сухопутные аэродромы (что будет быстрее, чем дожидаться окончания постройки авианосцев) и оттуда шаг за шагом двинемся к Панамскому каналу?

– Мистер президент, – адмирал Лехи быстро что-то прикинул в уме, – радиус действия японской палубной бомбардировочной авиации – примерно тысяча километров. На таком расстоянии от Панамского канала находятся первоклассные английские аэродромы на Ямайке, Барбадосе и Белизе, а также наши аэродромы неподалеку от Тегусигальпы в Гондурасе и Боготы в Колумбии. Думаю, что для начала следует перебросить туда армейскую авиацию, которую планировали базировать на английских аэродромах для действий в Европе, и с ее помощью подавить сопротивление авиационной группировки, переброшенной Японией в зону канала, и начать планомерную очистку его территории силами нашей пехоты. А авианосную группировку, как только она появится, вместе с боеготовыми к тому моменту линкорами послать на Тихий океан кружным путем вокруг мыса Горн и в свою очередь обрушиться на японцев, когда они не будут этого ждать. Панамский же канал, если умер, то туда ему и дорога – после войны мы досконально разберемся, восстанавливать его или строить новый.

– Ну, кажется, мы приняли вполне приемлемое решение, – сказал немного успокоившийся Рузвельт, – это предложение можно принять за основу. В любом случае мы победим этих наглых японцев и заставим их заплатить за все унижения и потери, включая и этот конфуз с Панамским каналом. А теперь вы можете идти, потому что каждый из вас знает, что ему делать, а я, как президент, должен подумать о том, что еще упущено и где противник может взять над нами верх.

* * *

19 сентября 1942 года, Полдень. Восточный фронт, группа армий «Центр», штаб группы армий в Смоленске.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

Сын лютеранского священника, женатый на полуеврейке, категорически отказавшийся вступать в НДСАП участник Первой Мировой войны, Французской кампании и вторжения в СССР летом сорок первого года, гений обороны по прозвищу «Ядовитый Гном» и командующий группой армий «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици, помаргивая белесыми ресницами, слушал доносящуюся с трех сторон артиллерийскую канонаду. Три русских ударных группировки под Островом, Могилевом и Рославлем уже третий день медленно и неумолимо вгрызались в оборону группы армий «Центр» постепенно обозначая клещи, угрожающие сомкнуться за «смоленским балконом» в район Витебск-Орша.

Хотя канонаду с северного направления, из-под Острова, нельзя было расслышать: триста километров есть триста километров, да и наступление там было явно отвлекающим. В составе наступающей группировки было много пехоты, немного артиллерии (в основном легкой, калибра семь с половиной сантиметров), и напрочь отсутствовали танки и ужасные «Сталинские Органы»[8]. Русские продвигались вперед в условиях лесисто-болотистой местности только за счет эффекта внезапности. Ведь никто не ожидал, что они начнут наступление до зимы в расчете на успех исключительно за счет подготовки войск к действиям в условиях болотистой местности и массированной авиационной поддержки (в основном авиации поля боя: истребителей, пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков).

В силу этих факторов немецкая армия сразу потеряла несколько ключевых шверпунктов, а мобильные русские кампфгруппы, обходя узлы сопротивления, глубоко проникли в немецкую оборону, блокировав гарнизон Острова. Сегодня утром генералу доставили приспособление, с помощью которого коварные русские скакали по болотам как лягушки, в то время как немецкие солдаты проваливались в топкую почву по колено или по пояс. Кошмар! Сумрачный тевтонский гений не мог предположить, что это окажутся специальные сетки вроде теннисных ракеток, плетеные из свежих ивовых прутьев, которые русские солдаты надевали себе на ноги поверх обуви. Эти первобытная дикость сочеталась с массовым применением русскими фугасных и зажигательных реактивных гранат, которыми они с расстояния в сто-сто пятьдесят метров забрасывали дзоты и доты опорных пунктов вермахта.

Но то, что творилось на севере – были еще цветочки. Генерал Хейнрици планировал остановить русское наступление в самое ближайшее время, перебросив к месту прорыва небольшие дополнительные силы. Правда, надежды деблокировать гарнизон Острова уже не оставалось: уличные бои там подходили к концу, и, скорее всего, к тому времени, когда появится возможность нанести контрудар, от немецкого гарнизона не останется ничего. На южном фасе «смоленского балкона» дела обстояли не в пример хуже – на Рославль и Могилев наступали две крупных русских механизированных группировки, имеющие на вооружении танки старых образцов, хотя и прошедших серьезную модернизацию. Вот там было большое количество русской ствольной артиллерии серьезных калибров, громогласные «Сталинские Органы», неоднократно с невероятно ловкостью накрывавшие на марше выдвигаемые к месту прорыва немецкие резервы, а также подвижные кавалерийские соединения, которые, используя лесные массивы, с легкостью обтекали выставленные на основных магистралях заслоны и оказывались в тылу обороняющихся войск вермахта.

Тем не менее это далеко не то, что произошло во время скоротечного сражения за Брянск и Орел (случившегося в мае) или феерического рывка русских механизированных соединений на юг из того же Брянского выступа в июле. Там была работа настоящего мастера, у которого свое дело хорошо знали все – от непосредственно подчиненных ему командиров частей до последнего унтера: командира пехотного отделения, танка или орудия.

Проведя хронометраж перемещения вражеского ударного соединения, согласно имеющимся данным, Хейнрици восхитился чужой работой, но и одновременно пришел в ужас. Русские танки и мотопехота двигались со скоростью[9], вдвое превышающую таковую у лучших немецких танковых командиров – вроде Гудериана, Гота, Манштейна, Клейста и того же Роммеля. Именно это позволяло русскому командиру опережать в темпе выдвигающиеся ему навстречу немецкие подвижные резервы и наносить им тяжелые поражения по частям.

Тут же все было не так, совсем не так. Танки у русских оказались старыми, прошедшими лишь поверхностную модернизацию, а действия подвижных соединений – медленными, запаздывающими и неуверенными, как будто русские генералы пытались решать задачи из учебника по тактике, то и дело заглядывая в последнюю главу, где были напечатаны ответы.

Наступление на Могилев велось хоть и без «чудес», но более-менее правильно, как и ликвидация блокированного гарнизона Гомеля. Видно было, что командование этим русским соединением хорошо усвоило уроки недавно завершившегося сражения на южном участке Восточного фронта. Та же группировка, которая наносила удар от Брянска на Рославль, вела себя, фигурально выражаясь, как корова на льду, что свидетельствовало о том, что ее командование еще не имеет опыта полномасштабных боевых действий.

Из всего этого командование группой армий «Центр» могло сделать вывод, что удар на Рославль, скорее всего, отвлекающий, а в направлении Могилева – подготовительный, как и удар на севере. Но не стоило тешить себя надеждой – если хоть одна русская группировка прорвет фронт и выйдет на оперативный простор, к прорыву тут же присоединятся подвижные соединения первого класса, неумолимо стремительные и смертоносные, которые с самого окончания операции против группы армий «Юг» еще ни разу так и не участвовали в деле. Эти козыри русское командование предпочитало пока держать в рукаве. А сие означало, что на поле боя они могли появиться где угодно и в какой угодно момент; и лучше бы не в полосе ответственности вверенной ему, Хейнрици, группы армий «Центр».

Да и вообще – эти группировки, пусть медленно и неловко, но продолжали наступление, вынуждая вермахт оставлять населенные пункты один за другим. Ведь явно же этих новичков бросили в бой специально, чтобы ветераны успели зализать раны, а также для того, чтобы оттянуть силы с вероятных участков прорыва. Поэтому генерал Хейнрици запросил дополнительных резервов у ОКВ, точнее, у Кейтеля, оставшегося «на хозяйстве» после гибели Гальдера и Йодля.

Кейтелю следовало понимать, что до тех пор, пока немецкие войска стоят под Вязьмой (то есть в двухстах километрах от московских окраин), война вермахтом еще не проиграна; но этого нельзя будет сказать, если большевикам удастся срезать «смоленский балкон» и стабилизировать фронт по Днепру и Западной Двине. Даже если все обойдется без нового «котла» (вроде Брянского, Курского, Белгородского или Харьковского), то на новый рывок на восток (подобный тому, что состоялся в августе-сентябре прошлого года) у немецкой армии не хватит ни людских, ни материальных ресурсов. Вермахт выдохся и больше не в состоянии показывать феерические чудеса, как в Польше, во Франции и на востоке в первые три месяца войны. А позиционная война – это смерть для немецкой армии, как бы он, генерал Хейнрици, ни любил оборону.

* * *

25 сентября 1942 года. 12:35. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Начальник Академии Генерального Штаба – маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников;

Народный комиссар внутренних дел – генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия.

Шел 461-й день войны и 264-й день с того момента, как в прошлое прибыла последняя, четвертая, копия эскадры контр-адмирала Ларионова, своими действиями создавшая альтернативный основному поток истории. За девять месяцев, прошедших с той поры, ход событий настолько уклонился в сторону под воздействием создаваемого пришельцами бокового вектора, из-за чего даже люди, посвященные в тайну того, как было ТОГДА и что у них получилось СЕЙЧАС, удивлялись тому, как с помощью незначительных материальных ресурсов удалось достичь столь впечатляющих изменений. Первоначальные действия потомков послужили лишь спусковым механизмом, ускорив развитие значительно более серьезных политических процессов местного происхождения, подобно тому, как выстрел из специальной лавинной пушки вызывает сход горной лавины задолго до того, как та сорвалась бы со склонов по естественным причинам.

Каждая последующая успешная оборонительная или наступательная операция Красной Армии или корпусов ОСНАЗ приносила врагу дополнительные потери, заставляя Третий Рейх терять территории, технику, подготовленный личный состав и остатки репутации. В то же время советское командование убеждалось в том, что они находятся на правильном пути и что нужно продолжать двигаться в том же направлении. Сторона, постоянно стратегически упреждающая своего противника, застающая его в моменты наибольшей слабости, неизбежно выиграет войну, причем очень быстро и с небольшими потерями.

В 1941 году враг сумел дойти до Москвы, Ленинграда, Донбасса, почти полностью захватил Крым. В Белостокском, Уманском, Витебском, Смоленском, Киевском и Вяземском котлах полегла почти половина имевшейся на начало войны кадровой армии. Но Страна Советов устояла под этим натиском, а ее вооруженные силы, воспользовавшись истощением вермахта после четырехмесячного наступления и его неготовностью вести боевые действия в условиях русской зимы, сумела подготовить и провести первую за Вторую мировую войну контрнаступательную операцию, которая привела к серьезному поражению вермахта и заставила его отступить на сотню-другую километров к западу.

Когда же этот порыв был готов выдохнуться – отчасти из-за не очень умелых действий советского командования, а отчасти из-за ограниченности вложенных в него людских и материальных ресурсов – в этот критический момент на арене боевых действий и появились потомки. Они поддержали натиск Красной Армии своим непосредственным участием и бесценной информацией, предназначенной для Верховного командования Красной армии. Сдвиг, который на первых порах не заметил никто в мире, на самом деле имел колоссальное значение.

Именно благодаря этой информации Советскому командованию удалось отстранить от руководства войсками неумелых, бесталанных или просто неудачливых генералов и адмиралов, взамен продвигая на командные посты талантливых и успешных, но зачастую как раз за это и нелюбимых начальством командиров. И те ни разу не подвели.

Да, первоначально все начиналось с одного полковника Бережного. Но теперь, через девять месяцев ускоренного подбора кадров, у Сталина на руках имелась целая колода из первоклассных «гинденбургов» отечественного разлива. Как говорится – если у вас нет гинденбургов, это значит, вы просто не умеете их выращивать. Именно эти люди, оседлав поднятую потомками волну, повели Красную армию вперед, к новым победам и свершениям. И вот настал тот момент, когда можно и нужно было оценить, насколько ход войны и самой истории соответствует тому, что имел место в прошлом потомков.

Вывод был однозначный – ничего общего ЭТОТ сентябрь 1942 года с ТЕМ сентябрем того же года не имеет ни в политическом, ни в военном смысле. Отчасти в этом были «виноваты» потомки, отчасти это являлось заслугой людей, присутствующих в этом кабинете. Но были некоторые явления – как, например, скоропостижная смерть Черчилля – которые с любых логических позиций считались необъяснимыми. А ведь с этой смерти, никак внешне не связанной с эскадрой адмирала Ларионова и ее производными, начались изменения ничуть не меньшие, чем от лихих рейдов механизированного соединения генерала Бережного на советско-германском фронте.

А война на Тихом океане? Один небольшой слив информации японскому военно-морскому атташе привел к тому, что еще как минимум полгода японцы продолжали одерживать верх в сражениях с американским флотом. Коралловое море, вторая Гавайская операция, и вот – вершина дерзости и мастерства, операция по захвату японским десантом Панамского канала. При этом в Москве было известно, что и силы для самой Панамской десантной операции и подкрепления (которые все же решено было отправить в зону канала), берутся из состава лучших элитных соединений Квантунской армии.

Как будто флотские, которые после выигранной битвы в Коралловом море захватили власть в Токио, полностью уверены, что Квантунская армия им никогда не понадобится… А если дело и дойдет до войны с Советским Союзом, она в любом случае не сможет выполнить поставленную задачу.

Кому, как ни Лаврентию Берия, знать, что никакая информация, кроме той, что касалась расшифрованных американцами кодов, Японии не передавалась. Но почему тогда в Токио ведут себя так, словно они знают все – по крайней мере, касающееся хода войны на Тихом океане и послевоенных взаимоотношений в треугольнике «СССР, США и Япония»? Хотя многие из вещей нетрудно предугадать… Так, например, с самого начала было понятно, что Квантунская армия, обученная по стандартам тридцатых годов и предназначенная для войны с плохо вооруженными и недисциплинированными китайцами, вряд ли устоит против мехкорпусов ОСНАЗ, в клочья порвавших опытный и прекрасно вооруженный вермахт.

Японцы вели себя так, будто считали, что стоит закончиться войне в Европе, как отношения между СССР и США резко ухудшатся, после чего СССР в рамках послезнания разорвет союз с Америкой и заключит его с Японской империей, чтобы совместно противостоять американской мировой гегемонии. Ситуация, при которой СССР был бы вынужден пойти на подобную рокировку, считалась маловероятной. Но Борис Михайлович Шапошников высказал предположение, что «флотские», не испытывающие никаких теплых чувств к «армейским», заранее предполагают, что война с СССР после разгрома им германского фашизма наверняка будет. И они заранее делают все, чтобы эта война закончилась как можно быстрее, с наименьшими потерями для обеих сторон. Они хотят потом, после ее завершения, капитулировать по формальным обстоятельствам, чтобы, отдав малое (которое все равно нельзя уберечь от врага), сохранить самое ценное и по факту перейти на сторону самой победоносной армии на планете. А в том, что Красная армия победоносна, никто в Токио уж точно не сомневался.

Но все это будет потом; сейчас же собравшимся предстояло утвердить план операции «Прозерпина», предусматривающей освобождение от вражеских захватчиков Правобережной и Западной Украины, а также определиться с тем, что с некоторыми слоями населения должны делать НКВД и армейская контрразведка, начиная с момента боевых действий. И эти планы тоже составлялись с учетом послезнания, а также исходя из установки, что СССР должен сохранить свое существование в любом случае. А вот то, что касается тех самых «некоторых слоев населения», то это требование обязательного выживания не будет столь обязательным. Как говорил любимый киногерой Сталина: «Презлым заплатил за предобрейшее – повинен смерти!»

* * *

28 сентября 1942 года. 1-й Украинский фронт, Киевский плацдарм, 2-й мехкорпус ОСНАЗ, генерала Катукова.

Фронтовой шофер, гвардии ефрейтор Иван Голубев.

Одной рукой держусь за баранку, другой переключаю передачи… Это же самый настоящий американский «студебеккер»! Моща! Девяносто пять лошадей мотор, лебедка и привод на все три оси. Мотор при этом не ревет, а мурлычет, словно сытый кот. Но капризный, тварь, как барышня на выданье! И масло ему самое лучшее подавай, и бензин почти авиационный, семидесятый, и уход чтоб был как за малым дитем. Одним словом, ленд-лиз! Но если все сделаешь как надо, то «студер» не подведет, сколько бы ни навалили ему в кузов. Это вам не полуторка, которая по такой дороге больше тонны не увезет, сядет на пузо. У «студера» по пачпорту две с половиной тонны, но если очень надо, то можно грузить и три, и четыре. И если водитель аккуратен, то машина вынесет все. А если выехал на асфальт, то смело грузи все пять. Да только где ты на фронте возьмешь асфальт-то?

А без нас, фронтовых шоферов, тоже никуда. Без нас и танки не пойдут, и пехота будет сидеть голодной и без патронов. Вот и мотаемся туда-сюда по разбитым в хлам дорогам, типа: «привези, отвези, обернись кругом». То раненых в госпиталь, то соляр танкистам, то патроны на передовую, то снаряды артиллеристам, то еще что-нибудь куда-нибудь кому-нибудь. Сейчас, когда я после госпиталя попал в ОСНАЗ, еще ничего стало – товарищ Бережной, наш Михаил Ефимыч и вся Красная Армия страх божий в немца вколотили. А в прошлом году, когда немец был наглый и небитый, фронтовому шоферу под бомбежками и обстрелами было совсем плохо, да и машины были не чета моему «студеру».

Но мы крутили баранку и тогда, когда кругом рвались снаряды, когда с неба валились «лаптежники», воющие, как голодные волки, когда в распутицу машины садились в грязь по самое брюхо, когда от холода кожа примерзала к железу. Вот даже песня есть про это – душевная, наша, шоферская, фронтовая. На станции, когда стоим под разгрузкой-погрузкой, репродуктор ее часто исполняет. Я хоть и не Марк Бернес, но все одно могу спеть с хрипотцой и надрывом, под урчание мотора, шорох шин, катящихся по земле и громыхание машины, подпрыгивающей на буграх и выбоинах фронтовой дороги:

Через горы, реки и долины,

Сквозь пургу, огонь и черный дым

Мы ведем машины,

Объезжая мины,

По путям-дорогам фронтовым.

Эх, путь-дорожка фронтовая!

Не страшна нам бомбежка любая,

Помирать нам рановато —

Есть у нас еще дома дела.

Путь для нас к Берлину, между прочим,

Будет не легок и не скор.

Через дни и ночи,

Будет трудно очень,

Но баранку не бросит фронтовой шофер.

Эх, путь-дорожка фронтовая!

Не страшна нам бомбежка любая,

Помирать нам рановато —

Есть у нас еще дома дела.

Может быть, отдельным штатским людям

Эта песня будет малость невдомек.

Мы ж не позабудем,

Где мы жить ни будем,

Фронтовых изъезженных дорог.[10]

Ну да, это теперь бомбежка не страшна. Вон они – наши ангелы-хранители, зенитные самоходки, «Шилками» называются. Четыре ствола – как пожарные шланги, в двадцать три миллиметра, и башня крутится на все четыре стороны света. Шесть штук – по две в голове и хвосте колонны, и еще две в середине, для пущей надежности. Стоит появиться «лаптежникам» или «мессерам» – и готов шквал огня, чтобы разнести этих гадов в мелкие брызги, чтоб не летали где не надо, не портили жизнь честным советским людям.

И даже приказ такой есть от самого товарища Сталина, что за выпуск колонны в дневное время без зенитного прикрытия трибунал любому начальнику – неважно, сколько у него в петлицах шпал или даже звезд. А там, в трибунале, сидят суровые дяди военюристы, которые безо всякой пощады любому начальнику сунут в руки «мосинку» и пошлют на пару месяцев на передок смывать грехи кровью. Есть, значит, забота о простом шофере, чтобы не гибнул почем зря под вражьими бомбами и обстрелами. «Шилка», она ведь не только против «штуки» или «мессера» хороша, она и корректировщика шугнуть может, чтобы не летал на нашей стороне. А без корректировщика какой тут обстрел? Просто так, по кустам, немец снарядов кидать не будет.

Вчера сунулась к нам пара чумовых «мессеров», наверное, новеньких. Один еще ничего: понял, что влип – попытался отвернуть и упал в стороне от дороги почти что целый, только в дырках. А второго, особо упрямого, пара «Шилок» на встречном курсе разобрали прямо в воздухе на запчасти. Одно крыло вправо, другое влево, мотор комом огня в кусты за дорогой; куда делся хвост, вообще никто не видел. Восемь скорострельных стволов, лупящих по одной цели – они не только «мессер», и танк на запчасти разберут.

Врать не буду, до меня дело было, но мужики баяли, что под Курском четыре «Шилки» и столько же БМП из засады перекрестным огнем в борта пожгли с десяток немецких танков и положили до полка пехоты, прорывавшихся из окружения. Потом трупы фрицев во рвы сгребали бульдозерами, потому что взяться там похоронной команде было не за что. Сплошной фарш, как в американской тушенке. Но я сам еще таких страстей не видел, хотя на фронте почитай что с самого начала, с августа сорок первого. Но слушать об этом было приятно. Не только же их «мессерам» в прошлом годе было расстреливать наших беженцев – стариков, баб и ребятишек. Отлились германским кошкам наши мышиные слезки.

Ранило меня под Москвою еще в январе; тяжело ранило, думал, не оклемаюсь, но обошлось. Бомба под задний мост попала, «газон» мой, говорят, как перышко по воздуху летел. Как я тогда жив остался, знает лишь Бог. Контузия тяжелейшая, руки-ноги переломанные, да мелких ранений не счесть. Провалялся в госпитале полгода. Три месяца пластом лежал, еще два с палочкой да по стеночке ходил, потом, уже летом, отправили в санаторий на Байкал. Получил я отпуск по ранению и поехал в родимую деревню.

Пока я лечился и мотался туда-сюда, оказалось, что еще в январе за героизм под немецкими бомбежками во время наступления под Москвой наградили меня орденом «Красного Знамени». Вышло так, что «награда нашла героя». Вот за этот орден меня и взяли в ОСНАЗ, точнее, в автотранспортный батальон 2-го особого мехкорпуса, водителем на «студебеккер».

Тогда, в январе, когда меня ранило, была одна война, тяжелая и кровавая. Каждый из нас делал то, что должно, потому что иначе было никак. Сейчас, в сентябре, когда наш корпус с переформирования снова перебросили на фронт, я вижу, что дела тут идут совсем по-другому, как будто я попал на другую войну. Конечно, пока я валялся по госпиталям, то читал газеты и слушал радио, а потому знал, что мы побеждаем. Но радио или газеты – это одно, а чувствовать это своей шкурой – совсем другое. Сколько шоферских жизней сберегли те самые «Шилки», сколько машин остались целыми, сколько грузов доехало до места, а не сгорело на обочине… Теперь уже не мы должны бояться немца, а немец нас. И если он будет плохо бояться, то с ним будет то же самое, что с теми двумя «мессерами». Так, глядишь, долго ли коротко ли, но и в Берлин мы придем (как и поется в той песне), возьмем кое-кого за причиндалы, намотаем на тяжелый шоферский кулак и поспрашиваем с пристрастием – почто эти гадины устроили нам внезапное нападение без объявления войны. Теперь пусть извиняют, если что, мы таких шуток не понимаем. Как говорят тут, в ОСНАЗе: «Глаз на дупу натянем и моргать заставим»…

* * *

30 сентября 1942 года. Вечер. Гомельская область, Мозырский район. Лесной массив в 20 км юго-западнее Мозыря. Временная база Сумской рейдовой бригады ОСНАЗ.

С середины мая по конец августа Сумское рейдовое партизанское соединение под командованием Ковпака находилось в непрерывном движении, двигаясь по Левобережной, а потом и Правобережной Украине, да с такой резвостью, что немецкие оккупанты и их пособники никак не могли поймать дерзких «ковпаков». Карательные отряды, сформированные из смеси немцев и местных коллаборационистов, обычно запаздывали на два-три дня, а партизаны шли дальше, оставляя за собой взорванные мосты и водокачки, спиленные телеграфные и телефонные столбы, повешенных на осинах полицаев, бургомистров и прочих прислужников «нового порядка».

Выскользнув из-под Навли перед самым началом Брянско-Орловской операции, соединение Ковпака пошло по Слобожанщине извилистым и трудным путем. Выгоничи, Почеп, Погар, Суземка, Середина Буда, Новгород-Северский, Шостка, Кролевец и, наконец, родной для Ковпака Путивль. Путивль, как и в нашей истории, партизанское соединение взяло штурмом и держало чуть больше суток. Но случилось это не тогда, когда Красная армия была не в силах поддержать успех партизан, а когда танки Бережного мчались к Сумам, и за ними широким веером двигалась советская кавалерия. Фронт германской группы армий «Юг» развалился, и немцы – те, которым повезло – сломя голову драпали к Днепру, бросая все, без чего можно было обойтись. А следом по миру летели сводки Совинформбюро, неся радостные известия, что в летней кампании сорок второго года Красная Армия одержала такую победу, после которой можно смело заявлять, что наступил коренной перелом в ходе советско-германской войны.

– Вот бисов сын, – шутливо пожаловался Сидор Ковпак Петру Вершигоре, имея в виду Бережного, – перелякал всех германцев, шоб они были неладны, шукай их теперь по всей Украине. Но как идет, как идет, чертяка, смотреть любо-дорого. Вот помню, товарищ Буденный в двадцатом годе также прошел по польским тылам, только свист стоял по Украине…

Впрочем, товарищ Буденный тоже не собирался почивать на лаврах двадцатого года; его конно-механизированная армия, войдя в чистый прорыв, оставшийся после корпуса Бережного, повернула на Киев. Под копытами коней и гусеницами легких танков и БМП загудела украинская земля.

Поэтому, оставив Путивль подошедшим передовым отрядам кавкорпуса генерала Жадова, партизанское соединение Ковпака (которому отнюдь не улыбалось остаться на занятой советскими войсками территории), как предвестник наступающего фронта, зигзагами рвануло по направлению к Днепру, буквально наперегонки с Буденным. Конотоп, Бахмач, Прилуки, Пирятин, Переяславль-Хмельницкий… и форсирование Днепра с захватом мостов в Каневе. И снова – разгромленные немецкие и полицейские гарнизоны, повешенные полицаи и бургомистры. И все это с шумом, топотом, свистом и хохотом, как это только может делать лихая и разгульная малороссийская душа.

Вооружены партизаны в этом рейде были богато. Пулеметов просто завались – и под русский винтовочный патрон, и, что более актуально, под германский маузеровский. Штурмовые автоматы под германский парабеллумовский патрон, положенные ковпаковцам как ОСНАЗу. Гранатометы (копия РПГ-7), личная артиллерия с фугасными, зажигательными и даже небольшим количеством кумулятивных гранат. Особенно «шайтан-труба» полюбилась бойцам третьей роты, которой командовал небезызвестный Карпенко, бывший сержант ВДВ, а ныне, за особые заслуги, лейтенант частей особого назначения. Тем более что при особой сноровке стрелять из этого гранатомета можно было прямо с седла, и случайно встреченный немецкий танк (или там, к примеру, дзот) не был теперь такой уж тяжелой проблемой.

Форсировав Днепр почти одновременно с освобождением Буденным Киева, и сдав мосты под охрану переброшенному по воздуху десантному батальону, Ковпак по широкой дуге повернул на север, пройдя через Корсунь-Шевченковский, Белую Церковь, Казатин, Бердичев, Шепетовку, Новоград-Волынский, Коростень и Овруч в Мозырские леса. Если на Левобережной Украине рейдирующее соединение старалось навести побольше паники, разогнать и уничтожить немецкие и полицейские гарнизоны, при этом оставляя в неприкосновенности транспортную инфраструктуру, захваченные склады и прочие стратегические объекты, то на правом берегу Днепра все было по-другому. Вздымающееся до небес пламя над железнодорожными станциями, элеваторами, складами ГСМ, взрывы всего, что только можно взорвать – от мостов и водонапорных вышек до стрелок и семафоров – делали этот рейд похожим на нашествие гуннов Аттилы.

Встречные мелкие части врага (преимущественно так называемые евровойска), ковпаковцы громили походя, по принципу «не столько съем, сколько понадкусываю». Некоторые вражеские солдаты (в основном мобилизованные гитлеровцами французы и бельгийцы, а также англичане) спешно брошенные на штопку гнилого Восточного фронта, поднимали руки и переходили на сторону ковпаковского соединения. В своей массе это были солдаты и сержанты старших возрастов, участники ТОЙ войны, еще помнившие Аррас, Сомму и Верден. Иногда это даже были целые подразделения вместе с офицерами. А что вы с ними прикажете делать – не расстреливать же на месте и не прогонять обратно к немцам… Вот и тащился за рейдовой бригадой так называемый двенадцатый батальон, составленный из разного рода иностранцев, местными остряками еще именуемый «Иностранным легионом».

Особой боевой ценности это подразделение не представляло, партизанскую науку понимало плохо; и Ковпак, заодно с начштаба Базымой, искали способ переправить все эту обузу «Имени дружбы народов» за линию фронта. Пусть там у специально обученных людей о них голова болит. А ковпаковцам и без иностранных бездельников есть чем заняться. Комиссар Руднев придерживался той же позиции, потому что коммунистов и им сочувствующих в «Иностранном легионе» почти не было, а были социал-демократы разного толка, обычно настолько скользкие, что порой после общения с ними хотелось помыть руки.

За почти полтора месяца стоянки в мозырских лесах «Иностранный легион» большей частью удалось переправить на Большую землю. Там после переворота в Британии и исчезновения де Голля формировалась своя просоветская «Сражающаяся Франция», включающая, помимо прочего, и почти готовую к отправке на фронт авиаэскадрилью «Нормандия» под командованием майора Жана Тюляна. Те французские солдаты и офицеры, что раньше из колоний бежали в Лондон, теперь потянулись в СССР. А позже к ним добавились и те, которых взяли в плен во время летней кампании. Конечно, все это было похоже на пристраивание дома к крыльцу, но других, более удачных вариантов нет, да и вряд ли будут. Впрочем, ковпаковцев такие тонкости мало волновали – французы с воза, кобылам легче.

Тут, юго-западнее Мозыря, настроение было боевым. Хлопцы отдохнули, отоспались после трех месяцев непрерывных рейдов и снова рвались в бой. Опустевшие пароконные подводы, запасы боеприпасов и вооружения с которых израсходовались во время рейда, снова ломились от уложенного на них груза, и помпохоз Павловский, к своему огорчению, не знал, куда приткнуть лишний ящик с медикаментами. Соединение Ковпака было «беременно» новым рейдом, тем более что за время длительной стоянки крупного рейдового отряда на одном месте настырное ГФП разнюхало о месте его стоянки. За отсутствием кадровых охранных частей, превращенных приказом ОКВ в обычную пехоту, германское командование стало стягивать к Мозырским лесам сборную солянку из украинских националистов, прибалтийских «лесных братьев», норвежских «квислингов» и шведских добровольцев. Но это уже не играло роли, так как не только ковпаковцы рвались в новый рейд, и соответствующий приказ уже был у Деда на руках. К новому наступлению были готовы все три Украинских фронта. Соответствующие приказы поступили – и тишине на линии фронта от Полесских болот до румынской границы предстояло продержаться всего несколько часов. Одним словом, «дан приказ ему на Запад!»

* * *

1 октября 1942 года. Ранее утро. 1-й Украинский фронт, Киевский плацдарм.

Раннее утро. Ночной заморозок схватил ледком лужи, заставляя мерзнущих часовых в окопах опускать уши пилоток. На востоке только-только завиднелись первые проблески зари. И только высотный разведчик-корректировщик русских нарезает широкие круги в осеннем небе, подобно жаворонку встречая наступающий рассвет. Там, на высоте двенадцати километров, где в разряженном воздухе поют его моторы, солнце уже встало, зачиная новый день.

Высотный разведчик Ту-2Р, хладнокровный дирижер войны, восхваляемый одними и проклинаемый другими, несет свою службу там, куда не способна подняться ни одна птица и куда не долетают зенитные снаряды. После рассвета от его внимания не укроется ни одна пушка, ни один танк или пылящий по проселку автомобиль. У люфтваффе на этом направлении нет истребителей, способных забраться на такую высоту. Но если бы они и были, то у них бы ничего не вышло в плане поражения противника. Ведь пока «мессершмитты» будут карабкаться вверх, высотный разведчик успеет вызвать прикрытие из сидящей на аэродроме подскока[11] четверки специальных пушечных МиГ-3 с ракетными ускорителями для быстрого набора высоты, после чего легко отступит под их защиту. А там, где больше семи тысяч метров, именно МиГ – король неба, и немецкие летчики об этом знают. Поэтому, едва завидев вздымающиеся в небо пушистые инверсионные следы, они отказываются от атаки и, перейдя в пикирование, спасаются бегством.

В этот предрассветный час Гансы, Фрицы, Пьеры, Францы, а также прочие Кароли, Максимилианы и Бенджамены, стоящие на постах, наконец с облегчением вздыхают и вспоминают свою маму и родной дом. Ночь прожита – ужасный русский ОСНАЗ не пришел, их не убили снайперы из бесшумных винтовок, не зарезали и не утащили в русский плен ночные призраки. Какой черт их занес в эту ужасную Россию, на Восточный фронт, где каждый день как последний, а каждый миг грозит смертью? Прилетела в грудь тяжелая пуля снайпера, бьющего с дистанции километр-полтора – и все, человека разрывает на части…

Едва стрелки часов показали 05:30 (по берлинскому времени), как утреннюю зарю затмили сполохи бьющих беглым огнем «сталинских органов». Багровое зарево с вылетающими из него стремительными комьями огня встает до небес, а десять-пятнадцать секунд спустя до немцев и прочих европейцев, согнанных в окопы под Киевом, докатывается ужасающий режущий вой, заглушающий грохот тяжелой артиллерии и предвещающий ужасный удар, уничтожающий все живое и сводящий с ума тех, кто чудом сумел выжить… Именно ради этой операции на киевском плацдарме сосредоточились четыре дивизии артиллерийского прорыва РВГК.

В артиллерийском гуле резко выделяются кашляющие звуки сверхтяжелых «Тюльпанов», с легкостью раскалывающих крыши самых прочных железобетонных дотов, и звонкие выстрелы выдвинутых на прямую наводку противотанковых БС-3, за счет своей исключительной точности и настильности траектории поражающие дзоты первой линии прямо во фланкирующие амбразуры. Под прикрытием огненного шквала советские саперно-штурмовые группы переваливаются через брустверы окопов и по подмерзшей траве нейтралки отправляются делать свое дело – резать проволочные заграждения и устанавливать контейнеры с противоминными устройствами «Тропа» для проделывания проходов в минных полях атакующим танкам и пехоте.

А высоко в небе, поверх этого бушующего ракетно-артиллерийского ада, в несколько эшелонов в сопровождении множества «яков», «лавочкиных» и американских «аэрокобр» густо плывут девятки «тушек», «пешек», ленд-лизовских «митчеллов» и «бостонов». Их цель – в глубине вражеской обороны: артиллерийские полки зарывшихся в обороне вражеских дивизий и отдельные артдивизионы пехотных бригад, не добитые контрбатарейным огнем, железнодорожные станции, рокадные дороги, склады и штабы – удар по этим целям призван сковать противнику маневр резервами, уменьшить огневую мощь артиллерии и затруднить управление войсками.

Полтора часа огненного шторма, выжигающего все живое – и вот орудия смолкают, взлетает зеленая ракета, и на советской стороне раздается громовое «Ура!!!» идущей в атаку пехоты. В ответ на это немецкие солдаты, отсидевшиеся в прочных блиндажах второй и третьей линий обороны, вылезают из укрытий и по ходам сообщения бросаются в окопы отражать натиск этих безумных «иванов». Но все вокруг еще затянуто пылью и дымом, немцы ничего не видят, только слышат ужасающий, накатывающийся на них крик, и торопливо открывают огонь из всех стволов в серую колышущуюся муть, слишком густую, чтобы иметь естественное происхождение.

В этот момент на немецкие окопы обрушивается еще один залп гвардейских минометов, которые за полтора часа артподготовки успели отойти в тыл, перезарядиться и вернуться на огневые позиции. На самом деле разрыв в артподготовке был ловушкой; атака только изображалась для того, чтобы скрывающиеся в укрытиях немцы вылезли на свет божий под залпы «катюш».

Дальше все просто. Находящиеся наготове саперно-штурмовые группы по проделанным заранее проходам одним рывком достигают немецких окопов, гранатами и автоматным огнем принимаясь исправлять «недоделки» артиллеристов. А за ними во весь рост, топая сапожищами и засучив рукава, ощетинившись штыками тысяч винтовок, движется сама «царица полей» – матушка-пехота. Вот она уже в окопах и сменяет в первой линии бойцов саперно-штурмовых групп. Треск выстрелов, взмахи прикладов и штыков. Сдайся враг, замри и ляг! Правда, сдаваться, в общем-то, бесполезно, потому что пленных в сутолоке штурма тут, как правило, не берут.

Над вражеским рубежом обороны взлетает три зеленых ракеты, говорящие о том, что взята третья траншея, а расчеты немногочисленных германских противотанковых орудий, уцелевших при артподготовке, расстреляны из автоматов, изрублены саперными лопатками и заколоты штыками, а через минные поля саперами проложены размеченные колейные проходы. Солнце уже стоит высоко, и настало время вводить в прорыв подвижные части. Ответом на этот сигнал стал рев сотен моторов и ржание тысяч коней за второй полосой советской обороны – там, где на исходных рубежах сосредоточены части мехкорпуса ОСНАЗ генерала Катукова и конно-механизированной армии маршала Буденного. Началось. Гремя огнем, сверкая блеском стали, механизированная лавина двинулась вперед.

Форсировав захваченные окопы, мехкорпус Катукова смял тылы оборонявшейся на этом направлении эльзасской франко-германской дивизии и вышел на шоссе Киев-Житомир, где, по данным авиаразведки, отсутствовали боевые части противника, но которое вплоть до самого Житомира заполнили драпающие немецкие тыловики. Получив доклад об этом, на НП фронта командующий 1-м Украинским фронтом генерал армии Жуков снял трубку телефона ВЧ и доложил в Москву «товарищу Иванову», что фронт прорван и танки Катукова вышли, говоря танковым языком, «на магистраль».

* * *

1 октября 1942 года. 12:35. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.

Верховный Главнокомандующий и начальник генерального штаба рассматривали карту. К полудню 1 октября ширина чистого прорыва немецкого фронта под Киевом составила уже больше пятидесяти километров, а двигающийся, не встречая сопротивления, в оперативной пустоте мехкорпус Катукова, не забывая давить немецких обозников, уже подходит к Житомиру.

Примерно то же, что на 1-м Украинском фронте у Жукова, происходило еще на двух фронтах: на 2-м Украинском у Конева (там от Кировограда на Умань и Винницу начал свой победный марш механизированный корпус ОСНАЗ Бережного), и на 3-м Украинском у Ватутина (там от Бельцов на север по предгорьям Карпат в сторону Черновцов и Станислава двинулась 3-я танковая армия Ротмистрова, уже созревшая для переформирования в мехкорпус ОСНАЗ). Остановить их не имеющей резервов группе армий «Северная Украина» просто нечем и некем, тем более что ее командующий, генерал-лейтенант Антон Достлер, назначенный на эту должность после пленения генерал-фельдмаршала Листа, полководцем был более чем посредственным, и поэтому никаких чудес с его стороны ждать не приходилось.

Пройдет еще дней десять – и, преодолев от шестисот пятидесяти до четырехсот километров, все три ударные группировки выйдут на линию госграницы, и произойдет это как раз к началу дождей, которые вызовут распутицу. На всем советско-германском фронте наступит оперативная пауза на месяц-полтора. Потом выпадет снег, ударят морозы, и начнется зимняя кампания, в ходе которой немецко-фашистских захватчиков окончательно прогонят с советской земли… А вслед за этим возникнут предпосылки для окончательного разгрома врага.

* * *

3 октября 1942 года, Полдень. Украина, деревня Романовка.

Оберштурмфюрер СС Михаэль Виттман.

Русские, как всегда, неожиданно прорвали фронт, и в эту дыру стремительным потоком рванулись их панцеры. В то время я с подчиненными мне болванами – гауптшарфюрером Мартином Штройфом и унтершарфюрером Гансом Бельтером не спеша на поезде двигался к фронту в направлении Киева. Там нам предстояло испытывать в боевых условиях новейшую технику – тяжелые панцеры «Тигр», детища гениальных (так нам сказали) германских конструкторов Фердинанда Порше и Эрвина Адерса, изделия которых, по слухам, очень понравились фюреру.

Не знаю, что там ему понравилось, но на самом деле этот «Тигр» – ужасное дерьмо. Тяжелый, неповоротливый, пройдет не по всякому мосту, особенно в России. А если, не дай Бог, угодит в грязь, то обязательно застрянет в ней. В России же грязь, особенно осенью – такое же естественное явление природы, как зимний снег и летняя удушающая пыль, когда уже в третьей машине в колонне совершенно нечем дышать, а на стоянках экипажи начинают отхаркиваться густыми комками, состоящими из слюны и пыли. Хорошо еще, если ветер боковой; а если встречный, или, не дай Бог, попутный? Тогда глотаешь пыль и вспоминаешь разные неарийские слова, на которых изъясняются между собой здешние унтеменши.

Но пока Создатель нас миловал. Нет ни пыли, которую уже успели прибить редкие дождички, ни разверзшихся хлябей небесных сверху и грязевого месива снизу, в которое даже панцеры садятся на днище. В прошлом году было то же самое. Не успели мы привыкнуть к прекрасной погоде без испепеляющего летнего зноя и вездесущей пыли, как зарядили сплошные дожди, и наша армия тут же влипла в русскую грязь, как муха в патоку.

Впрочем, ударившие позже морозы тоже не принесли нам особого счастья. Машинное и оружейное масло замерзало, а чтобы завести панцер, под ним вопреки всем правилам пожарной безопасности требовалось развести костер, иначе смазка становилась такой густой, что двигатель был не в силах провернуть коленвал, не говоря уже о трансмиссии, масло в которой тоже надо было как-то разогреть.

Но страшнее любой грязи, пыли и мороза – сами русские, которые сперва усиленно прикидываются дурачками, чтобы на них поскорее кто-то напал, а потом, очнувшись от дремы, хватаются за дубину и начинают лупить нас чем ни попадя.

Самые страшные войска у русских – это моторизованный ОСНАЗ, но с ним я пока не встречался – повезло. Те же, кто встречался, теперь, как правило, уже ничего рассказать не могут. Говорят, что бой с новейшими русскими панцерами, лишь отдаленно похожими на Т-34, чреват не рыцарским, а березовым крестом на могилку. Говорят, что пушки этих новых русских панцеров имеют баллистику зенитного орудия калибром в восемь с половиной сантиметров и с легкостью пробивают пятисантиметровую лобовую броню «троек», «четверок» и «штугов» с километровой дистанции. Одна лишь радость от «Тигра», что он толстокожий, с лобовой броней в двенадцать сантиметров и наверняка не по зубам пушкам новых русских панцеров.

Меня мучают нехорошие предчувствия, потому что на этот раз нам придется иметь дело как раз с русским моторизованным ОСНАЗом, который после того, как русские прорвали фронт, вышел на наши коммуникации. Когда мы по приказу генерал-лейтенантом Антона Достлера разгружались в Новоград-Волынском, чтобы остановить разогнавшихся русских, я видел жирные трясущиеся от страха рожи и бегающие глазки интендантов, спешно грузящих в вагоны всякую хрень вроде мебельных гарнитуров или разных там музейных экспонатов. Пока мы будем геройски сражаться с русским моторизованным ОСНАЗом, выясняя, насколько этот дурацкий «Тигр» стоит потраченных на него сотен тысяч рейхсмарок, эти скоты будут спасать свое барахло.

Позицию моему 102-му тяжелому панцербатальону СС (это по бумагам, а на самом деле всего три панцера, пусть и очень мощных) я выбрал на окраине деревни Romanovka – там, где дорога, вдоль которой будут наступать эти русские, проходит через небольшой лесной массив. Причем с одной стороны от этого массива – русло заболоченной речушки, а с другой – та самая Romanovka, среди изб и сараев которой легко можно замаскировать наши машины. Конечно, я не отказался бы от батареи «штугов» с новыми длинноствольными пушками, но их в моем распоряжении не было. Почти все наши панцеры – все, что смогли дать вермахту германские заводы за полгода – полностью сгорели во время неудачного летнего наступления.

Машины Штройфа и Бельтера я приказал разместить и замаскировать прямо в деревне. Если они при этом и разнесут парочку изб или сараев, то местным дикарям на это будет грех жаловаться. А сам я со своим панцером занял позицию на опушке леса. Не успело солнце подняться в зенит, как показался русский разведывательный отряд, состоящий из трех легких панцеров, густо облепленных их панцергренадерами, и нескольких приземистых гусеничных машин поменьше, плоских, будто они побывали под прессом. А примерно в километре позади разведки двумя колоннами шли средние русские панцеры. Я высунулся из люка и посмотрел в бинокль на приближающегося противника. Панцеры русских выглядели странно. Их башни и лобовые листы были сплошь усеяны бугристыми прямоугольниками, из-за чего они смахивали на огромных черепах, гордо задравших свои носы.

Приказав заряжать бронебойный, я нырнул в люк. Настало время сражаться и героически умирать. Русских было очень много. Вслед за первой колонной на горизонте нарисовалась следующая. Шанс выжить у нас был только в том случае, если «Тигры» и в самом деле окажутся такими неуязвимыми, как об этом нам (и фюреру тоже) дудели в уши их создатели. Начать бой должны были Штройф и Бельтер, открыв огонь с фланга по русской колонне, а когда русские панцеры начнут отвечать, то сопровождавшие нас в качестве охраны мотоциклисты СС подпалят в деревне несколько сараев с целью замаскировать свою стрельбу.

Так все и произошло. Два головных легких панцера мои подчиненные подбили первыми же выстрелами – машины загорелись и густо зачадили. При этом приземистые небольшие машинки неожиданно шустро кинулись врассыпную подобно тараканам, а третий легкий панцер из головного дозора двинулся прямо в мою сторону, то прибавляя, то сбрасывая скорость. Два моих болвана, сделав несколько выстрелов, так и не смогли в него попасть. Этого русского пришлось подбить мне. И когда он ярко вспыхнул, насквозь пробитый бронебойным снарядом из «ахт-ахта» моего панцера, я порадовался очередной своей удаче. Как оказалось, радовался я зря, потому что раскрыл свое местоположение русским наводчикам. Пора было делать ноги – в нашу сторону уже стреляли несколько русских машин.

Но, понадеявшись на неуязвимость «Тигра», я решил удерживать эти позицию до конца и взял под обстрел мельтешащие чуть поодаль русские панцеры, готовящиеся развернуться в боевой порядок, чтобы атаковать деревню, где укрепились мои кригскамрады (боевые товарищи).

Несколько русских машин замерли неподвижно, но ни одна из них не загорелась и даже не задымилась. Возможно, расстояние было слишком велико, а быть может, у них имелась хорошая противопожарная защита. Русские панцеры с их дизельными моторами горят вообще плохо, а если на двигатель поставить хороший огнетушитель, то поджечь их танки станет вообще невозможно. Русские тоже стреляли в меня, причем из десятка машин сразу. Но их снаряды не могли пробить нашу броню и лишь высекали из нее искры.

Так продолжалось с четверть часа. И когда я почти уже уверовал в свою неуязвимость, вдруг почувствовал удар по машине, и тут же водитель закричал, что у нас сбита левая гусеница. «Тигр», скрежеща, задергался, и тут же два снаряда поразили нас в левый борт. Один разбил каток, а второй пробил броню башни, превратив наводчика в груду мяса. Это были те самые «плоские» машинки с тонкими, как рапиры, пушками, которые я поначалу посчитал безвредными. Теперь они расстреливали мою «кошку», повернувшуюся к ним боком, словно в тире. Еще один удар в корму – и в боевом отделении едко завоняло гарью. Помня, что у подбитого мною русского на броне были панцергеренадеры, я рванулся к нижнему люку, спеша открыть его и выбраться наружу. Я-то успел, а заряжающий Карл, который пропустил меня, как командира, первым, заживо сгорел в машине.

Ползком пробравшись между гусеницами, я добрался до придорожной канавы и, отчаянно работая локтями и коленями, стараясь не поднимать голову, пополз в противоположную от русских сторону. Потом, почувствовав себя в безопасности, я вскочил на ноги и со всех ног помчался в тыл, на ходу думая о том, какие слова я скажу тем придуркам, которые уверяли меня, что «Тигр» абсолютно неуязвим.

Забежав за пылавшие дома русской деревни, я услышал сильный взрыв. Обернувшись, я и увидел то, что и ожидал. Русские плоские ягдпанцеры подбили машины моих подчиненных… Позже меня догнали два наших мотоциклиста. За спиной у одного из них сидел гауптшарфюрер Мартин Штройф. А унтершарфюрер Ганс Бельтер героически погиб вместе со своим экипажем, когда в их панцере взорвался боекомплект, почти не израсходованный. Забравшись в коляску второго мотоцикла, я возблагодарил Всевышнего за то, что уцелел в этом аду. Мы покатили на запад, подальше от наступающего русского стального катка, который неумолимо двигался вслед за нами, и который, как я понял, ничто уже не в силах остановить.

* * *

5 октября 1942 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Помощник президента Гарри Гопкинс;

Военный министр полковник запаса Генри Стимсон;

Военно-морской министр майор запаса Франклин Нокс;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

В течение двух недель несколько сотен тяжелых бомбардировщиков Б-17 «Летающая крепость», Б-24 «Либерейтор», а также средних бомбардировщиков Б-25 «Митчелл» и Б-26 «Мародер», вылетающих с американских авиабаз в Гондурасе и Колумбии, а также с «приватизированных» Пентагоном английских аэродромов на Ямайке, Барбадосе и в Белизе, совершали налеты на зону Панамского канала. При этом они перемалывали бомбами не только панамские джунгли, где окопался японский экспедиционный корпус, но и разносили в щебень города этой латиноамериканской страны, включая ее столицу. Этот, мягко говоря, неоднозначный шаг вызвал далеко идущие последствия.

На стороне Японии выступили панамцы, возглавляемые свергнутым год назад законно избранным президентом страны Арнульфо Ариасом, лидером Национал-Революционной партии. Он, воспользовавшись царившим в Панаме хаосом, сверг проамериканское правительство и заявил о прекращении боевых действий против стран Оси (которые после объявления войны никто и не думал вести) и объявил войну США. Сформированные им отряды антиамериканского ополчения «Дигнидад» (Достоинство) немедленно присоединившиеся к японским войскам.

А вот тут все было уже «по-взрослому». От зажженной спички, поднесенной к Панаме, могла заполыхать вся Латинская Америка. Чтобы потушить этот пожар, американская авиация сейчас и превращала в щебень панамские города, не имеющие элементарной системы ПВО. Взлетающие навстречу японские «Нули» и трофейные Кертиссы Р-40 вступали в схватку с новейшими «Мустангами» эскорта, добираясь до неуклюжих, словно стельные коровы, тяжелых бомбардировщиков – и американские самолеты, объятые пламенем, падали в джунгли с панамского неба…

Защитить от налетов панамские города и позиции своих войск японские летчики-истребители, разумеется, не могли. Но они заставляли американскую авиацию платить кровью за каждый налет. Значительно больший ущерб американской авиации нанесли ночные рейды базировавшихся на Галапагосских островах японских бомбардировщиков G3M «Нелл», нанесших удары по аэродромам, где базировались американские тяжелые бомбардировщики, после чего, отвлекшись от бомбардировок Панамы, американское командование превратило свою бывшую базу на Галапагосах в лунный пейзаж, понеся при этом дополнительные потери. Короче, война за Панамский канал была вполне реальной, ничуть не уступая по ожесточению знаменитой битве за Гуадалканал, случившейся в нашей реальности примерно в то же время.

Судьба сбитых над Панамой американских пилотов была печальна. Те из них, кому удавалось выброситься с парашютом, потом завидовали своим сгоревшим заживо товарищам, ибо казни, которым их подвергали разъяренные панамцы и японские солдаты, были мучительны и изощренны. Японская военщина, которой адмирал Ямамото категорически запретил притеснять союзных Японии панамцев, всю свою ярость и жажду мести обрушила на американских военнопленных.

Впрочем, истреблять их до конца японскому командованию было невыгодно, ибо американские солдаты и офицеры, взятые в плен на Панамском перешейке, Филиппинах и Гавайском архипелаге, служили заложниками, гарантирующими неприменение американским командованием химического оружия против японского экспедиционного корпуса на Панамском перешейке. Если на японские войска с неба начнут падать химические бомбы, японское командование немедленно начнет казнить заложников, а также гражданских лиц, проживавших на Гавайских островах, численность которых на сороковой год составляла около четырехсот тысяч человек. Правда, треть от этого количества составляли коренные гавайцы и выпущенные из концентрационных лагерей этнические японцы. Зато остальное население – филиппинцы, китайцы, и, самое главное, черные и белые американцы – станет объектом возмездия за действия американских военных, нарушающих правила ведения войны.

Однако последние не собирались применять химическое оружие, в основном по причине его неэффективности в условиях тропических джунглей, сильных ветров и огромных площадей, на которых до высадки американцев могли рассредоточиться японские войска. Кроме того, у американцев просто не было такого количества самолетов, с помощью которых можно было сразу накрыть удушающим облаком всю зону Панамского канала (около 1500 квадратных километров) и тем более добиться, чтобы химическое заражение продержалось хотя бы шесть-восемь часов, чтобы у японских солдат успели сесть основные и запасные фильтры противогазов.

К тому же аэрофотосъемка показывала, что уже через неделю японской оккупации спасать в зоне канала было уже нечего. Все шлюзы были взорваны, и теперь японские саперы старательно разрушали ложе канала, превращая его в изуродованную взрывами канаву. Притопленные на выходе из озера Гатун два устаревших японских линкора, чьи трюмы и бортовые отсеки, по данным разведки, спешно заливались бетоном, развернули стволы своих орудий в направлении Атлантического океана, готовясь залпами главного калибра встретить американский десант. При этом налеты тяжелых бомбардировщиков на эти импровизированные форты не принесли успеха, потому что добиться прямого попадания у американских летчиков никак не получалось, а близкие разрывы бомб не особо угрожали забетонированным и сидящим на мели японским кораблям.

Кроме этих проблем, у Соединенных Штатов возникла еще одна, причем прямо под боком. Взбодренный успехами Японской Империи, канадский премьер Макензи Кинг – либерал, антисемит, антикоммунист и гитлеролюб – подзуживаемый прогитлеровской хунтой, которая правила в настоящий момент в Великобритании, начал готовить почву для высадки в Канаде японских и германских войск «ради того, чтобы скорее закончить эту злосчастную войну». Эти поползновения всерьез озаботили не только Вашингтон, но и Москву, ведь в этом случае под ударом оказались бы как пути следования Арктических конвоев в Мурманск, так и Тихоокеанский путь для поставок грузов из США в СССР – Сан-Франциско-Владивосток, а северная граница США превратилась бы в еще один фронт мировой войны.

В этих условиях специальный помощник президента Рузвельта Гарри Гопкинс еще раз слетал в Москву и вместе с документами о военно-техническом сотрудничестве привез оттуда официальную бумагу за подписью Верховного Главнокомандующего. Этот юридически обязывающий документ со всеми положенными подписями и печатями гласил, что в обмен на признание законности действий Советского Союза против скандинавских профашистских режимов советское правительство признает право Соединенных Штатов устранить возникшую угрозу любыми возможными средствами, вплоть до ввода на канадскую территорию оккупационных американских войск и отстранения от власти действующего канадского правительства. Dixi!

Внимательно перечитав этот документ, удостоверивший, что раздел мира между СССР и США стал реальностью, Франклин Делано Рузвельт отложил ее в сторону и, внимательно посмотрев на своего военного министра, сказал:

– Мистер Стимсон, передайте генералу Паттону мой приказ о начале проведения операции «Прометей». С Богом! Надеюсь, что обойдется без большой крови. Через двадцать четыре часа этот придурок Макензи Кинг должен сидеть перед мистером Биддлом и каяться в своих прегрешениях. На этом с Канадой все. Мистер Лехи, сообщите, что там у вас с Панамским каналом?

– Мистер президент, – сообщил адмирал Лехи, – бомбардировки японских позиций в зоне Панамского канала продолжаются, но ничего, кроме уничтожения наших же береговых укреплений на Атлантическом побережье и разрушения панамских городов, нам пока не удалось добиться. Особую проблему для нас могут составить два линкора, которые японцы ввели в озеро Гатун и посадили на мель у его восточного берега. Их артиллерия главного калибра может обстреливать наши возможные плацдармы для десанта на Атлантическом побережье. Добиться прямых попаданий в эти линкоры нам пока не удается, а без их уничтожения наше командование отказывается посылать десанты, ведь под огнем двадцати четырех четырнадцатидюймовых орудий они не продержатся и суток. Кроме прочего, эти линкоры имеют мощное зенитное вооружение. Судя по плотности зенитного огня в ходе подготовки к этой операции, с них сняли башни с шестидюймовыми орудиями среднего калибра и заменили их спаренными пятидюймовыми универсальными установками. При каждой попытке их уничтожения мы теряем несколько тяжелых бомбардировщиков. Что касается самого канала, то, согласно данным аэрофотосъемки, он целиком выведен из строя. Японцы взорвали все шлюзовые сооружения и сейчас методично приводят в негодность остальное. Если это безобразие прекратится прямо сейчас и территория канала вернется под наш контроль, все равно понадобится не менее года для восстановления его работоспособности.

– Понятно, мистер Лехи, – хмуро сказал Рузвельт, – ломать – не строить… Продолжайте налеты, только пока не трогайте линкоры. Мистер Гопкинс вместе со всем прочим привез из Советской России лицензию и документацию на производство одной хорошей штуки, которая позволяет русским с высочайшей точностью поражать точечные и хорошо защищенные объекты на территории Германии. Лучше не спрашивайте, какую сумму нам пришлось выложить за эту лицензию, но как только наша промышленность освоит производство этого девайса, японским линкорам придет конец.

Взгляд президента остановился на морском министре.

– А ваша забота, мистер Нокс, – сказал Рузвельт, – скорейшее вступление в строй новых кораблей. После уничтожения Тихоокеанского флота мы оказались в зоне наших интересов без боевых кораблей. И это абсолютно нетерпимо. Восстановление военно-морской мощи – наша насущная задача, и вы должны заниматься этим денно и нощно. На этом все, джентльмены, можете быть свободны, но помните, что наши враги не дремлют.

* * *

8 октября 1942 года, 16:15. Стокгольм, морской порт и окрестности.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Стокгольмский порт горит жирным удушливым дымом, как он должен был гореть, наверное, еще двести с лишним лет назад, во времена Петра Первого, если бы тот решился завершить Северную войну захватом вражеской столицы и подписанием капитуляции поверженного врага на ее руинах. Помимо порта, чадным пламенем пылают казармы Гвардейской дивизии, несколько часов назад во время авианалета накрытые сразу несколькими корректируемыми тяжелыми бомбами объемной детонации[12]. Но обо всем по порядку…

Три дня назад, пятого октября, наше правительство предъявило Швеции ультиматум, чтобы в течение семидесяти двух часов, с ноля часов времени по Гринвичу, шведское правительство прекратило снабжение через свою территорию оружием, техникой и боеприпасами германской группировки, дислоцированной в северной Норвегии, а также прервало с Третьим рейхом всякое торговое и военное сотрудничество, то есть прекратило поставлять в Германию железную руду, высокосортную сталь и вооружение. Ведь 40-миллиметровые зенитные орудия, изготовленные на заводах шведской фирмы «Бофорс», прямиком из Швеции отгружались в Германию. Как я понял, последней каплей, переполнившей чашу терпения товарища Сталина, стала атака нашей подводной лодки в нейтральных водах шведскими миноносцами, что сопровождали немецкий транспорт, идущий в германские порты с грузом подшипников.

В ультиматуме говорилось, что в случае отказа принять его СССР будет вынужден считать Швецию невоюющим союзником Третьего рейха, со всеми вытекающими последствиями.

Два дня шведы тупо отмалчивались, а на третий день отклонили ультиматум. Наш комиссар рассказывал, что в прошлую мировую войну англичане выдвигали нейтралам – то есть Дании, Норвегии и Швеции – условия и посерьезнее, и те под страхом полной блокады или даже военного вторжения выполняли поставленные условия по прекращению снабжения Германии военными материалами и продовольствием. Тогда была война империалистическая, несправедливая и захватническая, где правых и виноватых не было, так как буржуазия жаждала для себя новых прибылей – как от расширения рынков сбыта, так и от военных заказов. А чем хуже СССР, подвергшийся внезапному неспровоцированному нападению фашистской Германии и желающий сделать так, чтобы на его землю больше никто никогда не нападал? Тем более что пока мы сражались и умирали, пока от голода и болезней во вражеской блокаде гибли мирные ленинградцы, шведские буржуи наслаждались в комфорте своим нейтралитетом, получая огромные прибыли от торговли с людоедским гитлеровским режимом.

Поэтому в отношении Шведского королевства нашим Верховным Главнокомандующим товарищем Сталиным была разработана операция «Цефей» – по быстрому захвату не только Швеции, но и всей территории Скандинавии. В состав Особого Балтийского фронта, командующим которого стал генерал-полковник Говоров, помимо нашего Корпуса морской пехоты особого назначения, входили 44-я, 32-я, 7-я, 23-я, 21-я армии вместе с частями усиления – всего четыреста пятьдесят тысяч штыков, четыреста танков и шесть тысяч орудий и минометов. Войска фронта в полтора раза превышали численность шведской армии в живой силе, в несколько раз по артиллерии, танкам и авиации. При этом надо отметить, что основная группировка шведской армии находилась в южной Швеции, а в самой столице оставались лишь один пехотный и один кавалерийский гвардейские полки (несшие охрану королевского дворца), артиллерийский полк и штаб военного округа. И все это дислоцировалось на территории гвардейских казарм…

На момент начала операции войска фронта были сосредоточены на исходных позициях: наш Корпус морской пехоты и 44-я армия – на Аландских островах, на расстоянии часа хода на СВП. Успех Гельсингфорской операции повлек за собой увеличение выпуска этих весьма полезных десантных средств, и теперь весь корпус мог десантироваться одной волной вместе со средствами усиления, включающими танки и самоходную артиллерию. Вслед за нашим Корпусом должна была начаться переброска стрелковых подразделений 44-й армии. Силы у шведов не такие уж и маленькие, и потому важно было наращивать наши силы на плацдарме быстрее, чем противник будет перебрасывать свои части к столице.

Следом за нами должны были идти тральщики Балтфлота, расчищающие фарватер. А уже за тральщиками – весь Балтийский флот, эскортирующий транспорты с войсками. Частью транспортные пароходы были нашими, советскими, которые удалось укрыть от германского нашествия в Кронштадте и Ленинграде. Приняв на борт части 23-й и 21-й армий, они вышли в поход из Таллина. Другие транспорты были трофейными, финскими, и вышли они из Турку и Гельсингфорса с частями 32-й и 7-й армий.

Расчет операции строился на том, что провести ее нужно, пока стоит тихая осенняя погода. Ведь вскоре начнутся проливные дожди с сильным ветром, и тогда воплотить задуманное будет невозможно.

Начало шло как по нотам. Рано утром шведскую столицу разбудил шум нескольких сотен авиационных двигателей. Это на большой высоте к городу подходили бомбардировщики Ту-2 и Б-25 «Митчелл». «Тушкиам» предстояло атаковать управляемыми тяжелыми бомбами береговые батареи, боевые корабли на рейде и военные объекты в столице, а «Митчеллы» тащили на буксире десантные планеры и несли в бомбоотсеках разовые бомбовые контейнеры, снаряженные не осколочными или кумулятивными мини-бомбами, а агитационными материалами, то есть листовками. Надо было при минимальных жертвах добиться максимального успеха.

Если бы город подвергся ковровому бомбовому удару, то шведы, возможно, сопротивлялись бы яростно. А так на их головы сыпались листовки, в которых говорилось, что советское командование гарантирует мирным жителям полную безопасность и неприкосновенность личности и имущества. Естественно, на тех, кто будет оказывать сопротивление, подобные гарантии не распространяются.

Горожане весьма впечатлились зрелищем пылающих гвардейских казарм и обломками затонувшего прямо у причала в порту броненосца береговой обороны «Густав V». В корабль попало несколько бомб, и он превратился в кучу искореженного металла. Это лишний раз подтвердило старую морскую традицию – не называть корабли именами еще живых людей.

Кстати, сам шведский король, имя которого и носил броненосец, бежал из дворца, направившись в Стокгольмский аэропорт Бромма, где его ждал личный самолет. Похоже, он собирался бежать в Германию, так как этот самолет никуда больше долететь не мог[13].

Сначала шведские солдаты – те, что не погибли под бомбами – оказывали нашим ожесточенное сопротивление. Но потом сказалась разница в вооружении и в боевом опыте (которого у шведов напрочь отсутствовал и который не заменить никакими учениями), а также в боевом духе – а уж его-то у бывших защитников Ленинграда имелось куда больше, чем у шведских солдат. В результате через час после начала операции мы оттеснили от набережных части шведской армии, взяв первые трофеи и первых пленных. Трофеями оказались полевые пушки тысяча восемьсот лохматого года, до сих пор находившиеся на вооружении шведской армии, а пленные выглядели так, будто до сих пор не проснулись. Шведские танки оказались на уровне нашего Т-26 или германской «двойки», и их броню с легкостью дырявили даже штатные «сорокопятки» пехотного ПТО. Это было на земле, а в воздухе шведских самолетов мы считай что и не видели вообще. Можно сказать, день удался…

Тем временем шведский король, несмотря на всеобщую сумятицу, все же добрался до аэропорта, где сразу попал в руки наших десантников, захвативших аэропорт и ВПП посадочным способом. Наверное, потому мы и не видели шведской авиации в воздухе – большая часть этой сборной солянки из устаревших немецких, американских, французских, английских и итальянских самолетов оказалась просто небоеготовой и не смогла подняться в воздух. А если бы даже они и поднялись, я бы им не позавидовал, так как нашей авиации в воздухе было более чем достаточно, ведь после захвата аэропорта туда перелетел один истребительный полк, сразу взяв под охрану небо над Стокгольмом.

Повторилась Гельсингфорсская история. Когда в порту с кораблей стала высаживаться обычная советская пехота, дело было уже в основном сделано. Высадившийся в Стокгольме корпус морской пехоты вытеснил продолжавшие сопротивление шведские части за пределы столицы, а также захватил и интернировал короля и шведское правительство. После этого всем заинтересованным игрокам в мире стало ясно, что международная обстановка еще раз резко поменялась. Впрочем, Германия не могла помочь погибающему Шведскому королевству ни одним солдатом, танком или самолетом, потому что в эти осенние дни на Северной Украине погибала в «котлах» группа армий генерала Достлера, а наступление советских танков казалось стремительным и неумолимым. Разрыв фронта шириной в триста километров от предгорий Карпат до Припятских болот с ненасытным аппетитом поглощал все доступные германскому командованию резервы, включая и спешно формируемый фольксштурм. Когда до деятелей в Берлине дойдет, что Швеция – это тоже серьезно, все будет закончено, и что-либо изменить уже не получится…

Часть 22-я. Тень инферно

10 октября 1942 года, 12:45. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Адольф Гитлер и Генрих Гиммлер стояли у большого окна. Перед ними открывался прекрасный вид на Зальцбург, долину Берхтесгаден (в наше время модный горнолыжный курорт) и гору Унтерсберг, за которой лежала родина Гитлера Австрия, а нынче провинция Третьего рейха Остмарк. На эту прекрасную панораму, полную монументального величия гор, золотая осень уже наложила желто-красные оттенки благородного увядания, и созерцание этой красоты могло бы просветлить и умилить не одну жестокую и черствую душу.

Но эти двое, что обсуждали у окна свои черные дела, душами не обладали. Души свои они отдали в залог Князю Тьмы за власть и право творить любые злодеяния. Так же поступили и их единомышленники, из которых и образовалась нацистская партия Германии и орден СС – организации, служившие в этом мире злу в чистом виде. Отсюда и человеконенавистническая идеология, и массовые убийства безоружных, и планы уничтожения целых народов и даже рас.

Зло, поселившееся внутри поклонников нацистской идеи, для своего насыщения требовало все новых и новых преступлений, и теперь сделавшие Сатану своим Верховным Богом решили обратить в эту веру весь свой народ, а за ним и весь мир. Третий день подряд в самой Германии и оккупированных странах эсэсовцы врывались в католические храмы, протестантские кирхи и православные церкви и арестовывали священников, отказывавшихся служить Князю Тьмы, поклоняясь изображению черепа, свастике, мечу и «священному писанию нацистов» – книге «Майн Кампф».

Вместо восседающего среди облаков седобородого старца, образом нового божества был избран сидящий на троне рыжеволосый обнаженный мужчина, на коленях которого лежала раскрытая книга. Правая рука божества сжимала меч, олицетворяющий дела земные, а левая – серебряный оскаленный череп, служащий выражением всего потустороннего. Любой, кто хоть немного разбирался в древнегерманском пантеоне, с легкостью узнал бы в этом новом главном божестве Третьего Рейха не Одина, Тора, Хеймдалля или Бальдра, а злодея и неисправимого лжеца Локи, о котором даже древние германцы не могли сказать ничего хорошего.

Арестованных священников, которых новые нацистские законы о вере приравняли к евреям, расстреливали прямо на месте или же отправляли в лагеря уничтожения, где судьба их тоже была крайне печальной. Эти гонения на христианство пока не касались Венгрии, Италии, Испании и Британии, считавшихся странами-союзницами фашистской Германии, но всякому мало-мальски разумному человеку было понятно, что рано или поздно эта чума придет и туда, если, конечно, ее не опередит стальной вал русского наступления.

На самом деле ни сам Гиммлер, ни отец нового омерзительного культа профессор Бергман, ни Вольфрам Зиверс, постоянно докладывавший Гиммлеру, что «мировая аура становится все более и более неблагоприятной для Третьего Рейха», не рассчитывали всерьез на священников-перебежчиков из традиционных христианских культов. Два с половиной месяца с момента встречи Гитлера, Гиммлера и Зиверса в «Вольфшанце» потребовалось на то, чтобы организовать своего рода краткосрочные курсы жрецов СС, которым вменялось окормлять представителей высшей расы, в том числе служить в войсках военными капелланами. Сами организаторы новой «арийской религии» планировали занять в ней самые высокие должности. Гиммлер, как рейхсфюрер, получал высшую административную власть в обновленном Ордене СС, став великим магистром, Бергмана назначили архипрелатом, а Вольфрама Зиверса – Верховным Жрецом, непосредственно вступающим в контакт с темным божеством.

Церкви, которые до запрета традиционных христианских конфессий посещали в основном представители низших рас, предлагалось закрыть навсегда, переделав их под свинарники и овощехранилища. Генетическим рабам не нужна вера в христианского Бога, чьи заветы несовместимы с законами Третьего Рейха, и тем более им не нужна вера в Сатану, которая должна сделать высшую расу непобедимой. Доля рабов – трудиться до изнеможения и трепетать при одном взгляде на представителя высшей расы. Именно он должен станет для них живым божеством, чьи желания подлежат немедленному исполнению. Но и это было еще не все.

– Теперь, – говорил Гиммлер внимательно слушавшему его Гитлеру, – когда основная работа проделана, для того чтобы остановить большевистское наступление на ментально-духовном уровне, мы планируем перейти к практике массовых человеческих жертвоприношений. Доктор Зиверс провел серию медитаций и выяснил, какие требования наше Божество предъявляет к приносимым ему жертвам…

– Генрих! – воскликнул Гитлер, – продолжай скорей, не томи меня бесцельным ожиданием, скажи, что именно нам необходимо сделать, чтобы вернуть удачу в этой несчастливо складывающейся для нас войне?

– Во-первых, – Гиммлер блеснул стеклышками пенсне – посвященные нашему Божеству представители высшей расы должны с радостью жертвовать собой на поле боя в сражениях с Его врагами, умирая в ярости, ненависти и крови ожесточенных схваток. Лишь тогда их души будут препровождены Им в пиршественный зал Валгаллы, где они будут вечно предаваться тем удовольствиям, которые положены потомкам викингов. Во-вторых – жертвы из числа представителей низших рас, умервщляемые на Его алтарях, должны быть молоды, красивы и сильны, а также, желательно, специально подготовлены к этому обряду. Детали этой подготовки дошли до нас в очень смутном виде, и мы с ними еще разбираемся. Но судя по описанию, это должен быть некий аналог адских мук, не калечащий тело и не оставляющий на нем отметин, но готовящий душу жертвы к единению с нашим Темным Господином. В-третьих – не все жертвы из числа представителей низших рас равнозначны. Первый сорт – это, как я уже говорил, молодые и красивые женщины, желательно девственницы. Они должны знать то, что с ними произойдет, и бояться этого. Второй сорт – это дети обоих полов до начала полового созревания, но с того возраста, когда они смогут осознавать происходящее – то есть от пяти до двенадцати лет. Третий сорт – это молодые и здоровые мужчины-унтерменши. При этом надо сказать, что этот сорт так низок и так мало значит для нашего Господина, что рациональнее будет использовать его на тяжелых работах, или же послать сражаться за наше дело – разумеется, самых лучших из них. Те их них, что героически погибнут в бою, сравняются с представителями высшей расы и вместе с другими героями отправятся посмертно пировать в Валгалле. А выживших можно будет и дальше считать унтерменшами, со всеми вытекающими последствиями…

– Все это замечательно, Генрих! – всплеснул руками Гитлер. – Вы все проделали огромную работу. Немедленно приступайте к жертвоприношениям, пусть наш Господин видит, что, моля о помощи, мы будем готовы бросить на его алтари миллионы унтерменшей. Ускорьте свои работы насколько это возможно. Русские наступают на всех фронтах и поддержка потусторонних сил сейчас очень нужна нашим доблестным германским солдатам.

Действительно, политическое и военное положение Третьего Рейха осложнялось день ото дня. Группа армий «Северная Украина», разрезанная стремительными ударами, частью погибала в котлах под Белой церковью и Балтой, а частью беспорядочно отступала на север и запад под натиском двух механизированных корпусов ОСНАЗ и одной танковой армии. Одновременно в Трансильвании советско-румынская группировка медленно выдавливала венгерские части на север через перевалы, и задействованные в этом наступлении недавно сформированные по приказу Василевского механизированные штурмовые бригады показали себя с самой лучшей стороны. Продвижение советских и румынских частей было медленным, но неудержимым, и попытки венгерской армии и немногочисленных немецких подразделений зацепиться за какую-либо складку местности или водную преграду заканчивались провалом.

Так же медленно, но неумолимо – в Югославии на север, а в Греции на юг – продвигалась советско-болгарская группировка. Проблема была лишь в том, что одни «братушки» на дух не переносили других «братушек», и только присутствие «руссо-совето» заставляло и тех, и других вести себя в рамках приличия. Немецких частей и там, и там было мало; в Греции в основном находились итальянцы, в Югославии – хорватские коллаборационисты усташи и протурецкие формирования боснийских мусульман, потихоньку гадящие всем сразу.

На самом деле это проблема была гораздо шире. И в Югославии, и в Греции так называемое «партизанское движение» было неоднородным и между собой партизанские отряды резались даже яростнее, чем воевали с оккупантами. Но все это постольку поскольку, так как спецотряды НКВД зачищали не желающих сотрудничать строптивцев под корень, а остальных быстренько успокаивали и заставляли воевать против общего врага. Сейчас этим врагом были немцы и итальянцами, а также местная сволочь, а там будет видно.

На севере советские войска проводили операцию по захвату Швеции, армия которой, подвергнувшись разгрому, беспорядочно отступала – частью на север в Лапландию, а частью на юг, в провинцию Сконе, а также в Норвегию, где присоединялась к немецким частям. Перед Гитлером замаячила угроза, что советские морские десантники продолжат продвижение на юг и в ходе следующей операции так же непринужденно и лихо захватят Копенгаген. К величайшему огорчению фюрера, датчане несмотря на свой статус юберменшей (доставшийся им за просто так, по праву рождения от правильных пап и мам), не воспринимали эту угрозу всерьез и не желали записываться в ряды Датского легиона СС. А записавшиеся годились лишь для факельных шествий и проделывания экзекуций над гражданским населением, а отнюдь не для сражения с русскими морскими пехотинцами, которые казались немцам выходцами из преисподней.

* * *

12 октября 1942 года. Утро. Госграница СССР г. Рава-Русская.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

За одиннадцать дней непрерывного наступления от Кировограда до Равы-Русской наш корпус прошел больше семисот пятидесяти километров. При этом мехкорпусу Катукова от Киева до Новограда-Волынского идти было пятьсот километров, а 3-й танковой армии Ротмистрова от Бельцов до Перемышля – пятьсот пятьдесят, причем по дороге ей пришлось проходить через такое осиное гнездо, как славный город Лемберг, ныне Львов.

Правда, в сам Львов танкисты Ротмистрова не полезли, и, обойдя его по южной окраине, встали на отдых, перекрыв все ведущие из города дороги, дожидаясь подхода мотострелков, кавалерии, пехоты и частей НКВД, которым и предстояло полностью вычистить эту клоаку от ее дурно пахнущего содержимого. Нам было проще – мой корпус обходил Львов по большой дуге с севера, выходя от Тернополя к Раве-Русской через Броды, Буск, Каменку-Бугскую и Жолкву. Отчасти это делалось для того, чтобы не путать зоны ответственности с армией Ротмистрова, а отчасти для того, чтобы, пусть и с запозданием, закрыть интервал между ним и Катуковым.

Тем не менее при проходе через территорию Западной Украины караульная служба проходила в усиленном режиме и, кроме того, в корпусе прозвучал запрет на перемещение бойцов и командиров в одиночку и мелкими группами. В нашу задачу не входило зачищать эту территорию от банд ОУН-УПА, Армии Крайовой и ошметков разноплеменных воинских частей вермахта, беспорядочно отступающих на запад. Нет, от нас требовалось в предписанные сроки выйти на указанный приказом рубеж, чтобы уже там окончательно перейти к обороне. Скоро пойдут дожди, наступит распутица; то есть настанет такое время, когда отдать приказ на наступление смогут только военные «гении» вроде Тимошенко и Мерецкова.

Но это и к лучшему, так как наступающей Красной Армии оперативная пауза необходима. В результате нового наступления фронт еще раз сдвинулся к западу на пятьсот километров. Несмотря на то, что под Белой Церковью и Балтой еще продолжали сопротивляться окруженные германо-европейские[14] войска, миллионная группировка группы армий «Северная Украина» была уже разгромлена и по большей частью уничтожена. И только небольшая часть немецких солдат, разбившись на мелкие группы смогла выйти к своим на территории Венгрии Словакии и Южной Польши. Что касается наших войск, то после таких эпических рывков[15] перед новыми наступлениями им необходимо дать время на отдых, пополнение людьми, боеприпасами, ремонт техники и, если это потребуется, перегруппировку ударных соединений. К тому же за время оперативной паузы войска НКВД полностью зачистят наш тыл от вражеских бандформирований, а железнодорожники – восстановят работу магистралей, чтобы все необходимое поступало к нам прямо в вагонах.

Сопротивление нашему продвижению по территории Галиции было разрозненным и очень слабым. К тому времени мехкорпус Катукова уже вышел на рубеж госграницы под Владимиром-Волынским, первым отрапортовав о выполнении поставленной задачи, а передовая танковая бригада армии Ротмистрова, вставшей в ожидании пехоты под Львовом, с ходу ворвалась в практически лишенный гарнизона Перемышль, захватив плацдарм на западном берегу Сана. Кроме того, уже на седьмые сутки операции в «серую зону[16]» между двумя фланговыми ударными механизированными группировками, настигая бегущих и уничтожая сопротивляющихся, успели выйти кавалерийские корпуса, осуществлявшие фланговое охранение наших ударных соединений.

А усиленной легкой бронетехникой кавалерии в РККА было более чем достаточно – мне кажется, даже больше, чем в нашем прошлом. Вооруженные большим количеством гранатометов и единых пулеметов и поддержанные легкой бронетехникой на шасси БМП, красные кавалеристы осуществляли охранение флангов, обеспечивали безопасность путей снабжения, вырубали и пленяли мелкие группы разгромленного противника и бандформирования националистов, а также использовались для ведения наступательных действий на второстепенных направлениях.

Когда мы входим во вражеские тылы, то в образовавшийся за нами узкий сквозной раневой канал на направлении главного удара тут же врывается кавалерия, превращающая его в широкую рваную рану. Благодаря кумулятивным гранатам к реактивным гранатометам с бронепробиваемостью до двухсот миллиметров (сделали все-таки кумулятивную БЧ на полгода раньше, чем в нашем прошлом) такие кавалерийские части на лесистой местности опасны даже для танковых подразделений противника, обычно выдвигаемых к месту прорыва.

Да какое там вообще могло быть сопротивление? Представьте себе километры дорог; их обочины забиты брошенными немецкими машинами, на которых драпали от нас вражеские тыловики, а также множеством телег, ранее принадлежавших нашим бывшим согражданам, что пошли на сотрудничество с фашистскими оккупантами или, запуганные вражеской пропагандой, пустились в бега, опасаясь свидания с работниками «органов» и отправки навечно в Сибирь. И страх бысть великий по Украине… Все в чем-то замаранные и морально неустойчивые прихватили нажитое непосильным трудом и побежали прочь от стального вала нашего наступления.

Если в селянских телегах редко было что-то кроме домашнего скарба, то машины интендантов были набиты самым разным добром, от мебельных гарнитуров и хрустальных сервизов до награбленных в советских музеях художественных ценностей. Чего в них почти не было, так это военного имущества. На железнодорожных станциях творилось примерно то же: тыловики и оккупационная администрация торопились отправить в тыл самое ценное, зачастую забывая на станциях санитарные эшелоны с ранеными. Что касается так называемых «европейских союзников», то мы уже не раз убеждались в том, что немцы их по большей части или просто бросают без помощи, или пристреливают, чтобы не мучились.

По слухам, что ходят среди солдат противника, с недавних пор за это взялись специальные медицинские подразделения СС. Что-то в последнее время на той стороне фронта стало пованивать серой… Немец (да и не только немец) пошел какой-то дерганый, на допросах пленные невнятно говорят о какой-то новой религии, которую Гитлер начал вводить в Германии, о черных мессах, шабашах и прочей чертовщине, якобы из-за которой Германия, избавившаяся от еврейского бога, скоро перестанет терпеть поражения, оправится от растерянности и одной левой победит своих врагов.

А вчера вечером, уже в Раве-Русской, когда после долгого марша нашего корпуса в оперативной пустоте передовая механизированная бригада полковника Рагуленко с ходу ворвалась в город, мы получили еще одно доказательство того, что с той стороны фронта явно нечисто. Уже на въезде в город, убедившись, что по дороге с востока двигаются именно советские танки, навстречу головному батальону выскочили несколько горожан, размахивающих руками (интересно, кого они оттуда ждали, марсиан, что ли?). Из невнятных и сбивчивых объяснений, к тому же произнесенных же на польско-украинском суржике, стало понятно, что в городе уже три дня подряд орудует какое-то спецподразделение СС численностью до роты, выбравшее в качестве своей городской базы католический костел Святого Иосифа.

Первым делом эсэсовцы расстреляли ксендза, служку и церковного старосту, после чего одетые в черную форму солдаты СС (в ваффен СС была принята камуфляжная форма) принялись шарить по городу, наугад хватая молодых женщин, девочек-подростков и даже детей; их они уводили в этот костел, и больше схваченных никто не видел. Близко к зданию никого не пускают, но даже издали можно услышать душераздирающие крики и плач. Не ожидая от эсэсовцев ничего хорошего, люди были уверены, что там происходит что-то ужасное (хотя ничего ужаснее взбесившихся СС на свете не бывает) и вверяли свои судьбы Красной Армии, прося спасти их и оберечь их семьи.

Не будь этих эсэсовских «художеств», эти же люди кидались бы в нас дерьмом, гордо именуя себя настоящими европейцами, а нас дикими азиатскими варварами. Кстати, в СС никогда не было польских частей. Датские, норвежские, бельгийские, прибалтийские и даже французские, татарские, русские и украинские были, а вот польских не было никогда – ни в нашем прошлом, ни здесь. Это я к тому, как сами немцы оценивали тех самых «истинных европейцев» и насколько были склонны им доверять.

Тем временем полковник Рагуленко вышел на связь и, доложив обстановку, получил добро на то, чтобы прищучить этих странных эсэсовцев в первую очередь. Атака Слона – это всегда немного сумбурно, но зато чрезвычайно зрелищно и впечатляюще.

Эсэсовцы явно не собирались никуда смываться, будто считали себя бессмертными, хотя из всех оборонительных сооружений вокруг костела возвышалась только невысокая каменная стена, а в окнах громоздились пулеметы – отстойные даже для вермахта чешские ZB-27. Еще один МГ-34 имелся в вертлюге стоящего у ворот костела «Ганомага» – но он вышел из игры на первых же секундах боя, когда немецкий полугусеничник запылал костром после очереди из пушки головной БМП.

Потом к костелу подошли следующие машины в колонне, и попытка сопротивления в считанные минуты захлебнулась под огневым шквалом десятков автоматических пушек. Острый, как зубило, нос БМП снес с петель окованные железными полосами дубовые ворота, и наши бойцы ворвались во двор костела. Там, под стенами, сложенные штабелями, лежали обнаженные и обескровленные женские и детские тела со вскрытыми грудными клетками, а из-за запертых дверей самого костела даже сквозь звуки стрельбы раздавались душераздирающие крики. БМП дал еще одну очередь осколочными снарядами, дверь разлетелась на куски – и бойцы броневого десанта, ловко, как на занятиях по теме «штурм зданий и сооружений, обороняемых вооруженным противником», швырнув внутрь по гранате, ворвались внутрь уже изрядно разгромленного костела.

То, что они обнаружили внутри, я пересказывать не буду, потому что эта мерзость свидетельствовала лишь о том, что Адик от страха грядущего поражения окончательно поехал крышей. Похоже, он ударился в самый настоящий сатанизм. С другой стороны, любой из нацистских лагерей смерти, быть может, и не столь зрелищное явление, как заваленное телами жертв и залитое кровью помещение бывшего католического костела, подвергшееся осквернению и поруганию. Сатанизм в гитлеровском культе сверхчеловеков присутствовал с первой минуты его появления. Отсюда и все ужасы нацистской идеологии, к которым немцы привыкали постепенно, потому что эти ужасы не касались лично их, а также кошмарные воплощения этой идеологии в жизнь – вроде Бабьего Яра, Хатыни и множества других больших и малых злодеяний.

Можно сказать, что не произошло ничего особенного, просто болезнь из латентного состояния перешла в открытую острую фазу. Лично для меня после сегодняшнего дня ничего не изменилось. Нацизм был запредельной мерзостью, когда сатанизм в нем присутствовал в скрытой форме, и он не стал для меня более мерзким, когда этот нарыв прорвался наружу. Для меня и тех, кто четко представляют то, что Гитлер – не первый и не последний такой носитель зла. Для западного, а в особенности американского общества, дела обстоят с точностью до наоборот. Для многих политиков, считающих, что они тоже принадлежат к белым европейцам протестантского вероисповедания, а следовательно, относятся к той же «расе господ», что и немцы, Гитлер был отчасти приемлемым партнером – ну, до тех пор, пока он не начинал лезть в их дела и не объявил им войны. Теперь же реноме «истинных христиан» (на самом деле более ханжеско-фарисейское, чем настоящее) не позволит англосаксонским элитам относиться к нацизму с прежним холодным равнодушием, какое имело место прежде.

При этом нельзя надеяться на то, что немцы опомнятся и поймут, во что их втравил Гитлер. Нет, разумеется, однажды это все равно случится, но не раньше, чем мы форсируем Одер или даже Эльбу. В нашем прошлом они опомнились только после войны, когда Германия пала в прах и победители решали, как разделить ее между собой. Тут тоже едва ли будет иначе, только делить Германию нам не с кем, и ее приведением в человеческий облик придется заниматься тоже нам.

Что же касается той храбрости – точнее, наглости – с которой эсэсовцы встретили натиск советского ОСНАЗа, то, как рассказали после боя немногочисленные пленные, новоиспеченный жрец выдуманного Гитлером культа арийского бога обещал им, что после проведенных им обрядов с человеческими жертвоприношениями они станут бессмертными и неуязвимыми. Но что-то у них пошло не так. То ли их бог оказался ненастоящим, то ли наша сила (та самая, которая в правде) оказалась сильнее серебряных черепов, рун «зиг» и прочей магической дребедени.

Кстати, из числа этих эсэсовцев-сатанистов выжило лишь трое, несмотря на то, что под конец руки они поднимали охотно. Уж больно сердиты на них были наши бойцы, и единственное, о чем жалели прилетевшие сегодня утром расследовать это безобразие товарищи из московской сводной спецгруппы (куда входили сотрудники НКВД, ГРУ и прокуратуры) так это о том, что нам не удалось взять живьем эсэсовского жреца, или хотя бы командира роты. Ну и как бы мы их брали? Ведь штурмовала костел не спецгруппа НКВД или ГРУ, и не корпусной разведбат, а обычные бронедесантники фронтового ОСНАЗа со штурмовой подготовкой. Но думаю, что эти товарищи печалятся напрасно, потому что это не последний такой случай, и вскорости подобные пленные пойдут косяком.

Еще пленные поведали нам следующее: им объяснили, что данная акция с жертвоприношениями требовалась для того, чтобы остановить наше наступление – что, мол, чем больше людей они зарежут, тем скорее их божество поможет им остановить наши армии… которые и так уже собирались остановиться, поскольку достигли намеченных рубежей. Как кажется мне, человеку с опытом различных манипуляций XXI века, это дело попахивает грандиозным мошенничеством, типа того, каким разные «экстрасенсы» нашего времени разводили в интернете доверчивых лохов: «Если наши действия не принесут требуемого вам результата, то мы обязательно вернем вам деньги».

Ведь когда в ближайшие дни фронт стабилизируется по естественным причинам, руководитель этой программы будет докладывать Гитлеру о своем полном и грандиозном успехе и требовать себе наград, денег, а также все новых и новых человеческих жертвоприношений. Чего-чего, а резать безоружных баб и детей у этих деятелей получается прекрасно; и поэтому чем скорее мы отправим их всех к их господину, тем будет лучше для всех людей на Земле, в том числе и для самих немцев, которых и вправду тоже может ожидать такая же участь.

* * *

15 октября 1942 года. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

Октябрь в Риме – месяц курортного сезона. Ласковое осеннее солнце уже не палит так яростно, как в летние месяцы, ласковое теплое море – в получасе езды на легковой машине по отличному шоссе. Не будь войны, Вечный Город и Ватикан в это время года были бы битком забит праздношатающимися туристами и паломниками, приехавшими с целью урегулировать свои дела с Господом. Но вся эта благодать была эфемерной… На самом деле и на Ватикан, и на Вечный Город с его многотысячелетней историей, и на всю нашу планету пала мрачная тень наползающего Инферно, отброшенная одним из могущественных государств мира, власть в котором захватили люди, исповедующие человеконенавистническую идеологию. Именно эта угроза и была предметом разговора Папы Римского Пия XII и Государственного секретаря Ватикана, кардинала Луиджи Мальоне.

Отложив в сторону смятый лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, Папа посмотрел на своего помощника.

– Монсеньор, – спросил он, – вы уверены в том, что написанное в этом письме – истинная правда?

Государственный секретарь Ватикана чуть помедлил, собираясь с мыслями.

– Ваше святейшество… – наконец медленно проговорил он, – почерк полностью совпадает с почерком Симона Лангендорфера, епископа Пассауского. Я видел написанные им бумаги не раз и не два. Кроме того, я сравнил его с теми образцами, которые хранятся в моем архиве, и могу со всей ответственностью сказать – письмо писал именно Лангендорфер. Обратите внимание на написание гласных букв…

– Благодарю вас, монсеньор, – кивнул Папа, – я доверяю вам. Теперь скажите, как именно это письмо было доставлено в Ватикан?

– Его переслали нам из Швейцарии, из личной канцелярии епископа Санкт-Галленского, – ответил кардинал Мальоне, – В сопроводительной записке он сообщил, что это не единственное свидетельство подобного рода. Да, Гитлер действительно начал открыто исповедовать некую сатанинскую религию, причем самого извращенного толка.

Пий задумался. Еще в тридцать третьем году, будучи Государственным Секретарем Ватикана, он чувствовал угрозу, исходящую от нацистов. Конечно, тогда он решил, что нацизм – зло, и это не подлежало сомнению. Но коммунизм (и иудаизм) он считал еще большим злом. В 1938 году на 34-м Евхаристическом конгрессе в Будапеште кардинал Пачелли, ссылаясь на евреев, сказал: «Их губы проклинают Христа и сердца их отвергают его даже сегодня». Поэтому был подписан конкордат с нацистами, которому Пий с тех пор безукоризненно следовал, хотя и считал его делом исключительным[17].

Но теперь разгром приходов, аресты священников, и особенно открытый сатанизм, в который вылилась языческая идеология раннего нацизма, перешли допустимые границы. Прочитав письмо Лангендорфера, Папа вдруг ощутил себя стоящим на краю разверзшейся под ногами бездны, в которой по прихоти злых сил могли сгинуть и католическая церковь, и вообще все человечество.

И, если верить этому письму, арестами дело не ограничивалось – с арестованными терялась любая связь, а их тела не могли получить даже ближайшие родственники. Сам епископ Пассау писал, что его вот-вот арестуют, и что он собирается передать это письмо человеку, который работает в представительстве какой-то фирмы в Швейцарии.

К письму прилагался учебник для первого (!) класса о новой германской религии. Такого пасквиля на христианство, какое Пий увидел на страницах этой книжонки, ему видывать еще ни приходилось. А то, что все ответвления христианства вообще (и католичество в особенности) назывались в этом учебнике «религией евреев», заставляло ожидать худшего.

Пий не любил евреев, но тем не менее пытался тайком спасти их как можно больше. Даже в Ватикане нелегально жили несколько десятков человек, проклятых официальной нацистской идеологией. Другие получили убежище в церквях – как в Италии, так и в Германии. В подвалах собора в Пассау таких содержалось около сотни. Теперь же всех обнаруженных там евреев угнали в лагеря уничтожения. И, по словам Лангендорфера, другие храмы подверглись разграблению и осквернению в «акциях», аналогичных «Хрустальной ночи» в 1938 году, чтобы потом стать сатанинскими капищами.

А еще на первой странице учебника имелась картинка, где был изображен «верховный бог» нацистов, точь-в-точь похожий на изображение нечистого. И описание религии во многом напоминала не германский эпос, а махровый сатанизм. На последней, недописанной странице доклада, сообщалось о страшной находке в соборе Фульды: там кто-то из прихожан, пришедший для того, чтобы навести порядок, увидел сложенные в поленницу, подобно дровам, женские и детские трупы с ритуальными ранами на теле. Тысячелетний Рейх, обещанный нацистами человечеству, грозил обернуться Тысячелетним адом на Земле.

«Ну что ж… – с содроганием подумал Пий, – Гитлер перешел Рубикон и показал всему миру истинное лицо нацизма… Я не боялся смерти, но моя осторожность была продиктована интересами Церкви. Осторожность, которая привела к столь плачевным результатам… Враг рода Человеческого, рыкая аки лев, уже бродит среди нас…»

Папа резко выпрямился и решительно произнес:

– Монсеньор, в данной ситуации у нас есть только один выход. Во-первых – необходимо немедленно решительно осудить происходящее в Германии и странах, ею оккупированных, а сотрудничающих с германскими нацистами предать полной анафеме. Во-вторых – нужно призвать всех католиков к сотрудничеству с русскими коммунистами, которые являются единственными на сегодняшний день врагами сатаны, реально способными победить его миньонов силой оружия.

– Ваше святейшество! – удивленно воскликнул кардинал Мальоне. – Вы же всегда были категорически против этих безбожников!

– Монсеньор, – резко ответил Пий XII, – в данной ситуации у нас нет выбора. Русские делом доказали, что они – единственные, кому по силам одолеть нацизм и избавить миллионы католиков от того, что страшнее самой смерти. Более того, прошу вас отправить нунция в русское посольство в Швейцарии, которая является ближайшей к нам страной, где имеются и наши и их диппредставительства, и предложить Сталину поддержку в их войне с этими сатанистами нашего времени. Безоговорочную поддержку, скажу сразу. И хоть наша мать святая католическая церковь не смотрит на национальность своих слуг, проследите, чтобы этот нунций не оказался польского происхождения. Некоторые из поляков и в самом деле готовы продать душу сатане, лишь бы нагадить русским, и католические иерархи в этом смысле не исключение.

– Хорошо, Ваше святейшество, – склонил голову кардинал Мальоне, – я сделаю все в точности так, как вы сказали.

– В-третьих, – перебирая четки, продолжил Папа, – нам необходимо подготовить нашу Святую матерь Церковь к переходу на нелегальное положение, а население католических стран – к созданию организаций Сопротивления. Грядет новый период гонений, как во времена Диоклетиана, Нерона и Юлиана Отступника, и мы не можем допустить, чтобы то, что создавалось тысячелетиями, за считанные дни подверглось разрушению. Положение более чем серьезно, потому что даже здесь, в центре Рима, мы не находимся в безопасности. Итальянская армия годится только для того, чтобы воевать с дикими абиссинцами, а против русских или немцев она не продержится и нескольких дней.

Откинувшись в кресле и продолжая перебирать четки, Папа Римский добавил:

– Идите, монсеньор, и как можно скорее подготовьте мне черновики всех трех энциклик. А мне пока надо помолиться и привести в порядок свой смятенный дух. Воистину грядут ужасные времена, и мы будем их свидетелями…

* * *

20 октября 1942 года. 22:05. Москва. Кунцево, Ближняя дача Сталина, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

Председатель Совнаркома и Нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальные консультанты Верховного главнокомандующего:

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова;

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович.

18 октября в советское посольство в Берне пришел человек в черной сутане, доставивший личное послание папы Пия XII Верховному Главнокомандующему. В результате уже через день, несмотря на то, что коммунисты не верят во всякую чертовщину, на Ближней даче прошло совещание, в котором принимали участие руководители советского государства и их консультанты из будущего.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова напомнила присутствующим, что товарищ Сталин писал о том, что идеи, овладев массами, становятся материальной силой, и добавила, что это верно не только для коммунистических идей, а для всех идей вообще. Идея римской католической церкви овладела массами уже давно, и хоть что в последнюю пару сотен лет она понесла некоторый ущерб от разного рода революционеров-просветителей, тем не менее она все еще представляет материальную силу, вполне достаточную, чтобы с нею считались.

Молотов попробовал было повторить сталинский тезис о Папе Римском и том, сколько у него дивизий.

Берия в ответ на этот демарш только скептически хмыкнул, блеснув стеклами пенсне, а Нина Викторовна Антонова ответила:

– Неважно, сколько у папы Римского дивизий, важно, что за ним стоит около миллиарда католиков во всем мире, в том числе такие союзники и вассалы гитлеровской Германии в Европе, как Венгрия, Хорватия, Словакия, Италия, Испания и Португалия. И если раньше папа, ставший союзником Гитлера через свой махровый антикоммунизм, побуждал их солдат-католиков как можно яростней сражаться с Красной Армией, то теперь, как кондовый антисатанист, он может сыграть прямо противоположную роль. Ведь его приказы будет выполнять огромный аппарат Римско-католической церкви, за два тысячелетия существования отлаженный до идеального состояния. К тому же с фронта и от наших партизан стала поступать информация о том, что гитлеровцы оформляют экзекуции над мирным населением как жертвоприношения своему верховному божеству. Ничего нового в религиозном смысле, они, кстати, не открыли – сатанинские культы практиковались с первых веков существования христианства.

Да и в области практической политики гитлеровского режима изменения минимальны. Этот новый культ так хорошо лег на нацистскую сущность гитлеровского государства, что сразу возникает подозрение, что под него оно и кроилось. Остается понять, почему Гитлер прибег к новой религии здесь и сейчас, но не стал этого делать в нашем прошлом, даже тогда, когда его положение было хуже, чем сейчас.

– Хороший вопрос, товарищ Антонова, можно сказать, фундаментальный, – удовлетворенно хмыкнул в усы Сталин. – Наверное, у кого-нибудь из сидящих здесь товарищей есть свои соображения по этому поводу. Что, например, можете сказать, вы, товарищ Османов, глядя со своей мусульманской колокольни, ну, и конечно, как выходец из будущих времен?

– Как правоверный мусульманин, товарищ Сталин, – сказал майор ГБ Османов, – замечу, что поклонение шайтану для меня и большинства моих единоверцев неприемлемо – как в идейно-духовном, так и в материально-физическом смысле. То, что бесноватый Гитлер являлся почитателем нечистого, было понятно и до того, как он ввел эту свою новую религию, признав этот факт официально. Сомнений в этом не оставляют как людоедское человеконенавистническое учение, изложенное в книге «Майн Кампф», так и практические шаги по воплощению этой идеологии, в том числе и на временно оккупированной территории СССР.

Как честный советский человек, коммунист и интернационалист, могу сказать, что против такого врага, как германский фашизм, хороши любые союзники. Если папа Пий XII хочет встать на нашу сторону, мы должны пожать ему руку и поделиться патронами. Как выходец из будущих времен, я не исключаю, что на такой экзотический шаг мистически настроенного Гитлера – поклонника учений Ницше и мадам Блаватской – подтолкнуло то, что в этом мире обстановка для гитлеровской Германии ухудшается не в пример быстрее, чем это было в нашем прошлом. Должен вам напомнить, товарищ Сталин, что у нас конец октября сорок второго года – это разгар ожесточенных оборонительных боев на развалинах Сталинграда и одновременно пик немецких успехов, когда вся Германия не выключала радиоприемники, ожидая сообщение о падении Сталинграда и, как они думали, о конце войны. Если для советских граждан уже состоявшиеся победы Красной армии выглядят как закономерное продолжение нашего контрнаступления под Москвой, то для немецкой стороны все их поражения представляются ужасными и необъяснимыми, словно мы мистическим образом похитили у них военную удачу. Отсюда и метания Гитлера, ведь даже его собственные генералы не могут объяснить, что происходит на фронте. А сам он, еще недавно такой прозорливый и гениальный, не понимает, где по его войскам может последовать следующий сокрушительный удар и что ему надо сделать, чтобы этот удар не состоялся. Именно по этой причине, как мне кажется, Гитлер и решил ввести поклонение Сатане не после своей окончательной победы в общеевропейской войне, а немедленно, чтобы его новый господин оказал ему сверхъестественную поддержку. Впрочем, товарищи, я не могу ручаться за то, что все было именно так, а не иначе, потому что я не слишком большой специалист по образу мыслей разного рода полусумасшедших личностей, типа непризнанных гениальных художников.

– Все ясно, товарищ Османов, – после паузы произнес Берия, – на фоне того, что мы уже знаем, ваши выводы выглядят убедительно. Источник в ближайшем окружении Гиммлера сообщает, что руководство гитлеровской Германии твердо уверено, что Советский Союз получил значительную помощь от неких высших сил, которая и позволила ему переломить ход войны. Насколько я понимаю, эти высшие силы теперь числятся в личных врагах Гитлера, и он, перепугавшись, кинулся просить помощи у их оппонента. Вопрос только в том, какие действия мы должны предпринять в ответ.

– Товарищи, – растерянно сказал Молотов, – мы что, теперь должны будем заниматься религиозной пропагандой? А как же слова товарища Ленина о том, что религия – опиум для народа?

– Вы неправильно цитируете Ленина, товарищ Молотов, – поправила Антонова, назидательно подняв указательный палец, – Владимир Ильич писал: «религия – это опиум народа», имея в виду нечто противоположное вашему утверждению. Что же касается религиозной пропаганды, то самые ярые обличители, гонители и разрушители храмов по совместительству оказывались закоренелыми троцкистами. Вот, спросите у товарища Берия…

Упомянутый товарищ посмотрел на предсовнаркома и народного комиссара иностранных дел с таким видом, будто хотел спросить: «А не троцкист ли вы, товарищ Молотов?». Обычно от таких взглядов многим становится не по себе, но Молотов был настолько толстокож, что лишь поморщился.

Возникшее напряжение разрядил Верховный Главнокомандующий.

– Если потребуется, – нравоучительно произнес он, – то мы предоставим православной церкви всю свободу действия, которая ей понадобится для борьбы с новым старым врагом. Но только об этом речи пока не идет, потому что еще не ясно: сатанизм – это идейный выверт полусумасшедшего германского фюрера или нам действительно надо ожидать каких-либо враждебных проявлений, так сказать, на физическом уровне? А каково ваше мнение, товарищ Антонова?

– Думаю, товарищ Сталин, – ответила Нина Викторовна, – что события пойдут по первому варианту, и с этой стороны нам не грозит никаких физических проявлений, за исключением действий черных жрецов новоявленной деструктивной религии. Я читала отчеты о том, что произошло в Раве-Русской и некоторых других местах. Эсэсовцы, принесшие в жертву своему злому богу мирных людей, рассчитывали стать непобедимыми и неуязвимыми. А вместо этого они были с легкостью истреблены нашими воинами, которым для этого не понадобилось ни святой воды, ни серебряных пуль. Так что против идей следует сражаться идеями и политическими решениями, нормализовав отношения советского государства с традиционными конфессиями СССР и Европы. А против физический проявлений надо бороться физическими же проявлениями.

– Мы вас поняли, товарищ Антонова, – кивнул Сталин. – Есть мнение, что мы примем к сведению информацию товарищей Антоновой и Османова и будем считать ее рабочей гипотезой. Предлагаю вызвать в Москву митрополита Сергия с помощниками. Пусть они начинают готовить избрание патриарха, а сотрудники наркомата товарища Молотова должны ответить папскому посланцу, что мы будем рады сотрудничать с любыми антифашистскими, то есть антисатанинскими силами. Кроме того, передайте папе, что параллельно с борьбой против гитлеризма мы готовы приступить к обсуждению условий конкордата[18], который следует заключить между Ватиканом и СССР. И чтобы такие же условия действовали для прочих канонических церквей… У нас все же в Конституции написано о равенство всех перед законом – вне зависимости от пола, национальности и вероисповедания.

Повернувшись к Берии, Сталин добавил:

– А тебе, Лаврентий, необходимо создать в твоем наркомате специальный отдел. Инквизиция не инквизиция, но нечто подобное… Если надо, привлекай специалистов со стороны. Религиозный фанатизм – это плохо, но если его проявляют представители деструктивных сект, этот фанатизм становится хуже стократ.

* * *

24 октября 1942 года, Утро. Швеция. Хельсинборг, окрестности пролива Эресунн.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Наша бригада уже несколько дней стоит в этом шведском приморском городишке на берегу пролива Эресунн. Пехотного заполнения за нами почти нет, общевойсковые армии, участвующие в операции по захвату Швеции, заняты выколачиванием немца с территории Норвегии, и бои сейчас идут на подступах к Осло и Нарвику. И хоть у немцев там всего семь урезанных дивизий (из них две австрийские, которые уже несколько раз ощипывались с целью отправки подкреплений на Восточный фронт), сражения там более чем серьезные. Германские егеря и квислинговские формирования сопротивляются отчаянно, осознавая, что после освобождения Норвегии наши войска не станут проявлять никакого снисхождения к тем, кто сотрудничал с немецко-фашистскими оккупантами и тем более воевал на их стороне.

Из-за того, что основные силы Забалтийского фронта были заняты освобождением Норвегии, нашему корпусу морской пехоты особого назначения пришлось обеспечивать береговую оборону южного побережья Швеции. Штаб генерала Чуйкова располагался неподалеку от нас, в шестидесяти километрах в городе Мальме. А сам корпус тянулся на сто шестьдесят километров вдоль побережья от Хальмстада до Треллеборга. Поначалу я думал, что эта оперативная пауза – надолго, возможно, даже до весны. Но потом появились некоторые сомнения. Дивизионы десантных катеров (а какие они катера – по суше бегают почти так же, как по воде, лишь бы земля была ровная) никуда не убрали, и базируются они сейчас километрах в пятнадцати позади нашей позиции в маленьких городках Осторп и Бьюв. В случае необходимости их подадут под погрузки в течение часа с момента получения приказа.

Ведь по ту сторону пролива Эресунн, ширина которого напротив Хельсинборга составляет всего четыре с небольшим километра, расположен датский остров Зеландия и ее столица Копенгаген, оккупированные немцами. Впрочем, оккупированные – это как сказать… В Дании во дворце Амалиенборг остался король Христиан Х, в стране действует избранный до войны парламент и сформированное им правительство социал-демократа Вильгельма Бюля. Существует даже своя армия и военно-морской флот. Бумажная оккупация, никаких зверств или чего-то подобного. Не зря же товарищ Ленин в свое время называл европейских социал-демократов проститутками. Показать в кармане фигу проходящему мимо немецкому офицеру считается у датчан чуть ли не подвигом Сопротивления, а массовый невыход на воскресный пикник сойдет за акцию протеста. Ну ничего – вот попадем мы на ту сторону пролива и объясним датчанам, как надо правильно любить свою родину…

Береговые батареи расположенной прямо напротив Хельсинборга морской крепости «Мидделгрум», в гарнизоне которой служат исключительно датчане, в день нашего прибытия даже открывали огонь из орудий всех калибров (а среди них были и четырнадцатидюймовые) по занятому нами шведскому берегу и, соответственно, по порту и жилым кварталам. Четыре километра для морских пушек – пистолетная дистанция. Наверное, немецкое командование, отдав приказ, хотело прищучить нашу бригаду. Но огонь без корректировки по военной цели неэффективен, так что пострадало в основном мирное население, среди которого было много убитых и раненых…

Но потом по этой датской крепости открыла огонь входящая в состав нашего корпуса артиллерийская бригада, вооруженная по стандартам мехкорпусов ОСНАЗ, которую срочно перебросили в район Хельсинборга. Сорок восемь самоходных гаубиц МЛ-20 на шасси среднего танка Т-42 способны обеспечить как быстрый маневр в пределах занятого плацдарма, так и концентрацию огня по одной цели. Сорок восемь шестидюймовых гаубиц, беглым огнем бьющих по относительно небольшой и к тому же неподвижной цели – достаточно серьезный аргумент.

Дело в том, что эта крепость возникла еще во времена царя Гороха – лет сто, а может быть, и триста назад, когда навесная стрельба не считалась серьезным аргументом в борьбе с вражескими кораблями. Шло время. Земляные защитные валы облицовывались каменными плитами, потом заливались бетоном, бронзовые гладкоствольные дульнозарядные орудия сменились на нарезные стальные казнозарядные. Конструкция же крепости с ее фортами и бастионами оставалась неизменной. Последний раз, как я понял, орудийный парк крепости обновлялся где-то между Русско-японской и Первой мировой, и его состояние, похоже, не очень-то волновало датское командование, ибо узкий пролив эти пушки перекрывали с многократной гарантией.

Командир бригады гвардии полковник Мурашов закончил расчеты и, передав на батареи установки для стрельбы, после пристрелочного выстрела отдал приказ: «НЗО «Ольха», десять снарядов беглый огонь!», после чего на открытые сверху артиллерийские позиции датской береговой артиллерии обрушился шквал, состоящий из полутысячи шестидюймовых гаубичных снарядов, часть которых имела дистанционные осколочные радиовзрыватели, обеспечивающие подрыв в десяти-пятнадцати метрах над землей. Пятнающие воздух угольно-черные кляксы разрывов были видно очень хорошо. А это страшно – все живое, что не имело прикрытия сверху, шквал осколков сметал к чертям собачьим. Две минуты беглой стрельбы всей бригадой – и тишина. С датской стороны тоже. Больше мы от гарнизона этой крепости никаких неприятностей не имели.

То ли там действительно были тяжелые потери и повреждение матчасти, то ли датские артиллеристы не хотели, чтобы на них в обратку дождем сыпались шестидюймовые снаряды… Ведь, в отличие от обычной полевой артиллерии (которая, отстрелявшись, снимается с позиций и уходит от греха подальше), береговые батареи, пушки которых весят несколько десятков тонн, деться никуда не могут, и потому вынуждены терпеть ответный обстрел. Бронебашенные батареи, прикрытые броней и бетоном, конечно, поустойчивее к артиллерийскому обстрелу, но в данном случае речь о них не шла.

Одним словом, если не считать тот обстрел, мы здесь как на курорте. Шведское население, хоть и ворчит втихаря, но никаких особых эксцессов не устраивает. Последний раз Швеция воевала, кажется, сто тридцать лет назад, и не хочет повторять это снова. Вот, например, местная учительница и по совместительству моя квартирная хозяйка Герта, статная женщина в возрасте около тридцати, с пышной, обвитой вокруг головы косой цвета спелой пшеницы, вдова с трехлетним сыном. Мужа-рыбака взяло море безо всякой войны. А может, это была сорванная с якоря в шторм мина – одна из тех, которыми, начиная с тридцать девятого года немцы, финны (да и наши тоже) стали обильно загаживать Балтику. Никто не знает, что там произошло. Еще осенью сорокового ушли рыбаки на промысел в море – и с тех пор ни ответа, ни привета. И даже на русскую, то есть советскую, подлодку дело не спишешь. Ну что тут можно сказать – все мы смертны…

Ничего личного у меня к этой Герте не было и нет. Ну, квартирная хозяйка, ну женщина, ну молодая, ну грудастая – и что с того? Самое главное, что не наш, не советский она человек. Нас перед этой операцией особо предупредили, чтоб блюли моральную чистоту не заводили шашней с местными. А за насилие и вовсе пообещали поотрывать все, что снизу болтается, и отправить в штрафроту. Это я понимаю. Ведь мы, бойцы и командиры Красной Армии, представляем здесь великий Советский Союз. Не хватало еще, чтобы на нас, советских солдат, показывали пальцами и говорили, что, мол, они развратники, грабители и подлецы.

Кроме того, я и сам не хотел никаких отношений с этой, или еще какой другой, местной женщиной. В любом случае, с такими надо со всем уважением, ведь не какая-нибудь гулящая баба, а честная вдова. А то еще западет в сердце – так, что и не выдерешь. И что тогда делать? Ведь пока неизвестно, как после войны дело обернется. Будет Швеция в составе СССР или останется независимой буржуазной страной, как говорится, с человеческим лицом.

Но я боюсь, что из моих благих намерений ничегошеньки не выйдет… Ибо эта Герта сама положила на меня глаз и всячески демонстрирует признаки своего благоволения. А то как же – молодой, всего тридцать четыре года, и уже полковник; к тому ж недурен собой, не хилый заморыш и не тучный толстяк. К тому же я принадлежу к армии-победительнице, которая уже переломала кости хваленому вермахту и, как говорят, в глазах женщин это тоже немало стоит. Спасает меня пока лишь то, что я ни бум-бум по-шведски (только немного по-немецки), а Герта не понимает по-русски. Но вот ведь какая штука – птички там небесные или зверьки и вовсе человеческого языка не знают, но при этом умудряются как-то размножаться… Поэтому, уходя спать, я не забываю закрывать дверь в комнату на щеколду. Тьфу, тьфу, от греха подальше…

* * *

25 октября 1942 года, Утро. Дания. Хельсингер, окрестности пролива Эресунн.

Бывшая русская Великая Княжна, дочь русского императора Александра III и внучка датского короля Христиана IX, Ольга Александровна Романова.

Дочь предпоследнего русского императора вместе со своими родными и близкими стояла на берегу, с тоской и отчаянием глядя туда, где за серыми водами пролива Эресунн лежал шведский берег. Совсем недавно Ольге Александровне Куликовской-Романовой исполнилось шестьдесят лет… Рядом с ней стоят самые близкие люди. По правую руку – муж, Николай Куликовский, а чуть позади – их сыновья со своими датскими женами: Тихон с Агнет и Гурий с Рут. Рут, в свою очередь, держит на руках годовалую Ксению, а еще одно пополнение благородного семейства Куликовских-Романовых находится у нее в животе. Оба ее сына являются полноправными подданными датского короля, и оба выбрали для себя военную карьеру в рядах престижной датской Королевской гвардии. Только Тихон служит в пехотном, а Гурий – в гусарском полку. По этой причине оба они прекрасно знают положение дел в датской армии.

Все эти люди, осколки былой роскоши, сейчас оказались между Сциллой наступающих большевистских армий, стоящих в нескольких километрах к северу, и Харибдой германского фашизма, в последнее время оборотившегося самым настоящим сатанизмом, захватившим всю Европу. Конечно, в Дании эсэсовцы пока еще не закрывали церкви, а их черные жрецы не приходили по ночам в дома тех, чье происхождение было признано недостаточно арийским, с целью забрать для жертвоприношения молодых женщин и детей. Но все понимали, что начало этого кошмара – лишь вопрос времени. С одной стороны, Романовы, как династия, имели самое что ни на есть арийское происхождения. А с другой стороны, стало известно, что датскую армию, которую в сороковом году подвергли мягкому интернированию, в полном составе собираются отправить на Восточный фронт.

Но это было до известия о том, что Советский Союз объявил войну Швеции и в первые же часы этой войны взял штурмом Стокгольм. Восточный фронт сам приблизился к Дании на минимальное расстояние и остановился за проливом Эресунн. Узнав об этом, Тихон сказал Ольге Александровне:

– Знаешь, мама, датская армия не воевала против немцев, не будет воевать и за них. Прошли те времена, когда датчане храбро сражались со шведами и немцами за Сканию[19] или Шлезвиг-Гольштейн[20]. Нынешнее поколение считает, что пусть их лучше завоюют, чем они будут вести войну, в которой невозможно победить. Дания – маленькая страна, имеющая могучих и жадных соседей, и в силу этого изначально считает себя заложницей их политических игр…

Историческая справка:

Потомки Романовых, как и остальная датская колония эмигрантов из России, просто не знали, куда деваться. С одной стороны были немцы со своим полоумным Гитлером, помешавшиеся на расовой теории и ударившиеся в поклонение Сатане, лишь бы остановить накатывающий с востока стальной вал советских механизированных корпусов. Любой не ариец, а особенно не арийка, попав на территорию Третьего Рейха, рисковал в быть схваченным прямо на улице, чтобы стать жертвой, приносимой арийскому богу на специальном эсесовском капище. С другой стороны были «красные», в последнее время научившиеся наносить врагам удары сокрушительной силы. При этом их десантные части, сконцентрированные в южной части Швеции, в любой момент были готовы перепрыгнуть через узкий пролив Эресунн. Жители Хельсинки и Стокгольма уже познали на себе ярость нашествия новых восточных варваров. Теперь же, наверное, пришло время Копенгагена…

Полковник Куликовский, кряхтя и слегка постанывая от ноющей боли в раненой четверть века назад ноге, сказал жене и сыновьям, что, с его точки зрения, десантная операция большевиков на остров Зеландия в свете складывающейся стратегической ситуации становится неизбежной. Большевистскому Балтийскому флоту пролив Эресунн нужен для выхода в Северное море.

Настроения в русской диаспоре были близки к паническим. Никто не знал, что делать и куда бежать. Шквальная бомбардировка большевиками морской крепости «Миддлгрум» в ответ на обстрел противолежащего шведского Хельсинборга, и тишина, установившаяся в последующие дни, когда большевиков больше никто не провоцировал, показали, что намерения красных весьма серьезны, но при этом они не хотят лишних жертв среди некомбатантов ни на той, ни этой стороне фронта. Тихон имел знакомых, которые служили в этой крепости и выжили при обстреле. Переговорив с ними в королевском госпитале, он сделал вывод, что то был настоящий ад, и все не успевшие спрятаться в укрытия в начале бомбардировки, погибли на месте. Теперь датские артиллеристы боятся даже смотреть в сторону противоположного берега, а заставить их открыть огонь можно лишь под страхом расстрела.

К тому же прошлой ночью Ольге Александровне приснился, как она посчитала, вещий сон. В нем по светло-серому осеннему небу бесшумно скользили темные тени планеров с нарочито большими красными звездами на крыльях, а где-то далеко вверху, под облаками, гудели моторами огромные четырехмоторные бомбардировщики, имя которым – легион. Планеры бесшумно опускались на большой зеленый луг и из них выскакивали кряжистые, почему-то бородатые, до зубов вооруженные мужики в зеленых пятнистых полушубках, обвитых пулеметными лентами, и папахах, перечеркнутых красной полосой. Она, маленькая и слабая пожилая женщина, застыла в испуге, стараясь закрыть спиною детей, которые виделись ей снова маленькими мальчиками. Но красные, которые в этом сне были для нее на одно лицо (и это лицо являлось лицом ее собственного отца), не замечая скорчившегося в испуге семейства, бежали мимо нее. Обернувшись, она увидела, что далеко за ее спиной эти бородатые мужчины вступают в бой с рогатыми и хвостатыми чертями, одетыми в узнаваемые мундиры и каски цвета фельдграу.

Ольга Александровна тут же рассказала свой сон мужу и сыновьям, и после этого семейство погрузилось в старенький автомобиль, оснащенный мерзко воняющим дровяным газогенератором, и отправилось к морю смотреть на противоположный берег. Будь оккупационный режим в Дании чуть менее либеральным, такая поездка выглядела бы подозрительной и непозволительной. Но что было, то было, и Куликовским-Романовым удалось подъехать почти к самому урезу воды. Был отлив, и мерзко крикливые, сварливые чайки ходили по мокрому песку, выискивая и поедая всякую морскую мелочь, не успевшую сбежать с отступающей водой.

– Мама, мне страшно, – сказал встревоженный Гурий, увидев эту картину безудержного пиршества, – давай вернемся домой, соберем вещи и уедем отсюда как можно дальше. Папа был прав. Красные скоро будут здесь, и тогда нам всем несдобровать…

– Да, мама, – поддержал Тихон младшего брата, – тут становится опасно. Давай уедем…

– Нет, мои дорогие, – покачал головой полковник Куликовский, – уезжать опаснее, чем оставаться. Ведь уехать мы можем только на юг, на территорию Германии; а вам известно про тот ужас, который сейчас там творится? Многие наши знакомые, жившие в Германии, просто исчезли без вести, и никто не знает, что с ними случилось. А о других достоверно известно, что они попали в концлагерь по причине неарийского происхождения. К тому же, чтобы просто выехать даже не из Дании, а только с острова Зеландия, необходимо получить специальный пропуск и проездные документы, в которых следует указать цель поездки и сам маршрут, отклоняться от которого запрещено. Без этих документов в Германии нас арестует первый же полицейский патруль, а получить их будет очень непросто и очень долго. Нет, если уж так суждено, мы должны остаться и принять все, что приготовила нам судьба и большевистские палачи. Я уже слишком стар и не в состоянии бегать от смерти.

– Папа, да что ты говоришь?! – воскликнул пораженный Гурий. – Неужели ничего нельзя сделать, ведь мы же не обычные обыватели?

Старый полковник скептически хмыкнул.

– Когда летом гестапо в Лондоне за злой язык арестовало вашу тетку Ксению, ничего не смог поделать даже ваш двоюродный дядя король Эдуард. Сейчас на территории Рейха нет никого, кто был бы защищен от самого гнусного произвола. Тем более что мы не участвовали в Гражданской войне и, следовательно, не можем считаться врагами большевиков. Ведь их прощение получил даже генерал Деникин, исчезнувший во Франции и каким-то объявившийся на территории Совдепии. Говорят, что большевистский вождь Сталин даже наградил его орденом Боевого Красного Знамени… Вы можете себе представить – Деникин и этот революционный орден? Похоже, у господина Сталина весьма специфическое чувство юмора…

– Дорогой мой, – со вздохом сказал Ольга Александровна, – я же просила не упоминать при мне об этом человеке[21]. Что касается отъезда, то тут я скорее поддержу тебя, чем наших сыновей. Нам некуда и незачем бежать. После краха Германии, который, как теперь очевидно, состоится в течение ближайшего года, в Европе не останется таких мест, куда не смогли бы добраться танки красных. Кроме того, год сейчас тоже отнюдь не девятнадцатый, и большевики уже совсем не те. Мы остаемся и примем все, что бы ни приготовила нам судьба.

* * *

28 октября 1942 года. 17:35. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Нарком Военно-морского флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов;

Народный комиссар внутренних дел – генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия.

Специальные консультанты Верховного главнокомандующего:

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова;

Майор госбезопасности Мехмед Ибрагимович Османов.

Верховный махнул рукой, приглашая всех садиться.

– Товарищи, – сказал он, – есть мнение, что в самое ближайшее время наши войска – а конкретно корпус морской пехоты особого назначения генерала Чуйкова – должны провести Зеландскую десантную операцию, к которой у нас, в принципе все готово. О том же нас просит и адмирал Кузнецов, потому что захват острова Зеландия вместе с Копенгагеном откроет нашему Балтийскому флоту путь на оперативные просторы Северного моря и, следовательно, Атлантического океана.

– Так точно, товарищ Сталин! – браво отрапортовал нарком РККФ, – захват контроля над проливом Эресунн позволит нашему флоту выйти из Балтийской лужи в…

– …другую лужу, – с улыбкой добавил Василевский. – С одной стороны, и контроль над Датскими проливами, и Копенгаген в качестве передового пункта базирования для нашего Балтийского флота весьма неплохо; но не слишком ли мы зарвались, товарищи? Наши коммуникации к скандинавской группировке чрезвычайно растянуты, что чревато нарушением снабжения. К тому же они пролегают через Балтийское море, в котором противник еще имеет значительное присутствие в виде кораблей, подводных лодок и авиации. Стоит чуть зевнуть – и транспорт с боеприпасами, топливом или подкреплениями окажется на дне. Кроме того, основная часть Забалтийского фронта ведет тяжелые бои, осуществляя наступательные операции в Норвегии сразу на трех направлениях – на юге, после взятия Осло, наши войска наступают на Старвангер и Берген, в средней части Норвегии – на Тронхейм, и на севере – на Нарвик и Тромсе. Не стоит забывать и об угрозе со стороны блокированной у нас под Мурманском 2-й горной армии генерала Дитля. В район Петсамо-Киркенес они вцепились мертвой хваткой, и выбить их оттуда будет очень непросто.

– Товарищ Василевский явно сгущает краски, – сказал Кузнецов, – наш флот и авиация господствуют на Балтийском театре военных действий и в состоянии обеспечить безопасность коммуникаций Забалтийского фронта. Что же касается генерала Дитля и его армии, то благодаря действиям моряков-североморцев уже полгода в Киркенес не приходил ни один транспорт, а с началом шведской операции прервались и сухопутные коммуникации. Конец октября в Заполярье – это уже зима, и у немцев теперь только два выхода – вымереть от холода и голода или безоговорочно капитулировать, третьего не дано. Единственная остававшаяся в их распоряжении дорога – это две тысячи километров извилистой немощеной заполярной трассы, большей частью проходящей по гористой местности.

– По данным нашей разведки, – усмехнулся Берия, – Дитль капитулирует после взятия нашими войсками Нарвика, что, как я понимаю, товарищ Василевский, является вопросом нескольких дней.

– Да, – ответил Василевский, – горнострелковая дивизия, наступающая в направлении Нарвика, уже вышла к берегу Офотфьорда севернее города и, следовательно, перерезала дорогу, ведущую к Киркенесу. Так что сухопутные коммуникации германских войск под Мурманском можно считать перерезанными. Да и какие там были коммуникации – для немцев одно мучение. Уже после того, как наш Северный флот с помощью кораблей потомков заблокировал Киркенес, Тромсе и Нарвик, 20-я горная армия немцев прекратила активные операции и, экономя материально-технические средства, перешла к пассивной обороне.

– По данным радиоразведки, имеющимся в нашем наркомате, – сказал Берия, – после разгрома Финляндии и высадки наших войск в Швеции генерал Дитль неоднократно обращался к Гитлеру с предложением отвести свою армию в район Нарвика, где она хотя бы не окажется отрезанной от снабжения. Но в ответ он только получал приказы «держаться до последней возможности» и всякий бред о легионах Ада, которые вот-вот встанут на сторону непобедимого вермахта…

– Да, похоже, что у Гитлера совсем с головой стало совсем нехорошо… – со вздохом произнес Сталин и после некоторой паузы добавил: – Вот видите, товарищ Василевский, все не так плохо, как вы только что описывали, и если эта операция не потребует от нас привлечения дополнительных резервов, то мы вполне можем пойти навстречу нашим военным морякам. Тем более вы сами сказали в начале нашего разговора, что контроль над Датскими проливами, Копенгаген в качестве передового пункта базирования и участие нашего Балтийского флота в операциях в районе Северного и Норвежского морей приведут к положительным изменениям обстановки на советско-германском фронте.

– Хорошо, товарищ Сталин, – с некоторым сомнением произнес Василевский, – Генеральный штаб может согласиться на Зеландскую десантную операцию, но только если она будет иметь ограниченный масштаб, не предусматривая десантов на континентальную часть Дании. По мнению наших специалистов, развивать наступательные действия на Датском направлении можно будет только после завершения боевых действий на Скандинавском полуострове, в том числе и капитуляции армии Дитля и последующей оперативной паузы, необходимой для перегруппировки наших войск, расположенных на северном фланге Советско-германского фронта. Не забывайте, товарищи, что резервы обученной живой силы и запасы материально технических средств, накопленные нами для проведения летне-осенней кампании, почти исчерпаны и сейчас войска снабжаются маршевыми пополнениями, топливом и боеприпасами буквально с колес. Да, эту кампанию мы выиграли, и успех наш налицо. В результате наших действий фронт сейчас находится не под Сталинградом и на Кавказе, а в Скандинавии, Прибалтике, на госгранице СССР, Венгрии и на Балканах, и противник при этом понес тяжелейшие потери. Но и нашим войскам нужен отдых в преддверии решающего удара по врагу. Сейчас наша окончательная Победа уже видна невооруженным глазом, и мне не хотелось бы оттянуть ее наступление какими-нибудь необдуманными авантюрами.

– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – мы вас поняли и разделяем вашу позицию. Как говорил в свое время товарищ Ленин – лучше меньше, да лучше. Итак, товарищ Кузнецов, ответственность за проведение Зеландской десантной операции корпуса морской пехоты особого назначения под командованием товарища Чуйкова возлагается на военно-морской флот и вас, товарищ Кузнецов, лично. Правда, товарищ Берия говорит, что в этом датском вопросе есть еще один подзабытый политический аспект, о котором он нам сейчас и расскажет[22].

– Значит, так, товарищи, – сверкнул стеклами пенсне «лучший менеджер всех времен и народов», – тут товарищи из будущего вспомнили, что в Дании, на острове Зеландия, всего в двадцати километрах от Копенгагена, вместе с семьей проживает младшая сестра последнего русского императора, Ольга. Сотрудничество с данной особой было бы нам весьма полезно в плане налаживания контактов с промонархической эмиграцией, которой давно пора понять, что гражданская война закончилась и большевики в России – единственная реальность, данная им в ощущениях. Тем более что в настоящий момент у нас перед глазами имеется положительный опыт генерала Деникина…

– Генерал Деникин с его отцом, бывшим крепостным, никогда не был монархистом, – покачала головой Нина Викторовна Антонова, – но в остальном все верно. Круги эмиграции, считающие существование России, пусть даже в форме Советского Союза, ценностью, не требующей обоснований, должны сотрудничать с нами, а с остальными – готовыми идти хоть с Гитлером, хоть с чертом, но против большевиков – мы будем вести борьбу на уничтожение. Что же касается бывшей великой княгини Ольги, то заполучить ее в свое распоряжение было бы весьма желательно, хотя бы для того, чтобы она была в руках у нас, а не у наших противников. А то вдруг понадобится для чего-нибудь – а вот она, здесь; тем более что ни сама Ольга, ни ее сыновья не лезут на царский трон сами и не советуют это делать другим. И обращаться поэтому с ней и ее родными следует со всем уважением и в соответствии с этикетом.

– Очень хорошо, товарищ Антонова, – кивнул Сталин, – как говорят хозяйственные малороссы: «а то вдруг спросят, а у меня есть». Но захочет ли бывшая великая княгиня идти на контакт с нашими представителями, или при приближении наших войск постарается удрать куда подальше, как она удирала от Красной Армий во времена Гражданской войны? Наверное, такие как она, белоэмигранты до сих пор считают, что, попав к нам в руки, они немедленно подвергнутся расстрелу или, в лучшем случае, отправятся пилить лес в сибирские лагеря.

– Для этого, товарищ Сталин, – вместо Антоновой ответил Берия, – мы предлагаем во время проведения только что утвержденной Зеландской десантной операции направить за семьей Романовых-Куликовских спецмиссию ОСНАЗА НКВД, которая удержит их от ненужных и необдуманных поступков. Руководить этой миссией мы поручим присутствующему здесь майору Османову, который прекрасно осведомлен как о ценности великой княгини для нашего дела, так и о том, что ему надлежит делать в той или иной ситуации. Если на то будет ваше разрешение, то товарищ Османов немедленно вылетит в Мальме, где расположен штаб генерала Чуйкова…

– Есть мнение, – задумчиво произнес Верховный, – что предложенную товарищем Берия спецоперацию провести необходимо. На этом, товарищи, у нас все. До свидания и все свободны, кроме товарища Берия, которого я попрошу ненадолго задержаться.

* * *

1 ноября 1942 года, Ранее утро. Швеция. Хельсинборг, окрестности пролива Эресунн.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

В этот раз все было, как и в два предыдущих раза, когда наша бригада участвовала в стратегической десантной операции. Мы до рассвета, плотно позавтракали и приготовились к погрузке на водолеты. Провожая меня из дома, Герта по-бабьи всплакнула, что-то сказала по-шведски, потом перекрестила на прощанье. Она ведь все-таки добилась своего, чертовка этакая… Встретила как-то раз прямо у двери в мою комнату и, не дави слова сказать, втолкнула внутрь, защелкнула дверь на задвижку, после чего сняла через голову платье (у меня, как в семнадцать лет, аж дух перехватило), под которым не было ничего. И я покорился ее желанию и позволил увлечь себя в постель, где мы и занялись тем, что было неизбежно с самого начала… По-другому поступить было бы стыдно. Не бегать же мне по Хельсинборгу с криком, что меня хочет моя квартирная хозяйка, женщина самых выдающихся вперед достоинств, огромных и плотных, как половинки арбуза. Кстати, я вообще впервые видел такие большие сиси…

Все оставшиеся мне в Хельсинборге ночи мы провели вместе, и, если будет возможность, я обязательно вернусь к этой белокурой статной королеве и увезу ее с собой. Потому как замполиты вдруг начали говорить, что после войны тут не будет Финляндии, Швеции, Дании, Норвегии и даже Германии или Франции, а будет один большой Советский Союз. Ведь не для того же мы собираемся освободить народы Европы от фашистско-сатанинского рабства, чтобы потом снова отдать их в кабалу собственным угнетателям-капиталистам. Мы уже освободили от буржуазного угнетения Финляндию, Швецию, сейчас освобождаем Норвегию, и вот теперь пришла очередь Дании.

Единственная разница с предыдущими десантами заключалась в том, что пролив Эресунн, который нам требовалось преодолеть, был очень узким, всего четыре с половиной километра. Поэтому только один батальон нашей бригады предназначался для захвата морской крепости «Мидделгрум», а остальным предстояло прямо на водолетах совершить глубокий обходной маневр и, заняв западные окраины города, отрезать пути отхода из Копенгагена германской оккупационной администрации и лояльного этим оккупантам датского правительства и короля с семейством. В то же время еще одна бригада нашего корпуса, ныне дислоцированная в Мальме, десантируется на южных окраинах датской столицы у городка Драгер, захватив береговые батареи и взяв датскую столицу в клещи. Если вы отрезаете голову лягушке, то следует делать это по всем правилам, чтобы бедная не успела даже квакнуть.

Этот обходной маневр стал причиной появления в моем штабе майора госбезопасности Османова вместе со спецгруппой стратегического ОСНАЗа ГРУ. Предъявленный майором документ с полномочиями, требующий содействия от органов госбезопасности, а также от армейского и флотского командования всех уровней, был подписан наркомом Берией, нашим флотским главкомом Кузнецовым, начальником Генштаба Василевским, и в самом низу стоял скромный росчерк Верховного красным карандашом: «И-Ст.»

Оказывается, что этот самый майор и его команда должны взять под контроль и не допустить бегства вглубь Дании сестры бывшего российского императора вместе с ее семьей, а также предотвратить любые инциденты со стороны наших войск. Мало ли у кого сохранились неприятные воспоминания со времен «до без царя»; а товарищ Сталин хочет, чтобы впечатления у Куликовских-Романовых о Красной армии остались нейтрально-благожелательные.

Когда я спросил, с чего это вдруг возник такой интерес к осколкам бывшей Российской империи, майор Османов ответил, что, как и в случае со спасением британского короля, имеются планы на большую послевоенную политическую игру, так что ситуация более чем серьезная. По незначительному поводу или из простой любезности ОСНАЗ ГРУ гонять никто не будет, да и таких людей, как он сам, зря тоже не побеспокоят.

Что в этом майоре мне показалось необычным, а точнее, непривычным, я понять не могу, но мне кажется, что он принадлежит той же команде пришельцев из будущих времен, что и полковник Гордеев. Да и ребята с ним были явно из гордеевской команды. Таких физически крепких, тренированных и уверенных в себе мордоворотов я до сего дня встречал только на Волховском фронте в феврале этого года, когда те под руководством полковника Гордеева готовили мой спецбатальон, ставший к нынешнему моменту бригадой морской пехоты, к воздушному десанту на Любань. Еще подобные разговоры ходили о создателе механизированного ОСНАЗа – ранее полковнике, а ныне генерал-лейтенанте Бережном. Говорят, что в основе его бригады была целая воинская часть «оттуда», которая и показала нашим, как правильно наматывать на кулак немецкие кишки. Но впрямую я спрашивать у майора ничего не стал. Видно, что в любом случае он мне ничего не ответит – потому что не такой человек, чтобы, даже несмотря на нашу общую принадлежность к ОСНАЗу, так запросто разговаривать с малознакомыми людьми на темы государственной важности.

Потом мы начали, что называется, сверять часы – и выяснилось, что дом этих Куликовских-Романовых расположен в том самом местечке Боллеруп, где я сам планировал развернуть свой КП после того, как моя бригада займет назначенные рубежи на западной окраине Копенгагена. Подумав, я сказал, что спецгруппа Ставки могла бы прибыть туда в боевых порядках моей бригады, все равно быстрее нас может быть только ветер. Но майор Османов ответил, что у него имеется приказ прибыть в Боллеруп до того, как туда вступят наши войска; а он привык точно исполнять приказы.

Согласовав со мной частоты связи по рации, а также взаимные сигналы опознавания, майор удалился – корее всего, на ближайший аэродром, откуда мог взлететь самолет с десантным планером на буксире, ибо иначе майор никак не мог оказаться на месте раньше нас.

* * *

1 ноября 1942 года, Утро. Дания. Западный пригород Копенгагена пос. Боллеруп.

Бывшая русская великая княжна, дочь русского императора Александра III и внучка датского короля Христиана IX, Ольга Александровна Романова.

Как это и было в моем сне, ранним утром первого ноября нас разбудил гул множества моторов. Накинув пальто и выбежав во двор, я увидела, что над нашими головами прямо под облаками курсом на запад в сопровождении большого количества истребителей летят большие двухмоторные самолеты с красными звездами на крыльях. Не было слышно ни взрывов, ни стрельбы; только рев моторов и скользящие под облаками тени. Холодный мокрый ветер трепал мои волосы, и мне казалось, что я еще сплю и это мне все снится.

Сыновья, выскочившие на улицу следом за мной, принялись убеждать меня, что все происходит как раз наяву, уговаривая уйти в дом, чтобы не простудиться, ведь ночные тапочки на ногах – не самая лучшая обувь для начала ноября. При этом они дружно сказали, что, скорее всего, датские зенитчики не хотят открывать стрельбу, чтобы не обратить на себя ярость этой армады, способной вдребезги разнести Копенгаген и окрестности. Вот так бывает с малыми слабыми нациями, которые мимоходом становятся игрушкой великих держав… Сегодня их господин Германия, завтра – большевистская Россия, послезавтра – Великобритания или Америка (хотя нет; Британия, скорее всего, уже навсегда выбыла из рядов стран-великанов, превратившись в такую же игрушку судьбы и чужой воли, как и Дания). Тем не менее мы, кажется, все-таки дождались момента, когда большевики решили взять Данию и открыть путь красному Балтийскому флоту в Атлантику. Господи, что будет с моей несчастной семьей? Неужели я совершила ужасную ошибку, когда настояла, чтобы мы остались здесь?

Вот, как и в моем оказавшемся пророческим сне, над вершинами деревьев Идретспарка скользнули две серые тени, превратившиеся затем в размалеванные маскировочными пятнами планеры; деловито и уверенно они скользили к пустырю за нашим домом. Тихон и Гурий чуть ли не силой пытались увести меня в дом, но это у них не получалось. Я твердо решила, что встречу свою судьбу здесь и сейчас, в том виде, в каком она меня застала этим утром. Чуть погодя, тяжело опираясь на палку, из дома вышел мой муж и категорически потребовал, чтобы я надела на ноги теплые ботинки, которые он принес с собой. Вот так я и встретила посланцев господина Сталина: в пальто, накинутом поверх ночной рубашки, с распущенными седыми волосами и в теплых ботинках на босу ногу… И как ни странно, они меня даже не расстреляли.

Это были три десятка хмурых людей, вооруженных короткими карабинами и одетых в странную, чуть мешковатую форму темно-зеленого цвета, без каких-либо признаков принадлежности к большевистской армии, зато с множеством карманов. В противоположность моему сну, они были гладко выбриты. И лишь один из них имел на лице аккуратные, он очень выразительные темные усики. Этот человек, невысокий офицер кавказско-азиатской наружности, как раз и возглавлял всю группу. Вежливо нас поприветствовав, он представился Мехмедом Османовым, майором государственной безопасности. Милейший с виду человек; но муж шепнул мне, что чувствует в нем настоящего абрека-головореза.

Этот майор Османов сообщил моему встревоженному семейству, что прибыл сюда по приказу советского правительства, дабы уберечь нас от ненужных эксцессов во время проводимой в данный момент Зеландской десантной операции. Замешана ли в этом деле политика? Разумеется, замешана; иначе бы по нашу душу не прислали этих головорезов, которые утащили моего непутевого двоюродного племянника Георга вместе с семьей прямо из-под носа прогерманских мятежников. Господин Сталин хочет наладить связь с кругами нашей эмиграции, которые майор Османов назвал вменяемыми. И для этого я с семейством нужны ему живые, здоровые и дружески настроенные к современным большевикам, которые нынче совсем не те, что были двадцать лет назад. А там, как говорится, возможны варианты. Самое главное, как сказал майор Османов, что господину Сталину очень нравится, что ни я, ни кто-либо из моих родных не пытался вскарабкаться на вымышленный российский трон, как это делали Кирилл Владимирович и Николай Николаевич, полностью дискредитировав своими сварами монархическую идею.

* * *

1 ноября 1942 года, Полдень. Дания. Западный пригород Копенгагена пос. Боллеруп.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Когда мы прибыли в этот самый Болеруп, где по плану мне предстояло развернуть штаб бригады, у майора Османова тут все уже было в порядке. Он пил чай в гостях у бывшей царевны, а его головорезы несли службу поблизости от ее дома. Местные полицейские им в этом не препятствовали. Немцев[23] же поблизости не наблюдалось. Правда, в самом Копенгагене слышалась спорадическая перестрелка и редкие взрывы. Одна десантная бригада ОСНАЗ штурмовала датскую столицу в лоб, высаживаясь прямо в порту, а еще одна обходила город по южной окраине. Одним словом, дым стоял коромыслом, но по звукам боя не чувствовалось той напряженной схватки, когда штурмовые подразделения прогрызают себе дорогу огнем. Не было слышно артиллерии (ни штурмовой, ни гаубичной), а это значило, что самым тяжелым оружием, которое наши могли использовать в уличных боях, были ручные и станковые реактивные гранатометы.

Едва я появился в доме, как майор Османов представил меня хозяевам.

– Вот, – заявил он с усмешкой, – прошу любить и жаловать, полковник Василий Маргелов, настоящий герой, орденоносец и будущий маршал десантно-штурмовых войск.

Странный человек этот майор. С одной стороны, посмотришь на него – он наш, советский командир, орденоносец и герой. А с другой стороны, для этих осколков прошлого он каким-то образом тоже оказался вполне своим. Муж бывшей царевны, старый белогвардейский[24] полковник, называет Османова господином майором, а оба их сына, оказавшиеся датскими офицерами, по-старорежимному щелкают перед ним каблуками, как перед старшим по званию.

Эта семейка оставила у меня какое-то двойственное ощущение. С одной стороны, как говорил майор Османов, до революции за любовь к народу эту женщину с простым русским лицом считали чуть не за большевичку, называли «красной» и, несмотря на ее родство с царем, всячески над ней надсмехались. С другой стороны, после революции она не осталась в СССР, чтобы строить новую жизнь (раз уж она была такой «красной»), а сбежала за границу, и ее сыновья стали не командирами РККА, а офицерами датской армии.[25]

Оказывается, после того как Дания капитулировала перед Германией, сыновья бывшей царевны взяли на службу отпуск и теперь постоянно пребывали с семьей. Вот они-то и сказали мне, что датская армия воевать не будет ни за, ни против немцев. Те, кто хотел воевать за них, уже записались добровольцами в датский легион СС, отправились к нам на Восточный фронт, и погибли там почти все. А остальные делать этого не намерены. Да, они ходят на службу и отбывают на ней положенное время, но желания сражаться и погибать хоть за что-то или кого-то не испытывают и хотят, чтобы их оставили в покое.

Какая-то несерьезная была у них тут оккупация… Но теперь все поменялось. Мы научим этих датчан, как надо любить свою Родину. Повыловим всех – и тех, кто просто прислуживал немцам, и тех, кто воевал против Красной армии. Кстати, майор Османов рассказал, что к нему уже подходили «добрые самаритяне» из местных и указывали, в каких именно домах скрываются местные нацисты и их ближайшая родня. Такие уж тут нравы.

Разбитые и вытесненные из Копенгагена немецкие подразделения, мелкие группы и отдельные солдаты стали появляться в окрестностях Боллерупа уже после полудня. Но, большинство из них, поняв, что путь к отступлению отрезан, бросали оружие и поднимали руки. И лишь некоторые отчаянные пытались прорваться дальше на запад. Но это уже было бессмысленное сопротивление, которое пресекалось самыми жесткими мерами.

* * *

1 ноября 1942 года, Вечер. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Получив известие о внезапном захвате Копенгагена русским десантом, фюрер предсказуемо впал в состояние неконтролируемой ярости. Он уже знал, что датские части, расквартированные на острове Зеландия, не оказали русским ни малейшего сопротивления, в результате чего защищать датскую столицу от большевистских головорезов пришлось единственному немецкому пехотному полку, который в результате подвергся полному разгрому и уничтожению.

Именно в тот день, когда пал Копенгаген, обосновавшаяся на шведских аэродромах большевистская авиация приступила к систематическим налетам на Киль, Бремен, Гамбург, Штеттин, а также с помощью управляемых планирующих бомб серьезно повредила Кильский канал, сделав невозможным использование этого важнейшего гидросооружения в течение длительного времени. Вполне очевидно, что удар по германской портовой инфраструктуре Балтийского и Северного морей и Кильскому каналу наносился в интересах русского Балтийского флота. Теперь, овладев Датскими проливами, большевики могли по отдельности уничтожать немецкие силы на Балтике и в Северном море, а также пресекать для Третьего рейха все прибрежные перевозки в этом районе, в том числе и возможность переброски морским путем войск, оружия и боеприпасов.

Но это было не все. Гораздо опаснее оказалось то, что после завершения боев в Норвегии и последующей перегруппировки сил в непосредственной близости от территории Германии должна была оказаться мощная армейская группировка большевиков.

Проблема, по мнению Гитлера, заключалась в том, что если на важнейших участках фронта большевистские полчища в последний момент удалось остановить после массовых жертвоприношений арийскому богу-покровителю, то на датском направлении ничего подобного пока не делалось. Во-первых – население Голландии, Дании, Норвегии и Швеции считалось стопроцентно арийским, только немного испорченным, а значит, не подлежащим участию в специальных ритуалах. Во-вторых – никто не подозревал, что большевики пойдут на авантюру и начнут новую наступательную операцию еще до завершения боев в Скандинавии и перегруппировки войск. Или у них нашлись резервы, не учтенные германской разведкой, или они посчитали немецкую оборону на северном направлении настолько слабой, что ее можно было преодолеть с ходу; что в итоге у них и получилось.

Но это было поправимо. Придя в себя после приступа бешенства, фюрер поднялся с пышного персидского ковра, по которому только что с воем катался, и принялся лихорадочно диктовать секретаршам гениальные, как ему казалось, распоряжения. Уже завтра на север в сторону Дании со всех концов Третьего Рейха помчатся эшелоны с узниками концлагерей. Этот упырь еще имел власть над множеством разных народов, которые он не признавал полноценными людьми, и теперь мог проявить эту власть в полной мере… Узники-мужчины будут строить неприступный Ютландский вал, который перегородит полуостров в самом узком месте от моря до моря и намертво запечатает для большевистских полчищ бывшую датско-германскую границу. А узницы-женщины, призванные ублажить арийского бога-покровителя, взойдут на тысячи жертвенных алтарей, где их уже будут ждать опытные в убийствах жрецы СС в черных сутанах, с надвинутыми на глаза капюшонами. И вот тогда, когда внимание бога-покровителя устремится к этому участку фронта, Ютландский вал станет непреступным рубежом, который не сумеет пересечь ни один большевик.

И непременно, думал фюрер, в Дании следует ввести настоящий оккупационный режим. Все равно их правительство, король, армейское командование, парламент и прочие символы государственности, которые он, Гитлер, по неразумию оставил датчанам, уже захвачены десантом большевиков. Если те не захотели быть сверхчеловеками, отказавшись от арийского первородства, то пусть теперь они почувствуют всю тяжесть участи недочеловеков и изменников арийской расы.

* * *

5 ноября 1942 года, Полдень. 1-й Украинский фронт, Львовская область, Галицийской ССР, аэродром Адамы, штаб тяжелой истребительной дивизии 1-го авиакорпуса ОСНАЗ.

Пасмурный и дождливый осенний день. Здесь, на Западной Украине, осенью правит бал госпожа Распутица. Правда, она не указ люфтваффе, чьи самолеты базируются на бетонированных аэродромах, и потому какое-то время немецкая авиация, как и год назад, делает в небе все что хочет. Ну или почти все. Мощную зенитную артиллерию советских механизированных соединений никто не отменял, как и оснащенные новейшими радарными станциями железнодорожные и самоходные зенитно-артиллерийские полки РГК, прикрывавшие расположенные в тылу крупные транспортные узлы. Тут уж без вариантов, нарваться на управляемый с помощью радара заградительный огонь «соток» – для «хейнкелей» и «юнкерсов» смерти подобно. К тому же зенитные снаряды для полков РГК снаряжают дефицитными американскими радиовзрывателями, что значительно увеличивает эффективность зенитного огня.

Поэтому-то немецкие летчики выбирали цели помельче и не столь хорошо защищенные, хотя и тут можно нарваться на большие неприятности. Механизированный ОСНАЗ, которого тут у русских во втором эшелоне как у дурака махорки, вооружен весьма неплохо, и их спаренные 37-мм и счетверенные 23-мм установки тоже не подарок. Хватает проблем и от боевых машин пехоты, чьи автоматические пушки задираются вверх достаточно круто, к тому же они способны поставить плотную огневую завесу, прорваться через которую тоже не так легко.

Но все же все это не идет ни в какое сравнение с проблемами, которые немецким летчикам создавали советские асы из авиационного ОСНАЗа. Пока с началом дождей все не раскисло и не утонуло в грязи, они регулярно трепали и так уже изрядно поредевшие бомбардировочные и истребительные эскадры. И ведь против этих гадов, которые демонстративно красят капоты своих истребителей в красный цвет, нет никакого спасенья.

Даже расхваленный за свою маневренность и огневую мощь Фокке-Вульф-190 против этих красноголовых самолетов оказался недостаточно хорош. Юркие и стремительные трехпушечные «яшки» с легкостью переигрывали перетяжеленные немецкие истребители, а находящиеся с ними в одной весовой категории «лавочкины» имели преимущество в скорости и скороподъемности, в случае опасности легко уходя на вертикаль. Ну и опыт пилотов тоже играл не последнюю роль. Немцы, делавшие упор на подготовку штучных элитных бойцов, в последнее время подрастеряли свой потенциал. В то же время за год войны из массовых желторотых советских лейтенантов и сержантов довоенных выпусков выросла когорта суперасов, которых советское командование сконцентрировало в авиационном ОСНАЗе. Чуть только проклюнется в линейном полку молодое дарование, чуть оперится, как так его цап – и сразу в ОСНАЗ на пополнение. Там такие нужны. А в линейных частях нет, ибо они, беря на себя значительную часть боевой нагрузки, становятся тормозом для развития своих товарищей.

Но с недавних пор истребительные полки авиакорпуса ОСНАЗ в плане обеспечения всепогодными аэродромами оказались в том же привилегированном положении, что и немецкие летчики. Случилось это после того, как на вооружение появились разборные ячеистые дюралевые покрытия для ВПП, и первыми для своих основных и передовых аэродромов их получил авиакорпус Савицкого. Сюрприз для и так уже немногочисленных немецких асов вышел неприятный.

Тревожный крик авиационного наводчика в эфире: «Ахтунг! Ахтунг! В воздухе красноголовые!», и рябь черных точек по правому или по левому борту. А это значит, что снова будет излюбленная «косая» атака «суперкрыс» под прикрытием легких истребителей, заходящих на немецкие бомбардировщики из мертвой для стрелков зоны по правому или по левому борту, где противостоять им может только люковый (по сути, ручной) пулемет, с которым бортовой стрелок мечется от одного лючка к другому.

Возвращение советских истребителей к активной боевой работе вынудило немцев перейти к массированным ночным бомбежкам с использованием доставшейся им после падения Великобритании английской радиокоординатной схемы навигации. Но даже ночью некоторые советские асы, имеющие опыт полетов в темное время суток и хорошее ночное зрение, поднимались в воздух и по наводке наземных радарных станций брали с немецких бомбардировщиков дань кровью. Но этого было мало; ночные налеты немецкой бомбардировочной авиации требовалось пресечь так жестко, чтобы она даже нос за линию фронта боялась сунуть. Дополнительной острасткой для хероев люфтваффе было ужасное НКВД, в руки которого попадали сбитые над советской территорией экипажи. А те немецкие летчики, которым посчастливилось избежать встречи с чекистами, оказывались в объятьях не менее ужасных украинских бандитов[26], которые нынче воюют сразу со всеми: с русскими, немцами, поляками, а также между собой, группировка на группировку.

Для решения задачи полноценного ночного противодействия немецким бомбардировочным армадам в качестве экспертов решили привлечь лучших на тот момент британских специалистов. Часть пилотов английских королевских ВВС и до переворота в Метрополии[27] находились на русском Севере под Мурманском. Другие их боевые товарищи, части которых дислоцировались на британских островах, сразу же после переворота последовали призыву своего короля и на тяжелых ночных истребителях Бристоль «Бофайтер» и Де Хэвиленд «Москито» перелетели в Исландию и на Гибралтар. Как раз английскую эскадрилью ночных истребителей-бомбардировщиков «Москито», собранную из таких вот бедолаг, и приписали к тяжелой истребительной дивизии особого назначения, которой командовал Василий Сталин. Но это было не все. Сопровождающие эскадрилью «Москитов» транспортные самолеты везли персонал английского БАО, а также пригодные для установки на крыло одномоторных истребителей советско-американские радары трехсантиметрового диапазона с фазированной антенной решеткой (изобретена в 1941 году американским инженером Луисом Альваресом).

Товарищи из Москвы не предупредили Василия Сталина лишь о том, что вместе с английскими летчиками, техниками и прочим цыганским табором в подведомственную ему дивизию также прибудет британский король Георг VI с двумя дочерями и сопровождающее их целое стадо советских и иностранных журналистов. Одним словом, когда один из транспортных Си-47 зарулил на замаскированную стоянку и заглушил двигатели и из него толпой полезли «гости», Василий схватился за голову. Тут поспать времени не выберешь: ночью полеты, днем исполнение обязанностей командира дивизии; так что этот сюрприз с прибытием потенциальных родственников точно был лишним.

Надо заметить, что идея женить сына на наследнице британского престола овладела Сталиным всерьез и надолго. А если учесть, что недавно в Англии расстреляли наотрез отказавшегося служить узурпатору датского и греческого принца Филиппа, будущего (в нашей истории) лорда Маунтбеттена и супруга принцессы и королевы Елизаветы, то эта идея в полном соответствии с догматами диалектического материализма начинала обретать материальную силу. До сих пор Василий и Елизавета несколько раз встречались в Москве на официальных мероприятиях, и девушке (шестнадцать с половиной лет, ветер в голове) до дрожи в ногах понравился молодой статный красавец, герой-орденоносец, командир овеянной славой авиационной дивизии особого назначения (что по статусу даже выше простой гвардии).

Надо сказать, что не меньше, чем Елизавету, Василий впечатлил ее младшую сестру Маргарет, но это и неудивительно. Та от рождения и до смерти (в нашей истории в 2002 году от инсульта) вела протестный образ жизни, из-за чего ее прозвали «мятежной принцессой». Она заводила неподобающие принцессе романы, была завсегдатаем пабов, с удовольствием пила джин, общалась с рокерами и к концу жизни выкуривала до шестидесяти сигарет в день. Правда, надо заметить, что в наше время не каждый здоровый человек, ведущий нормальный образ жизни и не имеющий вредных привычек, сумеет дожить до семидесяти двух лет.

Кроме всего прочего, обеих сестер одолела идея записаться добровольцами в какие-нибудь вспомогательные части действующей на территории СССР британской армии. Если для двенадцатилетней Маргарет это было невозможно по малолетству, то Елизавета, обучившись вождению автомобиля (легкого грузовичка), упросила отца прикомандировать ее к батальону аэродромного обслуживания, направленной в дивизию Василия Сталина эскадрильи тяжелых ночных истребителей. После некоторых колебаний король дал согласие, но предупредил, что если его дочь окажется плохим солдатом или будет замечена в неподобающем поведении, он немедленно отзовет свое разрешение. На это Елизавета ответила, что по части неподобающего поведения надо обращаться к Маргарет, а она паинька, лапочка и вообще самая лучшая дочь на свете. Это разрешение данное Елизавете вызвало в Маргарет приступ детской ревности, и та еще долго дулась на сестру за это, как ей казалось, предательство.

И, разумеется, король решил лично проводить британских летчиков (и свою дочь) на фронт, чтобы своими глазами увидеть, в каких условиях им (и ей) предстоит жить и служить. Увиденное на аэродроме ему понравилось. Порядок повсюду был если и не идеальный, то достаточно близкий к тому, чтобы так называться. Все дивизия его будущего зятя (он потихоньку сживался с этой мыслью), базировалась на полевом аэродроме и вела активные боевые действия. Король Георг VI прекрасно понимал, что не только мир больше не будет таким, как до войны; прежней уже никогда не будет и сама Великобритания. К тому же, после того, что выкинул его братец Эдуард, устроив прогитлеровский государственный переворот, ему, Георгу, придется еще сильно постараться, чтобы сохранить для Британии хотя бы формальную независимость, а для династии Виндзоров – права на британский трон. Сын Сталина в мужьях у наследницы британского престола будет совсем не лишним, как и ее личное участие в общей для двух народов борьбе против нацистов.

* * *

8 ноября 1942 года, Полдень. Стокгольм, район Васастан, улица Далагатан дом 47. квартира на втором этаже с видом на Васа-парк.

Пока еще не писательница и мать двоих детей Астрид Линдгрен.

Женщина сидела и смотрела в окно. А за окном была улица Далагатан и расположенный за ней Васа-парк. На деревьях, что высились за оградой парка, облетели последние листья; в дымке осеннего дождя улица казалась сонной и унылой. Все было серым – и дорога, и деревья, и близлежащие дома, и идущие под моросящими каплями прохожие. И на всем этом фоне выделялась примета времени – русский бронетранспортер (ленд-лизовский М3), стоящий у парковой ограды на углу улиц Далагатан и Оденгатан. Солдаты, что стояли около него, нахохлившись под прорезиненными брезентовыми накидками, ежились от пронизывающего ветра, покуривали в рукава и с интересом поглядывали на спешащих мимо жителей. Пулемет на бронетранспортере был зачехлен, а солдаты имели настолько дружелюбный вид, что некоторые стокгольмцы перестали воспринимать их как какой-то чужеродный элемент. Вот один худой молодой человек с зонтиком подошел к солдату, что-то сказал, потом чуть наклонился, прикуривая от его сигареты и, поблагодарив кивком, заспешил по своим делам.

А ведь с тех пор, как Стокгольм проснулся от грохота взрывов и рева авиационных моторов, прошел всего месяц. Закопченные развалины Гвардейских казарм уже разобрали, затонувший у причала броненосец «Густав V» приготовили к подъему и дальнейшей разделке на патефонные иголки и дамские булавки, ну а всех, кому не повезло в то злосчастное утро, давно похоронили. За исключением членов профашистских организаций, в городе никого не арестовывают и не отправляют в Сибирь, никого не уплотняют в квартирах, не национализируют предприятия и дома. Даже солдат капитулировавшей шведской армии русские распустили по домам. Ну, еще бы – заводы, раньше выпускавшие продукцию преимущественно военного назначения, теперь производят то же самое, но в удвоенных количествах, и уже для русской, а не для германской армии. И этим заводам нужны рабочие руки.

Как убежденная социал-демократка, Астрид не любила шведских нацистов и не имела оснований им сочувствовать. Но коммунизм, который принесли с собой русские, отличался от привычной социал-демократии так же, как волкодав отличается от домашней болонки. Она не забыла тот день, когда стекла в ее квартире звенели от близких взрывов, а по Далагатан мимо ее дома, расталкивая неосторожные машины, мчались воющие русские катера на воздушной подушке. Уже потом Астрид узнала, что эти катера могут ходить посуху аки по воде. А тогда эти машины, поднимающие из-под резиновых юбок клубы пыли, показались ей вышедшими из морской пучины чудовищами. Это впечатление усиливалось еще и тем, что солдаты, сидящие в этих машинах, носили темно-зеленые непромокаемые плащи из прорезиненного брезента и очки-консервы.

Впрочем, война закончилась так же быстро, как и началась. Высадившиеся в Стокгольме русские быстро сломили сопротивление шведских войск, уничтожили или пленили армейское командование, и даже король (так уж получилось) попал к ним в плен. Покончив с военными делами, большевики, как опытные захватчики, принялись наводить свои порядки. Впрочем, как уже говорилось, захват был молниеносным, а у русских солдат шведы с врагами не отождествлялись, и потому большинства стокгольмцев эти изменения почти не коснулись. Тем более что наместником Сталина назначили бывшего русского посла в Шведском королевстве – Александру Коллонтай, и она постаралась максимально сгладить для шведов режим оккупации.

Впрочем, о том, что соглашением двух оставшихся в строю союзников по антигитлеровской коалиции мир уже разделился на две половины (и поэтому это именно завоевание, а не оккупация), никто из шведов пока не знал. Им объяснили, что они нехорошие люди, и в тяжелые для всего человечества годы поддерживали злодея Гитлера, продавая ему железную руду, подшипники и оружие, а также снабжая его войска в Лапландии через свою территорию всем необходимым для ведения войны с СССР. Чтобы искупить это прегрешение, шведы должны работать уже не на Гитлера, а на его оппонента Сталина. И если они будут законопослушны и трудолюбивы, то ничего страшного с ними не случится.

Астрид хотела верить во все это, хотя и боялась. Ведь с самого детства о русских она слышала разное, преимущественно плохое. Но шел день за днем, а с ее близкими, друзьями, соседями и знакомыми ничего не случалось. На самом деле русские оказались не такими уж и плохими людьми, как их рисовала шведская довоенная пропаганда. Правда, захватив Стокгольм, эти добрые русские в полном составе арестовали сформированное в результате выборов сорокового года коалиционное правительство социал-демократа Пера-Альбина Ханссона, обвинив низвергнутые шведские власти в пособничестве нацизму. Правда, русские, порывшись в захваченных государственных архивах, доставшихся им в целости и сохранности, никого из министров не расстреляли, пообещав устроить по этому делу открытый судебный процесс.

А несколько дней назад с семьей Линдгренов случилось и вовсе загадочное происшествие. Старший сын Астрид Ларс, которому через месяц должно было исполниться шестнадцать лет, пошел погулять со своей девушкой, но вскоре вернулся домой в сопровождении группы русских офицеров явно немалого ранга. Главной в этой компании оказалась высокая моложавая женщина с чуть тронутыми сединой волосами; она была облачена в военную форму, в темно-красных петлицах которой светились три алых ромба. Сопровождавшие эту женщину-генерала русские офицеры называли ее фру Нина и всячески показывали, что это она здесь главная. Это было такое большое русское начальство, что Астрид и ее муж Нильс Стуре Линдгрен оцепенели от ужаса, не понимая, что мог натворить их мальчик и почему с ним пришли такие люди. Оказалось, что мальчик тут ни при чем, его просто попросили показать дорогу. Увидев, что хозяева изрядно напуганы, женщина-генерал произнесла несколько резких слов на русском языке, и сопровождавшие ее офицеры исчезли.

– Ну, вот, так-то лучше, – по-шведски, но с сильным немецким акцентом сказала странная гостья, повернувшись к хозяевам, и добавила: – да успокойтесь вы. Ничего страшного с вами не произойдет, ведь я не Серый Волк, который пришел вас съесть, а вы не Красные Шапочки. Я хочу лишь поговорить с вами, и каков бы ни был итог этого разговора, ничего плохого с вами и вашими детьми не случится. Могу дать вам в этом честное коммунистическое слово.

– А разве коммунисты держат свое слово? – спросила Астрид и испугалась своей храбрости.

– Держат, – ответила фру Нина, – и, кстати, куда лучше, чем ваши любимые социал-демократы. Те думают одно, говорят другое, а делают третье. Мы, русские коммунисты, с вашей европейской точки, зрения, быть может, грубы и неотесанны, но, по крайней мере, мы говорим, делаем и думаем всегда одно и то же.

– Фру Нина, а откуда вы знаете, что на всех последних выборах я голосовала за социал-демократов? – спросила уже отошедшая от испуга Астрид, проводя гостью в гостиную и приглашая ее сесть, – ведь это вопрос личный, и я никому не рассказывала о своем выборе.

– А я еще не то знаю, – загадочно сказала фру Нина, – Я ведь, как ваша Пеппилотта Длинныйчулок, тоже ненавижу всяческие условности…

Онемевшая (на этот раз от удивления) Астрид уставилась на свою странную гостью. Если о ее политических предпочтениях еще можно было узнать в местном отделении социал-демократической партии, членом которой Астрид Линдгрен была всю свою сознательную жизнь, то о Пеппи Длинныйчулок, девочке, которая не признавала условностей, знали только сама Астрид и ее восьмилетняя дочь Карин, которая вот уже год каждый вечер слушала сочиненные матерью истории о приключениях рыжеволосой проказницы.

– Да-да, – тихо сказала фру Нина, – я знаю и об этом. Более того, можете считать, что перед вами сидит сама Пеппи, по-прежнему не признающая условности, но повзрослевшая и заматеревшая в этом жестоком мире. Это вы, шведы, которые не воевали сто пятьдесят лет, можете позволить себе роскошь проповедовать ненасильственный образ жизни. А на нас, русских, все время кто-то нападал – то турки с татарами, то англичане с французами, то японцы. А последние два раза – немцы кайзера и немцы Гитлера. Вот нам, русским женщинам, и приходится быть такими, чтобы и коня на скаку остановить, и в горящую избу войти. И, не признавая условностей, становиться летчицами, полярницами и офицерами спецслужб. И не из баловства или любопытства, а потому, что кони по нашей стране все скачут и скачут, а избы все горят и горят.

Сказав это, женщина встала и, вручив Астрид бумажку с записанными на ней адресами издательств, добавила:

– А вы пишите… Пишите именно для детей, ведь в этом ваше призвание. Записывайте истории, которые вы рассказываете по вечерам дочери. И когда их у вас будет уже изрядно, отсылайте их в эти издательства. Вот это, находящееся в Стокгольме, издаст вас на шведском языке. А вот это – в Ленинграде, переведет вашу книгу на русский язык и издаст для детей Советского Союза. А сейчас, поскольку у нас в России не принято ходить в гости пустыми руками…

Сказав это, фру Нина открыла входную дверь и крикнула кому-то вниз: «Иван, Иван!». Вскоре появился этот самый Иван, да не один, а в сопровождении русских солдат, нагруженных сумками и корзинами с продуктами. Нельзя сказать, что шведы голодали, но того изобилия, что было до начала большой европейской войны, уже не было. А многие из этих продуктов и вовсе можно было купить только на черном рынке за большие деньги.

Заметив, что Астрид Линдгрен колеблется, фру Нина с улыбкой сказала:

– Да вы берите, берите. У вас же дети, а в этом возрасте им нужно полноценное питание. Кроме того, вы можете поделиться со своими друзьями и знакомыми.

Сказав это, странная гостья дождалась, пока солдаты занесут в прихожую все ее подарки, а потом, попрощавшись, ушла. И вот теперь Астрид Линдгрен сидела у окна, смотрела на улицу и размышляла о том, что станет с ней и ее детьми, с ее родиной Швецией. Теперь ей уже хотелось вернуть ту женщину, сесть и обстоятельно с ней поговорить обо всем на свете, пытаясь понять ее саму и ход ее мыслей. В этой женщине, как и во всем ее народе, странным образом сочетались беспредельная доброта и неумолимая суровость, игнорирующая интересы отдельных маленьких людей.

В данном случае можно было быть уверенной в двух вещах. Первое – она, Астрид Линдгрен, действительно станет знаменитой детской писательницей, потому что в этом заключается ее призвание. И второе – написанные ею книги будут иными, чем в нашем мире. Даже Пеппи Длинныйчулок, истории о которой Астрид сочиняет уже больше года, будет совершенно другой…

* * *

12 ноября 1942 года, 04:00. Германия, Мекленбург-Передняя Померания, остров Узедом, ракетный полигон Пенемюнде.

Тихо на ракетном полигоне Третьего Рейха в этот предутренний час. Спят руководители ракетного проекта: генерал-майор Вальтер Дорнбергер, профессор и гауптштурмфюрер СС Вернер фон Браун; инженеры и конструкторы: Артур Рудольф, Вальтер Тиль (специалист по двигателям), Генрих Грюнов, Вальтер Ридель, Гельмут Вальтер (конструктор серии реактивных двигателей «Вальтер»), Гельмут Греттруп, Пюлленберг, Шлурике, Пюльман, Херман и другие. Спят немецкие вольнонаемные техники и рабочие. Спят заключенные концлагеря Карлсхаген, представляющие основную рабочую силу на полигоне, большей частью которых являются польские инженеры и техники, а также советские военнопленные. За исключением часовых и бодрствующих смен в караулках, в Трассендхайдских казармах спят солдаты СС, охраняющие сверхсекретное ракетное хозяйство.

Всего месяц назад произошел первый успешный испытательный пуск ракеты А-4 (она же Фау-2), показавший дальность сто девяносто два километра; так что руководство полигона находится в некоторой эйфории. Правда, после переворота в Британии актуальность баллистической ракеты изрядно уменьшилась. Нет, согласно теоретическим расчетам после окончательной доработки, увеличившейся дальности этой ракеты должно хватить, чтобы из ближних тылов группы армий «Центр» за Вязьмой обстреливать Москву и сам Кремль. При этом для строительства стационарных пусковых позиций потребуется не один месяц, и нет гарантии, что за это время русские не разбомбят стройку своей авиацией или не организуют еще одно наступление, отодвинув фронт еще дальше на запад.

Сюда, в Пенемюнде, русские бомбардировщики пока ни разу не заглядывали, хотя в последнее время, летая со шведских аэродромов, регулярно наносили бомбовые удары по Килю, Гамбургу, Штеттину, Любеку и другим портам на балтийском побережье. Только несколько раз над полигоном пролетали ни на что не похожие скоростные копьевидные самолеты, за которыми не могли угнаться экспериментальные Хейнкели-112 с ракетными ускорителями Вальтера, взлетавшие с расположенного тут же, на острове Узедом, военного аэродрома. Этот аэродром также входил в состав полигона и предназначался для испытаний экспериментальной авиатехники и для базирования истребительной авиагруппы, обеспечивающей общую противовоздушную оборону.

Как раз в связи с невероятно обнаглевшими русскими сверхдальними бомбардировщиками-носителями управляемых бомб еще летом руководству полигона поставили, в качестве приоритетной, задачу по разработке зенитной управляемой ракеты, которая могла бы сбивать русские Пе-8 на любой высоте. Если баллистическая ракета фон Брауна уже существовала в металле и даже совершила один успешный полет (после полугода мучений, одного взрыва на стартовом столе и двух неудачных запусков), то проекта высотной зенитной ракеты не существовало даже в эскизах.

При этом было понятно, что ничего общего с баллистической ракетой у нее не будет (то есть абсолютно) и что все проектирование требуется начинать сначала. Во-первых – для нового проекта не годился ракетный двигатель фон Брауна, работающий на спирте и жидком кислороде (так как что ракету с таким двигателем необходимо запускать сразу после заправки), а зенитная ракета в ожидании прилета вражеского бомбардировщика должна стоять на стартовом столе дни или даже недели. Во-вторых – еще не было ясности с конструкцией системы радиокомандного управления ракетой (была даже идея с акустическим самонаведением на шум моторов по той же схеме, как на акустической торпеде «Цаукенинг»), а уж о тепловых или радиолокационных головках самонаведения немецкие ракетчики могли только мечтать. В-третьих – имелись проблемы со своевременным подрывом боевой части, ибо работы над конструкцией дистанционного радиовзрывателя в Третьем Рейхе находились на самой начальной стадии.

Но все это уже было неважно, потому что после успешного осуществления Борнхольмской десантной операции и замены корпуса морской пехоты особого назначения на острове Зеландия тремя стрелковыми дивизиями советское командование взяло на прицел остров Узедом с полигоном Пенемюнде. При этом германское командование всячески вводилось в заблуждение по поводу действительного местоположения корпуса генерала Чуйкова, который, по сведениям немецкой разведки, продолжал находиться в окрестностях Копенгагена и ударным трудом крепить береговую оборону.

Но на самом деле это было далеко не так. Впечатление присутствия в окрестностях Копенгагена всего корпуса создавали оставленные на месте две бригады из шести – солдаты стрелковых частей, частично переодетые в форму морских пехотинцев, а также радисты трех остальных бригад и самого штаба корпуса, которые продолжали выходить в эфир с прежних мест дислокации с прежними позывными.

Сами эти бригады (две десантно-штурмовые и две механизированных) вместе со штабом корпуса и генералом Чуйковым, скрытно, в режиме радиомолчания, переместились на остров Борнхольм. Там их уже ожидали курирующий операцию генерал-майор Гордеев, находящийся в полной готовности батальон ОСНАЗА ГРУ ГШ и полное вертолетное крыло с «Адмирала Кузнецова», используемое только по особым случаям. С воздуха их действия предстояло поддерживать 2-му авиакорпусу ОСНАЗ, а со стороны Балтийского флота – торпедным катерам, подводным лодкам, линкору «Октябрьская Революция», а также крейсерам «Киров» и «Максим Горький», к которым в последний момент присоединились корабли Особой эскадры «Москва», «Североморск» и «Ярослав Мудрый», прошедшие разблокированными Датскими проливами. Целью набеговой операции, получившей кодовое наименование «Юпитер», был захват руководителей и инженерно-конструкторского персонала германского ракетного проекта, а также связанной с этим секретной документации.

Обязанность принять все необходимые меры по эвакуации рабочих и технического персонала легла на генерала Чуйкова. Так решил сам товарищ Сталин, который сказал, что Чуйков – такой человек, который сумеет по максимуму использовать имеющиеся в его распоряжении возможности, чтобы ни один технический специалист (неважно, кто он – вольнонаемный немец, заключенный француз, бельгиец, голландец или поляк) не попал обратно к немцам. В первую очередь это, разумеется, касалось руководителей проекта и инженерно-конструкторских кадров. Разумеется, план операции не предусматривал выживания эсэсовцев из охраны концлагеря и полигона.

Удерживать остров Узедом предполагалось ровно до тех пор, пока не решится основная задача операции или натиск противника больше будет невозможно сдерживать; после чего под прикрытием артиллерийского огня кораблей Балтфлота десант оставит свои позиции и, погрузившись на СВП, вернется на остров Борнхольм. Десантникам на все отводились одни сутки…

В этот предутренний час 12 ноября 1942 года все было готово к началу операции «Юпитер». Отряд кораблей Балтийского флота вышел в район проведения операции, морской десант погрузился на СВП и вышел в море, вертолеты с ротой ОСНАЗа ГРУ тоже были на пути к цели, а на аэродромах Южной Швеции в полной темноте поднимались в воздух В-25 «Бостоны», Ту-2 и «Пешки» с подвешенными бомбами. Несколько «Бостонов», ревя двигателями, поднялись и с аэродромов острова Борнхольм, таща за собой на буксире планеры, в которых находились бойцы двух остальных рот батальона ОСНАЗ ГРУ ГШ. Самым последним, в три часа пятьдесят минут, с «Москвы» поднялся вертолет ДРЛО, дирижер всего этого планируемого ночного кошмара.

Ровно в четыре ноль-ноль ночную тишину в двадцати пяти километрах на северо-восток от острова Узедом разорвал тяжелый грохот залпов морской артиллерии главного калибра. Восемнадцать орудий калибра сто восемьдесят миллиметров на крейсерах и двенадцать двенадцатидюймовок линкора обрушили тяжелые снаряды на Трассенхайдские казармы и Карсхагенский военный лагерь. Артиллерийский огонь в ночи был убийственно точен, и эсэсовцы, отвечающие за охрану внутренней территории полигона и оборону его внешнего периметра, быстро переселялись из мира живых в мир загробный. Но самое главное, грохот разрывов тяжелых «чемоданов» заглушал рокот моторов подходящих к цели самолетов и вертолетов, чем первой воспользовалась эскадрилья «Бостонов», подвесившая над островом Узедом несколько цепочек осветительных бомб, которые сразу превратили ночную темноту в яркий полдень, и в дальнейшие события происходили уже «по-зрячему».

Но следующему удару подверглась совсем другая часть полуострова. Вынырнувшие из темноты десантные планеры один за другим заходили на посадку на экспериментальный аэродром, и путь им прокладывали все те же «Бостоны», в конфигурации тяжелого штурмовика имевшие в передней полусфере четыре 23-мм пушки ВЯ-23 и четыре 7,62мм пулемета ШКАС с питанием из бомбоотсека. Любая небронированная цель, которая попадает в прицел такой «мясорубки», тут же превращается в мелкий фарш. А вот нечего было немецким техникам готовить истребители к вылету, а летчикам бежать от казармы к самолетным стоянкам. Вели бы себя поспокойнее – прожили бы на час-другой дольше, или вообще, как технические специалисты, попали в число эвакуируемых пленных.

Одновременно со ОСНАЗом ГРУ в бой вступили катерники, атаковавшие своими торпедами… доты[28].

Взрывы нескольких десятков торпед начисто вымели в достаточной степени кустарную береговую оборону, которую местное немецкое начальство принялось создавать только два месяца назад, когда с дерзкого морского десанта началась скоротечная советско-шведская война, через несколько часов закончившаяся капитуляцией, подписанной пленным шведским королем. Четыреста килограммов тротила – это вам не связка ручных гранат, которую пытался засунуть в амбразуру дзота Александр Матросов. От взрыва такого заряда в непосредственной близости весь дзот разлетится по бревнышкам, а вражеских солдат поблизости контузит так, что забудут, как их звали.

После торпедных взрывов на берег стали выскакивать легкие СВП, с которых спрыгивали бойцы советских десантно-штурмовых бригад морской пехоты особого назначения. Только находящиеся кое-где в окопах немногочисленные солдаты СС смогли оказать им хоть какое-то сопротивление, но все это было бессмысленным трепыханием, потому что рота ОСНАЗа ГРУ, заброшенная вертолетным десантом в жилую зону полигона, расположенную по соседству со сборочными цехами, уже повязала всю верхушку германских ракетчиков.

* * *

12 ноября 1942 года, 05:30. Германия, Мекленбург-Передняя Померания, остров Узедом, ракетный полигон Пенемюнде.

Гауптштурмфюрер СС и ракетный конструктор Вернер фон Браун.

Это был настоящий кошмар. Я проснулся от грохота страшных взрывов, и от того, что мой дом ходил ходуном, как во время землетрясения. Кровать подо мной тряслась, а с потолка на голову сыпался мусор. После близкого разрыва стекло на окне жалобно тренькнуло и разлетелось льдистыми осколками. Занавески распахнуло порывом холодного и сырого балтийского ветра; в комнату ворвались запах сгоревшего тола, гул моторов множества самолетов и ослепительный, ядовито-белый свет повисших над Пенемюнде осветительных бомб, от которых ночь стала похожа на день. Сначала я подумал, что это обыкновенный авианалет, и надо как можно скорее бежать в убежище. Но вскоре я понял, насколько глубоко ошибался. Авианалет на наш полигон тоже имел место, но он был не более чем отвлекающим маневром.

Немного придя в себя, я стал торопливо одеваться, потому что считал, что для офицера СС бежать в убежище в одной ночной рубашке крайне несолидно. Кое-как одевшись и поминутно вздрагивая от близких разрывов, я выскочил из дома и остолбенел от того, что предстало перед моими глазами. На парашютах спускалась протянувшаяся вдоль острова цепочка сияющие осветительных бомб, а где-то далеко в море наблюдались частые сполохи множества артиллерийских залпов. Я подумал, что вконец обнаглевшие большевики подвели к немецкому побережью свои линкоры и теперь огнем орудий главного калибра превращали испытательный полигон Пенемюнде в руины. Находящийся совсем рядом с жилой зоной Карлсхагенский военный лагерь превратился в груды пылающих развалин, среди которых с тяжким грохотом рвались крупнокалиберные снаряды. С расположенными чуть поодаль за сосновым бором и концлагерем Трассендхайдскими казармами, по-видимому, происходило то же самое: там также были видны сполохи большого пожара и яркие вспышки взрывов.

Но самое страшное заключалось отнюдь не в артиллерийском обстреле или авиационном налете. От побережья, расположенного не далее чем в полукилометре от моего дома, доносился свистящий гул множества моторов, и рев атакующей русской морской пехоты. Вот тут я испугался по-настоящему, сразу поняв, почему русские не стали обстреливать из морских орудий ни жилой городок, в котором живут немецкие специалисты, ни монтажно-испытательные ангары, где собирались ракеты, ни сам исследовательский центр.

Несомненно, прислав сюда свои лучшие части, большевистский вождь Сталин хотел в целости и сохранности захватить наш ракетный полигон – вместе с инженерами и конструкторской документацией. Как писали наши газеты – после того как подчиняющийся лично Сталину корпус морской пехоты особого назначения взял Хельсинки, Стокгольм и Копенгаген, в этих городах в живых не осталось ни одного местного жителя. Да что там люди. Дошло до того, что эти одержимые манией убийства головорезы истребили в этих городах даже собак и кошек[29].

И хотя это весьма щедро со стороны Сталина, но я все равно не хочу в русский плен, даже несмотря на то, что в Рейхе наши работы на ракетные темы явно недооценивают. Сразу после того, как русские объявили войну Швеции и захватили Стокгольм, Вальтер Дорнбергер[30] предложил начальству эвакуировать наш центр куда-нибудь подальше, вглубь Германии, но вместо понимания получил резкую отповедь – дескать, не поднимайте паники, герр Дорнбергер, большевики никогда не посмеют вторгнуться на исконно немецкую землю, находящуюся под защитой всемогущего арийского божества.

Правда, неделю назад для усиления обороны полигона к нам прислали пехотный батальон, солдаты в котором были в возрасте сильно за сорок. И это было все, что немецкое командование могло сделать для нашей защиты. Против русской морской пехоты эти ветераны Соммы и Вердена оказались абсолютно бессильными, все равно что болонка, которая решила бросить вызов сторожевой овчарке.

То ли божество у нашего фюрера оказалось какое-то неполноценное, то ли русские, напротив, такие могущественные, только их головорезы уже находятся на исконной немецкой земле и, истребив обороняющих побережье немецких солдат, направляются прямо сюда. Моя голова еще пригодится Германии, поэтому надо бежать, и чем дальше, тем лучше. Ведь я тут не один такой ценный.

Инженеры Центра высыпали из своих домов, растерянно оглядываясь по сторонам. Как офицеры и настоящие мужчины, мы с Вальтером просто обязаны были возглавить их путь к спасению. Надо скорее бежать к паромной переправе, которая еще наверняка не захвачена большевиками, потому что в той стороне не слышно стрельбы. Если же это не так, то тогда мы все погибли, потому что Узедом – это остров, и в ноябре, когда вода в море нестерпимо холодная, выбраться с него вплавь крайне проблематично, тем более что не все наши инженеры умеют плавать.

А вот и Вальтер! Он машет мне рукой, в которой зажат пистолет, и показывает куда-то вверх, откуда на нас наваливается оглушительный свист турбин и обрушивается ураганный ветер. Придерживая рукой фуражку, я поднимаю голову и вижу, как прямо на газоны с неба опускаются большие винтокрылые аппараты. Из раскрывшихся боковых люков этих аппаратов падают разматывающиеся на лету тросы, по которым вниз ловко скользят одетые в незнакомую мешковатую форму фигуры вооруженных людей. Какой-то цирковой номер, честное слово. Это явно не русские; точнее, совсем не те русские, с которыми мы привыкли иметь дело. Нашей охраны не видно, а высадившиеся из винтокрылых аппаратов русские солдаты окружили нас, держа оружие наизготовку.

Поняв, что сопротивление бесполезно, я швырнул свой пистолет наземь и поднял руки. Да, я не хотел идти в русский плен, но еще меньше хотел умереть, так и не исполнив своей мечты. В конце концов, нам, инженерам и техническим специалистам повезло гораздо больше, чем солдатам из охраны полигона и концлагеря, погибшим под снарядами корабельной артиллерии русских и бомбами их самолетов. К тому же эти солдаты, явно принадлежащие к особому подразделению, смогут защитить нас от зверств обычной русской солдатни, которая прибудет сюда с минуты на минуту. К тому же у меня была особая надежда. Я подумал, что, поскольку русский вождь решил захватить наш центр в целости и сохранности, а не просто стереть его с лица земли бомбами, то, наверное, его интересует ракетостроение в гораздо большей степени, чем фюрера германской нации, который даже не счел нужным эвакуировать нас из угрожаемого района. Со стороны Гитлера это была непростительная близорукость и недооценка ситуации, благодаря которой русские и смогли воплотить в жизнь свой дерзкий замысел по захвату нашего центра.

И я оказался полностью прав! Прибывший вместе с десантниками доверенный человек Сталина, назвавшийся генералом Гордеевым, сказал, что всех нас без исключения ждет работа по специальности. Вместе с нашими русскими коллегами мы будем проектировать и строить жидкостные дальнобойные ракеты для Советского Союза. И еще он сказал, что делать ракеты куда приятнее, чем пилить лес или рыть землю на стройке, так что отказавшиеся помогать СССР все равно будут делать это, но уже как чернорабочие. Очень доходчивое объяснение, особенно в связи с тем, что к тому моменту, как мы его услышали, остров Узедом был полностью захвачен русскими войсками, а на его аэродром стали приземляться первые русские самолеты.

* * *

15 ноября 1942 года. 19:35. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Нарком Военно-морского флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов;

Командующий 1-м механизированным корпусом особого назначения – генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Командующий авиационной группой особого назначения – генерал-майор авиации Сергей Петрович Хмелев.

Вождь вертел в руках трубку, явно борясь с желанием еще хотя бы раз в жизни от души затянуться ароматным дымом. А не делал он этого потому, что его здоровье – это тоже оружие; и его желание вступало в противоречие с главной внутренней установкой о том, что на этот раз он любой ценой должен одержать победу, результаты которой уже никто и ничто не сможет отменить. Причем победить уже не гитлеровскую Германию, судьба которой предрешена, а внутреннюю слабость СССР, которая в другой истории привела к его краху. Надо было сделать так, чтобы в ЭТОЙ такого не произошло. Кто бы ни пришел к власти после его смерти, как бы ни надрывались в эфире враждебные голоса, какое бы недовольство ни испытывали жители новоприсоединенных республик, какие бы на страну ни обрушивались стихийные бедствия и техногенные катастрофы – обновленный и улучшенный его трудами Советский Союз должен стоять несокрушимым утесом. Эту сверхзадачу Сталин поставил перед собой сам и честно собирался ее выполнить. Все что он делал, подчинялось только этой цели. И недавняя набеговая операция нашего флота тоже шла в зачет.

Верховный наконец прервал молчание и, отложив в сторону трубку, ровным голосом произнес:

– Товарищ Кузнецов, доложите присутствующим, как прошла операция «Юпитер».

– Кхм, – сказал адмирал Кузнецов, – операция «Юпитер», товарищ Сталин, прошла успешно. Потерь в кораблях нет. Силами авиации и флота с острова Узедом вывезены все технические специалисты, проектно-конструкторская документация и даже заключенные концентрационного лагеря. Потери в частях штурмовавших, а потом оборонявших Пенемюнде умеренные. Вдали от фронта немцы просто не смогли наскрести сколь-нибудь значительные войсковые контингенты для попытки освобождения захваченного исследовательского центра, так что при поддержке корабельной артиллерии бригады морской пехоты особого назначения оборонялись вполне уверенно. А вот в воздухе драка была страшная. Немцы бросили против десанта все бомбардировщики, которые могли туда долететь. Были задействованы даже дислоцированные на территории Германии учебные группы бомбардировочных эскадр. Германское командование попыталось решить сразу три задачи. Во-первых – нанести потери нашему десанту, чтобы облегчить действия своих сухопутных войск. Во-вторых – уничтожить секретное оборудование и документацию на полигоне и в исследовательском центре. В-третьих – повредить или потопить наши крупные боевые корабли, задействованные в поддержке десанта. Ни первое, ни второе, ни третье им не удалось. Истребители авиакорпуса ОСНАЗ и зенитная артиллерия кораблей с честью выполнили поставленную задачу и отразили все массированные налеты авиации противника, нанеся ей тяжелые потери.

– Очень хорошо, товарищ Кузнецов, – кивнул Сталин и повернулся к командиру летчиков из будущего, – Товарищ Хмелев, ведь вы там были лично? Скажите, это правда, что против немецких бомбардировщиков применялись все типы самолетов, вплоть до переделанных в штурмовики американских бомбардировщиков?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил генерал-майор Хмелев, – применялись, и достаточно успешно. Против плотных бомбардировочных формаций такие бомбардировщики-истребители оказались очень эффективным и, самое главное, эффектным оружием. Уже на второй день боев в воздухе немецкие летчики дали этим самолетам прозвище «Пилорамы» и стали их жутко бояться.

– Ну-ка, ну-ка, – с интересом произнес Сталин, – расскажите нам об этом, пожалуйста, немного поподробнее. А то вот товарищ Кузнецов там, у Пенемюнде, не был, а вы были. К тому же говорят, что летчики – народ наблюдательный. Может быть, вы обратили внимание на что-то важное, чего своим замыленным глазом не замечаем мы, аборигены этого времени…

– Да, товарищ Сталин, – кивнул генерал-майор, – в бою, если не вертеть подобно сове головой на триста шестьдесят градусов, сожрут фрицы к чертовой матери, и никакая сверхсовременная техника не поможет.

Вождь кивнул.

– Мы об этом знаем, Василий говорил мне об этом. Но вы давайте, рассказывайте.

Генерал-майор Хмелев начал говорить. И повествование его было столь подробным и даже в какой-то мере эмоциональным, что Сталину казалось, будто он сам при этом присутствует… В кабинете Верховного заревело разорванное пушечными трассами, изляпанное куполами парашютов и пронизанное дымными хвостами горящих самолетов огненное небо над Пенемюнде. Так же, как и четыре месяца назад, советские и германские летчики сошлись в ожесточенном сражении, выясняя, кому из них суждено господствовать в небе, а кому догорать на земле или, упав в воду, идти на морское дно. Ощетинившиеся белыми пушистыми веревками пушечных трасс, огрызались огнем изъятых на шведских заводах сорокамиллиметровых счетверенных «Бофорсов» линкор «Октябрьская Революция», а также крейсера «Максим Горький» и «Киров». От бешеного темпа стрельбы на палубе образовывались завалы из стреляных гильз, и матросы сгребали эти звенящие груды за борт обычными деревянными лопатами, предназначенными для уборки снега. Не отставали от них и корабли из будущего, встречающие германские самолеты огнем универсальных пушек и мелкокалиберных зенитных автоматов. В сторону пытающихся прорваться к кораблям в плотном строю германских бомбардировщиков время от времени стартовали зенитные ракеты. Но такие удары принимали на себя только очень крупные и компактные бомбардировочные формации.

В воздухе господствовали советские истребители: юркие и маневренные Як-3, с легкостью заходившие в хвост «мессерам», и тяжелые, хорошо вооруженные и имеющие мощный мотор Ла-5ФН. Отдельной изюминкой были появившиеся в воздухе на второй день битвы ленд-лизовские «Бостоны», за счет своего бомбардировочного происхождения имевшие вчетверо больший боекомплект на одну пушку ВЯ-23, чем штурмовики Ил-2. Конечно, «Бостоны», в свою очередь, требовалось прикрывать от «мессершмиттов», «хейнкелей[31]» и «фокке-вульфов». Атакуя с выгодных ракурсов, когда самолеты противника створятся между собой, компактные группы «Бостонов» открывали пушечный огонь с дистанции более километра, и, не входя в сферу огня бортовых стрелков, плотными потоками пушечных трасс буквально распиливали девятки «юнкерсов» и «хейнкелей».

Но с небес падали не только немецкие самолеты, и поэтому воду под местом схватки резали десятки советских торпедных катеров и СВП, занимающиеся сбором «одуванчиков». Впрочем, из воды они подбирали всех, независимо он национальной и государственной принадлежности. Только судьба у советских и немецких пилотов была разная: одни после обследования в медсанбате должны были вернуться в родной полк, а другие – до конца войны отправиться в лагерь военнопленных. Торпедные катера и суда на воздушной подушке подобрали почти сотню советских и пять сотен немецких летчиков, в основном членов экипажей сбитых бомбардировщиков. Значительную долю среди них занимали пилоты-инструкторы учебных бомбардировочных групп, которых сдуру послали в этот безнадежный налет, лишая бомбардировочные эскадры люфтваффе даже намека на будущее.

Впрочем, подобрали из воды далеко не всех. Кто-то ушел на дно вместе с самолетом, потому что был убит или ранен, кто-то по той же причине утонул, даже сумев выброситься с парашютом, а кого-то ветром отнесло на близкий берег, где его опять же ждало спасение или плен. К вечеру третьего дня ожесточение сражения стало ослабевать, потому что у сторон (в первую очередь, у немцев) стали банально заканчиваться самолеты, которые можно еще было бросить против наглых большевиков.

А в ночь с третьего на четвертый день, предварительно закончив свои дела, советский десант оставил Пенемюнде, в полном составе эвакуировавшись на остров Борнхольм, после чего геббельсовская пропаганда взвыла победными реляциями. Но это уже никого не интересовало; советская морская пехота оставила свои позиции на острове Узедом по приказу, после того как выполнила и перевыполнила первоначальные планы по срокам удержания сверхсекретного германского объекта. Кроме того, при попытках выбить с Пенемюнде советский десант полегло немало немецких солдат и офицеров, в основном из состава переформировывающихся после разгрома и учебных частей.

Выслушав рассказ, генерал-лейтенант Василевский кивнул и сказал, что если бы этого Пенемюнде не было, то его стоило бы выдумать. Дело в том, что операция «Юпитер» не только дала в руки Советскому Союзу секретную документацию и ключевых специалистов по германскому ракетостроению и нанесла тяжелое поражение люфтваффе, но и заразила немецкое командование десантобоязнью. Это значит, что теперь вдоль всего балтийского побережья немцы будут вынуждены держать в береговой обороне почти такую же плотность войск, как и на линии фронта. Этот фактор еще сыграет свою роль в ходе предстоящей зимней кампании по разгрому групп армий «Центр» и «Север», когда у немцев хронически будет не хватать резервов, и эти резервы можно будет брать только с балтийского побережья. Корпус Чуйкова все это время будет отдыхать и пополняться после потерь, восстанавливая боевую мощь и ожидая подходящего момента, чтобы снова во весь голос заявить о себе. Этот момент наступит тогда, когда немецкое командование, штопая дыры в других местах, в достаточной степени ослабит береговую оборону. И снова советская морская пехота будет неудержима и победоносна.

Выслушав начальника Генерального штаба, Сталин одобрительно хмыкнул.

– Товарищ Василевский прав, – сказал он, – есть мнение, что в первой половине декабря силами двух вновь сформированных мехкорпусов ОСНАЗ под командованием генералов Лизюкова и Ротмистрова необходимо нанести удары на Могилев-Оршу из района Гомеля, и на Витебск-Даугавпилс из района Острова, и тем самым срезать Смоленский выступ вместе с остатками пяти немецких армий. В котел в районе Смоленска попадут основные силы 2-й, 3-й и 4-й танковых, а также 9-й и 4-й полевых армий. Генерал Хайнрици так просто не дастся, и завяжутся тяжелые бои за прорыв кольца окружения, которые прикуют к себе все немецкие резервы. И вот тогда вновь сформированные мехкорпуса Рыбалко из района Риги и Лелюшенко из района Даугавпилса начнут наступление первый в сторону Каунаса, а второй в сторону Вильнюса, в тоже время как мехкорпуса товарища Бережного из района Равы-Русской и товарища Катукова из района Владимир-Волынского ударят на Люблин-Брест-Белосток-Гродно… Ведь таков был ваш план, не так ли, товарищ Василевский?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил начальник Генерального штаба, – план зимней кампании, разработанный нами, действительно был таким, и мы от этого не отказываемся.

– Есть мнение, – сказал Верховный, – что по политическим соображениям в ваш план необходимо внести изменения. Во второй фазе операции не должно быть никаких наступлений в направлении Варшавы и Кракова. После выхода в район Брест-Гродно мехкорпуса Бережного и Катукова должны передать внешний фронт окружения стрелковым соединениям, а сами развивать наступление на Барановичи-Минск. То же самое должно произойти и в Прибалтике. Передовые части Прибалтийского фронта остановятся и перейдут к обороне на рубеже реки Неман, а ударные группировки развернутся на юг и юго-восток и нанесут удары во фланг и тыл окруженной группы армий «Центр»…

Сделав паузу, Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом своих желтых глаз.

– Имейте в виду, – продолжил он после непродолжительной паузы, – что главной задачей зимней кампании тысяча девятьсот сорок второго – сорок третьего годов является скорейшее и полное освобождение всей территории СССР от немецко-фашистских захватчиков, а не продвижение вглубь Европы. Время спускаться с горы еще не пришло. Тем более что полтора года назад в Белоруссии немцы так стремительно наступали, что мы просто не успели произвести положенную в случае войны всеобщую мобилизацию. Конечно, часть будущих призывников угнали в Германию, часть пошла на службу к врагу и теперь поедет в места не столь отдаленные, часть будущих призывников сами призвали себя в партизанские отряды и теперь воюют с гитлеровцами. В любом случае, сосредоточив усилия на освобождении территории Белоруссии от вражеской оккупации, СССР окажется в большом плюсе, а враг, соответственно, в большом минусе.

– Товарищ Сталин, – сказал Бережной, – у меня есть одно замечание, точнее, дополнение. Вы правильно заметили, что на территории Белоруссии действует большое количество партизанских отрядов. Это и окруженцы сорок первого года, которые не сдались в плен, и в тоже время не сумели вырваться к своим, за линию фронта, это и местные жители, не пожелавшие жить под вражеской оккупацией и решившие сопротивляться врагу вместо того, чтобы изъявлять ему покорность. Было бы неплохо сделать так, чтобы при призыве в ряды РККА бойцов партизанских отрядов время, проведенное в таком отряде, засчитывалось в общий срок службы. Если человек все это время воевал с врагом, а не отсиживался под бабьей юбкой, то и отношение к нему должно быть соответствующим. И наоборот – к тем, кто вместо сопротивления врагу пошел в примаки, отношение должно быть самым суровым: в штрафные части их, в самое пламя сражений.

Задумавшись, Сталин взял с стола трубку и принялся вертеть ее в пальцах. Наконец он чубуком, как указкой, ткнул в сторону Бережного и произнес:

– Вот, товарищ Бережной поднял очень важный вопрос – быть может, даже важнейший вопрос в наших условиях. Вопрос справедливого отношения к людям. А они у нас все разные. Есть герои, есть трусы и предатели; есть и те, кто ни то и не другое. Пока что мы караем только прямых пособников врага и дезертиров, а следовало бы и тех, кто, попав в окружение, опустил руки, бросил оружие и решил, что за печкой у чужой бабы ему будет уютнее, чем в чистом поле на коне или в окопе с винтовкой. Все правильно, товарищ Бережной – каков подвиг, такова и награда. Поэтому всех участников операции «Юпитер» – от рядовых морских пехотинцев и матросов до генералов и адмиралов – необходимо наградить в соответствии с их заслугами. Вам все понятно, товарищ Василевский? Наградить нужно непременно. Уж очень большое дело сделали эти товарищи, лишив врага серьезного оружия и добавив Советскому Союзу новые возможности. Впрочем, товарищи Бережной и Хмелев знают, о чем я говорю… На этом все, спасибо и до свиданья. А вот товарища Бережного я попрошу задержаться. К нему есть несколько вопросов.

Часть 23-я. Битва шести фронтов

3 декабря 1942 года, 6:45. 3-й Белорусский фронт, севернее Гомеля.

Командующий фронтом генерал-лейтенант Александр Васильевич Горбатов.

За два часа до рассвета, когда в предутренней тишине часовых отчаянно клонит в сон, а общая побудка еще не прозвучала, ночной мрак распороли вспышки тысяч выстрелов тяжелых артиллерийских орудий огненные сполохи стартующих реактивных снарядов, и похожие на огонь исполинской электросварки. Пару десятков секунд спустя, когда звук преодолел расстояние от огневых позиций до линии фронта, хрупкая предутренняя тишина была разорвана тяжелым гулом артиллерийской канонады и режущим воем стартующих реактивных снарядов. Операция «Багратион», негласно имеющая номер два, началась…

Из глубины обороны гулко грохотали пушки-гаубицы МЛ-20 и А-19. С ближних к противнику позиций, почти с переднего края, тяжело кашляя, били по врагу тяжелые и сверхтяжелые минометы калибром сто двадцать, сто шестьдесят и двести сорок миллиметров. С пронзительным воем в сторону врага отправляли снаряды смонтированные на шасси ленд-лизовских «студеров» реактивные установки БМ-8, БМ-13 и БМ-32. Снаряды последних по большей части несли напалм, из-за чего сверху на немецкие окопы и блиндажи лились потоки горящего, отвратительно воняющего адского студня. Даже капля этого липкого зелья, стоило ей попасть на человека, прожигала тело до костей. Поскольку немецкие укрепления в основном были деревоземляными, построенными на торфянистой почве, то применение по ним напалма вызвало ужасающие разрушения и потери в живой силе. С некоторой натяжкой такую бомбардировку можно было считать применением оружия массового поражения.

За два часа, отведенных на артподготовку, Артиллерийский корпус резерва Верховного Главнокомандования своими тяжелыми орудиями способен смолотить в пыль и не такую оборону. Ирония судьбы заключалась в том, что треть его орудий – это тяжелые германские гаубицы 15 cm sFH 18, захваченные Красной армией во время летнего разгрома группы армий «Юг». Конечно, по дальности и кучности стрельбы данное изделие было несравнимо хуже пушки-гаубицы МЛ-20, и значительно тяжелее только что начавшей поступать в войска новой корпусной гаубицы Д-1. Но дареной пушке в ствол не смотрят. У Красной Армии нет никаких причин привередничать до тех пор, пока советская промышленность не восполнит потери начального этапа войны, или, по крайней мере, не закончатся запасы трофейных боеприпасов. Есть даже какой-то шик в том, что из немецкой пушки велся огонь немецкими же снарядами по немецким же солдатам.

Пока тяжелые батареи в полной темноте вели огонь по заранее разведанным и пристрелянным целям, из советских окопов ловко выбрались солдаты-саперы, волоча за собой пусковые короба противоминной системы «Тропа». Если по мощности заряда эта система местного производства не уступала оригиналу из будущего, то дальность прямого выстрела у нее была меньше, потому-то и запускать ее следовало от края минного поля. Артподготовка – это как раз то самое время, когда в немецких окопах солдаты не ведут наблюдение за нейтралкой, а сидят в укрытии и молятся своему арийскому богу, чтобы в этот блиндаж не прилетел русский шестидюймовый гостинец, ибо такого «подарка» не переживет даже добротный командирский блиндаж.

Установив пусковые контейнеры «Тропы», саперы подсоединили к ним провода и тихо, пока их никто не заметил, поползли обратно на исходные позиции. И это было опасным занятием, ибо шальные недолеты случались с завидной регулярностью, но ведь кто-то должен делать это. Впрочем, поскольку как раз в этот самый момент передний край гитлеровцев обрабатывали охотящиеся за дзотами 240-мм минометы (прямое попадание из которых могло запросто разворотить даже самую прочную железобетонную конструкцию), засевшему на той стороне врагу было совсем не до русских, ползающих по нейтралке.

В ночь перед началом операции генерал Горбатов прибыл на НП 6-й гвардейской стрелковой дивизии 48-й армии. Этот наблюдательный пункт он выбрал потому, что 6-я гвардейская располагалась на острие главного удара фронта. Это именно через боевые порядки этой дивизии планировалось вводить в прорыв механизированный корпус ОСНАЗ генерала Лизюкова, переформированный из 5-й танковой армии, прошедшей обкатку летними боями…

Генерал усмехнулся. Новенькие, еще пахнущие краской и заводской смазкой танки и прочие боевые машины сами по себе еще не делали лизюковцев механизированным ОСНАЗом. Хотя сейчас они были значительно лучше тех коров на льду, какие представляли их себя мехкорпуса довоенного формирования. Тем не менее они все равно еще не дотягивали до высоких стандартов того механизированного ОСНАЗа, которым командовал генерал Бережной.

Он, Горбатов, за эту войну два раза имел дело с генералом Бережным и его головорезами. Первый раз – на Северо-Западном фронте в феврале под Старой Руссой, перед Ленинградско-Псковской операцией, когда рейд тогда еще по сути экспериментальных механизированных бригад Бережного и Катукова подрезал гитлеровскую группу армий «Север», что привело к ее разгрому, снятию Блокады Ленинграда и освобождению части советской Прибалтики. Второй раз вместе они работали на Брянском фронте в мае, когда фронт и только что переформированный из бригады мехкорпус ОСНАЗ громили 2-ю танковую армию немцев. Тогда Бережному тоже сопутствовал успех, враг был разгромлен и бежал, а по итогам операции образовался Брянско-Орловский выступ, ставший причиной разгрома группы армий «Юг» во время попытки летнего немецкого наступления.

Впрочем, если корпус Лизюкова будет хотя бы вполовину так же успешен, что и корпус Бережного, то солдатам группы армий «Центр», избиваемым сейчас советской артиллерией, точно не поздоровится. Им, внезапно разбуженным буйством русской артиллерийской стихии, и сейчас крайне невесело, а вскоре станет и совсем кисло. Впрочем, пока у немецких солдат, засевших по ту сторону фронта, страха было больше, чем реальных потерь. Разумеется, за исключением тех, что попали под удар тяжелых реактивных и минометных снарядов, снаряженных напалмом. От адского жара горящей огнесмеси и едкого удушливого дыма не спасают никакие окопы и блиндажи, а на технике от попавших на нее липких брызг огня начинает плавиться металл. К тому же эта дрянь не тушится ни водой, ни песком, и единственный способ бороться с огнем – это просто дать выгореть тому, что уже горит, убрав подальше все ценное. Впрочем, напалм применялся далеко не везде, а только по особо важным целям. Таковыми, как правило, были ключевые железобетонные доты шверпунктов (захват которых обычно стоил нашим войскам большой крови), а также командные пункты немецких полков и батальонов.

Но вот советская артиллерия перенесла огонь вглубь германских позиций, и на линии фронта наступила тишина. Лишь жирный черный дым с пляшущими языками адского пламени указывал на пункты вражеских позиций, удостоившиеся особого внимания советского командования. На участке прорыва взлетела красная ракета, над русскими окопами раздалось громовое «ура»; в предутреннем мраке, слепя глаза немецким пулеметчикам, ярким светом вспыхнули десятки зенитных прожекторов, и немецкая пехота густо полезла из всех щелей в переднюю траншею, отражать атаку злобных русских Иванов.

Но это была лишь провокация, потому что атакующие цепи оказались соломенными чучелами на длинных шестах, поднятыми сидящими в глубоких окопах советскими солдатами. И стреляли немецкие пулеметы в белый свет как в копеечку… Так продолжалось минут пять, после чего огневой вал вернулся на немецкие позиции и бушевал там еще минут тридцать.

Когда канонада еще раз переместилась в немецкие тылы и на переднем крае наступило неверное затишье, сработали вынесенные вперед пусковые контейнеры системы «Тропа». Взлетели ракеты, шнуры с зарядами легли поперек минного поля, потом еще раз грохнуло со страшной силой, и все – приходи, кума, любоваться. После того как рассеялись облака дыма и поднятой взрывами пыли, к проделанным проходам в минных полях двинулись имеющие экзотический вид танки прорыва[32], а за ними трусцой бежала одетая в полушубки русская пехота, в большом количестве вооруженная едиными пулеметами и ручными гранатометами.

Когда над горизонтом взошло красноватое неяркое зимнее солнце, советские войска успели прорвать две линии траншей и вели бои на третьей. Горбатов докладывал, что прорыву очень помогли самоходные сверхтяжелые минометы «Тюльпан», которые в случае обнаружения какого-нибудь неучтенного немецкого дота или дзота подъезжали к месту событий и несколькими снайперскими выстрелами объясняли немцам, насколько они неправы.

* * *

3 декабря 1942 года, Полдень. Восточный фронт, группа армий «Центр», штаб группы армий в Смоленске.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

Охватившая штаб группы армий «Центр» лихорадочная суета говорила только об одном – фронт прорван. Теперь штабисты в темпе «держи вора» собирали манатки, чтобы не остаться в кольце окружения. На юге русские прорвали позиции 2-й танковой армии на фронте в сорок километров, и глубина прорыва уже достигла двадцати километров. На севере, восстановленная после разгрома прошлой зимой, 16-я армия, как и тогда, полностью разгромлена и беспорядочно отступает. Три разрыва в ее фронте (по одному на Витебском, Новополоцком и Даугавпилсском направлениях) грозят соединиться в одну большую зияющую рану общей протяженностью более двухсот километров. Разгромлен и беспорядочно отступает, открывая противнику направление на Невель, левый фланг 3-й танковой армии под Великими Луками. Впрочем, танковая эта армия лишь по названию, потому что в ее состав входят только два армейских корпуса. Танков в 3-й танковой не осталось еще год назад, после последнего и решающего наступления на Москву, которое обернулось таким же решающим провалом.

Уже определились направления главных ударов, где действуют крупные массы новейших танков, чертовски похожие на механизированный ОСНАЗ. Там дела совсем плохи: новые русские танки при поддержке большого количества самоходной артиллерии и минометов, а также прекрасно обученных панцергренадер режут немецкую оборону как раскаленный нож масло, сметая один заслон за другим. В остальных местах русское командование делает ставку на великолепно обученные лыжные батальоны, которые вооружены большим количеством реактивных минометов и пулеметов и ничем не уступающих МГ-34. По данным разведки, среди русских лыжников действуют несколько отрядов бравых финских парней, которые после подписания капитуляции по старой памяти добровольно пошли на русскую службу. Да, воистину верно утверждение, что нет более опасного врага, чем бывший союзник. Когда-то еще летом, испытав ужасное поражение на юге, наше командование вывело из Финляндии все германские части для того, чтобы штопать Восточный фронт, дырявый как решето. И теперь русские стоят в Копенгагене, а финские солдаты-добровольцы, желающие поскорее натурализоваться в красной империи большевиков, воюют против германской армии.

Подвижных резервов, способных остановить рвущиеся вперед русские панцеры, нет и не предвидится; а большая часть противотанковой артиллерии, стоящей на вооружении германской армии (37-мм «колотушки»), неэффективны против новых русских панцеров, обладающих мощным бронированием. Не спасают положение и кумулятивные снаряды к полевым пушкам пехотных полков и французским переделкам, поскольку что все русские панцеры снабжены противокумулятивными экранами, которые снижают эффективность этих снарядов.

502-й тяжелый панцербатальон (шесть новых «тигров» и столько же «четверок» с усиленным лобовым бронированием) целиком сгорел, вступив в бой с такой же русской механизированной частью, которую русский командующий поставил на острие главного удара. При этом, если судить по рапорту командира батальона гауптмана Отто Кариуса, два «тигра» вышли из строя еще на марше из-за различных технических неисправностей, а еще один «тигр» и две «четверки» были до начала боя уничтожены русскими самолетами-штурмовиками, применившими по позициям батальона кассеты с зажигательными и кумулятивными бомбами. Согласно тому же рапорту, именно дым от горящей русской адской смеси и выдал русским танкистам место засады, не дав в полной мере применить эффект внезапности.

Нашим солдатам остаются только ручные противотанковые гранаты и бутылки с бензином, с которыми они вынуждены идти против русских панцеров. За одну подбитую машину герою обещан отпуск на родину, но чаще всего при такой попытке он попадает не в Фатерлянд, а в Валгаллу, потому что прикрывающие своих танкистов русские панцергренадеры хорошо обучены, злы и безжалостны. Мало кому удается подползти на бросок гранаты, и еще меньшее количество солдат может похвастаться таким достижением перед товарищами.

Одним словом, обе русские ударные группировки уже вышли на оперативный простор, и если штаб группы армий НЕМЕДЛЕННО не уберется из Смоленска, то уже в самом ближайшем времени он сам окажется в кольце окружения. Об отводе из будущего котла основных сил группы армий «Центр» даже речи не идет. Фюрер уже потребовал от нас держаться изо всех сил и отбить большевистское наступление, после чего сообщил, что к нам на помощь уже направляются дополнительные резервы. Знаю я эти «резервы»; наверняка опять какой-нибудь евросброд, смазка для штыков, который будет с визгом разбегаться, едва завидев русского солдата с автоматом наперевес. Нормальных солдат у Германии с каждым днем все меньше и меньше, и эта война пожирает их со страшной скоростью.

В связи со всем вышесказанным, находящиеся на вершине смоленского выступа 4-я и 9-я полевые армии, а также 3-я и 4-я танковые, скорее всего, будут полностью окружены и погибнут, как летом погибла 6-я полевая армия Паулюса в Харьковском котле. Теперь видно, что осенние наступления русских были подготовительными, призванными обеспечить удобные плацдармы для зимнего рывка вперед, а настоящая мощь на нас обрушилась лишь сейчас.

С самого рассвета русская авиация бомбит тяжелыми управляемыми бомбами железнодорожные узлы в Смоленске, Орше, Витебске, Могилеве, Борисове и Минске. И если бы эвакуация и была разрешена, то вряд ли она имела бы успех. Войскам пришлось бы выходить из окружения без имущества, тяжелого вооружения, без госпиталей и без запасов, за исключением тех, которые солдаты могут унести на себе или увезти на полковых повозках и автомашинах.

С тех пор как фюрер сменил нам старого доброго христианского бога на новое арийское божество, которое все чаще и чаще зовут херром Тоффелем, положение нашей армии становится все хуже. Обещанной всепобеждающей силы так и не появилось, а вот ненависть местного населения к нашим солдатам уже переходит все границы. Солдаты тоже не остаются в долгу, а потом начинают бояться, что в случае поражения русские солдаты не будут брать их в плен.

Зато, судя по тому, с какой стремительностью русские войска взломали фронт, всепобеждающая сила оказалась на стороне большевиков. Правда, насколько я понимаю, они больше верят в количество крупнокалиберных артиллерийских стволов и плотность панцеров и пехоты на километр фронта прорыва, чем в каких-то там арийских или неарийских божеств. Что ж, это вполне понятная и рациональная вера, не то, что у некоторых… арийцев.

* * *

3 декабря 1942 года, Полдень. 3-й Белорусский фронт, 40 километров севернее Гомеля, поселок Коромка.

Командир танка ИС-1 экспериментальной тяжелой танковой роты мехкорпуса ОСНАЗ генерала Лизюкова старший лейтенант Николай Лебедев (28 лет)

Нашу экспериментальную роту сформировали из лучших экипажей корпуса, и все мы дали подписки о том, что не разгласим особенности конструкции нового секретного тяжелого танка. А разглашать, если бы среди нас и нашелся такой вражина, было что. Если Т-42 все-таки был похож на нормальную «тридцатьчетверку», просто значительно рациональнее скомпонован, то о сходстве ИС-1 и КВ мог говорить только завзятый оптимист. Ничего общего, кроме слов «тяжелый танк», между ними нет. К ИСу с его предельно компактной компоновкой, при которой члены экипажа, кроме заряжающих, почти лежат на своих боевых местах. С заряжающими так вообще ужас – их набирают по конкурсу среди полутораметровых коренастых крепышей. Никто другой не поместится на их месте и не сможет ворочать тяжеленный стомиллиметровый унитар[33]. Зато ИС-1 – самый низкий танк в мире, а значит, самый незаметный. При относительно небольшом весе у него самая толстая лобовая и бортовая броня и минимум уязвимых мест. К тому же широкие гусеницы и мощный двигатель делают его королем проходимости по слабым грунтам среди тяжелых танков. Мощная же стомиллиметровая пушка гарантирует поражение любых бронированных целей, пожалуй, кроме линкора.

Перед началом операции нас предупреждали, что где-то в полосе нашего наступления, во втором эшелоне германских войск, находятся немецкие коллеги на тяжелых танках «Тигр» и Т-IV со специально толстым лобовым бронированием и удлиненной пушкой, рассчитанной под усиленный боеприпас. Оказывается, несколько таких танков попали в руки наших войск во время боев на Украине, и теперь мы могли во всех подробностях изучить сильные и слабые стороны вражеской машины.

Был бы я сейчас на Т-34-76 – дело было бы швах. Пробить броню «Тигра» пушка «тридцатьчетверки» может только в корму или в борт и стреляя почти в упор с трехсот метров. А немцы из своих «ахт-ахтов» прошивают «тридцатьчетверку» уже с полутора километров.

На Т-42 уже немного полегче. «Ахт-ахт» возьмет ее лобовую броню где-то с семисот метров. А с этой дистанции пушка С-53 сама сумеет продырявить тигриную шкуру.

ИС-1 «Тигр» сумеет подбить только метров с трехсот, то есть в упор, а сам может быть подбит с полутора километров при попадании снаряда под прямым углом и с тысячи двухсот метров при попадании снаряда под углом шестьдесят градусов.

Вот такая вот штука. Еще год назад Т-34-76 казалась ужасом немецких танковых войск. А сейчас это устаревший танк, который не способен противостоять новейшим немецким образцам. Кстати, в боевых качествах ИС-1 и его превосходстве над «Тиграми» нам пришлось убедиться уже после нескольких часов наступления. Первыми тревогу забили летуны, расчищавшие нам движение вдоль дороги Гомель-Могилев бомбоштурмовыми ударами. Немецкие танкисты отлично замаскировали свою позицию (при наблюдении с земли она была почти незаметна) но вот рвы, которые проделывает в метровом снегу корпус тяжелого танка, от наблюдения с воздуха скрыть было невозможно. Обнаружив такое подозрительное место, штурмовики сыпанули туда несколько кассет двух с половиной килограммовых кумулятивных и напалмовых бомб и, что самое главное, в кого-то там попали, потому что в небо тут же взвились три чадных столба бензинового дыма, слишком мощных для слабеньких противотанковых зажигательных бомб. К тому же предупреждение о засаде продублировали по радио, а я и мои товарищи не из тех людей, которые игнорируют подобные сообщения.

Остановившись примерно в километре от вражеской засады, мы на выбор обстреляли несколько подозрительных сугробов, которые могли бы быть замаскированными вражескими танками. Попали мы уже с третьего выстрела, да только не в «Тигр», а в «усиленную» четверку, семьдесят миллиметров лобовой брони которой для нашего снаряда не преграда. «Четверка» тут же вспыхнула чадным костром, а остальные немецкие танкисты поняли, что внезапного нападения и расстрела в упор уже не получится. После этого немецкие танки начали потихоньку отползать назад, но тем самым они выдали место засады. Дальше все было соответственно словам «на войне как на войне», и ни одна тварь в том бою от нас живой не ушла.

* * *

5 декабря 1942 года, Полдень. Орша, железнодорожная станция, высота 5000 метров.

Командир 1-го бомбардировочного авикорпуса ОСНАЗ генерал-майор Иван Полбин.

Третий день наша авиация, завоевав безоговорочное господство в воздухе, от рассвета и до заката висит в небе Белоруссии, нанося бомбовые и штурмовые удары по переднему краю и ближним тылам противника, выметая с неба остатки немецкой авиации. Еще вчера мехкорпус Ротмистрова с севера обошел Витебск, а мехкорпус Лизюкова, наступающий с юга, обогнул Могилев. И теперь операция на окружение немецкой группы армий «Центр» вышла на финишную прямую. Расстояние между авангардами корпусов – не более девяноста километров. Немцы пытаются отчаянно противодействовать, но по большей части их усилия пропадают втуне – помимо прочего, еще и потому, что действующая над передним краем наша авиация не дает противнику подготовить позиции, выдавая нашим наступающим войскам места возможных засад.

То, с чем не справляются тяжелая артиллерия и минометы, выполняют пикирующие бомбардировщики, с невиданной точностью сбрасывая на вражеские объекты, в том числе на большие многоамбразурные доты шверпунктов, тяжелые бетонобойные бомбы калибром до двух тонн. На что похож дот с крышей из двухметрового железобетона после попадания в него БтБ-2000? Душераздирающее зрелище – воронка с потрохами наизнанку. Поэтому, как только пехота и танки притормаживают у какого-нибудь вражеского опорного пункта, тут же прилетаем мы и расчищаем дорогу – то бетонобойками, то баком с напалмом, а то и бомбой объемного взрыва. Эту хрень изобрели совсем недавно, и ее можно назвать бетонобойкой наоборот. Дот останется стоять как стоял, в вот все живое внутри ударная волна превращает в мелкий фарш.

Сегодня мой 1-й бомбардировочный авиакорпус ОСНАЗ действует по железнодорожному узлу Орша. Немцы пытаются перебросить резервы для отражения наступления и вывезти на запад материальные ценности. А мы рубим в капусту их транспортные коммуникации, срывая попытки парировать наше наступление. Но и они тоже не так просты, поэтому зениток на крупных станциях натыкано как у ежа иголок. Тут и «ахт-ахты», и скорострельные двухсантиметровые автоматы, предназначенные для отражения налетов пикировщиков.

Но тут имеется одна хитрость. Когда мы на «тушках» большой группой подходим к станции на высоте пять-семь тысяч метров, все внимание германских зенитчиков сосредотачивается на нас. Звукометристы настраивают свои шарманки на гул наших моторов, дальномерщики начинают крутить ручки своих аппаратов, поминутно докладывая угол и дистанцию. По этим данным командиры батарей «ахт-ахтов» на своих ПУАЗО[34] строят схемы заградительного огня, а батареи спаренных и счетверенных двухсантиметровых зениток готовятся встречать нас на выходе из пикирования.

Но мне-то с высоты видно все. Кроме трех полков дивизии пикирующих бомбардировщиков, готовых обрушить смерть на станцию Орша, и прикрывающих нас истребителей, в воздухе находится еще полк моего корпуса, называемый по-разному: истребительным, легкобомбардировочным и бомбоштурмовым. Вооружен он полученными по ленд-лизу бомбардировщиками А-20 «Бостон» в штурмовом варианте несущими 4×23мм пушки «ВЯ-23», плюс 4×7,62 пулемета «шкас», плюс дополнительно 4×250 кг. разовых бомбовых кассет, которые при применении с небольшой высоты создают сплошную полосу поражения шириной двадцать-двадцать пять метров и длиной до двухсот метров. При этом автомат сброса бомб устроен так, что после однократного нажатия кнопки сброса бомбовые кассеты отделяются от держателей последовательно, из-за чего зоны сплошного поражения всех кассет объединяются в одну длинную линию. Самое оно при атаке автотранспортных колонн и железнодорожных станций.

Кроме того, не стоит забывать и о пушечно-пулеметной батарее «Бостона», установленной у него под фюзеляжем. Плотность огня по курсу этой машины так велика, что все, оказывающееся в конусе рассеивания перед этими пушками во время стрельбы, превращается в мелкую труху, за что немцы называют эти самолеты «Большими мясорубками» и боятся их не меньше Ил-2, которые со своими двумя «шкасами» и двумя такими же пушками «ВЯ-23» числятся у них просто как «Мясорубки».

Сегодня «Большие мясорубки» работают с нами в паре. Пока мы, пикирующие бомбардировщики, отвлекаем на себя внимание немецких зенитчиков, эти маленькие толстенькие самолеты выходят в атаку на высоте бреющего полета. В морской авиации такую атаку называют «топмачтовой», то есть на высоте корабельных мачт. Глаза немецких зенитчиков задраны вверх и прикованы к ровным девяткам наших «тушек», наползающих на них с восточного направления. Поэтому атакующие «Бостоны они замечают лишь тогда, когда из-под их крыльев, распуская тормозные парашюты, начинают отделяться первые разовые бомбовые кассеты.

С пяти тысяч метров хорошо видны потянувшиеся за «Бостонами» сплошные полосы разрывов мелких осколочных бомбочек АО-1. Часть кассет снаряжена ампулами с напалмом. Горит эта дрянь долго, жарко, издает удушливый дым и насмерть прилипает ко всему, на что попадет. На станции – только что прибывшие и не успевшие разгрузиться эшелоны с войсками, и несколько «Бостонов» идут вдоль путей, молотя по вагонам из своих пушек. Видно, как во все стороны разбегаются солдаты в странной форме табачного цвета и падают под пушечно-пулеметным огнем.

Теперь немецким зенитчикам – даже тем из них, кто остались в живых – совершенно не до нас. А это значит, что пора сказать свое слово, тем более что моя девятка уже на рубеже входа в пикирование. Врубив сирену, я первый перевалил свой бомбардировщик в пикирование, и под крыльями моей «тушки» запело «мир вашему дому». Три бомбы «пятисотки» на пантографах в бомбоотсеке, три атаки с пикирования, пока крутится наша патентованная «вертушка», и три точечные цели, которые может поразить каждый пикирующий бомбардировщик. Ну, фрицы, мы вас сюда не звали!

* * *

Тогда же и там же, Восточный фронт, станция Орша.

Брайан Андерсен, рядовой Йоркширского королевского стрелкового полка.

Господи, прости нас, грешных, брошенных в этот ад королем Эдуардом VIII! Когда он вернулся на престол, многие из нас радовались, что теперь война закончена, и нам не придется умирать, сражаясь с гуннами на полях Европы. Мир, мир, мир и только мир. Но оказалось, что нас кинуло из огня да в полымя. Дела у гуннов на Восточном фронте шли все хуже и хуже, и в огонь войны сначала попали колониальные части – разные там австралийцы, канадцы и южноафриканцы, оказавшиеся на территории Англии в момент переворота. Потом в дело пошли линейные номерные полки пехоты, и вот теперь дошла очередь и до армейской элиты. Выше только гвардия.

Восточный фронт пожирал наши британские полки один за другим, будто кровожадный идол чистокровных арийцев – свои невинные жертвы. Говорят, во имя этого нового божества эсэсовцы уже резали на алтаре юных британских девушек и молодых женщин… Ведь некому было их защитить, потому что мы, британские мужчины – шотландцы, йоркширцы, мерсийцы, валлийцы – сражались в это время с русскими, которым, говорят, помогает сам дьявол…

Через Германию нас везли как скот, в наглухо закрытых товарных вагонах. Ведь мы считались нечистокровными арийцами, которым запрещено общение с представителями настоящей высшей расы, кроме как по делам службы. Чем дальше на восток шел наш эшелон, тем больше разрушений мы видели на своем пути. Русская дальняя авиация регулярно наносила удары по крупным железнодорожным узлам Германии, но нас Бог миловал, и мы не попали ни под один из этих ужасных налетов.

Чем дальше мы ехали на восток, тем холоднее становилась погода. Уже в Польше вся земля оказалась закрыта снегом, как в какой-нибудь Арктике. Кстати, именно в Варшаве немцы впервые открыли двери наших вагонов, сказав, что земли, заселенные чистокровными арийцами, остались далеко позади, а местное население по своим наследственным качествам – худшее даже среди славян.

Именно там, в Варшаве, мы узнали, что, как и год назад, русские снова начали свое «Великое зимнее наступление», и нас отправляют на фронт, кидая в самое пекло сражения. Что слово «пекло» употребляется не в переносном смысле, мы узнали уже здесь, на станции Орша, где сразу после прибытия на наш эшелон налетели русские самолеты, и с небес нам на головы посыпался град мелких осколочных бомб и дождь из липкого адского зелья, горящего чадным пламенем. Я видел, как заживо сгорали мои товарищи, на которых попала эта мерзкая дрянь, как из вагонов, которые лихо прошивали пушечные очереди русских двухмоторных самолетов, ручьями вытекала человеческая кровь. Я видел, как под адский вой сирен валились с небес в пикировании большие двухмоторные самолеты, и их бомбы вдребезги разносили сооружения станции вместе с пытавшимися там укрыться людьми. От всего этого сознание мое помутилось, и я побежал куда глаза глядят. Немцы поймали меня и за попытку дезертирства приговорили к штрафной роте, где меня цепями приковали к пулемету, чтобы я не убежал. А от нашего полка осталось в живых не более ста человек…

Завтра, когда русские пойдут в атаку, я умру. Но у меня еще есть время проклясть короля Эдуарда и всех тех, кто привел его к власти, бросив наш народ в объятия адептов злобного божества, которые уже почти проиграли эту войну. Будьте вы прокляты и горите в аду, как сгорю в нем я, рядовой Йоркширского полка Брайан Андерсен!

* * *

7 декабря 1942 года, Полдень. Орша, Могилевская улица, мост через Днепр.

Командир танка ИС-1 старший лейтенант Николай Лебедев (28 лет)

Последний короткий и ожесточенный бой – и мы, сминая неорганизованное сопротивление, врываемся в восточную, заречную часть Орши, и там, на мосту через Днепр утыкаемся – нет, не на засаду – а на такую же передовую роту мехкорпуса Ротмистрова, почти одновременно с нами вышедшего к Орше с севера. Правда, это не тяжелая рота, как наша, а на обыкновенных Т-42, но нам все равно: всеобщему восторгу нет предела. Стальные челюсти механизированных корпусов лязгнули, группа армий «Центр», полтора года угрожавшая Москве (это не менее полумиллиона штыков, а реально даже больше), оказалась в окружении. И этот факт вызвал среди нас неистовое ликование. Объятия, стрельба в воздух и прочие атрибуты победы. Лишь один человек на броне моего ИСа непонимающе крутит по сторонам головой, ибо не бельмеса не понимает по-русски. Единственное, что мы поняли из его блекотания, что он не немец, а англичанин Брайан Андерсен (или Андерсон, черт его разберет).

Сегодня утром во время боев за деревню Антоновка, на последнем оборонительном рубеже, наши стрелки из бронедесанта обратили внимание, что один немецкий пулеметчик берет настолько высоко, что никогда не сможет ни в кого попасть. В то же время он вел такую активную стрельбу, что немецкое командование могло пребывать в уверенности, что этот пулеметчик сражается с нами яростно, до последней капли крови и последнего патрона. Сначала никто не понимал, что нашло на того фрица, а потом командир нашего батальона, майор Филатов, решил, что таким образом тот старается показать, что собирается сдаваться в плен. А это было странно, потому что с тех пор, как немцы по приказу Гитлера стали поклоняться Сатане, в плен они сдаваться перестали. Совсем. Наш замполит рассказывал, что их запугивают тем, что теперь их, как слуг Нечистого, наши будут сжигать живьем. Наглая геббельсовская ложь, потому что никого мы живьем не жжем, а уж пленных тем более.

На прорыв – как раз по центру, где располагалось пулеметное гнездо со странным пулеметчиком – направился наш взвод в составе трех ИСов. Конечно, по нам стреляло несколько «колотушек», но броне ИСа их снаряды как слону дробина. У меня в броне башни и лобовом листе уже примерно тридцать или сорок отметин после попаданий бронебойных снарядов различных калибров. Так вот, нагло игнорируя обстрел «колотушек» и время от времени делая «короткие»[35] остановки, наши ИСы доехали до того пулеметного гнезда. После этого позиция оказалась прорванной. Еще два пулемета уничтожило попаданиями осколочных снарядов, выпущенных из танковых пушек, а позиции «колотушек» захватил следовавший за нами бронедесант, ибо без пехотного прикрытия в ближнем бою самая легкая пушка – это ничто.

Тогда-то ребята и извлекли на свет Божий этого самого Брайана Андерсена, умудрившегося заработать колотушек во время чужой драки (сделав это, впрочем, вполне беззлобно). При этом тот все время бормотал нечто вроде «френд, френд», тогда мы думали, что это его имя, и еще «Ингланд». Ну мы не поскупились и нацедили этому Френду Ингланду сто грамм спирта и взяли с собой, ибо был приказ о том, что англичан, буде они добровольно сдадутся в плен, вместо того чтобы отправлять по этапу с конвойной командой, следует передавать в штаб, как потенциальных союзников. Вот так этот самый «френд» в полном изумлении от выжранного спирта и доехал с нами до Орши. И только потом выяснилось, что зовут его не Френд Ингланд, а Брайан Андерсон, а то, что мы первоначально приняли за имя, означало нечто вроде «английский друг».

Но все это было только началом. Войска – как оказавшиеся внутри кольца окружения, так и находящиеся снаружи – будут стремиться к тому, чтобы любой ценой переломить ситуацию и прорвать кольцо. На первых порах это будет делаться с целью разгромить наши ударные группировки и восстановить статус-кво. А потом наступит такое время, когда вражеское командование будет раз за разом приказывать штурмовать кольцо окружения, лишь бы из западни вырвалась хоть какая-то часть их войск. Поэтому после освобождения Орши наш корпус поворачивал фронтом на восток, тесня противника к Смоленску, а танки Ротмистрова разворачивались фронтом в сторону Борисова. Там кровавая драчка была еще впереди, и нам предстояло пережить еще немало веселых минут.

* * *

Тогда же и там же.

Брайан Андерсен, бывший рядовой Йоркширского королевского стрелкового полка.

Когда меня оставили одного, прикованным к пулемету, я решил, что не буду убивать русских. Хватит бессмысленных смертей. Достаточно того, что мои товарищи по полку полегли в бессмысленной бойне за интересы кровавого диктатора гуннов Адольфа, и наших политиканов, которые вдруг решили, что выиграют от смены власти. Поэтому, когда начался бой, я стрелял поверх голов русских солдат – и, как ни странно, время шло, а я тоже оказывался цел и невредим. Потом русские солдаты, тяжело дыша и бряцая снаряжением, спрыгнули в мой окоп; я сел на корточки, прикрыв голову руками, и молился только о том, чтобы меня убили как можно скорее, не доставляя особых мучений. Но меня не стали убивать. Вместо того меня вытащили из окопа и, убедившись, что я англичанин, а не какой-нибудь француз или датчанин, дали хлебнуть настоящего «жидкого огня», от которого в голове у меня зашумело, а ноги стали ватными.

Русские парни, здоровые и крепкие, были одеты в меховые шапки, и белые полушубки, поверх которых были надеты белые же жилеты с карманами, набитыми всякой всячиной – от магазинов к оружию и гранат до личных вещей и запаса консервов. Теперь они уже не казались мне такими исчадиями ада, как об этом нам рассказывали немцы и некоторые наши офицеры. Но где они теперь, те офицеры? Майор Дуэйн Спаркс так и остался в вагоне, который прошила очередями своих пушек русская двухмоторная летающая каракатица («Бостон-ганшип»). Подполковник Теодор Чемберс сгорел заживо, когда рядом с ним разорвалась бомба, наполненная новейшим русским зажигательным гелем. И даже наш лейтенант Роджер Хортон погиб в тот ужасный день, будучи убитым обломком камня, попавшим ему в голову. По крайней мере, после того налета я больше не видел живыми никого из тех офицеров, которые объясняли нам, солдатам-йоркширцам, что мы едем защищать европейскую цивилизацию от диких русских варваров, которые, в отличие от нас, честных англичан, произошли от злых лесных медведей.

Но в тот момент мне было наплевать на медведей; и вообще, Канал мне был по колено. Меня взгромоздили на огромный русский танк – туда, где от его урчащего мотора шло восхитительное тепло – и мы поехали дальше, навстречу моей новой жизни и моей службе королю Георгу. И лишь потом я узнал, что мне (за то, что я стрелял выше голов) дали хлебнуть чистого спирта, даже не разбавив его водой – это был знак большого уважения. Ну нельзя же так – ведь не все люди привычны к таким варварским забавам – пить спирт на морозе; некоторые от этого могут и умереть… Однако я не умер, а даже наоборот, а значит, у меня есть неплохой шанс дожить до конца войны.

* * *

7 декабря 1942 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Госсекретарь Карделл Халл;

Военный министр полковник запаса Генри Стимсон;

Военно-морской министр майор запаса Франклин Нокс;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

– Джентльмены, – начал президент Рузвельт очередное заседание военного кабинета, – сначала я хотел бы напомнить вам, что сегодня ровно год с того момента, как Японская империя вероломно атаковала Перл-Харбор и наши войска на Филиппинах. Помолимся же за души погибших тогда героев. Не их вина, что они не сумели сделать по врагу ни единого выстрела[36].

В Овальном кабинете наступила мертвая тишина. Рузвельт и его министры молились, едва слышно шепча губами слова заупокойной молитвы. У президента был особый повод попросить прощения у погибших в тот день, потому что именно его политика привела Америку к этой войне, которая была призвана открыть ей путь к рычагам власти над всем миром. Напав на Перл-Харбор и потопив несколько американских кораблей, Японская империя одержала оглушительную тактическую победу, на полгода парализовав американский флот. Но в то же время вместе с американскими линкорами на якорных стоянках японские торпеды поразили политику американского изоляционизма, которая утонула год назад и всплыть которой было больше не суждено. А вот это была стратегическая победа президента Рузвельта. Правда, воспользовались ею уже совсем другие люди.

Закончив молиться, президент окинул взглядом присутствующих и тихим голосом спросил у своего начальника президентского штаба:

– Мистер Лехи, я хотел бы знать – каковы наши успехи в Панаме? Докладывайте.

Тот встал со своего места.

– Мистер президент, – адмирал старался выглядеть уверенным и невозмутимым, – честно говоря, никаких особенных успехов у нас нет. После того как русскими управляемыми бомбами мы сумели уничтожить японские линкоры, блокировавшие выход из Панамского канала, нашей морской пехоте удалось высадиться на берег и начать продвижение вглубь перешейка. В настоящий момент наши войска с боями вышли к побережью озера Гатун и городку Сабанитас, за развалины которого идут ожесточенные бои. Должен заметить, что продвигаются наши солдаты крайне медленно, а японцы и панамцы оказывают им ожесточенное сопротивление. Да, террористическими бомбардировками территории Панамы нам удалось избежать антиамериканских выступлений в соседних с Панамой Колумбии и Коста-Рике. Но разрушение панамских городов и связанные с этим огромные жертвы среди мирного населения сыграли с нами злую шутку. Теперь панамцы – не только солдаты и взрослые мужчины, но и женщины, старики и даже дети – яростно сражаются в джунглях с нашими солдатами, из-за чего наша армия несет ужасные потери. Чтобы добиться успеха, необходимо, как мне кажется, уничтожить не только японский экспедиционный корпус, но и всех панамцев до последнего человека…

– Мистер Лехи, – поинтересовался президент, – скажите, сколько времени уйдет на то, чтобы полностью очистить от противника всю зону Панамского канала, чтобы после этого наконец приступить к восстановительным работам? Пока вы возитесь вокруг этого клочка джунглей, японцы восстанавливают захваченные на Гавайях наши линкоры и усиливают свои позиции. А у нас на Тихом океане нет ни одного корабля серьезнее легкого крейсера. И никто не знает, куда они нанесут удар в следующий раз: по Аляске, в районе Сиэтла или прямо по Сан-Франциско.

– Мистер президент, – потупив глаза, ответил адмирал Лехи, – по моим оценкам, битва за Панаму продлится приблизительно до марта следующего года, не менее. Как я и говорил, японцы оказывают нам слишком ожесточенное сопротивление при почти полном отсутствии целей для авиации. Война в джунглях – это совершенно особое дело.

– Садитесь, – махнул рукой Рузвельт, – если вы только в марте очистите зону Панамского канала от японцев и их союзников, то сколько же времени займет его восстановление? Молчите?! А мне уже доложили, что в лучшем случае канал войдет в строй уже после войны, а в худшем проще будет все бросить и построить канал заново в Никарагуа, где правит наш верный сукин сын полковник Сомоса. Впрочем, и этот канал тоже может быть готов только после войны…

– В таком случае, – сказал военно-морской министр, – у нас нет другого выбора, кроме как вести сформированную из новых кораблей Тихоокеанскую эскадру вокруг мыса Горн или, будущим летом, русским Северным морским путем. К тому времени у нас будет сформировано соединение из восьми новых линкоров и четырех-пяти больших авианосцев типа «Эссекс».

– Будущим летом? – саркастически переспросил Рузвельт. – А знаете ли вы, адмирал, что до будущего лета японцы перебьют все горшки на нашей тихоокеанской кухне?

– Не перебьют, – уверенно сказал Генри Стимсон, – продолжая вести затяжную изнурительную войну в Китае, японцы захватили огромную территорию на Тихом океане. И солдат у них сейчас едва ли хватит на выполнение оккупационных функций и текущие операции. Вы думаете, почему вместо вторжения в Австралию и Новую Зеландию японский флот блокировал их незначительными силами, а сам всей мощью второй раз обрушился сначала на Гавайи, а потом на Панаму? А все из-за того же. Для вторжения в Новую Зеландию, и тем более Австралию, у японской армии нет солдат. А если бы они нашлись, то для их доставки к месту боев и дальнейшего снабжения всем необходимым не хватит транспортного тоннажа.

– В Панаме, – заявил Франклин Нокс, – японцы высадили целый пехотный корпус. Это не очень-то вяжется с вашим утверждением о том, что они испытывают острую нехватку живой силы.

– По данным русской разведки, – ответил Генри Стимсон, – в этот пехотный корпус включены те солдаты и офицеры Японской императорской армии, от которых император и новое правительство Японии спешили избавиться любой ценой. Им предложили выбор между классическим японским самоубийством и героической смертью в бою во славу императора. Там собраны все политически неблагонадежные сторонники союза Японии с нацистской Германией, нарушители дисциплины, а также все те, кто считается обузой в любой армии. Их никто и никогда не думал возвращать обратно, а японское командование не собиралось доставлять им боеприпасы и подкрепления. Погибнув в бою, они станут героями, а их имена будут занесены на стену Храма Войны. И все это – цена за то, что мы не сможем использовать Панамский канал до конца войны.

– Генри, – проворчал Рузвельт, – а с чего вы взяли, что знаете, когда будет этот самый конец войны? Мне это, например, совсем не очевидно.

Генри Стимсон хмыкнул.

– Мистер президент, – произнес он, – если дела у дяди Джо и дальше пойдут так же, как сейчас, то он прикончит плохого парня Адольфа еще до конца следующего года. И вот тогда, когда огромная, отмобилизованная и имеющая боевой опыт русская армия развернется на восток, я не дам за Японскую империю и ломаного цента. Русские раскатают их в тонкий блин, как паровым катком. А от азиатского берега до японской метрополии рукой подать, и наша авиация, базируясь на русских аэродромах, сможет разнести японские города в мелкий щебень и вынудить их императора к капитуляции без того, чтобы освобождать уже захваченные японцами территории на Тихом океане. Они и так вернутся под наш контроль после того, как Япония капитулирует.

Рузвельт немного помолчал, потом задумчиво произнес:

– Генри, это очень интересная и здравая мысль. Мистер Нокс, вы только что сказали про то, что можно провести наш флот русским Северным морским путем? Прозондируйте Москву по поводу возможности такой операции, и если они согласятся, выясните, разрешат ли они временное базирование нашей Тихоокеанской эскадры в их базах на Камчатке. Так в решающий момент она сможет оказаться в эпицентре событий.

* * *

15 декабря 1942 года. Евпатория. Центральный госпиталь особого назначения.

Военврач 2-го ранга Алена Лапина-Бережная, жена и мать.

Ночь, тишина, свет фонаря падает в окно. Иногда ночью я вдруг проснусь – и лежу, замерев от ощущения счастья, которое боюсь спугнуть неосторожным движением. Иногда даже грешным делом приходят мысли – а не сон ли это? Что если мне все привиделось – бравый полковник Бережной, наша свадьба, госпиталь в Бахчисарае, мои роды? И проснусь я в грязном холодном бараке, и донесется до меня лающая речь мучителей-фашистов, и снова жизнь моя будет тяжкой и безрадостной, в каждодневном ожидании смерти…

Но вдруг услышу я, как заворочаются мои дети; закряхтят, заплачут, требуя грудь – и, радостно встрепенувшись, вскочу я и подойду к колыбели; морок мой растает без остатка, оставляя лишь счастливую реальность, в которой я дышу полной грудью, я люблю и любима, я выполняю свое предназначение – продолжать род человеческий… А фашисты, фашисты мертвы. И те, что мучили меня лично и многие другие, которых тысячами и десятками тысяч истребляют бойцы из корпуса моего мужа. Когда радио передает сводки Совинформбюро, я обязательно подхожу поближе к репродуктору надеясь услышать о первом механизированном корпусе особого назначения. Но пока тишина. Под Оршей окружение Смоленской группировки фашистов замкнули третий и четвертый корпуса ОСНАЗ и бьются сейчас с наседающим со всех сторон врагом, пытающимся вырваться из ловушки, а о корпусе моего мужа пока не сообщают ничего, значит на их участке фронта пока затишье.

А пока меня называют счастливой матерью, говорят, что я богата. Улыбаются, искренне радуясь за нашу семью. Да, я богата – ведь у меня целых двое детишек! Сын и дочка, Иван да Марья. Оба здоровенькие, пухленькие; Машенька на отца похожа, а Ванюша – на меня. Говорят, это хорошая примета – быть моим детям счастливыми. Конечно, так и будет, разве может быть иначе? Поколение тех, кто родился во время войны и родится в ближайшие годы, непременно увидит светлые вершины коммунизма, который оно само и построит. Смотрю на своих малышей – и так и вижу, как они растут, в неге и ласке, любви и заботе. Кончится война, вернется мой герой – и заживем мы справно, в мире да согласии, будем воспитывать наших детишек, учить их добру и справедливости. Разобьют скоро врагов, покусившихся на нашу землю, прогонят их – и не посмеют они больше никогда сунуться к нам, потому что не будет больше в мире другой такой страны, равной нашей по силе и мощи. Да, я верю, что те, кто пришел нам на помощь из двадцать первого века, смогут помочь Советскому Союзу выбрать самый светлый путь к счастливому будущему.

Вот пройдет лет шесть… Мне представляется, как идем мы вчетвером по улицам послевоенного, отстроенного заново города – а кругом улыбки, радостные лица, музыка… Мы идем в зоопарк. Наши детки – нарядные, веселые, оба в матросках, только на Ванечке штанишки, а на Машеньке – юбочка. Мы смотрим на животных, смеемся, едим мороженое, встречаем множество знакомых – и все они улыбчивы и приветливы.

Вот мое воображение рисует следующую картину, как наши дети станут школьниками. Несомненно, они будут отличниками. Ванюша станет заниматься футболом, чтобы стать чемпионом и в составе нашей сборной прославить свою страну на весь мир… А Машенька, наверное, займется гимнастикой… А может, она будет писать стихи… А может, и то, и другое. И мы будем гордиться нашими детьми, а также нашей великой страной, в которой все мечты становятся реальностью…

Если честно, то когда все начиналось, я не думала, что у нас все будет серьезно. В тот момент, когда нас только освободили, мне просто хотелось жить… Жить в полную силу, любить… Помню, как первая поцеловала я своего героя – и дух захватило, когда он обнял меня в ответ; жарко стало, сердце забилось, словно птаха, и с радостью поняла я в тот момент, что мой он и только мой, что сам он не захочет меня отпускать… И не отпустил, пошел к замполиту тогда еще бригады, товарищу Брежневу и потребовал, чтобы тот, как представитель советской власти, расписал бы нас по всем правилам, сочетая законным браком. А потом, когда он узнал, что я беременная отправил меня с ранеными в Евпаторию, одновременно оформив мне перевод в расположенный здесь Центральный госпиталь Особого Назначения, которым заведует Игорь Викторович Сергачёв, военврач первого ранга и очень хороший человек.

Здесь, в Евпатории, теплый и мягкий климат. Раненые быстро выздоравливают, словно сам воздух здесь целебен. Приняли меня тут как родную, и даже выделили при госпитале большую и светлую комнату, дали мебель. Словом, обеспечивают всем необходимым, так что даже здесь я чувствую заботу своего героического мужа. Он сейчас на фронте, но я почему-то уверена, что не возьмет его вражеская пуля. Мой муж для меня вообще что-то вроде божества… Да, не у каждой советской женщины муж дважды Герой Советского Союза и кавалер еще множества орденов, а также трижды личный враг Гитлера. Это тоже своего рода награда и признание заслуг, пусть даже и со стороны врага.

Сейчас от моего мужа с фронта регулярно приходят письма. Сидя у колыбели, я тихонько читаю их вслух – и мои детки, кажется, слушают то, что написал их героический папа. Им уже по два месяца, моим малышам. Как же я их люблю! Мое сердце просто тает, когда они, приникая к груди, сладко чмокают, постепенно насыщаясь и засыпая. Они совсем не капризные. Но все же я иногда устаю, и тогда мне на помощь приходит моя подруга Варя – она работает в этом же госпитале медсестрой. Мы как-то сразу подружились с этой немногословной рыжеволосой девушкой, и частенько выручаем друг друга. У нее тоже ребенок, сынишка, только уже годовалый. Ее откомандировали сюда еще до меня с Западного фронта. Варя свято верит, что, когда закончится война, она найдет своего любимого. «Он не может погибнуть, – убежденно говорит она, – моя любовь хранит его, и Бог тоже. Я каждый день за него молюсь…» Ну, это, конечно, как-то странно, что она верит в Бога, но теперь я отношусь к подобным вещам гораздо терпимее, потому что мой любимый тоже в него верит. Он даже мне рассказывал что, когда они попадали оттуда сюда, то он даже слышал Его голос, повелевший ему поступать только по совести. Никто не сможет упрекнуть моего мужа, или его товарищей в том, что они нарушили этот приказ.

Ну вот кто мог подумать, что произойдет чудо – и наши потомки придут сюда, чтобы помочь нам одержать победу над фашистами? Как там у Шекспира – «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…». Так что сейчас я допускаю возможность существования всякого рода чудес. И очень хочу, чтобы Варя нашла своего жениха. Хотя она говорит, что и не жених он вовсе. Они только один день были знакомы. Она успела в него влюбиться, а вот насчет него она не уверена… А я сказала ей, что, когда война закончится, я попрошу своего мужа, чтобы он помог найти этого человека. Он это сможет, я знаю, ведь он же Старший Брат, как называют таких пришельцев-потомков, а они, говорят, почти всемогущи. Пусть эти двое встретятся и поговорят – может, и получится у них семья…

Я скучаю по своему мужу. Но я понимаю, что он выполняет свой долг. Также понимаю и то, что когда-нибудь наша разлука закончится – и это наполняет мое сердце радостным ликованием. Однажды наши окончательно разгромят Гитлера, после чего наступит долгожданный мир. И вот тогда он приедет ко мне, пропыленный и потный после дальней дороги. Он встанет на пороге, поставит на землю чемодан, обнимет меня и наших детей, и останется рядом с нами навсегда… И больше не будет никаких разлук, туда куда он, туда же и я. Как нитка за иголкой, навсегда, навсегда, навсегда.

* * *

20 декабря 1942 года. Ранее утро. Госграница СССР г. Рава-Русская.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

Два месяца назад мы вышли на рубеж государственной границы, завершив разгром того, что осталось от группы армий «Юг». В нашем прошлом бои в канун нового сорок третьего года шли под Сталинградом и на Кавказе, мы же сейчас стоим на государственной границе. Скоро год, как мы, пришельцы из будущего, участвуем в этой священной для нас войне, и можно сказать, что мы неплохо потрудились.

Пройдет еще несколько минут – и загрохочут залпы тяжелой гаубичной артиллерии, пронзительно взвоют многочисленные установки «Катюш» и «Андрюш», после чего мы продолжим нагибать мадам Историю в нужном нам направлении. Советские люди только тогда смогут спать по ночам спокойно, когда западная граница СССР пройдет по побережью Атлантического океана, а Великобритания превратится в ассоциированного члена советского содружества с размещением там наших военных баз. Добрым словом и мехкорпусом ОСНАЗ можно добиться значительно большего, чем просто добрым словом.

Теперь я делаю это не только в силу своих политических убеждений или стратегических соображений, а еще потому, что в нагрудном кармане моего зимнего кителя лежит маленькая черно-белая фотография, на которой – моя супруга Алена вместе с двумя крохами-близнецами, Иваном да Марьей. Сейчас еще не разберешь, кто из них кто. Но они с самого начала моя кровь, и ради того, чтобы они жили под мирным небом, не зная «холодных» или «горячих» войн, я готов порвать в клочья хоть Гитлера с Гиммлером, хоть Трумэна с Макартуром. Никогда и никто не должен угрожать моим детям хоть ядерной, хоть обычной войной. Любую страну, которая попробует сделать это, будет ждать внезапное и полное уничтожение. И товарищ Сталин, уже полностью ознакомившийся с нашей историей, в этом отношении со мной полностью согласен.

Если у Рузвельта не получится закрепить его «Новый курс» и сделать Америку страной с «человеческим лицом», мы должны быть готовы к тому, чтобы принять меры по ее разрушению и уничтожению, ибо перерождение современной вполне человекообразной Америки в знакомую нам по будущему Пиндосию обернется огромными потерями для всего человечества. При этом я не имею в виду физическое уничтожение в ядерной войне. Нет, Федя, это не наш метод. Как говорится: «Пусть лучше будет больше Америк хороших и разных, чем одна большая и плохая». В принципе, если не будет военного и экономического присутствия американцев на европейском континенте и в Азии, а также если мы обойдемся без Бреттон-Вудской финансовой системы и здания ООН на Манхеттене, то и Америка никогда уже не будет той, какой она стала в нашем прошлом…

В настоящий же момент обстановка на советско-германском фронте складывается следующая. На юге, в Греции, за немецкой группой армий «Z» остались только Пелопоннес и Аттический полуостров с Афинами, и то только потому, что для советского командования 4-й Украинский фронт, объединяющий советские, болгарские и новосформированные из партизанских отрядов красные греческие войска – далеко не самый важный фронт войны. Хотя товарищ Сталин еще не делился со мной своими перспективными стратегическими планами, но создается впечатление, что после выпадения из игры англичан планируется серьезно попятить турок с их нынешних позиций. Ведь не зря на последнем совещании товарищ Сталин сказал, что немедленное вторжение в Европу для Советского Союза не есть предмет первой необходимости (или что-то вроде этого).

По крайней мере, Черноморские проливы и Западная Армения точно должны стать советскими. Именно поэтому один из наших лучших полководцев генерал (и будущий маршал) Рокоссовский сиднем сидит на своем 4-м Украинском фронте, в то время как в Белоруссии решается если не судьба, то срок окончания советско-германской войны. Раз сидит, значит, так надо. Гитлеровскую группу армий «Центр» мы запинаем и без него, а вот вопрос послевоенных геополитических реалий в Средиземноморье очень важен, и решать его Константин Константинович будет совместно с командующим Черноморским фронтом адмиралом Ларионовым.

В полосе 3-го Украинского фронта у Ватутина наши и румынские войска, наконец, прорвали оборону венгров в Трансильвании и вплотную подошли к современной нам венгерско-румынской границе (она же граница до 1940 года). Линия фронта на Балканах сейчас проходит от Дубровника на побережье Адриатики, к Белграду, за который идут уличные бои, а оттуда по левому берегу Дуная к венгерскому городу Сегеду, и далее вдоль линии венгерско-румынской границы до Закарпатья, которое пока еще под венграми.

Но на заснеженные карпатские перевалы, занятые венгерскими горными стрелками, в середине зимы никто не лезет, ибо это без надобности. И хоть венгры продолжают отчаянное сопротивление, их рубежи обороны в южных Карпатах прорваны, и фронт вышел на равнину. Единственная заминка в том, что, взяв «свое», румыны больше не рвутся вперед. А чтобы продолжить наступление самостоятельно, советским войскам необходимы резервы, резервы и еще раз резервы. А они сейчас связаны грандиозной операцией в Белоруссии и Прибалтике.

Задача, что стоит перед шестью советскими фронтами, заключается в окружении, а затем полном разгроме и уничтожении групп армий «Север» и «Центр» – точно так же, как летом этого года была разгромлена и уничтожена группа армий «Юг». Эта операция под общим кодовым названием «Багратион-2» должна обрушить северный фас советско-германского фронта и обеспечить завершение освобождение советской территории от немецко-фашистских оккупантов. Все внимание, как говорили в нашем будущем, «прогрессивного человечества» обращено сейчас на район Борисов-Орша, где еще две недели назад войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов соединились, ампутировав «аппендикс» со смоленской группировкой противника. С тех пор там, на неподготовленных рубежах, продолжается встречное ожесточенное рубилово, в ходе которого наши войска удерживают внешний фронт окружения. А германо-европейцы пытаются прорвать окружение и деблокировать смоленскую группировку, внутреннее кольцо вокруг которой удерживает 2-й Белорусский фронт.

Как и предполагалось в самом начале, предчувствуя окончательное поражение, Гитлер бросил на спасение своих погибающих солдат всю шваль, которую только смог наскрести по сусекам. Кого там только нет. Французы, голландцы, бельгийцы, датчане из концлагерей для военнопленных и интернированных, а также так называемые немецкие «союзники»: британцы, итальянцы и хорваты, которым пригрозили оккупацией, и даже венгры со словаками. Все присутствуют в этой сборной солянке, которую Гитлер с размаху швыряет в пылающую топку Восточного фронта для того, чтобы они жирным коптящим дымом вылетели через трубу. Там, на острие главного удара, в настоящий момент бьются два механизированных и один авиационный корпуса ОСНАЗ – и этого вполне достаточно для того, чтобы все, что смогло собрать командование вермахта, по прибытии на фронт немедленно превращалось в мелкую труху.

Но вот сереющее предутреннее небо озарилось отблесками залпов тысяч советских орудий и расцвело огненными следами огромного количества стартовавших реактивных снарядов. На той стороне от тысяч взрывов встала дыбом земля, и штурмовые роты поползли на исходные позиции, чтобы, как только прекратится артподготовка, ворваться во вражеские окопы, завязав страшный для немцев рукопашный бой. Это значит, что пройдет совсем немного времени, и снова наступит наша очередь поучаствовать во вращении земного шара вручную в нужном направлении. В одном только неправ был Владимир Семенович, гениальный поэт и певец, военные песни которого в этом мире каждый день звучат из репродукторов – не роты на марше вращают землю куда захотят, а вошедшие в прорыв механизированные корпуса и общевойсковые армии.

* * *

22 декабря 1942 года, 12:30. СССР, Астраханская обл., ракетный полигон Капустин Яр.

Бывший гауптштурмфюрер СС и ракетный конструктор Вернер фон Браун.

Прошло сорок дней с тех пор, как русские головорезы из специальных войск похитили нас с полигона Пенемюнде для своего вождя Сталина. И только тут, в глухих русских степях, я понял, насколько масштабные у русских планы, несмотря на то, что война еще идет на русской территории и все может кардинально измениться. Но русские, с которыми мы работаем, почему-то уверены, что все решено окончательно и бесповоротно, и теперь Красной Армии осталось только добить Третий рейх. Русские, сколько им не доказывай, что вермахт еще силен и способен переломить ход войны, просто верят в это – и все тут. Это страшные люди. При температуре минус сорок, под открытым небом они готовы голыми руками рыться в потрохах привезенных от нас ракет и при этом даже обмениваться немудреными шутками.

Дело в том, что ракетным полигоном это место называется пока чисто формально, ибо, кроме нескольких сборных деревянных домиков, в которых живут русские и немецкие специалисты, и большого сборного металлического ангара тут еще пока ничего нет. Есть только разбитые шнурами на земле разметки будущих сооружений и пара тысяч немецких военнопленных, которые долбят мерзлую землю киркомотыгами и вывозят ее на тачках. Пленные неплохо одеты и обуты в кирзовые сапоги, теплые ватные штаны, такие же теплые стеганые ватные куртки и шапки из искусственного меха. Не очень красиво, но зато тепло, что очень важно в этом холодном и ветреном краю. Но размах уже впечатляет. Когда этот полигон будет построен, он окажется в несколько раз больше Пенемюнде, а о таких типах ракет, которые русские планируют испытывать на пусковых столах № 2 и № 3, я еще даже не задумывался.

При этом совершенно очевидно, что основной целью производимых здесь работ является исключительно космос. По крайней мере, сами русские считают, что когда дойдет до испытаний усовершенствованной версии нашей ракеты с дальностью от пятисот до двух тысяч километров и наведением ее по радиолучам, война в Европе закончится. Как однажды сказал мне один из консультантов русского ракетного проекта оберст (полковник) Шалимов: «Для сноса с лица Европы вашего Третьего Рейха и приборки территории от оставшегося после него мусора наши ракеты Красной армии не потребуются. Так что работаем по графику, герр фон Браун, и не оглядываемся по сторонам. Будьте уверены – то, что вы разработаете, никогда не упадет на землю Германии, разве что случайно».

Кстати, этот самый оберст Шалимов – весьма странный господин. Даже с главным конструктором, герром Королевым, который является моим прямым и непосредственным начальником, он разговаривает пусть и не покровительственным тоном, но как равный с равным, хотя сам оберст Шалимов не является ни администратором этого проекта, как генерал Вальтер Дорнбергер в нашей немецкой программе, ни конструктором и ученым, ни куратором от русской тайной полиции безопасности. В то же время я достаточно часто вижу их вдвоем, о чем-то совещающихся или рассматривающих расстеленные на столе чертежи. Пару раз я слышал от своих русских коллег, что, мол, герр Шалимов это наш, то есть их, старший брат.

Но я не могу понять смысла этого выражения, потому что если герр Шалимов если и старше большинства русских сотрудников, то ненамного. Единственным отличием его от участвующих в ракетном проекте русских инженеров (многие из которых, так же, как и он, тоже имеют военные звания), является орден Боевого Красного Знамени – как я слышал, он получил его за разрушение румынских нефтепромыслов в Плоешти; хотя оберст Шалимов не летчик и не диверсант, а носит знаки различия артиллериста в виде двух скрещенных пушек. Ничего не понимаю…

Неделю назад, когда мы, немецкие инженеры, наконец освоились в домике, выделенном нам под конструкторское бюро, расставили кульманы и распаковали папки с копиями, снятые с нашей же проектной документации, меня неожиданно вызвал к себе герр Королев. Кроме него, в кабинете присутствовали генерал тайной полиции безопасности Серов, являвшийся административным руководителем и политическим куратором русского ракетного проекта, а также тот самый оберст Шалимов, выполняющий в проекте пока непонятную для меня роль «консультанта».

– Герр Браун, – сказал генерал Серов, упорно игнорировавший дворянскую приставку к моей фамилии, – какие-нибудь жалобы, предложения, пожелания на данный момент у вас имеются?

В ответ я только пожал плечами. Никаких жалоб, либо предложений или пожеланий, у нас пока не было. Для статуса «военнопленный» наше содержание было выше всяких похвал. Хотелось лишь поскорее приступить к работе, чтобы заполнить бессмысленную пустоту существования, тем более что разрабатываемое нами оружие никогда не будет применяться против Германии. Если русским нужен наш опыт ракетных конструкторов, то пусть они его используют, а не изнуряют нас хроническим бездельем. Об этом я и сказал генералу Серову.

– Очень хорошо, герр Браун, – сказал мне генерал Серов, судя по всему, весьма довольный, – именно ради этого мы вас и позвали. Первые испытательные пуски начнутся не раньше мая, когда завершатся работы на пусковом столе № 1. Сейчас вам, конструкторам, надо решить, будете ли вы доводить до полностью работоспособного состояния ваш проект А-4 (исходное техническое название ФАУ-2) в нашей классификации Р-1, или мы сразу приступите к разработке ракеты второго поколения Р-2?

И тут мне стало по-настоящему интересно – как маленькому мальчику, впервые попавшему на цирковое представление, где фокусник ловким движением вытаскивает из шляпы кролика. Вообще-то как раз Германия была той страной, которая дальше других зашла в ракетных исследованиях, и то, первый и пока единственный удачный пуск у нас был буквально за несколько ней до нашего похищения. До этого все наши ракеты либо падали, либо взрывались в полете. В Америке, насколько я понимаю, этой темой в частном порядке занимались отдельные энтузиасты, а в Советской России от идей до воплощения было еще буквально огромное расстояние. И тут герр Серов с полной серьезностью заявляет, что русские знают, как разработать ракету следующего поколения, более совершенную, чем моя А-4. Что-то тут нечисто, а вот что именно, я пока понять не могу. Фокусник есть, шляпа есть, осталось повнимательнее присмотреться к тому, откуда все-таки появится кролик. Какой более совершенный проект имеет в виду генерал Серов?

Но тут слово взял не главный конструктор герр Королев, как этого можно было бы ожидать, а «консультант» оберст Шалимов.

– В любом случае, – сказал он, – проект инженера фон Брауна до ума доводить надо, но параллельно с разработкой усовершенствованного изделия следующего поколения. При этом мы должны заранее исходить из того, что результаты работы группы доводки ракеты Р-1, будут немедленно передаваться в группу разработки усовершенствованной ракеты Р-2.В конце концов, очень многие вопросы нам известны чисто теоретически, и их практическая отработка на стендах и при испытательных пусках будет необходима в любом случае.

– Тогда, – заметил генерал Серов, – группа немецких инженеров под руководством инженера Брауна приступает к работе над ошибками своего изделия, а группа товарища Королева начинает работу над модернизированной версией ракеты Р-2. За работу, товарищи и некоторые господа!

– Постойте, – воскликнул я, – откройте мне тайну, над какими ошибками придется работать мне и моим камрадам и в чем может заключаться ваша модернизация моей ракеты, что ее можно будет назвать новым изделием?

– Во-первых, об ошибках, – ответил оберст Шалимов, – Навскидку. Резьбовые соединения, которые вы используете для монтажа спиртопроводов, в полете от вибраций и перегрузок начинают разбалтываться, отчего происходит утечка топлива, образование спирто-воздушной смеси, которая взрывается, попав на раскаленное сопло двигателя. Пока вы не устраните эту проблему, которую нельзя было выявить при отработке двигателя на стенде, у вас так будет успешным только один запуск из десяти. Можно сказать для вас это задача номер один.

– Во-вторых, – продолжил герр Королев, – самые очевидные и простые модернизации вашей ракеты – это переход на отделяемую головную часть, что должно вдвое увеличить дальность заброски полезной нагрузки. Это пригодится и дальнейших космических проектах, в которых по завершении активного участка полета полезная нагрузка также отделяется от ракеты-носителя. Переход на конструкцию с несущими спиртовым и кислородным баками, что должно снизить массу корпуса и опять же увеличить дальность стрельбы. Поиск более совершенной с аэродинамической точки зрения формы корпуса и подбор оптимального размера рулевых поверхностей хвостового оперения, а также перевод ракетного двигателя на более калорийное топливо, в частности керосин, в котором Советский Союз, в отличие от Германии уж точно не испытывает никакого дефицита.

– Насколько я помню, – как-то туманно сказал оберст Шалимов, – керосиновый двигатель начал применяться только на «семерке». Что-то там не срасталось, но вот что – мне неизвестно. Быть может, для начала стоит начать отработку на стендах пусков двигателя фон Брауна с использованием спирто-керосиновых смесей, начав с десяти процентов керосина и девяноста процентов спирта, и закончив полностью керосиновой версией. На такой смеси пятьдесят на пятьдесят у нас летают некоторые реактивные самолеты.

– И это тоже можно и нужно сделать, – согласился генерал Серов, подводя итог нашему совещанию, – поставим на эту тему товарища Глушко, а там будет видно.

Вот так, бывший гауптштурмфюрер СС Вернер фон Браун начал работать на большевиков. Ничего личного, только научный интерес.

* * *

22 декабря 1942 года. Поздний вечер. Польша г. Люблин, штаб 1-го МК ОСНАЗ.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

Двое суток наш корпус, после прорыва фронта одним рывком достигнувший Люблин, удерживали этот польский город и его окрестности. Находясь здесь, мы прикрывали левый фланг мехкорпуса Катукова, который сразу после прорыва под Новоградом-Волынским свернул на север и, наступая по обеим берегам Западного Буга, взял Брест, перерезав часть магистралей, по которой снабжалась группа армий «Центр». Кроме того, мы дожидались подхода наступавшего от Любомли первого польского корпуса генерала Берлинга: его передовые части вошли в Люблин сегодня около полудня. Берлинг был у Катукова соседом слева, но его танки и мотопехота, вошедшие в прорыв, двинулись не на север, а прямо на запад, и, преодолевая сопротивление немецких захватчиков, за три дня достигли города. Все-таки польский корпус – это смешанное пехотно-механизированное соединение, а для них темп наступления в тридцать-тридцать пять километров в сутки считается даже не то что нормальным, а, можно сказать, отличным.

Тут надо сказать, что в нашем прошлом первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко была сформирована только в мае сорок третьего года. Затем, в августе того же года, после Курской битвы, образовался 1-й польский корпус. В первом бою польские части побывали в ноябре, а 1-я польская армия была сформирована только в марте 1944-го года. Если бы дела у поляков в этом варианте истории шли так же, то на войну бы они банально не успели или ухватили бы от нее самый хвостик. Но решение с формированием польского войска было правильным и подтвердило свою эффективность в нашей истории, а следовательно, советское руководство испытывало по этому поводу меньше сомнений. Просто не надо было пускать процесс формирования иностранных воинских соединений на самотек, доверяя его разного рода сомнительным личностям вроде генерала Андерса.

Тут все началось с того, что после профашистского переворота в Британии осталась бесхозной так называемая польская армия генерала Андерса, формировавшаяся под британской эгидой. Во второй половине июня товарищ Сталин приказал расформировать это ставшее ненужным соединение, а его солдат и офицеров по возможности обратить на формирование польских соединений, которым предстоит сражаться в одном строю с Красной Армией. При этом сам Андерс и большая часть офицерского корпуса, не скрывавшие враждебного отношения к СССР, угодили прямиком в ведомство Лаврентия Палыча, а рядовых жолнежей и унтер-офицеров, желающих воевать с немцами, оказалось достаточно для формирования к концу июля то ли маленькой армии, то ли несколько перекормленного корпуса. Но только одну треть офицерских должностей в этом польском соединении составляли поляки, большинство же составляли присланные для этого советские командиры: в этом отношении фильм про четырех танкистов[37] и собаку полностью правдив.

Одним словом, добровольцев набралось достаточно, чтобы составить стрелковых и одну танковую дивизии, полностью укомплектованные по советским штатам, а также несколько отдельных частей, в том числе женский мотопехотный батальон. Видели мы этих паненок на ленд-лизовских бронетранспортерах М3. Экзотика, однако… Я подозреваю, что армией соединение Берлинга обзовут уже здесь – по политическим, можно сказать мотивам, после пополнения местными жителями. Мол, на территории СССР это был корпус, а как вступили на польские земли, так и набежало столько желающих воевать с немцами, что корпус превратился в армию. Думаю, что после того как на польской земле во всю порезвились новоявленные поклонники Сатаны, этот расчет оправдается не на сто, а на все двести процентов.

Кстати, достаточно много добровольцев к Берлингу пришло здесь, на Волыни, где со времен панской Польши имеется весьма многочисленное польское население. Местных поляков перед нашим приходом серьезно терроризировали подмахивающие немцам бандеровцы, мельниковцы и прочие борцы за украинскую самостийность, однако никакой Волынской резни в этом мире не было. Просто танки Катукова наступали очень быстро и вышвырнули немцев с их прихвостнями с Волыни раньше, чем они успели по-настоящему жидко нагадить. В то же время войска НКВД, зачищающие прифронтовую зону, вместе с украинскими националистами прищучивали и отряды Армии Крайовой, которые нам тут тоже не нужны. Впрочем, при немцах аковцы не особо рвались защищать польское население от украинских националистов, скорее они строили совместные с ними планы по борьбе с частями Красной армии, и местное польское население, так сказать, ответило им взаимностью, отдав свою лояльность армии Берлинга.

После того как эмигрантское лондонское правительство Польши кануло в Лету вместе с Британской империей, эти самые аковские отряды стали напоминать слегка притравленных дихлофосом тараканов, которые и сами не понимают, куда они бегут и чего хотят. Хотя какое там правительство – один грех. Правительству Норвегии в изгнании легитимности придавал король Хокон, правительству Чехословакии – законно избранный до немецкой оккупации президент Бенеш, а вот так называемое польское эмигрантское правительство – это самоназначенный междусобойчик панов, не имеющих ни грамма довоенной легитимности и политического авторитета на родине. Но, несмотря на это, сбежавшую в сентябре 1939 года панскую гоп-компанию до самого конца на полном серьезе принимали и во Франции, и в Великобритании.

Однако теперь их нет, сгинули в подвалах лондонского гестапо, и дышать польскому сопротивлению стало легче; никто не присылает из Лондона дурацких невыполнимых приказов и не требует придерживаться идиотской политической установки на войну и против немецких оккупантов и против СССР, как в нашем прошлом. Причем против гитлеровцев воевать рекомендовалось как бы «понарошку», а против Красной Армии – всерьез и в полный рост. Еще аковцев (как правило, правоверных католиков) здорово дезориентировала энциклика папы римского, требующая от всех сынов и дочерей римско-католической церкви самого тесного сотрудничества с русскими с целью одоления сатанинского гитлеровского режима. А кто не внемлет пасторскому внушению, тот сам сатанист и достоин проклятия и вечных мук в огненной геенне. Чувствую, придется товарищу Сталину после войны за одно это послание награждать Пия двенадцатого не иначе как орденом Победы… Ибо заслужил.

Впрочем, как я понимаю, в обозе корпуса Берлинга в Польшу въедет наше, временное рабоче-крестьянское польское правительство, которое вплоть до освобождения Варшавы будет называться Люблинским. Так было в нашем прошлом, и нет причин, чтобы так же не было сделано и сейчас. Хотя вряд ли такое положение продлится долго. Наш дорогой Леонид Ильич, прижившийся в корпусе как родной, еще в начале ноября сообщил мне, что поступила официальная установка настраивать личный состав на то, что после этой войны советский Союз займет все пространство от Лиссабона и Осло до Владивостока и Анадыря. Ну не могут освобожденные Красной Армией от нацистско-сатанинского ига народы не влиться в дружную советскую семью, в которой их никто больше не обидит.

Как человек военный, я полностью одобряю такую установку, потому что она до минимума снизит военную опасность для послевоенного СССР, а также добавит в состав Советского Союза промышленно развитые регионы, которые удвоят его промышленную мощь. Вопрос же недовольства советской властью со стороны местных элит можно отбросить как несущественный. Об этом уже позаботились Гитлер и компания, почти под корень уничтожившие эти самые элиты и сделавшие так, что только в советском солдате народы Европы видят теперь своего защитника и спасителя от черных эсесовских жрецов, только и ищущих, кого бы принести в жертву своему злобному идолу. В первый день наступления, когда мы, смяв вражеские заслоны, только-только ворвались в Люблин, разведчикам майора Бесоева попался один такой тип из галичан, оказавшийся помощником жреца. То ли он был слишком неповоротливым, чтобы вовремя убраться с нашего пути, то ли действительно верящим во всю эту магическо-мистическую белиберду, которой пичкают своих адептов Гитлер и компания, но спохватился он слишком поздно, когда бежать было уже некуда.

Я присутствовал на допросе, который наш корпусной особист Иса Санаев устроил этому чудовищу в человеческом облике, и после этого могу сказать, что малейшие поползновения разного рода «продвинутых» интеллектуалов и йарких личностей в эту сторону должны караться жесточайшим образом вплоть, до публичного сожжения живьем. Жертвами эти так называемые жрецы стараются выбирать самых беззащитных, остро осознающих страх смерти – то есть детей и молодых женщин, и от рассказов о том, что с ними проделывают перед тем, чтобы умертвить, я чуть было не блеванул прямо во время допроса. В конце концов, запротоколировав показания и записав их на проволочный магнитофон, мы собрали полевой трибунал и приговорили эту тварь к расстрелу за многочисленные совершенные им злодеяния, а товарищ Санаев лично проследил, чтобы при захоронении трупа осиновый кол был вбит в сердце – без дураков, по всем правилам.

Кстати, совсем неудивительно, что этот тип оказался галичанином, ведь к Люблину нам пришлось прорываться как раз через дивизию СС «Галичина». Тут эта дивизия тоже была сформирована несколько раньше, чем в нашем прошлом. Только это случилось не от уверенности немецкого командования в правильности своих действий, а от безысходности. Дело в том, что когда летом у немцев вместо прорыва к Волге и Кавказу случился очередной грандиозный облом и группа армий «Юг» сгинула в котлах, они бросились формировать так называемые евровойска. И чуть ли не первыми, прискакав впереди собственного визга, на призыв Гитлера откликнулись восемьдесят тысяч галичан. В наше время (2012 год) украинская армия была в два раза малочисленнее. Одним словом, дивизия из этого сброда получилась только одна, весь остальной контингент расползся по разнообразным охранным, карательным и расстрельным подразделениям. Да и дивизия «Галичина», до того как осмелилась встать на нашем пути, в боях участия не принимала, поскольку немцы прекрасно представляли себе ее боеспособность.

После формирования, в июле, «Галичину» услали во Францию, где она приняла участие в оккупации так называемой «свободной зоны» и принудительной мобилизации французов в евровойска. Потом уже осенью, после нашего наступления и разгрома группы армий «Северная Украина», галицаев вернули из Франции, только на фронт их опять никто посылать не стал. Немецкое командование использовало их исключительно для охранных и карательных целей, и в этой ипостаси они были выше всяких похвал. Весь расчет был на ту ненависть, которая спокон веков существует между поляками и западными украинцами, и этот расчет вполне оправдался.

Начало нашего наступления и, самое главное, прорыв крупного механизированного соединения застали «Галичину» врасплох. Если бы люди, что в ней служили, заранее знали, с чем им предстоит столкнуться, то с визгом разбежались бы по кустам, ибо от слов «ОСНАЗ» и «Бережной» поджилки трясутся даже у матерых ветеранов вермахта. Прозвище «Вестник смерти» тоже так просто не дают. Но галицаи на восточном фронте были людьми неопытными и непугаными, и поэтому разбежаться просто не успели. Большую часть дивизии мои механизированные бригады намотали на танковые гусеницы в чистом поле на подступах к Люблину, остальные нашли свою смерть в уличных боях. Но, скажу я вам, в Польше лучших агитаторов за советскую власть, чем западные украинцы, не придумаешь. Не успели мы войти в город, а нас уже встречают хлебом-солью (было бы лето, были бы и цветы). Впрочем, основная народная любовь достанется корпусу Берлинга, который будет оборонять Люблин от разного рода немецких поползновений, а мы уже завтра утром пойдем в следующий в прорыв (на этот раз на Белосток), не дожидаясь, пока хаос в немецких тылах створожится в оборонительную систему.

* * *

25 декабря 1942 года. 23:15. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин.

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.

Рабочий день Верховного Главнокомандующего обычно продолжался до двух или трех часов ночи. Только что в этот кабинет вошел Начальник Генерального Штаба Красной Армии генерал-лейтенант Василевский, каждый вечер докладывающий Вождю о том, как изменилась обстановка на фронтах за истекшие сутки. Сегодня она изменилась для Красной Армии исключительно в положительную сторону. Первым и главнейшим событием этого дня было почти синхронное вступление мехкорпуса генерала Рыбалко в город Сувалки, а мехкорпуса Бережного – в Белосток. Еще двое суток назад Бережной находился в Седельце, а Рыбалко в Каунасе, где они ожидали подтягивания пехоты и «выравнивания» кавалерийских корпусов, прикрывающих фланги механизированных соединений особого назначения.

И ведь двигались советские механизированные корпуса, почти не встречая сопротивления, в полной оперативной пустоте, с ходу уничтожая не слишком многочисленные тыловые гарнизоны немецкой армии. Оттого и нанесенные ими рассекающие удары получились такими стремительными и смертоносными. Дело в том, что когда Первый Украинский и два Прибалтийских фронта прорвали линию вражеской обороны и выбросили впереди себя стрелы танковых клиньев, основная часть войск группы армий «Центр» находилась далеко на востоке, в районе Орши, пытаясь деблокировать зажатые западнее Смоленска остатки 2-й, 3-й и 4-й танковых, а также 9-й и 4-й полевых армий вермахта, а то, что во время прорыва уцелело от группы армий «Север» (один раз уже вдребезги разгромленной, восстановленной и вот теперь битой смертным боем еще раз) было отброшено частью на полуостров Курземе (18-я армия), частью в район Молодечно (16-я армия), в будущий белорусский котел.

От Орши до Бреста и Гродно, где лязгнула стальными зубьями захлопывающаяся ловушка, расстояние по дорогам составляет пятьсот-шестьсот километров. Даже если сводная группировка, в отчаянных боях стараясь деблокировать Смоленский котел, развернется на сто восемьдесят градусов и попытается вырваться на волю, ни к чему хорошему для нее это не приведет. Теряя остатки управляемости и боеспособности, бросая по пути боевую технику и тяжелое вооружение, германская армейская группа «Орша» не сумеет пройти и трети этого расстояния. Потом, где-нибудь в районе Минска, немцы, уже не представляющие единой организованной силы, упрутся в заслон из наших войск, которые к тому времени со всех сторон будут сжимать кольцо окружения. Результат будет один – разгром и плен для тех, кому повезет выжить.

Полтора года назад подобную ошибку совершил генерал Павлов, в результате чего бежавшие к Минску из Белостокского выступа десятая и третья армии РККА фактически погибли на марше, не преодолев и ста семидесяти километров. Немецким войскам осталось только собрать трофеи и переловить пленных. Именно за этот дурацкий, на грани измены, приказ и расстреляли бывшего командующего фронтом с подельниками. То же самое произойдет и с немецкими войсками, если те сломя голову попытаются вырваться из уже захлопнувшейся ловушки.

И вот ведь что характерно – никаких резервов у Третьего Рейха нет и не предвидится. Это именно из резервных, запасных и учебных немецких частей и состоит деблокирующая группировка под Оршей. Несмотря на массовую отправку на фронт европейского пушечного мяса, положение с личным составом в германских вооруженных силах настолько отчаянное, что в Германии стали призывать в вермахт не только пацанов из Гитлерюгенда, но также девушек и молодых женщин. Пока призывают только высоких спортивных чистокровных ариек, но учитывая, с какой скоростью Красная Армия пережевывает германскую биомассу, скоро на призывных пунктах будут грести всех подряд, не заботясь об арийском происхождении и здоровье мобилизуемого контингента. Сталин усмехнулся. По крайней мере, вопли Геббельса по Берлинскому радио: «Мы истекаем кровью!» – говорят о многом. После каждой наступательной операции Красной Армии Германия утрачивает все новые и новые территории и несет большие потери, чем она может себе позволить. Вот и операция «Багратион» с негласным номером «два», или, как ее поэтически называют некоторые товарищи, «Битва шести фронтов», грозит вермахту кровопусканием не меньше чем в миллион солдат и офицеров, подавляющая часть которых – никакие не евровойска, а самые что ни на есть чистокровные немцы-арийцы.

Согласно донесениям советской военной разведки, европейцы, в основном британцы и континентальные (то есть с Ютландского полуострова, датчане), которых гонят в бой под прицелом пулеметов, замечены только в деблокирующей группировке под Оршей. Хотя их Гитлер тоже считает арийцами, только несколько испорченными смешением с другими народами. Кстати, ох уж эти британские танкисты, уверенные, что лучше их «Матильд» на свете танков нет. Как говорит в таких случаях товарищ Бережной: «Наивные чукотские мальчики». Сколько их навсегда осталось в разбросанных по заснеженным русским просторам в сгоревших железных коробках «самых лучших в мире» британских танков? Жизни, напрасно потраченные даже не за царя, а за короля-узурпатора Эдуарда VIII и мировое исчадие ада Адольфа Шилькгрубера. Впрочем, пусть родные и близкие сгинувших в этой мясорубке англичан, валлийцев, шотландцев и североирландцев все свои претензии предъявляют исключительно тем, кто устроил в Лондоне профашистский переворот и увел страну из стана будущих победителей. Горе Британии, горе побежденным. Впрочем, если британский солдат или офицер выжил в бою и попал в плен, ему всегда предоставляется выбор – заново вступить в армию короля Георга или отправиться пилить лес. Лесоповал, знаете ли, не выбрал еще никто.

Слушая доклад Василевского о сомкнувшихся в глубоком немецком тылу танковых клиньях, Верховный подумал о том, что скоро будет год с той поры, как крохотная в масштабах советско-германского фронта сводная часть потомков вступила в бой за Евпаторию на стороне советского десанта. Прошло совсем немного времени, а Красная Армия как-то незаметно обрела способность наносить вермахту удары сокрушительной силы, при этом обходясь даже без непосредственного участия Бережного и его людей. Вон, в Прибалтике никого из них и близко нет, а Прибалтийские фронты Черняховского с Толбухиным взломали немецкую оборону так, что только перья полетели. Не отстали от них и мехкорпуса генералов Рыбалко и Лелюшенко – они рванули через чистые прорывы вперед так, что только снежная (а иногда и водяная) пыль завилась за танковыми гусеницами по прибалтийским большакам. И, что характерно, у командующих этих мехкорпусов с генералом Бережным знакомство шапочное, командирами бригад они у него не служили, но все в Прибалтике было сделано в «фирменном» стиле «Фигаро тут, Фигаро там, шик, блеск, красота».

– Товарищ Василевский, – спросил Сталин, когда начальник Генерального Штаба закончил часть доклада, касающуюся развития операции «Багратион», – скажите, почему сейчас мы можем наносить удары такой ужасной силы, что с легкостью (относительной, конечно) способны добиваться самых решительных результатов? И скажите, почему мы не делали того же раньше, примерно год назад, когда мы были сильны, а противник измотан, и все равно мы смогли потеснить его только на сотню километров, не окружив и не уничтожив ни одного крупного соединения. Неужели дело только в факторе пришельцев из будущего, или тому есть еще какие-то причины?

– И да и нет, товарищ Верховный Главнокомандующий, – немного подумав, ответил Василевский, – с одной стороны, товарищи Бережной, Ларионов и другие выходцы из будущего оказали сильное влияние на развитие событий – как непосредственным участием в ходе боевых действий, которое на первых порах нельзя было недооценить, так и косвенно, являясь активатором и катализатором многих положительных перемен в Красной армии. Глядя на Бережного и его небольшую, еще тогда механизированную часть, многие учились воевать дерзко и решительно, и в то же время ответственно, взвешивая возможные риски и угрозы. В то же время сам Бережной неоднократно говорил, что в каждом нашем бойце и командире сидит солдат-победитель, надо только суметь очистить его от шелухи страха перед якобы непобедимыми немцами, научить, как правильно действовать, дать соответствующие поставленным задачам технику, оружие и снаряжение и убрать куда подальше дураков с большими звездами в петлицах, которые только и умеют что колотить растопыренными пальцами в каменную стену. Тем более что и пальцы тоже не свои.

– Последний пункт, товарищ Василевский, – весомо произнес вождь, – надо бы ставить на первое место. Пока он не будет выполнен, ничего не изменится. А в остальном вы, наверное, правы. Солдат-победитель находится внутри каждого советского воина, и нам удалось сделать так, чтобы его качества проявились во всей красе.

Немного помолчав, Сталин добавил:

– А теперь, товарищ Василевский, расскажите нам о ходе подготовки и примерных сроках реализации операции «Нахимов».

– Подготовка к операции «Нахимов», – ответил Василевский, – находится на завершающем этапе. Во-первых, все части болгарской армии сняты с других участков фронта и сосредоточены у турецкой границы. Как нам докладывают товарищи на местах, ни в Югославии, ни в Греции болгарских солдат не особенно любят, воспринимая скорее как оккупантов, чем как освободителей. Конфликтов в основном удается избежать только из-за посредничества командиров советских частей, без взаимодействия с которыми болгары не воюют. Удивительное дело – вроде сербы с болгарами – славяне и православные, говорят на похожих языках и понимают друг друга без переводчика, а ведут себя так, будто кошка с собакой…

– Ви, товарищ Василевский, – хмыкнул в усы Сталин, – еще очень многого не знаете. Если бы сейчас вас слышали товарищи Бережной, Ларионов или Антонова, они бы просто пожали плечами и со вздохом сказали: «ну братушки же». Мнение у них об этих «братушках» такое же, как было у Владимира Ильича по поводу европейских социал-демократов. Впрочем, сейчас это к делу не относится, просто имейте в виду при планировании операций, что все эти польские, словацкие, румынские, болгарские, югославские, греческие и прочие национальные армии, которые у нас есть, или еще появятся, во избежание конфликтов ни в коем случае нельзя смешивать между собой. Ибо чревато тем, что они передерутся между собой. А теперь продолжайте…

– Хорошо, товарищ Сталин, – с легкой улыбкой кивнул Василевский, – мы в Генеральном штабе учтем эту особенность культурных европейских народов чуть что ссориться между собой. Что же касается подготовки операции «Нахимов», то, кроме болгарской армии на босфорско-дарданельском направлении, в ней примут участие конно-механизированная армия товарища Буденного и Черноморский флот, в том числе его морская пехота. Армия товарища Буденного как раз завершает процесс передислокации и сосредоточения в окрестностях болгарского селения Свиленград, расположенного прямо напротив Андрианополя. Сроком полной готовности к наступлению для 4-го Украинского фронта обозначена дата 4-го января. Относительно Черноморского флота – его основная ударная сила, линкор «Парижская коммуна», прошел капитальный ремонт с заменой расстрелянных стволов орудий и готов принять участие в Босфорской десантной операции. С воздуха десант морской пехоты будет поддерживать авианосец из будущего «Адмирал Кузнецов», на борту которого размещена авиагруппа из шестидесяти полученных нами по ленд-лизу американских палубных истребителей Ф4Ф «Дикая кошка». Разумеется, для поддержки операции «Нахимов» можно было бы обойтись авиационными частями 8-й воздушной армии, дислоцированными в Болгарии и Греции, но товарищи Кузнецов и Ларионов в ходе подготовки к этой операции особо упирали на то, что если уж в составе нашего флота появился полноценный авианосец[38], то мы должны полностью использовать его возможности, в том числе и для подготовки перспективных летных кадров для морской авиации…

– Товарищи Кузнецов и Ларионов, – хмыкнул Сталин, – смотрят на это дело со своей морской колокольни. Скажите, товарищ Василевский, а вы что думаете по этому вопросу? Только, пожалуйста, без местничества и узковедомственного эгоизма.

Василевский некоторое время подумал, потом твердо произнес:

– Я думаю, что, даже находясь на своей военно-морской колокольне, товарищи Кузнецов и Ларионов остаются правыми на все сто процентов. Если в ходе операции «Нахимов» мы можем обойтись без участия морской авиации, так как поблизости от Босфора и Дарданелл в большом количестве имеются подходящие сухопутные аэродромы, то в дальнейших наступательных операциях на приморском фланге такая роскошь у нас будет под рукой далеко не всегда… Одним словом, если этот эксперимент не выходит за рамки уже существующего авианосца, то я не имею ничего против. Дальнейшие выводы можно сделать только после завершения операции «Нахимов».

– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – а теперь доложите, какова готовность к началу операции у нашего Кавказского фронта?

– Кавказский фронт, – сухо произнес Василевский, – согласно вашему распоряжению, принял генерал армии Апанасенко. А у этого не забалуешь. В настоящий момент, с учетом того, что основные силы противника расположены на Кавказском направлении, в полосе Кавказского фронта сосредоточены большинство наших горнострелковых и горнокавалерийских дивизий, почти все новосформированные горноштурмовые механизированные бригады, а также в составе 5-й воздушной армии один истребительный авиационный корпус и бомбардировочно-штурмовой авиационный корпус усиленного состава. Готовность к наступлению такая же, как на босфорско-дарданельском направлении четвертого января сорок третьего года.

– Это очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – что у вас все готово к операции «Нахимов». Теперь дело за дипломатами. Думаю, что ультиматум турецкому правительству будет выдвинут утром первого января.

* * *

28 декабря 1942 года, Утро. Восточный фронт, штаб группы армий «Центр» в Минске.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

Ну вот и все. Русские танковые клещи сомкнувшиеся далеко в тылу наших войск, говорят о том, что дни группы армий Центр сочтены, не оставляя никакого шанса на спасение. Когда третьего декабря русские начинали свое наступление с целью перевязать горловину Смоленского мешка, то никто не мог даже догадываться о том, что на самом деле это разыгрывается только первый акт драмы, а на самом деле общий замысел большевистского командования гораздо более масштабен, амбициозен и коварен. Оказалось, что не только в немецкие головы приходят нетривиальные и талантливые мысли, русские генералы тоже способны рождать планы, которые потом будут занесены во все учебники по тактике. Более того, для исполнения этих гениальных планов у русских теперь имеются все необходимые инструменты, и они железной рукой способны добиваться претворения задуманного в жизнь.

Что касается инструментов необходимых генералам для выполнения их гениальных планов, то с недавних пор, а если точнее с весны, в русской армии появились сверхмощные подвижные как капля ртути соединения, вроде наших панцергупп, в которых самоходными на шасси средних и легких панцеров являются даже зенитки и противотанковые пушки. В русской терминологии такие образования называются механизированными корпусами особого назначения и также как и наши панцергруппы они предназначены для нанесения рассекающих ударов на всю глубину боевых порядков противника, рассечения его стратегических коммуникаций, выхода в глубокий тыл с окружением больших масс вражеских войск и достижения решающей победы в сражении.

Первым из особых механизированных корпусов, который сокрушил под Брянском вторую панцерармию, был корпус Крымского Мясника, который с тех пор получил второе прозвище Вестник Смерти. Потом, полтора месяца спустя два таких корпуса, соединение Вестника и еще одно похожее на него как две капли воды, нанесли глубокие удары с фланга группы армий «Юг» отправили в сортир «гениальный» план «Блау». Это каким же изумительным кретином надо было оказаться, чтобы поверить большевистской дезинформации, о том что механизированный корпус Вестника, который и добился для большевиков решающей победы в Брянской операции, был выведен с такого удобного Брянского выступа и отправлен путешествовать в южные степи? В результате последующих событий стопроцентные доказательства большевистской глупости обернулись стопроцентной липой, «Вестник», как оказалось, никуда не ушел, а только затаился в непролазных русских лесах. И даже более того, оказалось, что у него появился напарник, по повадкам похожий на Вестника будто брат близнец. До недавнего времени во всех русских наступлениях лета и осени эти действовали парой, где один там и другой, каждый раз с завидным постоянством добиваясь оглушительного успеха.

Так вот, до двадцатого декабря, когда русские начали свое второе, то самое массированное наступление на наших дальних флангах, мы думали, что в составе большевистских армий, имеются только два таких особых механизированных корпуса, но тут выяснилось, что их не два и даже не четыре, а целых шесть. Наверное, большевистский вождь научился доставать свои особые корпуса как фокусник кроликов из шляпы или они у него сами размножаются как эти кролики, но в любом случае в самый разгар ожесточенной битвы под Оршей, когда нагнанный отовсюду евросброд даже не пробивал, а продавливал своей массой коридор к окруженным войскам глубокие прорывы большевиков на флангах стали для нас настоящей катастрофой.

Первая русская группировка, ударившая в Прибалтике и совершенно сокрушившая группу армий «Север», имела в своем составе два таких корпуса. Столько же их было в составе русского фронта разгромившего сводную армейскую группу «Люблин» и ударившего нам в тыл через южную Польшу. В том числе с юга ударил и корпус Вестника, а это значит, что все это время под Оршей мы воевали не с ним самим, а с его не самыми способными учениками. Его самые способные ученики взяли нас в клещи со стороны Прибалтики и вот теперь, тот корпус, что взял Вильно, дождавшись подхода своей пехоты, двинулся с севера на Минск. Еще один, большевистский особый корпус тот, что еще неделю назад взял Брест, наступает на нас с запада по тем же дорогам, по которым полтора года назад шел на восток Быстроходный Гейнц. С юга на Минск, медленнее подвижных соединений, но также неудержимо, наступает большевистская кавалерия и пехота, прорвавшаяся через непролазные болота, а прямо тут, на занятой нашими войсками территории подняли голову местные бандиты, понявшие, что охранным войскам и айнзацгруппам стало совсем не до них.

На удивление все происходит почти точно также как и тогда, только стороны поменялись местами. Большевики наступают на нас по всем направлениям, а мы способны только беспорядочно отбиваться и звать на помощь. Но помощи не будет, это я знаю точно. У Германии больше нет резервов, из которых можно было бы создать еще одну деблокирующую группировку. Поэтому для того чтобы продлить агонию того, что уже умерло, погибнуть в безнадежном бою, сражаясь в этих заснеженных лесах, должны будем мы все. Теперь я вижу, что Германия умерла, даже еще не потерпев поражение в войне. Гитлер совершенно открыто отдал мою родину Сатане и тот пожирает ее изнутри. Пока мы тут, истекая кровью, сражаемся с большевиками, там дома, жрецы темного культа отправляют на жертвенные алтари наших женщин и детей.

Пусть газеты пишут о том, что эта мера касается только расово неполноценных и разных калек, но я то знаю, что это абсолютный бред. Никакие легионы сатаны к нам на помощь не придут, потому что нечистый никогда не жалел жизней своих адептов. Во все времена и во всех странах всегда имелись дураки, готовые побежать за призраком власти и богатства, как голодный осел бежит за привязанной на веревочке морковкой. Просто в одних странах таких ослов было больше, в других меньше, а Германия, жаждавшая реванша за поражение в прошлой Великой Войне[39], поросла ослиными ушами почти поголовно. Каюсь, сам дурак, потому что был таким же ослом как и все прочие, пел осанну гению великого фюрера, потому что хотел смыть позор поражения кровью французских, британских и русских солдат.

И вот теперь пришел час расплаты. Большая часть подчиненных мне войск сосредоточена в районе бывшей линии фронта, которая не имеет уже совершенно никакого значения. При этом, основные запасы группы армий находятся в Минске, в котором очень мало войск, зато есть враждебное население. О и это не самая большая беда, если учесть, что сюда с севера движутся большевистские панцеры. И нет никакой возможности ни вывезти эти запасы ближе к войскам, ни оттянуть войска к Минску. Они просто не успеют отступить, двигаясь в порядке, потому что в таком случае большевистские панцеры окажутся в Минске быстрее немецких солдат и они не могут двигаться быстрее, бросая свое тяжелое вооружение и все имеющиеся запасы, потому что этот путь превратит дисциплинированные части в неуправляемую банду. В крайнем случае, если часть сохраниться как боевая единица, во время экстренного марша ей придется бросить значительную часть транспорта и тяжелого вооружения и когда она уставшая придет в Минск с тем, что можно было увезти на санях и унести на руках, то не сможет противостоять прекрасно вооруженному и оснащенному противнику.

К тому же вестник Смерти, чей корпус взял Белосток, через который проходят важнейшие линии связи, прислал мне телеграмму с лаконичным ультиматумом: «Сдавайся или умри». Да, мне крайне противно воевать на стороне Сатаны, но в руках у его адептов остались моя жена и дочь. После того как мой сын Хармут погиб этим летом, сражаясь против большевиков, Гертруда и Гизела, это все что у меня осталось в этой жизни. Если я капитулирую, то черные жрецы, скорее всего, сразу же бросят их обеих, как расово неполноценных[40] на жертвенный алтарь их злобного божка. Нет, мы будем сражаться и умирать, и да помогут нам при этом все демоны ада. Пусть я умру, но мои жена и дочь при этом будут жить.

* * *

30 декабря 1942 года, Оккупированная немецкими войсками Белоруссия, г. Минск.

После того как мехкорпуса ОСНАЗ захлопнули мышеловку и советские войска, наступая со всех сторон, принялись теснить немецких захватчиков, территория, занятая войсками группы армий «Центр», стала сжиматься подобно шагреневой коже. Все это случилось настолько стремительно и внезапно, что в Белоруссии вообще и в Минске частности отрезанными от всякой возможности спасения оказались несколько тысяч отборных негодяев, руки которых были по локоть измазаны в крови мирного советского населения. В первую очередь, это были руководители оккупационного репрессивного аппарата, а также исполнители их преступных приказов – для них попадание в руки советских властей означало верную смерть.

Кроме всего прочего, с внедрением Гитлером в оборот истинно арийского божества эти нелюди искренне уверовали в этот человеконенавистнический культ и стали вернейшими адептами повелителя зла. Возглавляли список командир полиции безопасности и СД в Белоруссии, командир айнзатцкоманды-2 оберштурмбаннфюрер СС Эдуард Штраух, а также его подчиненный, начальник всего белорусского гестапо, оберштурмфюрер СС Георг Хойзер, по совместительству отвечавший за функционирования минского лагеря смерти «Малый Тростенец». Именно с этими двумя особо жаждали познакомиться сотрудники управления «С» НКВД СССР, в просторечии называемого «инквизицией», а также члены Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

Но смешно было бы говорить, что эти двое нацистских преступников в одиночку могли уничтожить несколько сотен тысяч населения Белоруссии, в том числе почти всех евреев, оставшихся на оккупированной территории. Тут надо сказать, что белорусское население поддерживало в основном партизан, и в подразделения вспомогательной полиции из белорусов записывались только полные отщепенцы. Поэтому нацистам помогали в основном представители маленьких, но гордых прибалтийских народов: 3-й и 12-й литовские 266-й литера «Е» и 24-й латышские полицейские батальоны, латышская добровольческая рота, а также сформированными на Украине (в Галиции) батальоны вспомогательной полиции: 101-й, 102-й, 109-й, 115-й, 118-й, 136-й, 137-й и 201-й. Так, например, в нашем прошлом Хатынь сожгли не немцы, как было принято считать, а как раз бандеровские каратели из 118-го украинского батальона вспомогательной полиции.

И вот теперь эти нелюди, уже почувствовавшие прикосновение пеньковых петель к своим шеям, окончательно взбесились и решили уничтожить Минск со всем его населением. Город планировалось сжечь, а людей принести в жертву злобному арийскому божеству. Правда, по данным радиоразведки, первоначальный приказ на проведение операции «Врата Ниффельхайма» поступил из штаб-квартиры Гитлера в Бергхофе (Адик удрал из Вольфшанце, как только на подступах к Восточной Пруссии замаячили танки мехкорпуса Рыбалко). Но все равно получить преступный приказ и выполнить его (тем более выполнить с радостью и энтузиазмом) – это, как говорится, две большие разницы. Останавливать этих деятелей было некому. Генерал Готхард Хайнрици вместе со своим штабом выехал в район Борисова, поближе к вверенным войскам, которые, стараясь сохранять идеальный порядок, медленно отступали от Орши и Могилева в направлении Минска, так что он никак не мог воспрепятствовать задуманному злодеянию[41].

Но даже если бы генерал Ханрици был в Минске и попробовал вмешаться, вряд ли у него что-нибудь получилось. Дело в том, что в самом городе подчиненных ему частей имелось немного: комендатура да зенитчики на железнодорожной станции; зато разного рода карательных, охранных и полицейских частей присутствовало в несколько раз больше. С одной стороны, все эти полицаи и каратели могли воевать исключительно против безоружного мирного населения, с другой стороны, зенитчики и немецкие комендачи тоже далеко не асы уличных боев. К тому же, вряд ли солдаты вермахта изъявили бы желание защищать население Минска от карателей, выполняющих приказ самого фюрера. Вот так сложились условия, которые сделали возможным злодеяние, в сравнении с которым померкла печально известная в нашем мире Хатынь, так же как меркнет солнце при вспышке ядерного взрыва.

Все началось рано утром, когда по всему городу людей начали выгонять из домов и, как скот, сгонять в сторону площадей, скверов или перекрестков крупных улиц, где уже высились походные алтари и черные жрецы с помощниками ждали своих жертв. Сразу, как только очередной дом бывал очищен от жителей, его поджигали специальные факельные команды с огнеметами. И вот, когда возле алтарей появились первые жертвы, которых ударами прикладов в спину подгоняли бандеровские каратели, невинная кровь во славу арийского бога рекой потекла по минским мостовым. Черная пелена инферно настолько сгустилась над обреченным городом, что стала ощущаться почти на физическом уровне.

В отдельных местах города карателям дали отпор вооруженные подпольщики, понявшие, что пришел последний час; там вспыхивали спорадические ожесточенные перестрелки. Те члены подпольных организаций, у которых было оружие, старались подороже продать свою жизнь. И в то же время радиоэфир тревожил прерывистый писк морзянки… Радисты подпольных групп взывали к советскому командованию о помощи. Уже через полчаса после расшифровки Центром первого донесения бумага с его содержанием легла на стол к Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко, совмещавшему должности первого секретаря ЦК КП Белоруссии и начальника центрального штаба партизанского движения, который, не медля ни минуты, доложил обстановку разбуженному в неурочно ранний час Верховному Главнокомандующему. Ругнувшись по-грузински (что являлось признаком крайнего волнения), Верховный приказал Пономаренко поднимать окрестные партизанские отряды и двигать их на Минск, после чего принялся звонить по ВЧ в Генштаб Василевскому, на Первый Украинский фронт Жукову, на Первый Белорусский фронт Горбатову и на Второй Прибалтийский фронт Толбухину с приказом сделать все возможное и невозможное, чтобы сохранить жизни минчан и предотвратить разрушение города.

Передовые части особого мехкорпуса Лелюшенко (Второй Прибалтийский фронт) на тот момент находились в шестидесяти километрах от минских окраин, у деревни Догулевщина. Еще дальше от Минска были соединения Первого Украинского фронта. Лыжные батальоны стрелковых дивизий 21-й армии, наступавшие на Минск с юга, только подходили к Слуцку, а это более ста километров. Передовые подразделения мехкорпуса Катукова в ночь с двадцать девятого на тридцатое с налету захватили Барановичи и находились от Минска на расстоянии в сто сорок километров. А правофланговая 40-я армия вела бои на подступах к Бобруйску, и ее от столицы советской Белоруссии отделяло сто пятьдесят километров. Причем продвигаться им требовалось не в оперативной пустоте, а преодолевая ожесточенное сопротивление медленно отступающих частей заново сформированной после летнего разгрома 2-й армии вермахта. Но дальше всего от Минска находились части Первого Белорусского фронта, в непрерывных боях теснящие на запад от Орши и Могилева основную группировку гитлеровцев, так называемую армейскую группу «фон Фитингхоф»[42].

Таким образом, ни одна советская сухопутная группировка не успевала к Минску в приемлемые сроки. Даже танкистам Лелюшенко требовалось не меньше суток, чтобы войти в столицу Белоруссии с севера. Оставалась только авиация – для нее уж Минск с окрестностями находился в шаговой доступности. Помимо воздушных армий, штатно входящих в состав фронтов, в полосе операции «Багратион-2» действовали три авиакорпуса Особого Назначения предназначенных для поддержки операций мехкорпусов ОСНАЗ. Авиакорпус Савицкого сопровождал действия соединений Бережного и Катукова, авиакорпус Руденко – Лизюкова и Ротмистрова и недавно сформированный особый авиакорпус Худякова – мехкорпуса Рыбалко и Лелюшенко.

Но авиация – это не танки и тем более не пехота. Не в ее власти спасти обреченных на смерть, она способна только наказать их убийц, а также дезорганизовать процесс жертвоприношения, чтобы дать возможность спастись как можно большему количеству минчан. Ну а то, что какое-то число гражданских обязательно погибнет от выпущенных советскими самолетами пуль и снарядов, считалось неизбежным злом, потому что иначе погибнуть должны будут все жители Минска. Конечно, еще оставалась возможность выбросить на город десант из заново сформированных 1-й и 2-й воздушно-десантных бригад ОСНАЗ, но такое решение сочли нецелесообразным. Пока десантников перебросят на аэродромы с полигонов под Горьким (на которых они заканчивали обучение), пока для операции выделят транспортный авиапарк, пока долетят и заправятся на аэродроме подскока… одним словом, танкистам Лелюшенко суждено было успеть раньше, особенно если их продвижению будет способствовать максимальная воздушная поддержка.

Первые плотные группы советских самолетов появились над Минском за час до полудня. В ударе по городу участвовали истребители Як-3 и Ла-5ФН, а также штурмовики «Бостон-ганшип» и Ил-2. Немецкой авиации, способной подняться им навстречу, уже не существовало в природе; поэтому, развернувшись как на параде, советские самолеты преступили к штурмовке наземных целей. Бронированные Ил-2 пушками и реактивными снарядами давили германскую зенитную артиллерию, а ленд-лизовские «Бостон-ганшипы» группами атаковали алтари, возле которых совершались мерзкие ритуалы жертвоприношения. На долю истребителей Як-3 и Ла-5ФН на этом кровавом карнавале оставалась свободная охота за автомашинами и группами солдат в немецкой военной форме. В это же время бомбардировщики, которых в Минск не пустили (ибо нечего им там делать), наносили бомбовые удары по немецким заслонам, преграждающим путь к Минску танкистам генерала Лелюшенко.

Именно «Бостон-ганшипы» разорвали черную пелену сгустившегося инферно багровыми вспышками благородной ярости. Выцелив с высоты перекрестки улиц или площади, посреди которых возвышались черные алтари с громоздящимися вокруг грудами мертвых тел и толпами согнанного на бойню народа, они переходили в пологое пикирование. Пилот ловил в перекрестье прицела алтарь и окруживших его нелюдей в черных балахонах, после чего, откинув с гашетки предохранительную скобу, в течение четырех-пяти секунд выплескивал на это средоточие ужаса ярость огня из четырех авиационных пушек ВЯ и четырех скорострельных пулеметов ШКАС. В огненной сарабанде разрывов исчезал и алтарь, и жрецы и ближайшие, уже приготовленные к убийству, жертвы. Или «Яшка», скользящий на бреющем полете над крышами домов, полоснет короткой очередью по цепочке одетых в немецкую форму полицаев, конвоирующих очередную порцию будущих жертв. Конечно, раненые и убитые от этой очереди будут с обеих сторон, но зато выжившие минчане получат шанс напасть на своих охранников или хотя бы разбежаться, и, пусть и ненадолго, добыть себе свободу.[43]

И так продолжалось час, и два и три. Дым горящих домов, подожженных факельными командами, смешивался с тяжелым чадом от пылающих автомобилей и бронетранспортеров (ибо транспорт – это крупная, легко поражаема и неповоротливая цель, не то что танки). Не успевали улететь самолеты одного авиакорпуса, как им на смену заступали их товарищи. Уже через час такой атаки всякие организованные жертвоприношения прекратились, алтари превратились в груды обломков, а жрецы и их помощники по большей части оказались уничтожены. Еще через два часа в заваленном трупами и прокопченном городе, казалось, не было уже никакой власти, потому что люди в немецкой военной форме боялись высунуть нос на улицу. А еще через такое же время, за полчаса до заката, на окраины Минска со стороны Заславля ворвались БМП передовых частей механизированного корпуса генерала Лелюшенко, которые принялись вытеснять деморализованного противника в общем направлении на юго-восток. Дальнейшие боевые действия происходили ночью, из-за чего они были несколько беспорядочными и сумбурными, что позволило некоторому числу полицаев и их немецких кураторов ускользнуть из черты города в надежде лесами пробраться на запад – так же, как полтора года назад лесами группами и поодиночке выходили из окружения советские бойцы и командиры.

* * *

31 декабря 1942 года. 13:45. Москва. Кунцево, Ближняя дача Сталина, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Майор госбезопасности Георгий Григорьевич Карпов;

Местоблюститель патриаршего престола митрополит московский Сергий (Страгородский);

Митрополит ленинградский Алексий (Симанский);

Митрополит Киевский и Галицкий, экзарх Украины Николай (Ярушевич);

Специальные консультанты Верховного главнокомандующего:

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова;

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович.

Ох уж эти последние часы перед наступающим Новым Годом… В мирные довоенные и особенно послевоенные годы в эти самые последние часы старого года советские люди лихорадочно метались по магазинам, кулинариям, гастрономам и универсамам, скупая все необходимое для праздничного стола. Обычно это были последние приготовления к тому моменту, когда все советские граждане, от мала до велика, под бой кремлевских курантов поднимут бокалы с шампанским за очередной новый год. Они верили в то, что с каждым таким новым годом жить становилось лучше, жить становилось веселее.

Так было и так еще будет; пока же воюющая страна с оптимизмом встречала грядущий сорок третий год, надеясь, что он станет годом окончательной победы на немецко-фашистскими захватчиками, тем более что сегодня в полдень, будто специально к празднику, по советскому радио прозвучала сводка Совинформбюро, в которой сообщалось о выходе частей «н-ского» механизированного корпуса особого назначения на северную окраину города Минска, а также об освобождении от захватчиков советских городов: Барановичи, Слоним, Лида, Слуцк и Бобруйск. Правда, кое о чем сводка умолчала, ибо то, что оккупанты творили в Минске в самый канун его освобождения, не укладывались ни в одну нормальную голову.

Совместная следственная группа НКВД и ЧГК[44] только приступила к работе, но уже было ясно, что за полтора года оккупации от двухсот пятидесяти тысяч минчан в живых осталось не более ста тысяч, считая и тех, кто успел эвакуироваться или ушел в партизаны. Из ста тысяч евреев, согнанных в минское гетто из Минска и его окрестностей, а также завезенных из Европы, уцелели не более пяти тысяч. Горы трупов, в основном женщин и детей, на улицах белорусской столицы взывали к отмщению, поэтому бронедесантники мехкорпуса Лелюшенко, несмотря на крепкие нервы и привычку к реалиям войны, пленных в эту ночь старались не брать, не делая различия между карателями и «честными» солдатами вермахта и люфтваффе. Утром, когда взошло солнце, город был уже в советских руках, и только тогда стал понятен истинный масштаб величайшего злодеяния со времен резни армян и малоазийских греков в Османской империи и демократической Турецкой республике при Ататюрке[45].

С сегодняшними посетителями Верховный Главнокомандующий собирался обсудить, помимо прочего, и произошедшее в Минске, но эта встреча планировалась уже давно, а еще двое суток назад никто и не догадывался, что гитлеровцы решатся на злодейство такого масштаба. Первоначально основной темой встречи советского Вождя с церковными иерархами были последние рабочие консультации перед созывом первого после Революции Архиерейского собора Русской православной церкви, перед которым стояла задача избрать Патриарха и образовать Священный Синод. В связи с минскими событиями состав участников расширился, ибо при обсуждении рабочих вопросов церковного строительства в СССР Сталин не нуждался в присутствии Берии, Антоновой и Османова, а вот обсуждение минской трагедии требовало гораздо более широкого круга участников.

Приглашенные расселись вдоль рабочего стола: архиереи с одной стороны, товарищи Берия и Карпов, а также консультанты из будущего, с другой. Последним на свое место сел мрачный на вид Сталин; он внимательно оглядел присутствующих и, снова поднявшись на ноги, произнес:

– Итак, товарищи, в первую очередь считаю необходимым встать и минутой молчания почтить память невинных жертв ужасной минской резни, устроенной вчера германскими нацистами. По имеющимся у нас сведениям, к моменту освобождения улицы города были буквально завалены мертвыми телами мирных советских граждан.

Услышав эти слова, присутствующие в кабинете тут же встали. По лицам их было видно, что, кроме Вождя, о произошедшем в Минске известно только Лаврентию Берия и консультантам из будущего (им это полагалось по должности и месту службы). Зато Карпов, которого прочили в кураторы Русской Православной церкви, а также все три митрополита были ошарашены словами Сталина – так же, как после официального объявления, сделанного голосом Левитана, будет ошарашена вся советская страна. Следующая минута прошла в молчании, только священнослужители, перебирая четки и беззвучно шевеля губами, молились за души погибших в результате злодеяния.

Когда минута истекла и все сели на места, Верховный огладил свои усы и хмуро произнес:

– Когда все это началось, наши войска находились от Минска на расстоянии одного суточного перехода. В результате экстраординарных мер нам удалось дезорганизовать действия врага, ускорить наступление и, досрочно освободив город, спасти значительную часть жителей Минска от истребления. Пусть те, кто это устроил, не надеются, что мы что-то забудем или что-то им простим. Надо будет – и под землей найдем, и на другом конце планеты достанем.

– Товарищ Сталин, – озабоченно произнесла Нина Викторовна Антонова, – в последнее время наш наркомат приложил значительные силы по формированию из пленных немцев будущего костяка движения «Свободная Германия», представители которого должны были помочь нам освободить свой народ от нацистской чумы. Теперь эти труды могут пойти прахом, потому что после такого злодейства наш народ возненавидит не только нацистов, но и немцев вообще.

– Думаю, – возразил Берия, сверкнув стеклышками, – что вы, дорогая Нина Викторовна, напрасно беспокоитесь по этому вопросу. В вашем прошлом немецко-фашистские оккупанты тоже совершили множество ужасных преступлений против мирного населения – и никто немецкий народ не возненавидел. Наоборот, когда Красная Армия вошла в Германию, советские солдаты кормили немецких женщин и детей из своих полевых кухонь.

– Тут, Лаврентий Павлович, вопрос в другом, – покачала головой Антонова, – народ наш незлопамятен и жалостлив ко всем, кому пришлось еще хуже, чем ему. В нашем прошлом немцы были второй нацией в Европе по количеству погибших во второй мировой войне после советского народа, а по количеству потерь в процентах по отношению к довоенному населению Германия даже выходила на первое место. При этом постоянные бомбардировки британской и американской авиации превратили большинство немецких городов в груды битого кирпича. Вступив в ТАКУЮ Германию, наши солдаты совершенно естественным образом начинали жалеть местное население, невольно забывая о том, какие бесчеловечные преступления совершали на советской территории мужья, отцы и братья этих несчастных женщин и детей.

Товарищ Антонова вздохнула, обвела взглядом присутствующих и продолжила:

– Но в данном случае картина иная. Во-первых – в нашем прошлом не было таких ярких и масштабных разовых преступлений, как то, что произошло в Минске. Во-вторых – о вступлении в Германию речи пока не идет. Наши солдаты на фронте имеют дело с вполне живыми и здоровыми солдатами и офицерами вермахта и ваффен СС, которые не вызывают у них никакой жалости (скорее, лютую ненависть), а вчерашние события только усилят это чувство. Боюсь, что в крайнем случае наши войска, исходя из логики «хороший ариец – мертвый ариец», просто перестанут брать пленных. В двойном котле под Смоленском и Минском сидят как минимум триста тысяч немцев и прочих европейцев. Еще до миллиона немецких солдат и офицеров находятся у нас в плену, и к ним можно добавить несколько миллионов советских немцев, которые в настоящий момент из-за своего происхождения поражены в гражданских правах. Исходя из древних понятий о кровной мести, коллективной ответственности и принципе талиона, мы вполне можем отдать приказ уничтожить этих людей, которые находятся в нашей власти – всех, до последнего человека – чтобы другим было неповадно убивать наших граждан. Но, несмотря на то, что это насытило бы жажду мести нашего народа, подобные деяния – совсем не наш метод. Один раз начав карать без разбора и правых и виноватых, потом будет трудно остановиться, чтобы проявить милосердие хотя бы к тем, кто не причастен ни к каким серьезным преступлениям.

Отпив глоток воды из стакана, что стоял перед ней, Антонова продолжила говорить:

– В отличие от осатаневшей от страха возмездия верхушки Третьего Рейха, которой уже все равно (в любом случае подыхать), у нашей страны есть будущее, и мы должны особо тщательно выбирать методы действия, а потому мы считаем, что необходимо предпринять меры, которые ослабили бы ярость наших людей по отношению к немцам вообще, сохранив безусловно враждебное отношение масс только для нацистской верхушки и тех представителей немецкого народа, которые по доброй воле встали на сторону зла.

Митрополит Сергий внимательно посмотрел на сидевшую прямо напротив него Антонову, особенно задержавшись взглядом на трех эмалевых ромбах рубинового цвета в петлицах ее френча.

– Весьма человеколюбивое и вполне христианское суждение, – осторожно вымолвил он после некоторой паузы, – особенно для человека в высоком звании, служащего по столь ужасному ведомству как ваше. Только я совсем не понял, о какой вашей отдельной истории тут шла речь, в ходе которой русские солдаты один раз уже вступали на территорию Германии?

После этого вопроса Берия и Сталин переглянулись, и Вождь утвердительно кивнул, будто говоря: «Давай, Лаврентий, ты эту кашу заварил, тебе и объясняться…»

– Значит так, граждане епископы, – сверкнул Берия стеклышками своих пенсне, – ответ на заданный вами вопрос, если он вольно или невольно будет разглашен среди непосвященных в эту тайну государственной важности, тянет как минимум на высшую меру социальной защиты, а как максимум – на проклятие души и вечные муки. Только вам теперь решать, хотите вы услышать правдивый ответ или предпочтете остаться в блаженном неведении…

Теперь очередь вопросительно переглядываться была уже за митрополитами. Сегодня у них явно был один из тех дней, которые запоминаются до конца жизни, неважно, коротким будет ее остаток или длинным.

– Да, гражданин генеральный комиссар госбезопасности, – ответил за всех митрополит Ленинградский Алексий, – мы готовы выслушать тайну и хранить ее до самой могилы.

– Тогда слушайте, граждане митрополиты, – кивнул Берия, – год назад, вечером четвертого января сего года, на траверзе Евпатории появилось сводная корабельная эскадра из две тысячи двенадцатого года с десантными подразделениями на борту, и с этого момента НАША история все сильнее и сильнее стала отличаться от той истории. Это выглядело так, будто на уже готовой железной дороге кто-то установил стрелку, от которой в неизвестность уходит совершенно новый путь. Товарищи Антонова и Османов как раз с той эскадры, и со своим иновременным опытом в случае необходимости помогают нам разобраться с особо сложными вопросами. Еще из пяти тысяч человек потомков большинство воюет на фронтах в элитном механизированном ОСНАЗе, другие учат наших людей различным премудростям, а также работают в научных лабораториях и конструкторских бюро. Одним словом, все они выполняют наказ того, кто переместил их сюда, а наказал он им только одно – поступать по совести.

– Да, – сказала Антонова, – мы все совершенно отчетливо слышали этот голос, который назвал место и время, в которое он нас переместил и призвал нас поступать только по совести и никак иначе. А когда твоя страна ведет смертельный бой за свое выживание, поступить по совести – это значит встать в общий строй всех, кто сражается за Родину.

Неожиданно для присутствующих майор Османов вдруг сказал:

– И так же, как для пророка Исы не было ни эллина, ни иудея, так для Всевышнего не существует православных, католиков, мусульман и индуистов. Есть те, кто поступает по его заповедям и те, кто отвергает их, называя себя богоизбранным народом, расой господ или исключительной нацией.

– Да, это так, – подтвердил Верховный Главнокомандующий, – вы можете верить в это, можете не верить, но перед вами сидят два человека, которые являются материальным подтверждением того, что тот, кому вы молитесь каждый день, вполне материален и в случае необходимости, бывает, даже вмешивается в нашу человеческую историю, желая сделать ее лучше…

После этих слов Вождя в кабинете наступила напряженная тишина. Майор Османов только что назвал того, кто устроил перенос эскадры Всевышним, а Сталин не только не поправил этого человека из будущего, но еще и упомянул о Боге как о материальной силе, которая вмешивается в людскую историю. Впрочем, прямо сейчас этот разговор продолжения не имел, оно, это продолжение, было отложено на будущее. Сейчас предстояло решить насущные вопросы взаимодействия православной церкви со светским советским государством в мире, где добро и зло обрели вполне конкретные очертания, материализовавшись в двух полярных политических системах, вступивших между собой в смертельное противоборство.

– Товарищ Антонова, – сказал Вождь, когда тишина в кабинете сгустилась и стала почти материальной, – мы думаем, что вы были правы, говоря, что безудержную ярость нашего народа надо ограничить теми, кто организовывал и совершал преступления против советских граждан, а также теми, кто до последнего будет упорствовать, отказываясь бросать оружие. Что касается немецких женщин и детей, то могу сказать, что мы никогда не будем воевать с безоружными людьми и уподобляться одичавшим и потерявшим человеческий облик убийцам и людоедам из германского СС, обратившихся за помощью к врагу рода человеческого. Лаврентий, будь добр, организуй от немецких пленных несколько выступлений по советскому радио с осуждением преступлений гитлеровского нацизма-сатанизма. Постарайся подобрать тех, что по-русски лопочет более-менее понятно, и пусть выступят. И в конце обязательно необходимо добавить, что Красная армия идет в Германию не уничтожать немецкий народ, а лечить его от стыдной болезни гитлеризма, в которую вылилась немецкая жажда реванша любой ценой.

Антонова кивнула в ответ на эти слова и добавила:

– Еще надо будет сказать, что любая теория расового и национального превосходства по определению является первым шагом к сатанизму. В то время как Христос и революционные классики обращались к людям без различия их национальности, их оппоненты, которые служат отцу Лжи, обязательно будут считать, что только их народ достоин господствовать над родом человечеством, а все остальные должны быть прахом под их ногами. Еще надо сказать о том, что раз за разом поклонники подобных идей пытаются завоевать мир, и что каждый раз их попытки обращаются в прах. Мы же ничего не завоевываем, мы просто боремся за то, чтобы все люди на земле могли обрести достойные условия для жизни.

– И это тоже верно, Лаврентий, – согласился Вождь, – и вообще, формирование этой самой «Свободной Германии» по возможности необходимо ускорить. В этом деле тебе в помощь недавняя энциклика Папы Римского, который призывает всех честных католиков, выступающих против Сатаны, сотрудничать с русскими коммунистами. Не все же немцы предались Нечистому, должны же среди них остаться искренне верующие, для которых спасение души важнее гитлеровских идей расового превосходства и даже идей национального реванша за поражение в предыдущей Войне. И во главе этой организации надо ставить не нашего коммуниста из Коминтерна, а кого-то, кто авторитетен для большинства немцев и при этом не является поклонником гитлеровских человеконенавистнических идей.

– Товарищ Антонова, – ответил Берия, протирая стеклышки пенсне, – уже почти полностью разагитировала генерала Роммеля, так что тот готов перейти на нашу сторону.

– Да, товарищ Сталин, – подтвердила Антонова, – Эрвин Роммель – немецкий патриот, лихой командир и талантливый генерал, но он отнюдь не нацист и тем более не сатанист.

– Ну хорошо, товарищи, Роммель так Роммель, – кивнул Вождь и перевел взгляд на митрополита Сергия, – а теперь давайте поговорим с гражданами епископами о том, каково будет место Русской православной церкви в Советском Союзе в структуре советского общества… Конечно, мы ценим то, что с первых же часов вражеского вторжения на территорию СССР Русская Православная Церковь оказала Советскому государству моральную поддержку, призвав верующих дать отпор напавшему на нас жестокому врагу. Разумеется, это не повод для того, чтобы опять, как это было до Революции, превращать церковь в одно из многочисленных министерств, но и оставлять ее сирой и гонимой тоже не гоже.

Верховный сделал паузу, чтобы сидящие перед ним осознали сказанное, после чего продолжил:

– Истина находится где-то посреди этих двух крайностей, и теперь, после многих лет, когда церковь и советское государство находились как бы в состоянии войны, становится важным найти для них наилучшую форму сосуществования в структуре советского общества. Причем речь идет не только о русской православной церкви и даже не только о ее других христианских церквях-сестрах. Принцип взаимодействия с государством должен быть одинаков для всех конфессий, традиционных для народов СССР. Необходимо сделать так, чтобы любая разрешенная религиозная организация не была чужеродным элементом в советском обществе и не вносила в него социального диссонанса. Тема, как говорил Владимир Ильич, архиважная и архинужная, особенно в тот момент, когда наш враг открыто устраивает черные мессы и творит массовые человеческие жертвоприношения.

– Гитлер не только ваш враг, – произнес в ответ митрополит Сергий, – он враг всего рода человеческого, человекоубивец и слуга Сатаны. На всех, кто хоть чем-нибудь помогает этому исчадию ада, наложена вечная анафема.

– Анафема это хорошо, – согласился Сталин, – особенно если она коснется тех священников и архиереев, которые полтора года назад встречали немецкие войска хлебом-солью, а теперь, убоявшись возмездия, убегают вместе с ними на запад. Учтите, что нашей разведке известно, что немецкие власти вынуждают таких деятелей открыто поклоняться своему арийскому богу и служить черные мессы, а тех, кто отказывается, отправляют на смерть в лагеря уничтожения.

– Анафема, – глухо ответил митрополит Московский и Коломенский, – касается и мирян, и бывших священнослужителей, презревших свой сан и пошедших на службу к Князю Тьмы. Гореть им в геенне огненной.

– Учтите, товарищи, – сказала Антонова, – что кроме опасности прямого и неприкрытого сатанизма, существуют еще и секты, то есть религиозные и псевдорелигиозные организации, которые преднамеренно стремятся внести в общество разброд и шатания. Некоторые из них действуют в интересах иностранных государств, и кроме духовной, несут опасность сепаратизма и террора по религиозным мотивам; другие самопроизвольно образуются вокруг юродивых, возомнивших себя пророками. Поэтому, несмотря на декларированную свободу совести, некоторым идеям и, скажем так, деструктивным вариантам известных и уважаемых вероучений, сразу лучше говорить твердое «нет». Но опасность появления деструктивных сект бывает особенно велика в те моменты, когда официальная церковь начинает погрязать в материальном, в роскошных роллс-ройсах, драгоценных облачениях, золотых часах и прочих признаках благополучия, разительных на фоне сермяжной бедности народных масс. При этом священнослужители зачастую забывают о своих духовных обязанностях окормлять народные массы, и на фоне их сытых лоснящихся рож проповеди о благе умеренности и смирения звучат как-то неубедительно. И тогда настает время ловцов душ человеческих, да и вообще разных проходимцев и шарлатанов, которые будут сулить страждущим небесное спасение исключительно членам своей секты, провозгласят войну за истинную веру или всеобщее счастье к завтрашнему дню.

– Да уж, более ста лет прошло, а ничего не поменялось… – тихо произнес Вождь и уже громче добавил: – Но об этом мы поговорим в следующий раз, а сейчас я попрошу вас, ваше высокопреосвященство Сергий, донести до Архиерейского Собора информацию о том, что произошло в Минске, о высказанной здесь позиции советской власти по отношению к Русской Православной Церкви и о том, какого отношения мы ждем от священства к тем, кто ведет враждебную деятельность против советского государства. Это же касается и так называемой русской православной церкви за рубежом. До тех пор, пока эта церковь будет выражать враждебность по отношению к Советскому Союзу, мы также будем поступать с ее представителями как с врагами народа. На войне, как говорится, как на войне. Если же у вас возникнут какие-либо вопросы, которые можно разрешить в рабочем порядке, то вот сидит майор госбезопасности товарищ Карпов, который с этого дня будет вашим ангелом-хранителем в органах советской власти. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь. На этом все свободны, кроме товарищей Берия, Антоновой и Османова, которых я попрошу остаться.

* * *

31 декабря 1942 года. Поздний вечер. СССР. Ивановская Область пос. Чернцы, спецлагерь НКВД № 48 для пленных немецких генералов.

Генерал-полковник Эрвин Роммель.

Лагерь НКВД для наших пленных генералов, куда я попал после своего злосчастного пленения под Сумами, очень хорошо охраняется. Два кирпичных строения (двухэтажное, в котором мы живем и одноэтажное, где располагаются хозяйственные службы и столовая) со всех сторон окружены колючей проволокой, за которой растет густой лес. И это несмотря на то, что на самом деле наш лагерь расположен на окраине крупного села, о существовании которого напоминает торчащий над верхушками деревьев луковицеобразный купол русской колокольни. Как нам сказали, до войны эти здания являли собой санаторий для русской рабочей аристократии. Охрана, помимо предотвращения возможных побегов, не допускает наших контактов с местным населением. Ну да не очень-то и хочется этих контактов, потому что оно, это местное население, настроено к нам очень недружелюбно. За все сотворенное солдатами фюрера на русской земле при случае могут и кулаками по лицу настучать, несмотря на то, что в этом селе остались только дети, старика да бабы. Русские бабы, как оказалось, даже опаснее русских мужиков, потому что мужик, убедившись в своей победе, отойдет в сторону, а толпа баб будет исступленно рвать когтями уже мертвое тело, разбрасывая в стороны кровавые лохмотья.

Но несмотря на все это, режим нашего содержания довольно мягкий. Особенно если сравнивать с нашими лагерями для пленных русских командиров. Пленных тут никто не избивает и не пытает. У каждого из нас имеется денщик из числа пленных немецких солдат. Обычно это тот, кого позволено выбрать из доступного контингента. Готовят тут тоже неплохо. Старожил этого заведения, Гейнц Гудериан (один из первых, кого удалось зацапать Крымскому Мяснику) рассказывал, что сначала поварами тут были русские. Но после того как летом в русских степях подверглась разгрому целая итальянская армия, русских поваров убрали, заменив выходцами с Аппенинского полуострова, которых прислали вместе с целой толпой итальянских генералов.

В рацион нашего питания, помимо обычных для армии продуктов, входят мясо, сливочное масло, сыр, белый хлеб, а по праздникам, как сегодня, даже выдают пиво. Нам разрешается ходить в своей форме со знаками различия, и через шведский Красный Крест получать в посылках шоколад, кофе, чай, мармелад, сигареты, одеколон. Правда, в последнее время, после того как русские завоевали Швецию, эта лавочка закрылась; и, скорее всего, до той поры, когда русские приступят к завоеванию самой Германии. Хотя останется ли к тому моменту там кто-нибудь из наших родственников, кто смог бы выслать страждущим в русском плену немецким генералам немного мармеладу и эрзацсигарет вместо табака, набитых сушеными капустными листьями, пропитанными синтетическим никотином?

В последнее время озверевший русский Иван набрал такую силу, что стал наносить удары просто сокрушительной силы, иногда не соразмеряя эту силу с тем, кто стал жертвой его нападений. Не понимаю – ну чем им помешала бедная Швеция, у которой и армии-то хватило всего на несколько дней боев? Правда, мы тоже в сороковом примерно с той же целью (не оставить в своем тылу возможного плацдарма для высадки вражеских войск) атаковали Бельгию и Голландию, поначалу стремившихся остаться нейтральными на этой войне. Вот и русские, захватив Швецию и разгромив наши войска в Норвегии, уменьшили экономический и оборонный потенциал Рейха и увеличили собственную мощь, заставив шведские заводы работать на свою армию.

Но предыдущие рекорды побило последнее русское наступление на центральном участке фронта и в Прибалтике: мы следим за событиями по сводкам их информбюро. Вроде бы тоже «двойные клещи», как в немецкой тактике, но не простые, а хитрые. Русские стратеги учли, что наше верховное командование бросит на деблокирование Смоленской группировки все доступные резервы: как вытащенные из тыла, так и соскобленные со «спокойных» участков фронта, и подготовили этим резервам достойную ловушку. Их панцеркорпуса особого назначения сомкнули свои клещи в таком глубоком тылу, где не было никаких немецких войск, кроме тыловых служб и стационарных гарнизонов, призванных поддерживать порядок. Вместо одного котла получилось два, причем оба располагались в таком глубоком тылу у русских, что ни извне, ни тем более изнутри эта проблема не решалась. Русские уже были не те, что полтора года назад; впрочем, и немцы тоже.

Я с усмешкой вспомнил, как покойный ныне фон Бок перед началом летнего наступления с невероятным апломбом рассказывал, что у Вестника Смерти (он же Крымский мясник) имеется лишь небольшое количество устаревших легких панцеров. Сразу после моего попадания в плен я имел честь хоть краем глаза оценить качество и количество панцеров, имевшихся в распоряжении Мясника. От панцергруппы подобного состава не отказался бы ни один командующий подвижными соединениями. В те июльские дни русские только отрабатывали тактику действий крупными подвижными механизированными соединениями – именно она позже позволит им поставить на колени Германию, Европу, а возможно, и весь мир.

Она, эта тактика, хоть и похожа на немецкую, но все же лучше, потому что русские панцеркорпуса особого назначения превосходят наши аналогичные соединения в подвижности, проходимости в плохих погодных условиях, а также в соотношении панцеров, боевых машин перевозящих панцергренадер, гаубичной, противотанковой и зенитной артиллерии, которая у русских в их подвижных соединениях исключительно самоходная. Кроме того, надо учесть, что новые русские панцеры защищены гораздо лучше немецких, имеют более мощную пушку и прекрасно обученные храбрые экипажи. До недавнего времени мы переигрывали их по качеству оптики прицелов и радиостанциям, то теперь, по данным нашего недавнего пополнения, на большинство русских танков и то и другое идет ленд-лизовского американского производства. После того как Британия перешла на сторону Рейха, весь поток направляемой ей помощи отправился прямиком к Советам.

Думаю, что в таких условиях, даже при самом благоприятном течении событий, Германии просто не дожить до следующего Рождества; да и какое Рождество может быть в стране, где уже открыто служат черные мессы, а вера в истинно арийское большинство (сиречь в Сатану) официально провозглашена государственной религией Третьего Рейха? Я никогда не обращал особого внимания на веру людей, дравшихся со мной бок о бок; все они – католики, протестанты различных вероисповеданий или даже иудеи – были моими боевыми товарищами. Но теперь, когда, по сообщениям недавно попавших к нам генералов, в Германии свирепствует черная инквизиция, которая за не восторженные мысли может отправить на жертвенный алтарь любого, даже несмотря на его чисто арийское происхождение. Русские непременно разрушат этот режим, не могут не разрушить – для этого и предназначены их панцеркорпуса, которые еще не вышли на пик боевой мощи. Но это русские. Мне (так же, как и каждому немцу из тех, что избежали тотального оболванивания через массовую пропаганду) теперь предстоит понять и принять решение, на какую сторону встать в схватке добра со злом.

Конечно, существует не только немецкая, но и русская пропаганда; но я сам видел многое из того, о чем она говорит, и скорее поверю русским, чем истеричным последышам Геббельса. Особенно тщательно русские обрабатывают троих: меня, быстроходного Гейнца и бывшего командующего 6-й армией Паулюса, которого они взяли, ликвидировав Харьковский котел. С нами регулярно лично беседует некая фрау Антонова, которая носит звание генерала их тайной полиции и, как мне кажется, является представителем тех сил, что год назад обеспечили внезапный перелом хода войны в пользу большевистской России. По крайней мере, рядом с другими русскими фрау Антонова выглядит как бриллиант в куче битого бутылочного стекла. Мне все время чудится, что я у нее на каком-то особом счету, что беседам со мной она уделяет времени больше, чем любому другому генералу, и что она хочет сообщить мне какую-то великую тайну, только пока не знает, как ей это сделать. То ли я не готов принять знания такого уровня, то ли для этого еще не пришло время.

* * *

31 декабря 1942 года. 23:45. г. Белосток, бывший дворец графов Браницких, штаб 1-го МК ОСНАЗ.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

За большим и богато накрытым новогодним столом собрались… нет, не царь, царевич, король, королевич, не свора добрых молодцев и тридцать три богатыря, а боевые товарищи, год назад начавшие свой боевой путь в занятом врагом Крыму. И неважно, днем раньше присоединился к нам этот человек или днем позже – костяк сформированной тогда команды сохранился, а извилистый, как след мудрой змеи, боевой путь за год привел нас из Евпатории в Белосток. Тоже своего рода знаковое место, только, в отличие от Евпатории, место нашего позора, а не славы. Именно здесь, под Белостоком, полтора года назад без толка и смысла почти в полном составе полегла или попала в плен мощнейшая полумиллионная группировка РККА, состоящая из частей 10-й, 4-й и 3-й армий. Вырвались из того мешка считанные единицы. И даже из тех, кто попал тогда в плен, до середины второй военной зимы почти никто не дожил. Но теперь, когда далеко на восток отсюда в таких же глухих и безнадежных котлах погибают две немецкие группировки, стиснутые железным кольцом окружения, эти погибшие в самом начале войны бойцы и командиры могут считать себя отомщенными.

В какой-то мере это и наша работа. Год наших неустанных боевых трудов выразился в том, что вместо боев на Волге и Кавказе под новый, 1943 год, Красная Армия пересекла госграницу СССР на всем ее протяжении и ведет бои на территории Восточной Пруссии, Польши, Венгрии, Югославии и Греции. Здесь, на Берлинском направлении, после освобождения Минска танкистами из мехкорпуса Лелюшенко и его соединения с частями, наступавшими из района Слуцка, образовалось второе внутреннее кольцо окружения вокруг немецкой группировки под командованием генерала Готхарда Хайнрици. Мы это знаем потому, что мехкорпус Катукова, успевший продвинуться на восток дальше Барановичей, сегодня утром получил приказ развернуться на сто восемьдесят градусов и возвращаться в восточную Польшу, в район Седльце, который сейчас удерживает моя левофланговая мехбригада.

Можно сказать, что сейчас наши подвижные механизированные и кавалерийские части вытянуты в нитку от побережья Балтики до самого района Люблина, который уже плотно оседлали поляки. Возвращение Катукова несколько уплотнит наш фронт, но все равно до подхода стрелковых дивизий это больше напоминает цепочку людей, которые, взявшись за руки, пытаются перекрыть движение на шоссе. Другой разговор, что по этому шоссе никто и никуда не едет, так как Германия еще не успела соскрести с Европы очередную порцию пушечного мяса, которую можно было бы бросить на восток под гусеницы наших танков.

Советские войска тоже (по крайней мере, до весны) наступать на Берлинском направлении не собираются. Операция «Багратион-2», которая далеко не завершена, потребовала от Красной армии полной самоотдачи и предельного напряжения людских и материальных ресурсов. Хотя задача освободить всю территорию СССР выполнена в полном объеме, но и заплатить за это, как я понимаю, пришлось недешево. Теперь главное не торопиться, ибо спешка хороша только при ловле блох.

И хоть Верховный давненько не вызывал меня в Москву на предмет посоветоваться, но я же вижу, что те еще старые беседы вполне пошли впрок. Сначала тщательная кропотливая подготовка, разведка вражеских позиций и скрытное накопление сил, и только потом – сносящий все до основания сокрушительный удар подвижных кавалерийских и механизированных соединений раздирающий боевые порядки противника на всю глубину стратегического построения. Надеюсь, что и следующая стратегическая наступательная операция, проведение которой я прогнозирую в марте-апреле грядущего года[46], будет готовиться с не меньшей тщательностью, чем летний план «Орион» или зимний «Багратион-2». Так выпьем же за товарища Василевского, ответственного за это планирование, который обладая послезнанием из будущего, не халтурит сам и не позволяет халтурить своим подчиненным…

Кстати, о поляках. Как я и предполагал, заняв Люблин, генерал Берлинг первым делом посадил там лояльное Советскому Союзу правительство Болеслава Берута, которое тут же объявило мобилизацию. В результате этого теперь под его началом уже не корпус, а целая армия и поток добровольцев, без всякой мобилизации желающих повоевать со швабами, никак не ослабевает. Так выпием же за генерала Берлинга, маршала Рокоссовского, поручика Ярузельского и других поляков, которые нам добрые боевые товарищи, а никакие не паны.

И еще о приятном. Последняя предновогодняя сводка Совинформбюро доложила, что «в течение дня 31-го декабря 1942 года части Четвертого Украинского фронта и Народно-освободительной Армии Греции (ЭЛАС) после тяжелых и продолжительных боев освободили столицу Греческой Республики город Афины. Главнокомандующий Народно-освободительной армией товарищ Арис Велухиотис провозглашен временным президентом Греческой народно-демократической республики[47], выбравшей социалистический путь развития».

Так что дружное: «Ура, товарищи!!!» за новогодним столом было вполне уместным. Освобождение Греции близится к концу, и теперь под контролем частей разбитой 68-го армейского корпуса немцев и местных профашистских формирований остаются только полуостров Пеллопонес и захваченный еще сорок первом году остров Крит. Контролировавший западную Грецию 22-й горный корпус еще осенью покинул свои позиции и под натиском частей Красной армии, выступавшей в союзе с местными партизанскими формированиями, начал отход на север вдоль берега Адриатического моря через Албанию, Черногорию и Боснию…

Таким образом, в 1943-й год можно смотреть с полным оптимизмом и уверенностью, что именно он, а не 1945-й станет годом нашей Победы… Ура, товарищи, шампанское налито, значит надо его пить!

Часть 24-я. Операция «Нахимов»

1 января 1943 года. Вечер. Турция. Анкара. Площадь Кызылай. Дворец президента Турции «Чанкая».

Президент Турецкой республики Мустафа Исмет Инёню.

Турецкий президент Исмет Инёню, (до 1935 г. Мустафа Исмет-паша) смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом. Бумага, полученная сегодня утром и в настоящий момент лежащая на столе, означала смертный приговор – как ему самому, так и всей Турецкой республике. За обтекаемыми словами советского дипломатического ультиматума проглядывали короткие, но веские слова: «Иду на вы!». Большевистский вождь, возомнивший себя красным императором, решил вернуть себе то, что когда-то Ленин подарил генералу Кемаль-паше, а также возместить все, что было недобрано во времена Российский империи. Список территориальных претензий впечатлял. Во избежание войны с могущественнейшей Красной Армией и ее греческими и болгарскими союзниками Турецкая республика должна была отдать русским Черноморские Проливы и прилежащие территории, армянам (а по факту все тем же русским) – всю бывшую Западную Армению с горой Арарат, грекам – область Смирны, а вовремя подсуетившимся курдам Мустафы Барзани – турецкий Курдистан.

После выполнения территориальных претензий требовалось выдать Международному трибуналу, составленному из представителей Греции, Болгарии и СССР, для суда и последующей расправы всех политических и военных деятелей, виновных в геноциде армян, понтийских греков и христиан-ассирийцев в 1915-22 годах. А ведь это цвет и гордость турецкого народа! Эти люди создали ту Турцию для турок, какова она есть сейчас – без иноверцев и инородцев; вооруженной рукой разгромили они вторгшихся англичан, греков и итальянцев, а потом неустанно боролись за целостность и этнически-религиозную монолитность турецкого государства. Отдать этих людей на поругание совершенно немыслимо, такого турецкий народ не простил бы и самому Ататюрку. Но большевистский вождь настроен решительно, потому что и армянская диаспора внутри СССР, и его новые греко-болгарские вассалы требуют турецкого унижения.

Отдельным пунктом в ультиматуме упоминалось о подписанном Турцией договоре с Германией о дружбе, взаимной помощи и ненападении, который прямо позволял трактовать Анкару как невоюющего союзника Третьего Рейха. Вон, шведы были грешны перед Сталиным в гораздо меньшей степени, подобных компрометирующих документов не подписывали вовсе – а все равно огребли от советского вождя по максимальной ставке. Когда одиннадцать месяцев назад тут, в этом кабинете, личный посланец Сталина отвечал на вопрос о будущих планах Советского Союза в отношении Турции, из его уст прозвучало, что у его руководства СЕЙЧАС нет никаких планов нападения на Турцию, но что после войны границы непременно изменятся, и то, что будет отрезано у союзников Третьего Рейха, обязательно будет добавлено к территории стран антигитлеровской коалиции. И добавил для убедительности, многозначительно приподняв бровь: «Горе побежденным». Вот и получается, что Греция и Болгария теперь, вместе с СССР – страны антигитлеровской коалиции, а Турция, не расторгнувшая своевременно этот злосчастный договор, оказывается союзником Третьего Рейха… И даже если прямо сейчас расстрелять министра иностранных дел Нумана Менеменчиоглы за этот недосмотр, то это уже ничего не изменит.

Ведь если как следует подумать, то станет ясно, чего хотел предшественник Сталина Ленин, когда помогал молодой кемалистской Турции избежать поражения со стороны западных держав и в первой очереди Греции. Оказывая безвозмездную материальную помощь, уступая территории и признавая людей генерала Кемаль-паши правомочными вести международные переговоры, основатель советского государства считал, что помогает такому же новорожденному, как Советская Россия, революционному антиимпериалистическому государству, своему будущему союзнику на международной арене.

А получилось то, что получилось. Как только генералу Кемаль-паше с позиции силы удалось договориться со странами Антанты, у Турции наступило охлаждение отношений с Советским Союзом. В последний год греко-турецкой войны французы и итальянцы, сепаратно договорившиеся с генералом Кемаль-пашой о соблюдении своих интересов, все больше поддерживали своих греческих союзников по Антанте на словах, а на деле помогали турецким республиканским войскам. Чуть позже, будто очнувшись, к этой схеме подключились и британцы, сдавшие турецкой армии оккупированную ими по Севрскому договору зону Проливов, и в том числе Истамбул. Когда войска кемалистов вступили в бывшую османскую столицу, безвластный и бессильный султан был тут же низложен, а дряхлая Османская империя окончательно прекратила свое существование, уступив место Турецкой республике.

Вот так гражданская война в Турции между старым и новым режимами началась и закончилась без единого выстрела – наверное, исключительно потому, что Кемаль-паша был не деятелем левого движения, а нормальным буржуазным националистом, которого благосклонно принимали и признавали в европейских столицах, несмотря на то, что его руки были по локоть в христианской крови. Таким образом господин Ленин, наивно спонсировавший кемалистскую революцию, остался с носом, если не хуже того, ибо предполагаемый друг обернулся врагом, а ведущие европейские страны остались при своих интересах. Впрочем, 24 июня 1923 года, когда был подписан Лозаннский договор, определивший место Турции в послевоенном мироустройстве, Ленин уже лежал тяжело больной в своей загородной резиденции и медленно умирал. Прочим советским функционерам тоже было не до Турции, ибо в России закончилась своя гражданская война и между победителями назревала схватка за власть такого масштаба, что перед ней бледнели многочисленные стамбульские дворцовые перевороты за последние пятьсот лет.

Казалось, что та история безнадежно забыта, но, как выяснилось, самые большие проценты начисляются именно по безвозмездным кредитам. Или дело в том, что в Кремле сейчас сидит не полуеврей-полукалмык, а обедневший потомок грузинских царей[48], у которого нелюбовь к турецкой нации была впитана вместе с молоком матери. И вот сейчас, когда в схватке Советской России и Третьего Рейха обозначился безусловный победитель, получающий в этом поединке без правил в качестве приза всю Европу, когда из-под облупившейся красной штукатурки стал проглядывать до боли[49] знакомый имперский фасад, когда в американском посольстве бросившемуся туда турецкому министру иностранных дел с оскорбительной вежливостью объяснили, что Соединенные Штаты не вмешиваются в дела Старого Света до тех пор, пока Европейские державы не вмешиваются в дела обеих Америк – именно в этот момент Сталин предъявляет свой ультиматум. Точно так же, как в свое время европейские страны за спиной воюющей Греции договорились с Кемаль-пашой, Рузвельт за спиной этих самых европейских стран договорился о разделе мира со Сталиным. Ничего личного, как говорят американцы, только бизнес. Если цена хороша, то можно продать и родную мать, а не только каких-то там турок[50].

Тут надо сказать честно, что обстановка вокруг Турецкой республики осложнялась в течение всего года. Нет, сначала, когда после зимнего разгрома вермахта на флангах советско-германского фронта установилось длительное затишье, появилась надежда, что Великая Германия соберется с силами, преодолеет временные трудности и наголову разгромит этих наглых русских, которые когда-то позволили себе дерзость грозить ему, Мустафе Исмет-паше, в его же собственном кабинете. На фоне этих надежд даже Брянская операция показалось всего лишь наглой вылазкой, потребовавшей последних большевистских резервов. В том же турецкое правительство и армейское командование в своих посланиях уверяли сам рейхсканцлер Адольф Гитлер, его министр иностранных дел Иоахим Риббентроп, а также прославленные германские генералы Кейтель, Гальдер и Йодль. Мол, вот-вот развернется летнее генеральное наступление германской армии – и тогда большевистское государство разлетится вдребезги, как глиняная мазанка, которую лягнул слон.

Пронацистский переворот в Британии в Анкаре тоже восприняли как должное. Ничуть не расстроил турецкую верхушку и тот факт, что власти в колониях и доминионах не признавали новое британское правительство сэра Освальда Мосли. Зато появлялась неплохая возможность не только поживиться новыми территориями за счет Советского Союза (разгром которого ожидался буквально со дня на день), но и вернуть себе территории, что отняли у Османской Империи наглые европейские крестоносцы. В первую очередь имелся в виду богатый нефтью и относительно легкодоступный Ирак, которым правил король Фейсал Второй, семи лет от роду. То есть на самом деле при поддержке британцев правил его дядя по матери Абдул Иллах, двадцати девяти лет, но при утрате силовой поддержки со стороны британской Метрополии власть его грозила рассеяться как утренний туман под жаркими лучами полуденного солнца.

Сначала в Берлине и Анкаре рассчитывали, что власть над Ираком им передаст польская армия генерала Андерса, с потрохами продавшегося германской разведке, так что предпринимать каких либо конкретных действий не спешили. Но армия Андерса, так и не покинув пределов солнечной Центральной Азии, была полностью расформирована и ни в какой Ирак не попала. Вместо нее там неожиданно оказался 14-й кавалерийский корпус РККА, прежде несший службу в северном Иране – он, как единственная реальная боеспособная сила, взял под контроль королевский дворец в Багдаде, а также нефтепромыслы на севере и юге Ирака. Тогда в Анкаре сочли, что затевать войну с Советским Союзом несколько преждевременно. Сначала, мол, надо дождаться, пока непобедимый вермахт в генеральном сражении вдребезги расколотит Красную Армию, а уж потом…

А вот потом не было никакого «потом». Оказывается, копил силы и готовился к генеральному сражению не только вермахт. Туркам, наблюдающим за схваткой великанов из партера, казалось, будто вернулись ужасные времена Топал-паши, Одноглазого Лиса и Белого генерала. Русские не только выдержали хваленый тевтонский натиск, но и сами, как это у них говорится, разметали своего врага клочками по закоулочкам, и долетели эти клочки аж до Восточной Фракии. Не успели в турецком генеральном штабе опомниться, а Красной Армии бойцы стояли уже на турецкой границе напротив Эдирне (Андрианополь). Но тогда Аллах миловал, пронесло. Не обратив внимания на замершую от ужаса Турцию, русские вместе с перешедшими на их сторону болгарами да румынами принялись теснить по Балканскому полуострову в северном направлении немцев и венгров; то есть русские и союзные им войска не приближались к Стамбулу, а удалялись от него. И снова Анкару охватил приступ обманного благодушия: «Пронесло!».

И вот несколько дней назад на прием к президенту Исмету Инёню заявились двое. Нет, это еще были не советские дипломаты, доставившие послание (ибо его время еще не пришло), а начальник военной разведки генерал Азим Гюндус и начальник турецкого генерального штаба фельдмаршал Февзи Чакмак. Эти два достойных человека заявили, что ждать русского вторжения следует со дня на день. Войска, мол, в приграничной зоне, что в Болгарии и Греции, что на Кавказе, Иране и Ираке накапливаются большевиками почти открыто. Кстати, в Ираке, на базе введенных туда советских частей, из курдского племенного ополчения пешмарга формируется так называемая курдская Красная Армия, командующим которой провозглашен известный вождь курдов Мустафа Барзани. Его сторонники болтают, что курдам сулили даже не автономию, а свою равноправную союзную республику и все прочее, что они хотят, лишь бы они были преданными союзниками СССР. Удар грозит обрушиться на Турцию сразу с трех, а то и со всех четырех сторон, ибо в Сирии – подмандатной территории, находящейся в непонятном статусе Французской республики – тоже отмечаются подозрительные политические шевеления. Очевидно, агенты Кремля проникли и туда.

Все, что в таких условиях может сделать президент Турецкой республики – это отдать приказ командующим войсками всех уровней оказывать сопротивление до последнего турецкого солдата, самому же искать хитрый путь к спасению. Благо до начала боевых действий есть еще два дня. Нет, это не для него. Президент турецкой республики Исмет Инёню героически погибнет на рабочем месте вместе со своей страной. Должен же хоть кто-то помочь Турции выплатить большевикам старый долг более чем двадцатилетней давности…

* * *

2 января 1943 года. Утро. Болгария. Пловдив. Штаб 4-го Украинского фронта.

Присутствуют:

Командующий фронтом – генерал-полковник Константин Константинович Рокоссовский;

Командующий Черноморским флотом – вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов;

Командующий 1-й конно-механизированной армией – маршал Семен Михайлович Буденный;

Командующий 12-й армией – генерал-лейтенант Андрей Антонович Гречко;

Командующий 37-й армией – генерал-майор Петр Михайлович Козлов[51];

Командующий 1-й болгарской армией – генерал-лейтенант Владимир Дмитров Стойчев;

Командир отдельной гвардейской тяжелой механизированной штурмовой бригады – генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин.

Все присутствующие на совещании у командующего фронтом, знали, что он только что вернулся из Москвы, которую посещал с краткосрочным визитом. Причем уезжал Рокоссовский в звании генерал-лейтенанта, а вернулся генерал-полковником, имея на груди звезду Героя СССР, третий орден Ленина и ордена Суворова и Кутузова 1-й степени, которыми он был награжден по совокупности заслуг в ходе летне-осенней кампании 1942 года. Такое оптовое награждение объяснялось в основном тем, что с определенного момента 4-й Украинский фронт ходил у командования в пасынках, судьба войны решалась на Балтике и на Центральном участке фронта. Товарищу же Рокоссовскому командование было благодарно в основном за то, что он сам, без окриков и подсказок свыше, решал сложные задачи войны на удаленном театре военных действий в условиях особо сложной военно-политической обстановки.

Когда русский баснописец Крылов писал басню про лебедя, рака и щуку, он не представлял, что значит заставить воевать в одной упряжке сильно недолюбливающих друг друга греков, югославов и болгар, к которым до кучи добавлялись албанцы, находящиеся в контрах со всеми своими соседями. А советский контингент при этом ограничен до минимума, другие фронты, решающие первоочередные стратегические задачи, жрут ресурсы по максимуму. Положение фронта осложняли извилистые линии снабжения, а это почти тысяча километров раздолбанных проселочных дорог. При этом больше половины пути проходило по территории Румынии. Не от хорошей же жизни в нашей истории Советский Союз организовал железнодорожную паромную переправу Ильичевск-Варна лишь бы не возить грузы из СССР в Болгарию и Югославию через территорию якобы союзной социалистической Румынии? А командующему 4-м Украинским фронтом в таких условиях предстояло воевать, и он справился, показав впечатляющие результаты при минимуме затраченных ресурсов.

И вот теперь, как награда за труды – и ордена, и повышение в звании, и новое ответственное боевое задание Партии и Правительства. У товарища Апанасенко на Закавказском фронте своя задача, у товарища Рокоссовского на 4-м Украинском фронте – своя. И важность Западной Армении и возможного образования Советского Курдистана не идут ни в какое сравнение со стратегической важностью Черноморских проливов, особенно в рассуждении будущей безопасности Черноморского региона. Не зря же о захвате Проливов задумывались все Российский цари, начиная от Петра Великого, первым зацепившегося за Азово-Черноморский регион, и заканчивая злосчастным Николаем Вторым[52]. Ведь пока эти проливы контролируются турками, какие бы соглашения ни существовали по этому поводу, любой вражеский флот в какой-то момент может оказаться в прямой видимости от Севастополя. Как никогда близко к решению этой проблемы Россия подошла во времена русско-турецкой войны за освобождение Болгарии. Но все успехи русской армии были слиты в унитаз русской дипломатией, заранее пообещавшей, «что на этой войне Россия не сделает себе никаких территориальных приобретений». А как только война закончилась, за ней последовал Берлинский конгресс, на котором России пригрозили войной с общеевропейской коалицией, если она не уступит свои позиции в Болгарии и Румынии.

И вот настал тот момент, когда и Европе, и Турции предстояло заплатить за свои грехи оптом, так сказать, по Гамбургскому счету.

– Итак, товарищи, – с серьезным видом сказал Рокоссовский, – советские командование поставило перед нами задачу – после объявления войны турецкой республике нанести удар по ее вооруженным силам и, освободив оккупированный пятьсот лет назад Константинополь, овладеть Черноморскими проливами Босфор и Дарданеллы. Точно так же, как это сделали наши товарищи, разблокировавшие Балтийскому флоту выход в Северное море, мы должны разблокировать Черноморскому флоту в море Средиземное и сделать так, чтобы больше ни один враг не смог проникнуть через Черноморские проливы к нашим берегам. Для этого у нас есть все необходимое, и грех будет не оправдать оказанное доверие. Ультиматум турецкому правительству поступил вчера на рассвете, дав президент Инёню трое суток на размышления. На такие ультиматумы отвечают либо сразу, либо не отвечают совсем, поэтому уже сейчас мы понимаем, что наш ультиматум будет отвергнут, и за Константинополь, Босфор и Дарданеллы придется сражаться…

После этих слов в помещении штаба наступила звенящая тишина. Все присутствующие на этой встрече генералы – вне зависимости от того, в какой армии они служили раньше и в какой сейчас – понимали важность исторического момента, но для двоих из них этот день в любом случае носил особенный характер.

Для генерала болгарской Армии Владимира Стойчева, лихо надвинувшего козырек фуражки на один глаз, это было предвкушение момента национального торжества, нечто вроде публичного убиения и погребения престарелого Змея Горыныча, после чего для его народа начнется украсно украшенная, лепая со всех сторон жизнь. Исторический союз с Германией, куда Болгарию втравила ее европейски образованная элита, не решал этот вопрос вовсе, ибо на протяжении почти всей своей истории Турция по большей части была надежным антироссийским оплотом, а редкие периоды российско-турецкой дружбы воспринимались в Европе как исторические недоразумения. И вот теперь именно болгарская армия, вкупе с русскими братушками, поставит последнюю точку в существовании этого страшного и уродливого госудобразования, веками жиревшего на крови и слезах соседних народов.

Для генерал-лейтенанта Деникина (в этом звании служившего в Русской Императорской Армии, Вооруженных Силах Юга России и Рабоче-крестьянской Красной Армии), Босфорско-Дарданелльская операция, являющаяся составной частью плана «Нахимов», тоже воплощала собой все самые заветные мечты. Только вот ему было немного обидно, что это историческую операцию проводит не русская императорская армия, которая готовилась к ней чуть ни не с Петровских времен, а проклинаемые белой эмиграцией большевики, поймавшие такой момент, когда мощь их Красной России стала сопоставима с мощью всей Объединенной Европы. А может, дело в том, что только при большевиках-сталинистах экономическая мощь России стала хоть немного соответствовать ее размерам. Географическая огромность, которая так долго пугала европейских политиков, наконец-то обрела реальное содержание. И именно к генералу Деникину командующий фронтом и обратился в первую очередь – так сказать, с персональным напутствием.

– Значит, так, Антон Иванович, – сказал Рокоссовский, – вашей бригаде в предстоящей операции отводится одновременно и самая трудная, и самая почетная роль. Именно ваши бойцы будут штурмовать в лоб бывшую столицу Османской империи. По данным нашей разведки, турки спешно готовят город к обороне, сооружают баррикады, формируют отряды городского ополчения из всяких фанатиков, поклявшихся умереть, но не пустить в город урусских гяуров…

Деникин в ответ сдавленно хихикнул.

– В первом вопросе мы им, Константин Константинович, обязательно поможем, – отсмеявшись, сказал он, – доставка прямо к гуриям фирмой гарантируется, а вот не пустить нас в город у них, извиняюсь, вряд ли выйдет. Не тот класс команды.

– Набрались вы, Антон Иванович, разных словечек у своих инструкторов, – поморщился Рокоссовский, – ну да ладно. Должен сказать что, штурмовать вы будете Старый Город, который и есть, собственно, Константинополь времен Византии. В этом вам помогут обычные, немеханизированные штурмовые батальоны, ведь ваши штурмовые самоходки и машины поддержки пехоты не везде пролезут. К тому же с верхних этажей средневековых домов, карнизами висящих над улицей, на боевые машины слишком легко и удобно сбрасывать всякую дрянь, вроде бутылок с бензином и ручных гранат.

– Ничего, – хмуро ответил Деникин, – прорвемся. В Белграде против нас, чай, не турецкие оборванцы были, а немцы с усташами – и то так им дали, что только брызги в стороны полетели. Много хороших офицеров мы там потеряли, но еще больше пришло под наши знамена даже из тех, что первоначально пошли с Красновым. С сатанистом Гитлером русским не по пути.

– Хорошо все, что хорошо кончается, господин Деникин, – проворчал в усы Буденный, – лучше было бы, если бы ваши приятели царские ахвицера и вовсе не ходили вместе с Красновым воевать против собственного народа – ни в Гражданскую, ни тем более сейчас. Но взыграла барская спесь: как же, сермяжное быдло – и у власти…

– Семен Михайлович, – быстро, пока Деникин не успел вспылить, проговорил адмирал Ларионов, – вы же должны помнить, что время ТОГДА было такое смутное, что многим ни черта не было понятно, не то что СЕЙЧАС. К тому же еще существовало такое явление, как месье Троцкий со своей камарильей углубителей революции, которые, даже захватив в стране всю власть, продолжали разрушать ее с неистовством безумцев. Не было бы их, не было бы и белого движения, гражданской войны, двадцати миллионов погибших и двух миллионов эмигрантов, а немногочисленные противники товарища Ленина ограничились бы ворчанием на кухнях…

Деникин хотел уже было поблагодарить адмирала Ларионова за заступничество, а Буденный возразить, как Рокоссовский вроде бы негромко, но внушительно рявкнул:

– Тихо, товарищи генералы и некоторые маршалы! – веско произнес он. – Разве не стыдно – разгалделись как дети в песочнице! Как сказал товарищ Сталин, Гражданская война закончена; кто бежал, тот бежал, кто убит, тот убит. И товарищ Ларионов прав в том, что и офицеры тогда тоже попадались разные, и революционеры. Если агнцы с козлищами мазаны одной краской, то не каждый их сразу различит. Только не было у страны тогда иного пути, кроме как вперед, к победе Советской Власти, какие бы попутчики тогда за ее ни уцепились, повиснув как клещи на собаке. Иначе – развал, гибель, крах… Тогда бы вы не только единую и неделимую не увидали, но и саму Россию интервенты разодрали бы на тысячу кусков. Хотя и на двадцатом году советской власти в органах еще оставались сволочи, продолжавшие обманом и подлогом искать белогвардейцев среди настоящих большевиков…

Немного помолчав, Рокоссовский с мрачным видом добавил:

– С другой стороны, товарищ Буденный тоже прав. Хорошо все, что хорошо кончается. В моем случае во всем разобрались, меня освободили и как полностью невиновного реабилитировали, а мерзавцев-троцкистов, фальсифицировавших дело, самих арестовали и расстреляли. Другим же повезло гораздо меньше. Впрочем, товарищи, к нашим Стамбульским делам это не имеет ровным счетом никакого отношения.

– А все-таки, Константин Константинович, – гордо вскинул голову Деникин, – позвольте поинтересоваться у Виктора Сергеевича, на чьей бы стороне он выступил, попади его эскадра не в сорок второй, а в злосчастный семнадцатый год…

Адмирал Ларионов дождался утвердительного кивка Рокоссовского, которому тоже стал интересен этот вопрос и ответил генералу Деникину.

– Сорок второй год, – несколько меланхолично произнес он, – тоже должен был оказаться злосчастным, но ничего, управились же. Фронт же, Антон Иванович, сейчас не на Волге, у Ржева и Питера (как в нашем прошлом на эту дату), а повсеместно уже перешагнул довоенную границу. Думаю, что и в семнадцатом году мы тоже бы управились не хуже… Постарались бы побольнее дать по рукам Вильгельму, чтобы слишком не задавался, а самое главное, помогли бы России соскочить с союза с Антантой, ибо с такими друзьями, как Англия и Франция, врагов никаких и вовсе не надо.

– Так все же, Виктор Сергеевич, – продолжал настаивать Деникин, – вы не ответили, за кого бы вы были – за красных или за белых?

– А за тех же, что и сейчас, Антон Иванович – за Россию-матушку и товарища Сталина! – несколько резко ответил Ларионов, которому надоели эти беседы «в пользу бедных». – А ваш Корнилов – баран, вообразивший себя львом – это вообще разговор ни о чем. И хватит об этом. Баста! Константин Константинович верно сказал, что к нашим Стамбульским делам этот вопрос отношения не имеет.

После этих слов генерал-лейтенант Гречко, который все время, пока между старыми противниками шла дискуссия, старался делать непроницаемое лицо, сдавленно хихикнул, а Буденный от столь нелестной оценки старого врага заржал в голос. И даже Рокоссовский, который как командующий фронтом предпочитал оставаться над схваткой своих подчиненных, сдержано улыбнулся.

– Действительно, товарищи, – кивнул он, – давайте лучше о деле. Виктор Сергеевич, что там у вас с десантом на Босфоре?

– Поскольку год сейчас отнюдь не шестнадцатый, – ответил адмирал Ларионов, – батареи, прежде закрывавшие вход в Босфорский пролив, уже двадцать лет как разоружены и заброшены. Все, что турки способны противопоставить нам на этом направлении, это минные поля в прибрежной акватории и на суше и наскоро вырытые в каменистой почве окопы. Поскольку высадку будут поддерживать огнем корабли черноморского флота, последнее препятствие (для десанта, по крайней мере) несерьезно. Особенно в свете, так сказать, ограниченной боеспособности турецких солдат. Как только с кораблей полетят «чемоданы», турки не станут ждать, пока на позициях их сравняют с землей, а, взяв ноги в руки, постараются удрать в безопасное место. Да и зачем стоять насмерть, если в дальнейшем это не сулит удалого грабежа и безудержного насилия над мирными безоружными гяурами, а вместо того предстоит драться с настоящими детьми иблиса, которые уже намотали на свой кулак немецкие кишки, а теперь пришли за бедными османами. Тем более мы планируем опять применить катера на воздушной подушке, которые так хорошо зарекомендовали себя на Балтике. Не знаю, что уж подумают бедные малограмотные дети природы, когда прямо у них на глазах русские корабли для выброски десанта начнут выходить прямо на сушу и рассекать по ней будто так оно и положено.

– Вот это верно, господин Ларионов, – согласился болгарский генерал, – но все же турок не стоит недооценивать. Если крысу загнать в угол, то, находясь в отчаянии, она кинется даже на бульдога. Поэтому надо или позволить им сбежать, или, не дав кинуться, расстрелять их скопища с безопасного расстояния.

– Возможно, вы и правы, Владимир Дмитриевич, – ответил адмирал Ларионов, – но мы в любом случае не ставим перед собой задачу завоевать всю Турцию. Не стоит повторять ошибку, которую двадцать лет назад допустили несчастные греки. Если бы они ограничились только обороной так называемой области Смирны, в которой тогда высок был процент греческого населения, то все у них было бы хорошо. Но они полезли на Анкару (видимо, пожелав насладиться зрелищем капитуляции Кемаль-паши) и жестоко за это заплатили. Добро бы эта расплата коснулась только греческих политиков и генералов, расстрелянных по приговору трибунала за то, что они допустили это эпическое поражение. Так ведь нет – вместе с собой эти деятели утащили в могилу несколько десятков тысяч греческих солдат и около полутора миллионов мирных жителей, вырезанных после победы турецкой армии.

Генерал-полковник Рокоссовский хмыкнул и добавил:

– Вот именно поэтому товарищ Сталин сказал, что на европейском театре военных действий нас интересует только так называемая зона Черноморских Проливов, и больше ничего. Поэтому сразу после того как морская пехота захватит плацдармы на европейском и азиатском берегу Босфора, ее инженерные подразделения наведут через пролив наплавной мост, по которому на азиатский берег переправятся кавалерийские и механизированные части армии товарища Буденного. Что касается болгарских частей, то они наступают двумя сходящимися клиньями из районов Александрополиса и Иловайловграда на Радосто. Задача – после прорыва фронта не дать основной части османских войск, сконцентрированных сейчас у границы, отступить на Галлиполийский полуостров и к Константинополю, прижать их к берегу Мраморного моря, после чего подвергнутся уничтожению или будут вынуждены капитулировать. На левом фланге фронта 37-я армия товарища Козлова аналогичным образом отжимает свою часть турецкой армии к берегу Черного моря. Одновременно 9-я армия товарища Гречко, конно-механизированный корпус товарища Буденного и сводная штурмовая группа товарища Деникина с максимально возможной скоростью продвигаются в оперативной пустоте в направлении Константинополя и решают главную задачу операции «Нахимов»… Давайте сверим часы – сейчас десять часов пятнадцать минут утра второго января. Начало артподготовки в шесть утра четвертого числа, начало наступления в восемь утра того же дня на рассвете. На этом все, товарищи, все свободны.

Уже после совещания у командующего Деникин, взяв за локоток адмирала Ларионова, отвел его в сторону и, потупив взор, хмуро произнес:

– Хочу покаяться, Виктор Сергеевич, ибо грешен я перед вами. Не уберегли мы нашего комиссара, господина Тамбовцева… Во время боев в Белграде это было. Он по старой привычке с нашими русскими перебежчиками все время сам старался беседовать, и нашлась ведь одна тварь, которая припрятала в рукаве Вальтер-ППК… Господа офицеры этого скрутили и в контрразведку сдали, а поздно уже было… Медицина тут, говорят, бессильна. На допросе узнали, что задание у того типа от генерала Краснова было: комиссара и вашего покорного слугу, значит, порешить, а в бригаде поднять прогерманский мятеж. Только не вышло у него ничего, уж больно наши офицера Александра Васильевича любили, а германцев с их фюрером, напротив, почитают примерно как чертей…

– Понятно, – сухо кивнул Ларионов, – а вы-то, Антон Иванович, при этом куда смотрели? Такого человека потеряли! Ну да ладно, господин Деникин, пойдемте, помянем раба божьего Александра Тамбовцева, честно выполнившего ЕГО наказ поступать только по совести.

* * *

3 января 1943 года, Утро. СССР. Ивановская область, спецобъект НКВД «Дача в лесу».

Бывшая русская Великая Княжна, дочь русского императора Александра III и внучка датского короля Христиана IX, Ольга Александровна Романова.

Уже два месяца семейство Романовых-Куликовских обитало в глухом русском лесу, вдали от всяческой цивилизации. Хозяином на этом объекте (или, по-большевистскому, комендантом) считался седовласый дед Степан; он успел послужить и в дворцовых гренадерах при братце Ники, и в Первой Конной Армии Буденного, а также в спецотряде НКВД по борьбе с контрреволюцией (соответственно, уже при большевиках). Кто этот дед был по званию – Бог весть. Может, и генерал НКВД в отставке, которого советское руководство по-свойски попросило присмотреть за важными персонами, то ли почетными узниками, то ли не совсем желательными гостями.

Помогали деду Степану двое молодых людей, чем-то неуловимо похожих на своего начальника. Звали их Петр и Макар; и насколько дед был разговорчив, настолько эти двое оказались молчаливы. Лишнего слова и клещами не вытянешь. Парни выполняли роли то ли охранников, то ли помощников по дому, ведь молодое поколение Романовых-Куликовских страдало от болезни, которую дед Степан именовал «хронической жопорукостью»: ни дров наколоть, ни русскую печь истопить Тихон с Гурием были не в состоянии.

Датские же невестки Ольги Александровны Агнет и Рут и вовсе находились в состоянии постоянного тихого ужаса и все время плакали, стараясь, правда, делать это незаметно. Им казалось, что сейчас из леса выйдут дикие медведи и начнут жрать их живьем. Дед Степан, услышавший от Гурия об этой эротической мазохистской фантазии датчанок, сперва полчаса ржал в голос, потом попросил объяснить глупым европейкам, что медведь так не питается. Мол, он сначала убьет свою жертву, засунет под какую-нибудь корягу, чтоб не достали волки, даст мясу с недельку как следует протухнуть, а только потом будет вкушать деликатес под названием «баранина датская безрогая и безмозглая». Впрочем, какие же зимой могут быть медведи? Спят они сейчас, сосут лапу и видят сладкие сны. Вот весной – совсем другое дело. Весной медведь просыпается голодный, худой и злой, и тут же начинает бродить в поисках вытаивающих из-под снега тушек всякого зверья, погибшего зимой от морозов. Если кто сдуру попытается со спецдачи сбежать, то к весне он как раз будет годен медведю на пропитание. Слегка оттаявший, но уже вонючий. Минус тридцать по Цельсию, как сейчас, это цветочки; а бывает и минус пятьдесят, когда вороны от холода на лету замертво падают…

Одним словом, запугал старый большевик двух датчанок до полусмерти. У них там, в Дании, таких лесов отродясь не было, а если даже если и были, то исчезли более тысячи лет назад, когда Европа перестала быть страной лесов, болот и непролазного бездорожья. Тут, в России, бездорожье было еще в самом разгаре. Хоть Ивановская область – это далеко не глухая Сибирь, но и тут, всего в двухстах верстах от Москвы, на километры вокруг их уединенной «дачи» ни одной живой души. С внешним миром обитателей спецобъекта связывали только извилистая проселочная дорога (ведущая через густой лес и по зимнему времени занесенная саженными сугробами) и радиоприемник Телефункен – единственная ценная вещь, которую им позволили взять из датского дома в Боллерупе. Впрочем, как было обещано, датская полиция, которую никто не отменял, продолжала следить за сохранностью их дома. После войны, когда Дания официально станет частью СССР, они вполне могут жить в этом доме жизнью частных лиц.

По дороге два раза в неделю на дачу приезжал гусеничный вездеход[53], доставлявший продукты и свежую большевистскую прессу. Но именно Телефункен был для Романовых-Куликовских единственным окном во внешний мир, или, если точнее, замочной скважиной, через которую обитатели дачи могли подслушать и узнать самые свежие новости. Чтобы этот приемник мог функционировать, возле дома установили ветряк с генератором – он заряжал аккумуляторы, от которых и питался радиоприемник. Других электроприборов в доме не было, по крайней мере, Ольге Александровна о них ничего не знала. Два раза в день все обитатели дачи собирались вместе, чтобы послушать сводки Совинформбюро или последнее советское новшество – магнитофонные записи прямых репортажей с поля боя.

Иногда передача начиналась с хриплого грохота залпов множества орудий и истошного воя гвардейских минометов, посылающих врагу свое огненное проклятие, после чего торжествующий голос Левитана произносил: «В добрый час!» и принимался перечислять наименования фронтов, перешедших в наступление, а также номера общевойсковых армий и мехкорпусов особого назначения, вырвавшихся на оперативный простор. А потом в каждой следующей сводке – названия освобожденных населенных пунктов, только успевай втыкать в карту булавки с красными флажками.

Когда в начале декабря лязгнувшие под Оршей танковые клещи красных отсекли смоленскую группировку немцев, Николай Куликовский, который два года (с четырнадцатого по шестнадцатый) провел в окопах той войны, только тяжко вздохнул. Старая русская армия была не в состоянии производить наступательные операции такого масштаба и, самое главное, у нее не получалось достигать решающего результата. Две последующие недели по сводкам было видно, что немцы при помощи ошметков, соскобленных со всей Европы, сжигая последние резервы, долбятся в активную оборону под Оршей и Могилевом как дятлы в бетонный столб. Потом начинается еще одно наступление красных по глубоким тылам германцев, будто вернулись времена Батыя и Аттилы; снова в оперативной пустоте мчатся советские танки, и новые клещи смыкаются в глубоком немецком тылу…

В такие моменты дед Степан только усмехался в седые усы. Романовы-Куликовские, жадно слушавшие новости, это понятно, но он-то знал, что в эти моменты вся огромная советская страна, приникнув к приемникам и репродукторам радиосети, замирала от чувства сопричастности с великими событиями. Впрочем, слушали не только «Радио Коминтерна», «Голос Москвы» и недавно появившийся в эфире «Маяк». В прочее время, свободное от прослушивания обязательных передач, позволялось слушать любые другие радиостанции, даже вражеские. А что они там услышат? Надсадные стоны и истеричные вопли Геббельса по поводу того, что их, нацистов, опять поимели с особым цинизмом в крайне неприличной форме. Или траурную передачу на ВВС по поводу гибели на Восточном Фронте очередной элитной части королевских вооруженных сил. При этом по скорбным словам короля Эдуарда нельзя определить, чьему покровительству он поручает души погибших за него солдат: Богу, или, может быть, Сатане, которому он теперь служит вольно или невольно.

После прослушивания передач и той, и другой стороны Николаю Куликовскому даже начинало казаться, что большевики так развлекаются, играючи отсекая от Третьего Рейха один кусок плоти за другим. Он еще не видел своими глазами, на что способен механизированный ОСНАЗ, но уже видел в деле десантный корпус все того же особого назначения – по аналогии его можно было сопоставить только с петровскими гвардейскими полками. Лучшие из лучших, с лучшим вооружением, под командой самых талантливых генералов и офицеров.

– Германцам конец, – составив окончательное мнение, сообщил он царственной супруге и сыновьям, – не пройдет и года, как их Империя Гитлера падет, причем даже с еще большим шумом, чем тогда пала Империя кайзера Вильгельма. Удар будет тем более сокрушительным, что на континенте будет только один настоящий победитель, ибо король Георг не в счет, как и все прочие союзники господина Сталина. Их интерес он будет соблюдать только до тех пор, пока они не мешают его интересу. Должен сказать, что задач такого масштаба не ставил перед собой ни один монарх, за исключением разве что самого Петра Великого.

Эти слова были услышаны то ли самим дедом Степаном, то ли одним из его подручных – и вот сегодня на дачу прибыл не один вездеход, а два. На одном из них, как обычно, привезли продукты и всякую всячину, а из другого вышли несколько человек в зимнем армейском обмундировании. Майора Мехмета Османова Куликовские-Романовы узнали сразу; да и трудно не узнать человека, который круто, буквально об колено, переломил их жизнь. Однако моложавая женщина неопределенного возраста, прибывшая вместе со «старым знакомым», была им незнакома. Но три красных эмалевых ромба, закрепленные в петлицах полушубка и властный, уверенный вид незнакомки говорили о том, что это очень и очень большое начальство. И точно – дед Степан при виде гостьи вытянулся в струнку и отрапортовал, обращаясь к гостье как к комиссару государственной безопасности третьего ранга товарищу Антоновой. Действительно, очень высокое звание (такое имел не каждый руководитель республиканским НКВД) и равное армейскому генерал-лейтенанту. Впрочем, гостья вела себя на объекте вполне по-свойски. Выслушав рапорт, сказала «вольно» и далее, коротко расспросив деда Степана, направилась к дому, где ее уже ждало впавшее в ступор от ужаса семейство Романовых-Куликовских.

На таких, как майор Османов, Николай Куликовский насмотрелся на фронте Империалистической, где те массово воевали с германцем. Дав на Коране клятву верности русскому царю, эти офицеры-мусульмане были его преданными слугами ровно до тех пор, пока он не отрекся от престола, тем самым освободив их от клятв. И этот тоже поклялся в преданности красному императору и будет предан ему как пес, но вот госпожа Антонова была ему непонятна. В Старой Имперской России вести себя с такой властной уверенностью не могли даже княгини императорской крови; даже его жена при всех ее достоинствах была только игрушкой обстоятельств и рабой исповедуемых высшим светом условностей. Напротив, стоящая перед ним госпожа Антонова сама задавала правила, которым потом следовала. Ну где еще можно увидеть генерала советской политической полиции, который, войдя в дом, перекрестится на висящие в красном углу образа? Дед Степан при этом сделал непроницаемое лицо, а Петра с Макаром вообще никто и ни о чем не спрашивал. Не доросли исчо.

Пожав супругам руки и представившись, госпожа Антонова пригласила их присесть за стол, обсудить некоторые животрепещущие вопросы мирового бытия. А молодое поколение то (есть Тихон с Гурием и их жены), уже выучившиеся к тому времени немного лопотать по-русски, пусть оденутся потеплее, возьмут лыжи и отправятся на прогулку, или хотя бы поиграют во дворе в снежки. Ибо во многих знаниях многие печали, а эти четверо еще слишком молоды для того, чтобы печалиться сверх необходимого. Как только молодежь, послушавшись этого совета, под суровым взглядом деда Степана оделась и отправилась услаждать себя дикарскими забавами, Нина Викторовна кивнула и, пронизывающе глядя прямо в глаза Ольге Александровны, произнесла:

– Ну вот мы и свиделись, ваше бывшее императорское высочество. А то раньше мне все было недосуг, да и вы тоже дозрели до этого разговора совсем недавно…

– Я вас не понимаю, уважаемая Нина Викторовна, – вздрогнув от этого пронизывающего взгляда, ответила сестра последнего русского императора, – к какому разговору я стала готова лишь недавно?

– К тому, – загадочно ответила госпожа Антонова, – который задаст рамки вашего существования на многие годы вперед и, возможно, изменит представление людей о том, что такое есть Российская Империя и что такое дом Романовых.

– Российской империи уже не существует, как и дома Романовых… – с горечью ответила бывшая великая княгиня, – она умерла вместе с моим братом.

В ответ на это утверждение комиссар госбезопасности Антонова пожала плечами и достала из нагрудного кармана ярко-красные «корочки», на которых, оттиснутый золотом, красовался не большевистский символ, характерный для таких удостоверений (т. е. красная звезда), а имперский двуглавый орел. Раскрыв это красную книжечку, госпожа Антонова показала бывшей великой княгине цветную фотографию себя, любимой, в мундире при погонах, а также дату выдачи этого служебного удостоверения. Оказалось, что он был выписан 12-го сентября 2012 года на имя полковника Службы Внешней Разведки Антоновой Нины Викторовны. Печать (тоже с двуглавым орлом) и подпись начальника службы, некоего М. Фрадкова.

От изумления Ольга Александровна не могла произнести ни слова. Конечно, это удостоверение могло оказаться мистификацией, но вклеенная в него цветная фотография практически исключала такой вариант[54]. Тут же вспомнились распространяемые ведомством доктора Геббельса различные страшилки и легенды о неких русских «учителях» или «старших братьях», которые подсказывают большевикам, что и как делать. Если предположить, что госпожа Антонова и есть одна из таких «учителей», то многие факты встают на свои места, но все же остается непонятным, что именно этой всемогущей особе требуется от несчастных изгнанников, уже больше двадцати лет живущих как простые обыватели?

Этот вопрос бывшая великая княгиня и собиралась задать своей гостье, да не успела, так как та заговорила сама.

– Империи, – с загадочным видом произнесла госпожа Антонова, – так просто не умирают. Чтобы Империя окончательно погибла, должен полностью исчезнуть ключевой для ее существования этнос. Поскольку русский народ жив, то можно сделать вывод, что и Российская империя тоже не погибла и не исчезла, а всего лишь сменила оболочку (то есть правящий класс) и почти без территориальных потерь трансформировалась в новую форму. Если вы внимательнее присмотритесь к Советскому союзу, то обнаружите, что он построен из того же строительного материала и по тому же проекту, что и старая Империя, разве что без некоторых архитектурных излишеств.

– Как я понимаю, – ответила немного пришедшая в себя Ольга Александровна, – архитектурными излишествами вы называете правивший в России дом Романовых, высшую аристократию и дворянство…

– Разумеется, – кивнула Нина Викторовна, – давайте я поясню вам свою мысль. Начнем с дворянства. Сначала все в российском государстве было просто замечательно. Мужик был прикреплен к земле и сохе, а дворянин, обязанный службой государю, к коню и сабле. При всей своей прижимистости мужик понимал, что не будет дворянского войска – придут злые татары, заберут все нажитое непосильным трудом, убьют старых и малых, а здоровых и сильных угонят в полон. Сам же мужик воюет только тогда, когда сильно припрет, потому что для этого дела нужна сноровка, а ему тренироваться некогда – у него то уборочная, то посевная, то сенокос, то еще что-нибудь, а необученный человек на поле боя – не воин, а смазка для копья. Ведь верно?

– Верно, – вместо супруги ответил Николай Куликовский, – дворяне – сословие служилое и боевое, в связи с чем я просто не понимаю, каких образом оно оказалось в числе перечисленных вами архитектурных излишеств?

– Все просто, – мрачно произнесла Антонова, – указ о вольности дворянства избавил дворян от службы в обязательном порядке, а указ о вольности крестьянства дал им в руки шальные выкупные деньги. Но даже до этого при достаточном количестве дворян служивого люда все равно не хватало, поэтому Петр Великий и ввел свой табель о рангах, позволяющий подпитывать дворянство талантливыми людьми из простонародья. Но при этом множилось количество дворян, которые, получив по наследству дворянское достоинство и поместье в качестве дохода, и вовсе не хотели служить. Потомки бойцовых волкодавов становились комнатными мопсами, и чем дальше шло время, тем меньше было среди дворян служилых людей и больше обыкновенных бездельников. На момент начала первой мировой войны на два миллиона дворян вообще служили только двести тысяч человек. Один из десяти, включая тех разночинцев, что выслужили дворянское достоинство, поднимаясь по служебной лестнице. С высшей аристократией было то же самое. Недаром тот же Петр Великий начал давать титулы своим нетитулованным соратникам, потому что бояр и князей рюриковой крови много, а командовать армиями и управлять губерниями некому. И то и другое обозначало катастрофу, итогом которой и должна была стать полная смена правящего класса, который одновременно является еще и государствообразующим. Теперь в СССР вместо дворян – члены ВКП(б), а вместо аристократии – руководящая верхушка партии. Сейчас эти люди ожесточенно бьются с врагом и побеждают, в первых рядах вкалывают на заводах и стройках, руководят производством – то есть объективно нужны и полезны стране. Но если в их головы придет хотя бы малейшая дурная мысль о том, что можно занимать привилегированное положение и не рвать жилы с полной отдачей или даже присвоить данную в управление государеву собственность – вот тогда эту страну постигнет очередная катастрофа.

– Я вас поняла, – с таким же мрачным видом согласилась Ольга Александровна, – если дворянство и аристократия, как вы говорите, перерождались буквально на глазах, то и мою семью не могла не постигнуть та же судьба. Всю жизнь от рождения и до своей ужасной смерти мой бедный брат шел к этому ужасному концу, до самого последнего момента не подозревая, ЧТО потеряет все вместе со своей жизнью и жизнью своих близких. Но скажите, чем мы, бессильные изгнанники и обломки былого величия, можем помочь вам в то время, когда вокруг идет самая ужасная битва за всю историю человечества?

– Все просто, – ответила Антонова, – революцию и гражданскую войну в России пора заканчивать, но сделать это можно не раньше, чем последний законный глава дома Романовых или его ближайший родственник официально признает правопреемство советской власти, а также согласится принять советское гражданство и постоянно жить в Советском Союзе, принося пользу великому советскому народу.

– Как мы, Романовы, можем жить здесь, в России, после того, как тут были расстреляны наши ближайшие родственники? – возмутилась Романова-Куликовская, и глаза ее засверкали. – Ваша власть не пожалела не только моего брата и его жену, она не пожалела и их детей… Чем перед вашим Лениным провинились девочки, которые никому и никогда не причинили зла, а также тринадцатилетний мальчишка, который и без того мог умереть от малейшей царапины?

Комиссар госбезопасности Антонова хмыкнула.

– Достоверно известно, что Ленин не отдавал приказа расстреливать царскую семью. Как и то, что убивали вашего брата с его семьей люди Якова Свердлова. Также достоверно известно, что Яков Свердлов через своего старшего брата Зиновия Пешкова поддерживал связь с французской разведкой. Этот же Свердлов подозревается в покушении на Ленина, которое произошло примерно в то же время, что и убийство вашего брата с семьей. После того как Ленин был ранен, Свердлов занял его кабинет, откуда его по приказу Дзержинского пинками выкидывали люди из нашего ведомства. Тогда, в конце лета восемнадцатого года, Ленин поправился, а всего через полгода Свердлов вдруг внезапно умер – то ли от испанки, то ли от тяжелых побоев. Когда вскрыли его личный сейф, то не нашли там ни одной компрометирующей бумаги, зато он был полон золотых монет, царских рублей, фунтов и долларов.

– Так вы намекаете, что моего брата убили по приказу Свердлова и ваш Ленин тут ни при чем? – удивилась Ольга Александровна. – Хотя, в принципе, какая разница – что один, что другой одинаково были большевиками и одинаково несут ответственность за совершенное преступление.

– Нет, – ответила Антонова, энергично покачав головой, – я намекаю вам не на это, а на то, что приказ на убийство вашего брата и его семьи пришел из Парижа. Так англичане с французами поделили обязанности. Первые отказались принять изгнанную семью вашего брата на территории Британских островов, а вторые использовали свои креатуры для цареубийства. И тем и другим нужно было уничтожить конкурента, расчленить Россию на множество частей, а для этого требовалось посильнее разжечь гражданскую войну, потому что разгоралась она на первых порах крайне неохотно. Кстати, вы обратили внимание, что каждый белый «вождь» действовал сам по себе, не координируя усилия с единомышленниками, и, несмотря на то, что Советы оказались в полном окружении, они смогли разбить своих врагов поодиночке? Так было сделано еще и для того, чтобы из победы белых ненароком не возродилась все та же Российская империя. И только большевики были едины, а потому они и победили своих врагов, тем самым сохранив целостность государства, и именно потому, что большевики сохранили целостность русского государства, Советский Союз является законным правопреемником Российской Империи.

– Вы меня совсем запутали, – вздохнула Ольга Александровна, прикасаясь ко лбу, – но продолжим. Предположим, что вы не промотали наследство, а сохранили его и приумножили, и за это честь вам и хвала. Но общепризнанным главой дома Романовых является Великий Князь Владимир Кириллович…

– Какой же он глава дома Романовых, – ответила Антонова с легкой усмешечкой, – когда он самый обыкновенный незаконнорожденный? Во-первых – ваш брат не давал согласия на брак его отца Великого князя Кирилла Владимировича и британской принцессы Виктории Мелиты. Во-вторых – мать Владимира Кирилловича не принимала православия, а значит, как рожденный от неправославной матери, он не имеет права занимать императорский престол и быть главой Дома. В-третьих – вступая в отношения с Кириллом Владимировичем, Виктория Мелита была разведена, что тоже является препятствие для законного брака лица, включенного в список престолонаследия. Что же касается вас лично, то ваше происхождение безупречно. У ваших сыновей препятствием может являться только неравнородность брака, но если соблюдать это условие, то тогда незаконнорожденными можно считать всех Романовых во всех ветвях, ибо требование равнородности партнера появилось только в конце восемнадцатого века, а до того момента ваш брак с Николаем Александровичем считался бы вполне нормальным. При этом я еще раз повторю – никто не предлагает вам престол Российской Империи, вам предлагают только почетную должность главы Дома, чтобы вы от этого престола могли законно отказаться. И не кивайте на то, что вы женщина, вон в том же восемнадцатом веке две Екатерины и одна Елизавета вполне справлялись как с императорскими обязанностями, так и с обязанностями главы Дома Романовых. И ничего.

Когда Антонова договорила, в комнате наступила звенящая тишина. Наконец Ольга Александровна со вздохом произнесла:

– Хорошо, уважаемая Нина Викторовна, я подумаю о том, что вы мне сказали, и через неделю дам вам ответ.

– Ну вот и замечательно, – ответила Антонова, вставая, – через неделю я снова буду здесь, тогда мы и закончим этот разговор…

* * *

4 января 1943 года. 06:25. Болгарско-турецкая граница, село Капитан-Андреево, передовой КНП 9-й армии.

Командующий фронтом генерал-полковник Константин Константинович Рокоссовский.

В ночь с третьего на четвертое января погода на болгаро-турецкой границе была наимерзейшей. До низких облаков, казалось, можно достать рукой, пронизывающий западный ветер, бросающий в лицо неосторожному прохожему пригоршни холодных дождевых капель и водяной пыли. Видимость такая, что вытяни вперед руку – и не увидишь кончиков своих пальцев. А как же иначе – ведь сейчас, в новолуние, и без низкой плотной облачности и моросящего дождя, уровень освещения можно считать близким к темноте, несмотря даже на близящийся рассвет.

Была бы это, так сказать, была официальная линия фронта, то и та, и другая сторона поминутно швыряла бы в небо над нейтралкой осветительные ракеты, а наблюдатели в окопах в краткие минуты просветления старательно вглядывались бы в каждый бугорок, подозревая в нем ползущего к их окопам вражеского разведчика-диверсанта. Однако война еще не объявлена. К тому же, несмотря на то, что в полночь официально истек срок ультиматума, предъявленного президенту Инёню, в генштабе Турции наивно считают, что из-за плохой погоды советское наступление на Стамбульском направлении начнется на два-три дня позже.

Особенно неуютно в эти минуты чувствуют себя сейчас турецкие часовые на границе. Это именно им ветер бросает в лицо дождевые капли, выжимая из глаз невольные слезы, это им, слепым и глухим в своих дождевиках, предстоит стать первыми жертвами новой войны. Их не спасут ни многослойные проволочные заграждения, появившиеся на границе полгода назад (когда Болгария в ходе мировой войны неожиданно перебежала на сторону русских), ни минные поля, появившиеся на границе примерно тогда же, ни чуткие служебные собаки[55], положенные им как всяким пограничникам. Смерть уже рядом, она уже смотрит на них через окуляры ноктовизоров[56] и ночных снайперских прицелов.

Командующий 4-м Украинским фронтом, который еще с вечера третьего числа прибыл на тщательно замаскированный командно-наблюдательный пункт 9-й армии, внимательно оглядывал полосу будущего прорыва, время от времени перебрасываясь короткими словами со стоящим рядом генерал-лейтенантом Гречко. В отличие от турок, которые расслабились в связи с непогодой, советские войска были взведены подобно тугой пружине. Приказ о наступлении в батальонах, эскадронах и дивизионах прозвучал еще вчера вечером, и в настоящий момент каждый боец и командир знал, насколько обманчива эта тишина на границе, жить которой (и границе и тишине) остается всего несколько минут. Если смотреть невооруженным глазом, то можно увидеть только непроглядную тьму, но стоит поднять к лицу наблюдательный прибор из будущего (внешне похожий на большой морской бинокль), и сплошная чернота сменяется темно-серыми сумерками. Настоящий рассвет будет только через час, но даже отраженного света, проникшего из-за горизонта и пробившегося через облака, уже вполне хватает для работы электроники будущего.

Впрочем, вся необходимая информация пор поводу вражеской обороны в распоряжении командующего фронтом уже имелись. В последний месяц самолеты особой авиационной эскадры, базирующиеся на аэродроме Саки, регулярно совершали вылеты в сторону Восточной Фракии. Чтобы турки как можно меньше воняли (имеются в виду дипломатические протесты) и крепче спали, это полеты совершались в ночное время и обычно в очень плохую погоду. Разведывательной аппаратуре из будущего все равно, а турки даже не подозревают, что их оборонительные районы уже успели просветить на тридцать метров вглубь земли. Дислокация турецких войск была известна во всех подробностях, вплоть до мест расположения постов полевой жандармерии. Что касается оборонительной линии имени президента Инёню, которой предстояло прикрыть подступы к Стамбулу-Константинополю с европейской стороны, то она была готова от силы на треть; многие оборонительные сооружения были едва размечены на местности, на других шли земляные работы. Единственным более-менее серьезным препятствием с турецкой стороны на направлении главного удара мог стать только узел полевой обороны, наскоро выстроенный вокруг города Эдирне-Андрианополь, с юга опирающийся на русло реки Марица, а с запада – на ее приток Тунджа. Шестнадцать километров, отделяющих пограничный КПП Кемаль Кёю от мостов через Тунджу у Эдирне-Андрианополя, турецкое командование предполагало использовать как предполье перед основным оборонительным рубежом.

По расчетам начальника турецкого генштаба фельдмаршала Февзи Чакмака, наступающие вдоль шоссе на Константинополь советские войска, преодолевая сопротивление размещенной в этом предполье турецкой пехотной дивизии, смогут выйти к основному рубежу турецкой обороны по реке Тунджа только на третий-четвертый день после начала операции. При этом русло реки Марица, протекающей параллельно этому шоссе и служащее границей между Турцией и греческой территорией, оккупированной в настоящий момент болгарскими войсками, рассматривалось турецкими генералами как непреодолимое препятствие. Действительно, на бурную, вздувшуюся от зимних дождей грязно-коричневую реку, взбесившиеся пенные воды которой несли с собой всякую дрянь (вроде вырванных с корнем древесных стволов и веток кустарника) было страшно даже смотреть, а не то что форсировать ее в боевых условиях. Но это было верно только в том случае, если в арсенале наступающих отсутствуют суда на воздушной подушке, способные легко, со скоростью гоночного автомобиля перенести людей и технику через бушующую водную преграду и так же легко доставить их прямо к месту назначения.

Как раз техника именно такого типа и была придана 9-й армии, причем в достаточных количествах. Успех Гельсингфорской, Стокгольмской и копенгагенской десантных операций, а также высадки на острове Узедом повлекли за собой решение о массовом выпуске столь полезных транспортных средств, резко упрощающих форсирование водных преград. Благодаря этому десантные СВП переставали быть экзотикой, в результате чего после балтийского корпуса морской пехоты особого назначения Ставка верховного главнокомандования (то есть тов. Сталин лично) решила сформировать аналогичное соединение на черноморско-средиземноморском театре военных действий. Пока это были несколько бригад морской пехоты, еще никак не связанных единой корпусной организацией, но люди в них служили проверенные огнем, соленой водой и медными трубами, а также гордящиеся, что первый в СССР механизированный ОСНАЗ тоже пошел от морской пехоты Черноморского флота. Окончательное формирование корпуса как единого боевого соединения решили осуществить уже после окончания операции «Нахимов» и выхода Черноморского флота на оперативный простор Средиземного моря.

Одна из этих бригад морской пехоты под командованием подполковника Цезаря Куникова была придана 9-й армии для действий на направлении главного удара. Задачей десантников-куниковцев, к настоящему моменту уже погруженных на СВП, являлось форсирование Марицы в нескольких километрах ниже города Эдирне-Андрианополь и захват плацдарма, перерезающего шоссейную и железную дороги, ведущие к Стамбулу-Константинополю. После этого на его территорию все теми же СВП начнется переброска частей 11-го гвардейского стрелкового корпуса под командованием генерал-майора Хижняка. Таким образом, недоделанный турецкий укрепрайон с самого начала оказывался в логистическом[57] окружении и под ударом одновременно с двух сторон: 11-го гвардейского стрелкового корпуса со стороны собственного тыла и 20-го стрелкового корпуса со стороны болгарской границы…

Позаботилось советское командование и о том, чтобы наступление 20-го стрелкового корпуса на Эдирне в лоб проходило значительно быстрее, чем рассчитывали турецкие генералы. Одновременно с началом артподготовки несколько групп спецназа должны были переправиться через Марицу на специально выделенных для этого СВП и внезапно захватить его ключевые опорные пункты, расположенные вдоль дороги от границы к Эдирне-Андрианополю. Один из таких турецких опорных пунктов находился в районы населенного пункта Эскикадын, другой – в пригороде Эдирне Йылдырыме. Отдельная группа спецназа, переодетая в форму турецких жандармов и составленная из бойцов и командиров восточной наружности, к тому же владеющих турецким языком, попытается овладеть железнодорожным и автомобильным мостами через Тунджу и удерживать их до подхода основных сил 20-го стрелкового корпуса. Те же расположенные в предполье части противника, что не попадут под первый удар, окажутся блокированными в своих изолированных опорных пунктах и перед угрозой уничтожения будут вынуждены либо отойти, либо капитулировать.

«Кстати, – подумал Рокоссовский, – отход по бездорожью в условиях распутицы, под непрерывными ударами авиации и артиллерии противника – это то еще удовольствие, особенно если этот противник контролирует все магистрали с твердым покрытием и продвигается в том же направлении с вдвое большей скоростью… Знаем, проходили.»

Посмотрев на наручные часы, командующий фронтом увидел, что до заветного времени в шесть часов тридцать минут ноль-ноль секунд утра осталось всего несколько мгновений – мгновений, которые должны отделят здешнюю историю от очередного крутого поворота.

* * *

4 января 1943 года. 12:55. 6,5 км. восточнее Эдирне, н.п. Коджа Синан, КП 62-й отдельной гвардейской бригады морской пехоты.

Командир бригады гвардии подполковник Цезарь Куников.

Эту самую Марицу, речку-говнотечку, мы перемахнули одним прыжком, несмотря на то что время было ночное, и что эта речка, вздувшаяся от зимних дождей, бушевала так, что не приведи Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом. Но СВП, при посредстве которых наша бригада забрасывалась на турецкую сторону, все эти буйства были ровным счетом до одного места. Едва загрохотала наша артиллерия, СВП сиганули через Марицу одним махом (как говорил наш инструктор – «одна нога там, другая тоже там»). Турецкие пограничники, которые для проформы патрулировали берег, кажется, даже и не поняли, что произошло. Просто не успели понять, как все уже было сделано. То же можно сказать и в отношении турецких артиллеристов – на них мы обрушились как снег на голову. А у них и офицеры в городе ночуют, из-за чего оружейки и снарядные погреба[58] заперты на большие висячие замки.

Разумеется, артиллерийские погреба необходимы. В обычное время хранящиеся в них боеприпасы защищены от непогоды, а в боевой обстановке противнику для уничтожения всего боекомплекта необходимо обеспечить прямое попадание снаряда или тяжелой мины прямо в погреб, что крайне маловероятно. Зато батарея или дивизион оказываются полностью разоруженными в случае, если какой-нибудь майор Фазиль-ага, не доверяющий своим аскерам, забрал ключи с собой на городскую квартиру. К тому же укрепления, в которых должно было находиться боевое охранение артиллерийского полка, оказались пусты. В настоящий момент турецкие пехотинцы, которым в боевых условиях вменялось охранять артиллеристов, с упорством, достойным лучшего применения, долбили где-то землю на окопных работах. Ну и пусть. Зато в плену они будут рыть землю с не меньшим энтузиазмом, чем сейчас.

Нет, если бы наше наступление развивалось, так сказать, классическим способом (вдоль шоссе от границы к Эдирне), а с правого берега Марицы была бы возможна только артиллерийская поддержка, то все бы у этих турок получилось. Успели бы и офицеры из города с ключами вернуться, и пехотное прикрытие прибыть с окопных работ. Но так как мы были шустрее даже самого быстрого поноса, то застали врагов спящими со спущенными штанами. А дальше – паника-шманика, суета, беготня, крики; и все это спросонья и под дулами наших автоматов. Полоснуть бы от души щедрой очередью на полмагазина… но нельзя. Ибо негуманно по безоружным. Хотя нас эти турки в подобной ситуации не пощадили бы. Одним словом, уже через час на позицию прибыли наши расчеты, которые из турецких пушек турецкими же снарядами открыли огонь по турецким позициям, внося дополнительный хаос и сея новую панику. И висячие замки на погребах не помешали, поскольку против лома нет приема.

Но это было далеко еще не все. С первой же минуты операции СВП установили непрерывную связь плацдарма с Большой землей и сновали туда-сюда подобно трамваям. На тот берег – раненых и пленных, обратно, к нам – боеприпасы и подразделения 11-го гвардейского стрелкового корпуса, которые с ходу принялись атаковать с тылу выстроенный вокруг Эдирне турецкий укрепрайон. Нет, по проекту эта фортификация, скорее всего, была рассчитана на круговую оборону, но даже полевые укрепления турки успели выстроить только на северном фасе УРа по реке Тунджа и на заречном плацдарме прямо напротив города. Именно по его укреплениям и били беглым огнем захваченные турецкие пушки.

План был такой: пока переправившиеся на подмогу стрелковые части атакуют вражеский укрепрайон, мы берем в зубы кирки с лопатами и в ударном темпе строим рубеж обороны, развернутый фронтом к Стамбулу. Ибо ясно, что и к гадалке не ходи – пока расквартированная в Эдирне турецкая группировка не добита, к ней на помощь постараются примчаться спасатели. Из Стамбула чуть попозже, а из Люлебургаза (есть такой городок на полпути к бывшей османской столице) чуть пораньше. Ну как чуть. Во-первых, Люлебургаз к нам в три с половиной раза ближе (всего семьдесят километров вместо двухсот сорока), а во-вторых, в Стамбуле дислоцирована пехота и немного кавалерии, а в Люлебургазе расквартирована бронетанковая бригада, пока единственная на всю турецкую армию. Нормальный такой подход, когда подвижное соединение, предназначенное для нанесения контрудара по прорвавшим фронт войскам, ради свободы маневра размещают несколько в глубине своей обороны.

Хотя бронетанкового в той бригаде – одно лишь название. В эту так называемую бронетанковую часть собрали устаревшее дерьмо со всей Европы. Там и наши бывшие бронеавтомобили БА-6 с танками Т-26, там и британские танкетки Карден-Ллойд с легкими танками МК-VI, там и французские Рено-35, жидко обкакавшиеся в сороковом году во время битвы за Францию. Впрочем, и наши Т-26 в начале войны тоже показали себя далеко не лучшим образом. Против всего этого бронехлама у нас на вооружении в отделениях имелись ручные противотанковые гранатометы с фугасными и зажигательными гранатами, по одному тяжелому пулемету ДШК и противотанковому ружью Симонова в каждом взводе, а также по батарее из четырех сорокопяток на каждый батальон. Ну и, конечно же (хотя это уже экстрим) ручные гранаты в связках и поодиночке. Одним словом, воевать можно, но все равно щикотно. Почти двести «типа танков» на одну нашу маленькую бригаду. Поэтому и окапывались ребята как бешеные. Грамотное окапывание, скажу я вам, это научно подтвержденный способ продления жизни.

Окопы мы отрыли вовремя, и даже замаскировали как положено; единственное, что, к сожалению, не удалось – выставить на дороге минное заграждение. Когда подошли саперы, передовой турецкий отряд был уже на расстоянии прямой видимости, и минировать дорогу не имело смысла. Турки они или не турки, но увидят на дороге ненужную возню и обо всем догадаются. Головную группу составляли наши, советские, бронеавтомобили БА-6, которые из-за высокой скорости движения по шоссе оторвались от основной группы, имея, очевидно, задачу прощупать наш передний край и доложить. Ага, прощупали… Хорошо замаскированные пушки я приказал в деле не использовать – слишком рано. Применять тяжелые пулеметы тоже было преждевременно. Да и подпускать турок на дистанцию выстрела из гранатомета я считал нежелательным. Поэтому бронеавтомобили взяли на себя ПТРщики, для которых их восьмимиллиметровая броня была не серьезней картона.

Несколько прицельных выстрелов с дистанции полкилометра – и две передовые бронемашины остановились (причем одна чуть наискось уткнулась носом в крыло другой), а мгновение спустя у них обеих из всех щелей наружу рванулось ярко-оранжевое бензиновое пламя. Ну гениальное же решение – чтобы избавиться в конструкции от бензонасоса, разместить бензобак под крышей боевого отделения. На парадах все выглядит хорошо, но попробуй повоюй, когда на голову тебе струей льется горящий бензин. У одной из подбитых бронемашин распахнулась боковая дверца, и выкатившийся оттуда шаром огня водитель несколько мгновений спустя затих в наполненной водой дренажной канаве. В любом случае с таким ожогами он не жилец. Две следующие машины попробовали съехать с дороги, чтобы миновать своих горящих приятелей, но одна из них застряла в кювете, а другая, успешно преодолев придорожную канаву, как муха в патоке, увязла в липкой пахоте. Ну и правильно – еще с лета сорок первого года было известно, что проходимость у этих бронеавтомобилей никакая, и поэтому попытки использовать их вне дорог как заменители легких танков (даже тем жарким и сухим летом) кончались печально. И эту пару мои ребята тоже подбили (только без такого яркого фейерверка), после чего уцелевшие броневики, все пять штук, задним ходом покатились туда, откуда приехали, и на какое-то время наступила тишина.

С одной стороны, если рассуждать по-военному, турецкая разведка свою задачу выполнила – определила, что здесь, на дороге, их бригаду ждут серьезные неприятности. А с другой… пара нормальных советских танков – даже не Т-42, которые в последнее время стали появляться и в фронтовых танковых бригадах, а не только в ОСНАЗе, а хотя бы стареньких тридцатьчетверок – в пух и прах размечут весь турецкий бронехлам, и даже не вспотеют. А звуки боя за нашей спиной говорили как раз о том, что атакующие с двух сторон клинья вот-вот встретятся, и тогда бой перейдет в фазу истребления окруженных в городе турецких группировок. Поэтому час спустя после первой попытки состоялась вторая, на первый взгляд куда более осмысленная, но от того не менее бестолковая. Шансов прорваться через нас и ударить в спину нашим гвардейцам у турецких танкистов просто не было. Однако стоит отдать им должное – дрались они отчаянно, не то что их сонные застигнутые врасплох приятели. И хоть до ручных гранат дело не дошло, но для реактивных гранатометов дистанция тридцать-пятьдесят метров – это все равно что стрельба из пистолета.

В результате все турецкие недотанки остались перед нашими окопами – сгоревшие, увязшие, с разбитыми гусеницами и башнями, сорванными с погонов[59] взрывами фугасных гранат. А самое страшное, это когда в танк попадает граната с напалмовой начинкой и тот вспыхивает погребальным костром. Ведь в таком случае к ярости горящего напалма добавляется горящий бензин, а это такое «счастье», что не пожелаешь и врагу. Но едва утих бой и установилась относительная тишина, как со стороны Эдирне показалась колонна нашей бронетехники. Впереди шла танковая рота на модернизированных «тридцатьчетверках» (которых еще много остается в нашей армии), а за ней двигался мотострелковый батальон на БМП-42. Оказалось, это входит в прорыв головная бригада Конно-механизированной армии товарища Буденного (во точно подгадали). Дорога перед ними расчищена, и теперь туркам осталось только молиться, вешаться или топиться. Одним словом, товарищ Буденный – это вам не хухры-мухры, и дело теперь пойдет.

* * *

4 января 1943 года. Вечер. Турция. Анкара. Площадь Кызылай. Дворец президента Турции «Чанкая».

Президент Турецкой республики Мустафа Исмет Инёню.

Сталин сдержал слово и на рассвете четвертого января обрушил на Турцию тяжелые удары своих армий – по всей протяженности границ. Наиболее серьезным ударам подверглись Восточная Фракия и Западная Армения. Перешли в наступление и курдские отряды племенного ополчения пешмерга, вооруженные новеньким русским оружием. Поскольку большая часть турецких войск дислоцировалась на европейском направлении, а остаток сил прикрывал направления на Карс и Эрзерум, вдоль границ с Ираном, Ираком и Сирией располагались в основном подразделения жандармерии.

Если до этого им удавалось поддерживать порядок в буйных, склонных к мятежу курдских районах, то теперь, едва первые отряды Мустафы Барзани пересекли границу, весь край разом заполыхал пожаром восстания. Оказалось, что у курдов есть даже своя авиация. Несколько десятков, а быть может, пара сотен стареньких бипланов, уже негодных к боям на советско-германском фронте, но вполне годных для того, чтобы поддерживать повстанческие отряды в борьбе с силами правопорядка. Инёню представил себе, как раздулись от гордости курдские вожди племен, когда узнали, что действия их отрядов поддерживаются авиацией, которую прислал такой великий вождь, как Сталин. И неважно, что курдов среди летчиков, скорее всего, и нет. Дикие же люди. Важно, что курдам обещали свое, курдское, государство, пусть даже и входящее в состав СССР; и за эту идею они будут драться насмерть. И это в тот момент, когда турецкая армия терпит поражение на Кавказском и Европейском фронтах.

На Кавказе все было просто и вместе с тем страшно. Русские сразу перешли в наступление на всех ключевых направлениях, быстро сбили приграничные заслоны, и в течение первого же дня продвинулись вперед на пятнадцать-двадцать километров: вдоль берега Черного моря в направлении на Трабзон, а также на Ардахан, Карс и Догубаязит. Весь этот день войны русская авиация господствовала в воздухе, нанося бомбовые удары по скоплениям войск, укреплениям, аэродромам и железнодорожным станциям в радиусе трехсот-четырехсот километров от своих авиабаз.

В результате этого столь энергичного наступления к вечеру первого дня войны обозначились контуры задуманной советским Генштабом Кавказской наступательной операции, которая в общих чертах повторяла замыслы русского командования в войне шестидесятипятилетней давности. Тогда, в 1877-78 годах, войскам русского царя меньше чем за год удалось отвоевать так называемую Западную Армению, причем с относительной легкостью. С тех пор много воды утекло в быстрых горных реках. И турки, и русские теперь уже не те, что прежде. Турецкая армия нынче способна воевать только с плохо вооруженными повстанцами, а русские, приложив определенные усилия, сумели свернуть шею германскому вермахту, который еще недавно считался сильнейшей армией Европы. Еще в прошлую войну турецкие войска терпели поражения от русских и англичан, после семнадцатого года с легкостью гоняли «храбрых» грузин, обломали зубы об армянских дашнаков, дерущихся с отчаяньем обреченных, и с огромным трудом смогли разгромить никчемных в военном отношении греков, и то только потому, что те зарвались. Но лучше всего у турецких аскеров со времен образования Оттоманской Порты получалось резать безоружное мирное население, которое вообще не способно оказывать своим убийцам сопротивление.

Исходя из этого, следовало ожидать, что в условиях уже поделенного пополам мира Сталин силой возьмет все то, что ему нравится, и ничего ни у кого спрашивать не станет. Еще одного Берлинского Конгресса, который однажды спас Турцию от разгрома и унижения, на этот раз не будет. Русские закрыли глаза на захват Соединенными Штатами Канады, а американцам, в свою очередь, безразличны территориальные изменения в Старом Свете – по крайней мере, до тех пор, пока они не разделались с Японией, которая повисла на них как клещ на бродячей собаке. Американские дипломаты, когда турецкий МИД обратился к ним за помощью, дали понять это самым недвусмысленным способом. Прав был год назад посланец Сталина, который сказал ему – горе побежденным…

Но шайтан побери эту Западную Армению и этих курдов в придачу, возомнивших о себе невесть что! Утрата этих территорий означает только утрату территорий, и ничего больше; притом что тех, кто считает себя турками, там проживает не так уж много, а остальные ненавидят турецкое государство лютой ненавистью. Каждый курд – мужчина, женщина или даже младенец в люльке – это потенциальный мятежник. Пусть с ними возится господин Сталин, если считает себя таким умным. Пусть устанавливает у курдов советскую власть, учит их коммунизму и марксизму-ленинизму, пусть дает им школы на курдском языке, пусть удовлетворяет все их малейшие желания, но не пройдет и десяти лет, как они поднимут мятеж уже против него. Так что пусть он их забирает на свою голову. Да и территориально потеря тяжелая, но не смертельная. Турция пережила и куда большие территориальные утраты, в начале двадцатого века за десять лет с 1912-го по 1922-й годы потеряв почти все свои территории, за исключением Анатолийского полуострова и маленького клочка Восточной Фракии.

Но то, что творится на Кавказском театре боевых действий, не идет ни в какое сравнение с вторжением советских и болгарских армий на территорию Восточной Фракии. Не помогло даже то, что для защиты подступов к Стамбулу и Проливам турецкий генштаб собрал лучшие и отборные войска. Турецкое командование сконцентрировало две трети всей османской армии в Восточной Фракии на Стамбульском направлении, чтобы защитить самую ценную часть турецких владений. При этом фельдмаршал Февзи Чакмак уверял своего президента, что русские генералы на один-два дня отсрочат свое наступление на европейском направлении по причине непогоды, не позволяющей использовать авиацию. И что? Русские начали свое наступление сразу по истечении срока действия ультиматума, в первые же часы окружив и разгромив сильнейшую группировку турецких войск, дислоцированную в городе Эдирне, и снеся с лица земли недостроенный укрепрайон. Никто не знает, что там происходит и какова обстановка на текущий час. С войсками, которые, несомненно, еще продолжают сопротивление в районе Эдирне, нет связи. Известно только то, что бронетанковая бригада, по тревоге выступившая из Люлебургаза, чтобы отразить вторжение, наткнулась на упорную оборону, и почти полностью сгорела в ожесточенном бою.

В результате проигранной турками приграничной битвы, на закате солнца русские танки и кавалерия ворвались в город Бабаэски, расположенный к Стамбулу на пятьдесят километров ближе, чем Эдирне. Уже известно, что непосредственно наступлением на Стамбул командует прославленный русский военачальник фельдмаршал Буденный, отличившийся во время гражданской войны в России и снова выделившийся год назад, когда вместо командования стационарными фронтами ему доверили одно из самых мощных конно-механизированных соединений Красной Армии. Пройдет еще два, максимум три дня – и русская кавалерия с танками, сея ярость и опустошение, ворвется в предместья Стамбула, в котором почти нет войск, а из укреплений имеются лишь стены, построенные еще во времена Византийской империи. Для организации обороны Стамбула у армейского командования есть эти два дня, и не более. Третий день отсрочки уже сомнителен. Русские кавалеристы передвигаются, как во времена Чингизхана и Атиллы, одвуконь, ведя в поводу третьего коня. на котором навьючены припасы. Недостатка в конском поголовье советские кавалерийские части точно не испытывают, благо дружественная Монголия миллионами голов гонит на фронт маленьких злых косматых лошадок. Отсутствие обозов делает конную армию Буденного чрезвычайно подвижной, недаром же за взятие с налету Киева русский вождь наградил его только что учрежденным орденом Суворова, а германский фюрер проклял, назвав своим личным врагом. И снова вспоминаются слова посланца Сталина – «горе побежденным».

Одновременно с наступлением русских на Эдирне болгарская армия по захваченным пограничным мостам форсировала Мерич[60] напротив города Ипсала и принялась продвигаться на восток, пусть и не так стремительно, как русские, без охватов и глубоких прорывов, но все же достаточно быстро для того, чтобы отрезать замешкавшиеся турецкие войска от возможности отступить на Стамбул и Чанаккале. Отдельный вопрос в том, как болгарам удалось без боя и в неповрежденном виде заполучить в свое распоряжение пограничные мосты через Мерич. Инёню подозревал, что тут не обошлось без хорошего бакшиша в сторону того турецкого начальника, в обязанности которого входило взорвать эти мосты при угрозе войны. Но если это и так, теперь этого человека уже не достать: и он, и его родня, скорее всего, находятся уже на территории, занятой русскими и болгарскими войсками, что делает их недоступными для мести. Да и о мести ли надо думать сейчас, когда под сокрушающим ударом старого врага рушится само турецкое государство.

Фактически первый же день войны обозначил то, о чем Инёню подозревал еще с того момента, как получил на руки текст советского ультиматума. Эта война была проиграна еще до ее начала и без посторонней поддержки – один на один турецкая армия не в состоянии противостоять советской военной мощи. Германский посол фон Папен, например, может только выразить Турции свои искренние сочувствие и соболезнования. Уже год вермахт, ранее непобедимый, идет от одного поражения к другому, и нынче он находится в таком плачевном состоянии, что русские смогли выделить достаточное количество ресурсов, чтобы попытаться, не прекращая войны с Германией, прибрать к рукам весь Ближний Восток с его нефтяными месторождениями и древними торговыми путями, до сих пор не утратившими своей значимости.

Для Турции же совсем неважно, сколько продлится эта война – неделю или несколько месяцев; в любом случае в конце ее ожидает полный разгром и уничтожение турецкого государства. Так, может быть, если итог уже налицо, не противиться неизбежному, а, покорившись обстоятельствам, сказать «Кисмет» и, раз уж Аллах так разгневался на турок на чрезмерное самомнение и хитропопость, сберегая жизни турецких солдат и гражданского населения, направить в Москву предложение о почетной капитуляции? Наверное, он так и сделает, а дальше все будет зависеть только от изворотливости турецких дипломатов, ибо военные ничего не смогли противопоставить яростному наступательному порыву Красной Армии.

* * *

5 января 1943 года, Утро. Восточный фронт, штаб армейской группы «фон Фитингоф» в Жодино.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

До нашего конца осталось немного. Остатки войск группы армий «Центр», от которых остался только обглоданный костяк армейской группы «фон Фитингоф» – около ста тысяч солдат и офицеров всех стран и народов, входящих в Великий германский рейх – стиснуты тугим кольцом окружения восточнее Минска. Тридцать километров в длину вдоль дороги от Смолевичей до Борисова и пять-шесть в ширину. И на этом пятачке, посреди стылой русской зимы, когда вороны замерзают на лету – сто тысяч человек без теплой одежды, продовольствия, медикаментов, связи с родиной и почти без боеприпасов. Когда-то я думал, что самый большой ужас мы, немцы, пережили год назад, когда такие же лютые морозы неожиданно накрыли нашу армию под Москвой. Но тогда у нас был тыл, откуда поступало хоть какое-то снабжение, функционировали госпитали и наши солдата не голодали. А это очень важно, чтобы на холоде солдат хотя бы не был голодным. Но самое главное, что тогда все – от генерала до последнего стрелка[61] – верили, что наши трудности временны, что гений нашего фюрера и мужество германских солдат позволят преодолеть неудачи и победоносно закончить войну с Советами.

Сейчас этого ощущения нет и в помине. Теперь мы ощущаем только ужас перед разверзшейся пропастью. Впереди – обозленные донельзя русские, которые после Минской резни перестали брать в плен немецких солдат, позади – ужас нового, истинно арийского, сатанизма, в который нас вверг маленький смешной человек с усиками, отставной ефрейтор старой германской армии. А прямо здесь, среди нас – голод, холод, болезни и русские штурмовики, ходящие буквально по головам немецких солдат. Местного русского населения в занятых нашими войсками деревнях давно нет. Они или бежали, или были убиты – то есть принесены в жертву черными жрецами, как расово неполноценные. Из-за этих черных жрецов русские теперь воюют с нами не как с людьми, а как с инфекцией или нашествием вредителей, поразившим их землю.

В связи с отсутствием тут мирного населения любое строение может стать объектом атаки для русских штурмовиков, пилоты которых теперь не боятся попасть по своему гражданскому населению. Эти одномоторные русские «Железные Густавы» и двухмоторные американские «Мясорубки», пользующиеся тем, что боекомплект к нашим зенитным установкам исчерпан, очень метко запускают свои реактивные снаряды с адским студнем внутри и обстреливают цели из пушек и пулеметов. Впрочем, таким атакам подвергаются не только дома, где разместились наши солдаты, но также вырытые в земле блиндажи и землянки, которые легко обнаруживаются по дымкам, исходящим из труб многочисленных железных печек.

К воздушному террору добавляются рейды русских лыжных батальонов, постоянно атакующих наши фланговые шверпункты и пытающихся хоть на какое-то время перерезать дорогу, соединяющую основные пункты нашей дислокации. Собачья тактика: наскок, укус, отскок. Сначала русские лыжники обстреливают укрепления шверпункта ручными реактивными снарядами, потом следует атака, и, если волю гарнизона к сопротивлению не удалось подавить, немедленно отходят на исходные позиции. В случае если атака оказывается успешной, от немецких солдат остаются только трупы. Пленных русские лыжники не берут, своих убитых всегда забирают с собой, а раненых немцев добивают. Хочется верить, что последнее они делают из чистого милосердия, ибо смерть от русской пули не так страшна, как существование в этом промерзшем насквозь ледяном аду.

Потери наших войск растут на глазах, вокруг госпиталей громоздятся штабеля замороженных трупов, у тыловых служб нет ни времени, ни сил, ни даже взрывчатки, чтобы копать братские могилы в промерзшей земле, а у раненых, лишенных элементарных условий и медикаментов, больше шансов переселиться на тот свет, чем выздороветь. К тому же мы даже не можем напутствовать наших умирающих старой доброй христианской молитвой, а бормотание размахивающих руками черных жрецов отправляет души наших солдат прямиком в объятия Нечистого. И ничего нельзя сделать – власть у этих черных жрецов абсолютная, и они упорно вдалбливают в наши головы мысль о всемогуществе их темного господина.

Ха! Был бы он и вправду так могуществен, его адепты не умирали бы от холода, голода и русского оружия в этих белорусских лесах, а победоносно переломили бы ход войны в свою пользу. На наших солдатских пряжках все еще написано, что «С нами Бог», но настоящий Бог уже не с нами, а с русскими, он ведет их в бой и трубит им в уши трубами грядущей Победы, а с нами – тот, о ком не принято говорить вслух и для кого жизни его адептов не имеют ни малейшего значения. Но мы сами виноваты в том, что привели к власти того, кто выбрал нам такого господина, мы сами возвели его на пьедестал и назвали вождем германского народа. Я не удивлюсь, если после этой войны германская нация исчезнет с лица земли, а слово «немец» станет синонимом слова «негодяй». Какое счастье, что я не доживу до того времени, а погибну в этих замерзших русских лесах.

Еще одна печальная новость. Сегодня мы узнали, что еще два дня назад прекратила свое существование Смоленская группировка наших войск, не сумевшая продержаться под неистовым русским натиском даже месяца. И это несмотря на то, что войска генерала фон Зальмута с самого начала были обеспечены всем необходимым снабжением, ибо как раз в окрестностях Смоленска располагались склады, на которые поступало снабжение для всей группы армий «Центр». У нас такого не было – группировка, создававшаяся для деблокирования Смоленского котла, снабжение получала фактически с колес, а все ее запасы в Минске достались русским. Но русские каким-то дьявольским чутьем научились определять места расположения штабов и складов и наносить по ним точные и сокрушительные бомбовые и артиллерийские удары.

В последнее время русские как-то незаметно стали исповедовать принцип знаменитого французского фельдмаршала Вобана: «Лучше сожжем побольше пороха, зато прольем поменьше крови». Теперь на нас никто не ходит в знаменитые атаки цепями. Короткий наскок разведки боем, а потом – шквал артиллерийского огня, сметающего с лица земли все живое и неживое, и только потом – одетая в белые маскхалаты русская штурмовая пехота снова идет вперед, чтобы разобраться, остались там живые или нет. В случае продолжения очагового сопротивления русские гренадеры правят недоделки своей артиллерии при помощи ручных реактивных снарядов, а если сопротивление отсутствует, то занимают руины укреплений, добивая всех раненых немцев. Поговаривают, что в этих штурмовых отрядов служат родственники тех, кто погиб в нашей оккупации России от рук солдат из отрядов сил Безопасности и СД. Ходят слухи, что таких людей так много, что русские командиры отбирают их в штурмовые отряды по конкурсу – только самых сильных, храбрых, умелых и безжалостных.

Вот и солдаты фон Зальмута погибли, но не сдались, потому что окруженные под Смоленском части нашей армии почти на сто процентов состояли из чистокровных первосортных арийцев, без всякой примеси французов, британцев, датчан и прочих европейцев, которых в последнее время принялись охапками кидать в разверстую пасть русского молоха. У нас с этим было значительно хуже, но к настоящему моменту шлак уже выгорел, остались только истинные арийцы, неважно какого происхождения. Но и их тоже ждет гибель, потому что нельзя при помощи одной силы воли и упрямства бесконечно сопротивляться такому же, сильному и умелому, врагу, который к тому же обеспечен всем необходимым и имеет численное преимущество. Из этого можно сделать только один вывод: поскольку держаться больше нет сил, а капитуляцию нам никто не предлагает, то здесь все мы и умрем, и никто не вернется обратно в Фатерланд…

* * *

5 января 1943 года. 22:45. Москва. Кунцево, Ближняя дача Сталина, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Народный комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов;

Начальник генерального штаба генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Специальные консультанты Верховного Главнокомандующего:

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова;

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович.

Верховный внимательно обвел глазами присутствующих и загадочно усмехнулся в рыжие усы.

– Итак, товарищи, – произнес он, – сейчас товарищ Молотов объяснит вам, отчего мы были вынуждены срочно собрать вас в столь поздний час.

Нарком иностранных дел прокашлялся и как-то буднично произнес:

– Сегодня около десяти часов утра по местному времени в Крыму на аэродроме Сарабуз приземлился пассажирский ДС-3 с турецкими опознавательными знаками, на котором в Советский Союз прибыл министр иностранных дел турецкой Республики Нуман Менеменчи-оглы с мирными предложениями, исходящими от турецкого президента Исмета Инёню. В связи с тем, что между Светским Союзом и Турецкой Республикой в настоящий момент имеет место состояние войны, самолет с турецким министром временно задержан военными властями до выяснения позиции советского правительства по этому вопросу…

– Так точно, товарищи, – подтвердил Василевский, – такой самолет на крымском аэродроме действительно приземлился, и информация об этом сразу была передана в Генеральный штаб командованием Крымского Оборонительного Района, а уже мы немедленно проинформировали наркома иностранных дел товарища Молотова и Верховного главнокомандующего товарища Сталина.

– Вот, товарищ Василевский, – сказал Верховный, – гордитесь! Ваши товарищи командующие четвертым Украинским фронтом товарищ Рокоссовский и командующий Закавказским фронтом товарищ Апанасенко с самого начала ударили по туркам с такой силой, что те уже через сутки запросили у нас пардону.

– По нашим данным, – сказал Молотов, – перед тем как решиться на этот визит, турецкое правительство пыталось просить Госдепартамент Соединенных Штатов Америки о посредничестве в урегулировании советско-турецкого конфликта, но там ответили, что согласно доктрине Монро они не вмешиваются в дела Старого Света…

– Так вот оно что, – с нажимом произнес Сталин, – товарищ Антонова, а вы что скажете по этому вопросу?

– Товарищ Сталин, – ответила Антонова, – я скажу, что мне очень приятно смотреть на дрессированных янки, которые усердно занимаются своими делами и не лезут в чужие. Всегда бы так было! А если серьезно, то положение Америки сейчас намного хуже, чем в январе сорок третьего года нашей реальности, ибо битва за Гуадалканал не идет ни в какое сравнение с битвой за Панаму. Положение же Советского Союза гораздо лучше, потому что окружение армии Паулюса под Сталинградом тоже не идет ни в какое сравнение с операцией «Багратион-2», в которой целиком сгорели две группы армий «Центр» и «Север». Что касается турок, то в нашем прошлом они довольно ловко маневрировали между Британской империей, Соединенными Штатами и Третьим Рейхом по принципу «ласковое теляти всех маток сосет». Теперь же возможности такого маневра нет. Британская Империя из игры выбыла, американцы в наши дела не вмешиваются, а Третий рейх сам терпит от нас одно поражение за другим. Куда в таких условиях податься бедному турку, который не хочет дождаться окончательного поражения? Вопрос, конечно, риторический. К тому же в Анкаре, скорее всего, не верят, что в своих аппетитах мы ограничимся территориями, указанными в ультиматуме. Они бы на этом точно не остановились, постаравшись под корень уничтожить враждебное государство и как минимум вырезать культурную элиту и образованный слой побежденного народа, разумеется, за исключением той его части, которая захочет воспринять турецкий образ жизни.

– Это понятно, – согласился Сталин, – но все же, товарищ Антонова, – с вашей точки зрения, нужен ли нам берег турецкий, или все-таки нет?

Антонова подумала и ответила.

– Поглощать Турцию, сделав из нее еще одну советскую республику, я бы считала нецелесообразным. Это вам не любая из европейских стран, где есть и промышленный потенциал, и человеческий материал соответствующего качества, в своей массе пригодный для переделки в советского человека. А у турок, промышленности как таковой нет, менталитет не тот и память об оттоманском прошлом еще не выветрилась, поэтому проблем от них будет больше чем пользы. Проще взять у них все, что нам стратегически необходимо, а остальное экономически ассимилировать лет за пятьдесят-семьдесят… Ну и, конечно же, повязать их неравноправными договорами, как в нашем прошлом американцы повязали Японию и Германию, а также заставить каяться за все прошлые преступления. В нашей истории Турция, между прочим, геноцид армян, ассирийцев и греков так и не признала.

– А вы что скажете, товарищ Османов, – спросил вождь, – ведь вы же у нас вроде эксперт по турецкому вопросу?

– Ну что я могу сказать, – пожав плечами, ответил Османов, – товарищ Антонова картину обрисовала достаточно конкретно. Ни на какие особые подвиги турецкая армия сейчас не способна, а если вспомнить ее успехи в первой мировой войне, то стоит признать, что в моменты побед (как, например, в Дарданельской операции) ею руководили германские советники. Я, честно говоря, совсем не удивился, что Рокоссовский буквально порвал противостоящую ему первую турецкую армию. Думаю, что именно этот стремительный прорыв ударных частей к Константинополю и заставил запаниковать президента Инёню, ибо прорывы Кавказского фронта, хоть они выглядят не менее серьезно, пока не угрожают стратегически важным точкам на карте Турции, а наступление советских и болгарских армий в восточной Фракии угрожает. Падение Константинополя – это даже не пощечина турецкому мироощущению, это как с размаха сапогом ниже пояса. Пусть этот город уже двадцать лет как не столица Турции, все равно его потеря будет для турок страшной трагедией. Думаю, что турецкие дипломаты любой ценой будут пытаться оберечь Проливы от наших посягательств…

– Товарищ Василевский, – обратился Сталин к начальнику генерального штаба, – скажите, какое расстояние осталось пройти товарищу Буденному до окраин Константинополя и сколько времени на это потребуется?

– Передовые части, – ответил Василевский, – остановились на ночевку в шестидесяти километрах от окраин Стамбула (пока еще Стамбула), и завтра к вечеру они будут у городских окраин. Завтра же, на рассвете начнется Босфорская десантная операция Черноморского флота, благо погода резко улучшилась и позволяет действовать авиации. Если смотреть по большому счету, то, кроме полупартизанских формирований башибузуков, сопротивление нашим войскам в том районе оказывать некому. Таким образом, еще один-два дня – и основная цель операции «Нахимов» будет достигнута…

– Очень хорошо, – кивнул Верховный, – есть мнение, что нам необходимо вступить в переговоры с турецким министром об урегулировании конфликта, но начаться они должны только после того, как товарищи военные решат все поставленные задачи. Поэтому, товарищ Молотов, постарайтесь как можно дольше тянуть время; помните, что оно работает на нас и против турок. Одним словом, работайте, не мне вас учить.

* * *

6 января 1943 года, ранее утро. десять морских миль мористее горла пролива Босфор, тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов».

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Босфор и Дарденеллы… Вожделенная мечта русских императоров из семейства Романовых; к ней стремились все: от Петра Первого, первым обозначившего цель твердо встать ногами на окрестные моря, до Николая Последнего, который на этом Босфоре и погорел (начал в шестнадцатом году всерьез готовить Босфорскую десантную операцию, но это так не понравилось «союзникам» по Антанте, которые только что умылись кровью в своей Дарданелльской операции, что те приказали своей агентуре в России устроить переворот, который позже назвали Февральской революцией). Как я понимаю, по сравнению с теми, кто прорвался тогда к власти, Боря Ельцин со своей Семьей – это просто святые с крылышками, белые и пушистые. И если бы не большевики, то дело могло бы кончиться плохо… И не надо кивать на Корнилова. Если бы этому барану-англофилу все удалось, он бы наломал таких дров, что святыми бы считались уже Керенский, Гучков, Милюков, Чернов и князь Львов, со всей их камарильей.

Ну да ладно, то дела давно минувших дней; теперь же, когда мы проводим свою Босфорскую операцию, нам не в силах помешать ни одна держава. Просто некому. Франция и Британия ушли с политической арены, не выдержав схватки с гитлеровским фашизмом, а Соединенным Штатам сейчас откровенно не до дел в Старом Свете. И еще. Посмотрел бы я на попытку чего-то похожего на февральский переворот при Сталине! Нет, в ЦК еще есть некоторое количество друзей и единомышленников покойного уже Хрущева, способных возжелать свергнуть (то есть убить) Виссарионыча, но, как говорится, съесть-то он съест, да кто ж ему даст. Контора Лаврентия Павловича бдит, и стоит «товарищам, которые нам совсем не товарищи» только раскрыть рот и начать интриговать, как их тут же оформят по пятьдесят восьмой статье с намазыванием лба зеленкой. Повторения пятьдесят третьего и особенно пятьдесят шестого года не будет, а так как за здоровьем товарища Сталина следят куда лучше, чем в прошлой реальности – глядишь, он еще и сам прочтет доклад на том самом двадцатом съезде ВКП(б).

Именно поэтому наша Босфорская операция спланирована исходя лишь из соображений максимального военного успеха и минимальных людских потерь, без всяких там дипломатических реверансов перед «партнерами» и «коллегами». На палубе «Адмирала Кузнецова» рядами расставлены полученные нами по ленд-лизу американские палубные истребители F4F «Дикий кот», окрашенные в серо-бело-голубые цвета советского военно-морского камуфляжа. Это первые ласточки нашей палубной авиации, и думаю, что не последние. Иной итог войны, которая, скорее всего, закончится выходом наших танковых армад на атлантическое побережье, по факту потребует иного облика советских послевоенных вооруженных сил – в них меньше внимания и финансирования будет уделяться сухопутной армии, зато больше флоту, особенно морской пехоте и палубной авиации.

Сейчас наша задача – обкатать тактику и показать товарищу Сталину товар лицом, задействовав в Босфорской операции как морскую пехоту (сейчас в готовности ожидающую команду на высадку), так и палубную авиацию. Тут надо сказать, что морская пехота действительно необходима для десанта на Босфор, ведь, кроме нее, никто не в состоянии захватить плацдармы на обоих берегах Босфора и обеспечить наведение между ними почти понтонного моста длинной в полтора километра. Зато для нашей новорожденной палубной авиации эта операция в чистом виде является обкаткой боем с подстраховкой со стороны сухопутных коллег.

Правда, поскольку никакой турецкой авиации в воздухе над Босфором не ожидается, действовать «Дикие Коты» будут в ипостаси штурмовиков. Англосаксонский стандарт вооружения истребителей в шесть пулеметов калибра двенадцать и семь, а также в две пятидесятикилограммовых бомбы вполне серьезен и против наземных целей. У половины самолетов бомбы осколочно-фугасные, у остальных – зажигательные жестяные емкости с напалмом. Последнее – это тоже некоторый перебор, потому что самое страшное, что может ожидать десант на берегу, это артиллерийские батареи с пушками времен еще той войны и жиденькие цепи ополченцев, набранных в близлежащих селениях, так как большую часть кадровой турецкой армии наши войска отрезали и окружили еще в ходе приграничного сражения. Напалм хорош либо по бронетехнике, либо против деревоземляных полевых укреплений. С первым у турок явно негусто, зато укрепления всю последнюю неделю они строят с таким усердием, будто произошли от кротов и бобров.

И вот настала та минута, когда солнце еще не взошло, но освещенности уже достаточно для полетов. Две первых пары «Диких котов» с ревом оторвались от трамплина «Кузнецова». Они оснащены в варианте разведчика-корректировщика и вместо бомб несут подвесные баки, чтобы иметь возможность подольше продержаться в воздухе. После их старта к вылету стала готовиться основная авиагруппа. И тут до нас донесся тяжкий, сокрушающий все грохот – это «Севастополь», которому вернули его исконное имя, принялся садить двенадцатидюймовыми фугасными снарядами по турецким укреплениям в районе горла пролива, а минуту-другую спустя к линкору присоединились крейсера со своим главным калибром в сто восемьдесят миллиметров. Багровые сполохи залпов прямо по курсу перед нами и чуть заметные в лучах занимающегося рассвета вспышки разрывов где-то в глубине темной полоски берега – там сейчас сотрясается и встает дыбом земля, в воздухе стоит густой запах сгоревшего тротила и пыли… И бегают застигнутые во время утреннего намаза турецкие ополченцы и их толстые, призванные из запаса начальники, которые чем меньше понимают, тем громче орут. Босфорская десантная операция началась.

Но это еще далеко не все. Пока идет артподготовка, к своим точкам высадки уже направляются все три вида десантов. Одна бригада морской пехоты (так называемая легкодесантная) вылетела из Сарабуза на десантных планерах, прицепленных к бомбардировщикам Ту-2. Их задача – захватить ключевые точки в некотором отдалении от берега и при поддержке авиации удерживать до подхода подкреплений. Эти ребята обучены поротно и повзводно действовать в условиях полной автономности, и даже утрата связи с командованием не повлияет на их боеспособность. Думаю, что в итоге у Советского Союза в этой реальности не будет отдельного воздушного и отдельного морского десантов. Будут просто универсальные десантные бригады легкого, штурмового и механизированных типов.

Другая бригада морской пехоты, погруженная на СВП в болгарском приморском местечке Царево, со скоростью в сто двадцать километров в час приближается к Босфору вдоль берега Черного моря. Вооружены эти морские пехотинцы аналогично тем, что десантируются на планерах, и их задача – захватить первичные плацдармы, на которые потом будет происходить высадка основных сил. В том числе по одному батальону этой бригады назначено на захват небольших портов, расположенных у самого входа в Босфор. Таких портов два: Румелифенери лиманы на европейском берегу и Пойразкей лиманы на азиатском. Успешный захват эти двух объектов будет означать возможность беспрепятственной высадки стрелковых дивизий второго эшелона.

Но еще до высадки стрелковых дивизий на плацдармы, захваченные батальонами бригады первого эшелона, высадится механизированная бригада морской пехоты полковника Вильшанского с танками, БМП и самоходками. Вот и еще раз пригодились наши БДК из двадцать первого века, которые, разгрузившись, под конвоем «Адмирала Ушакова» отправятся в Варну за дополнительными средствами усиления. Шесть часов туда, шесть обратно, час-два часа на разгрузку-погрузку через аппарель. Итого на круг оборот за четырнадцать часов. Конечно, СВП, доставляя подкрепления, способны обернуться часа за три, но ничего тяжелее пушки ЗИС-3 они на борт взять не смогут. Что же касается БДК, то если бы базой был Севастополь (как предполагалось первоначально), то они смогли бы вернуться к плацдарму с усилением только через тридцать шесть часов, когда Босфорская операция, по сути, была бы уже закончена. А это явно не айс. Конечно, это не сравнить с панамским десантом японцев, которые вообще отказались от идеи доставлять на плацдарм подкрепления, потому что выделенным для этого торговым судам на рейс до Японии и обратно через весь Тихий океан потребовалось бы не меньше двух месяцев. Но так то у японцев, а у нас тут совсем другие скорости и масштабы.

Из-за горизонта показался край солнечного диска. Линкор и крейсера еще ведут огонь по целям на плацдарме своим главным калибром, а с палубы «Адмирала Кузнецова» в воздух плотно, тройками, с ревом поднимаются «Дикие коты» первой волны, нацелившиеся на штурмовку Стамбульского аэродрома, куда турки передислоцировали остатки своей авиации на европейском ТВД. В основном там произведенные еще до войны устаревшие французские и британские самолеты, которые уже не могут на равных драться с более-менее современной авиацией. День назад, когда немного улучшилась погода, их неплохо потрепали летчики 8-й воздушной армии, показав, где тут играют, а где просто заворачивают рыбу; а сегодня ими займутся наши «Дикие коты». Пришел час и для наших палубных летчиков опробовать свои зубы не на полигоне, а на настоящем, пусть и не самом сильном враге. Не последняя, поди, такая десантная операция. Нам, глядишь, помимо прочего, еще Британию с бою брать придется, освобождать бедных англичан от профашистского режима короля Эдуарда Восьмого и его премьера Освальда Мосли. По своей сути, что бы ни говорили сухопутные товарищи, палубная авиация – это, можно сказать, ОСНАЗ в ОСНАЗе, как и морская пехота, которой в случае чего с плацдарма и отступать-то некуда и девиз которой: «победа или смерть!». Ага, линкор и крейсера перенесли огонь куда-то вглубь вражеского берега, стреляя почти на пределе дальности, а это значит, что СВП с авангардом десанта вот-вот выйдут на берег…

* * *

[Там же, около полудня.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Кажется, мы слегка перестарались и врезали из двенадцатидюймовой пушки по воробьям. Хорошо хоть не холостым зарядом. Береговые укрепления в районе Босфора занимали ополченцы, призванные из запаса самых последних очередей. При этом среди рядового и унтер-офицерского состава не редкостью были «бойцы» шестидесятилетнего возраста, а среди офицеров встречались седобородые аксакалы, которым перевалило за шестьдесят пять. Молодыми возрастами были укомплектованы части первой очереди, сгоревшие в приграничном сражении, а укрепления на Босфоре защищали, так сказать, по остаточному принципу. Ну и много эта публика навоюет? Хотя при отсутствии береговых батарей и долговременных укреплений, которые Турция не имеет права строить, никакие части в полевой обороне не способны противостоять серьёзной десантной операции, поддержанной огнем корабельной крупнокалиберной артиллерии и массированным применением авиации. Не исключаю, что главное испытание ждет нас не здесь, на берегах Босфора, а в самом Стамбуле-Константинополе, где нашим штурмовым бригадам придется резаться с местными башибузуками из городского ополчения за каждую улицу, дом, мечеть или дворец. Зато будет работа «ахвицерам» Антона Ивановича, чтобы они могли вдосталь оторваться и за ту – позорную и никому не нужную, и за эту – победоносную – войну.

С остатками турецкой авиации на стамбульском аэродроме нам тоже, можно сказать, повезло. Взлетевшие с «Адмирала Кузнецова» «Дикие коты» подошли к их аэродрому со стороны азиатского берега пролива на высоте бреющего полета как раз в тот момент, когда суета по подготовке к боевому вылету была в самом разгаре. Вот тут-то и пригодились напалмовые бомбы и по шесть крупнокалиберных пулеметов на истребитель. Первым погорело дежурное прикрытие из четырех устаревших французских истребителей «Моран-406», после чего наши парни здорово повеселились над стамбульским аэродромом. Судя по отчетам участвовавших в налете комэсков и снимкам самолетов-разведчиков, показывающих сплошное море огня, там не осталось ничего, способного подняться в воздух, или даже просто ремонтопригодного. А даже если какие-то самолеты еще можно отремонтировать, то ничего страшного – через несколько часов на этом аэродроме уже будут передовые части товарища Буденного, которые и проведут окончательную инвентаризацию.

Единственный потенциально опасный момент для десанта возник тогда, когда флагман османского флота линейный крейсер «Султан Явуз Селим» (в германском девичестве «Гебен») снялся с якоря и направился по Босфору в направлении Черного моря. И хоть опасность для десанта была вполне реальной, турецкому командованию, отдавшему такой приказ, не стоило бы забывать о том, что дальнобойность 180-мм орудий советских крейсеров составляет двести кабельтовых, 305-мм орудий «Севастополя» – сто шестьдесят кабельтовых, а дальнобойность изношенных орудий «Явуз Селима» даже после всех модернизаций не превышает 117 кабельтовых. При этом на больших дистанциях, когда снаряды втыкаются в палубу под очень тупым углом, для линейного крейсера, построенного перед первой мировой войной, опасными становятся даже относительно легкие 180-мм снаряды. Что может сделать двадцати пяти миллиметровая броня из вязкой, но мягкой никелевой стали (скромная даже для легкого танка), когда в нее под углом шестьдесят градусов на скорости в два Маха врезается полубронебойный снаряд весом девяносто семь килограмм. А уж если в эту палубу угодит снаряд главного калибра «Севастополя», весящий почти полтонны, то итог для германо-турецкого недолинкора будет весьма печальным. Конечно, на больших дистанциях стрельбы существует еще такое явление как рассеивание снарядов, но его можно успешно компенсировать количеством стволов, стреляющих по цели, узостью пролива, в котором не поманеврируешь, и корректировкой с воздуха, позволяющей комендорам при изменении обстановки мгновенно вносить изменения в установки стрельбы.

Так оно и получилось. Едва «Явуз Селим» снялся с якоря, как это обнаружил самолет-разведчик, который тут же передал информацию на «Севастополь». Впрочем, очень сложно было не заметить как примерно в течении полутора часов на турецком линейном крейсере растапливали угольные топки, для того, чтобы поднять пары. Густые клубы черного дыма, поднимающиеся из его труб, заметил бы, наверное, даже слепец. Естественно, что эта подготовка к походу заранее привлекла внимание самолета-разведчика и ему оставалось только определить – в какую сторону «Явуз Селим» двинется снявшись с якоря – на выход из Босфора к Мраморному морю, Дарданеллам и спасению, или наоборот – навстречу своей гибели.

Поэтому, едва только стало понятно, что турецкий недолинкор идет к нам, сначала крейсера, а потом и «Севастополь» открыли по нему огонь на поражение, и вода в Босфоре закипела от падающих снарядов как в кастрюле, забытой на плите нерадивой хозяйкой. Бедолага «Явуз Селим», скорость которого в узком, мелководном проливе едва превышала четырнадцать узлов, даже не сумел подойти на дистанцию эффективного огня из своей единственной носовой башни. Только два его орудия главного калибра могли стрелять прямо вперед, и это снижало его боевую ценность на встречных курсах почти до нуля. Впрочем, даже пожелай его командир ретироваться, ничего бы у него не вышло, ибо радиус циркуляции линейного крейсера значительно превышал ширину пролива, и развернуться иначе, чем с помощью буксиров, не представлялось возможным.

Сначала «Явуз Селим» словил несколько попаданий главным калибром советских крейсеров, которые не лишили его боеспособности, но нанесли ощутимые повреждения, а потом под барбет носовой башни прилетел гостинец от «Севастополя»… Полусекундная пауза – и в сокрушительном грохоте башня взлетает вверх, будто подброшенная пинком великана. Мгновение спустя руль перекладывается резко влево (возможно, просто от того, что рулевой толчком сбит с ног) и «Явуз Селим», надломившись по месту подрыва, начинает быстро погружаться в воду. И тут гремит еще один взрыв, причиной которому, скорее всего, была ледяная январская вода, прорвавшаяся к раскаленным топкам. Какая часть турецкой команды спаслась, а какая погибла, мы пока не знаем. Останки «Явуз Селима» лежат в районе бухты Бебек, выставив наружу часть сильно накренившиеся палубы и настройки. Так проходит слава мира… В прошлую войну с немецкой командой этот корабль был пугалом для всего черноморского флота, но теперь он не больше чем большой кусок металлолома, который требуется разделать и отправить в мартены.

После отражения угрозы со стороны турецкого недолинкора операция протекала рутинно. Десанты не только захватили те два маленьких порта, которые необходимы нам для выгрузки подкреплений, но и оттеснили турок на несколько километров от берега. Это делалось для того, что без особых препятствий со стороны турецкой военщины соединить между собой специально подготовленные в Севастополе и прибуксированные сюда баржи, из которых особый понтонный батальон соберет наплавной мост, соединяющий европейский и азиатский берега пролива Босфор. Пока морская пехота, авиация и артиллерия кораблей держат турок на приличном расстоянии, это скорее инженерная, а не боевая задача. Но, кровь из носу, к восемнадцати часам вечера (то есть к подходу передовых частей армии Буденного) мост должен быть полностью готов.

* * *

8 января 1943 года. Вечер. Стамбул-Константинополь, площадь перед Святой Софией.

Бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне капитан РККА Петр Петрович Одинцов.

Разве мог я когда-нибудь мечтать о том, что вместе с сыном буду сидеть на ступенях Святой Софии и, сняв бронежилет и расстегнув бушлат, жадно смолить папиросу; а вокруг будет расстилаться дымящийся поверженный Стамбул, которому теперь снова суждено стать древним Константинополем? И привел нас сюда не последний государь-император, на что мы рассчитывали в шестнадцатом году, а большевистский вождь Сталин, всего за несколько дней войны сделавший из Турции говяжью отбивную. Правда, эта отбивная еще мычит и пытается брыкаться, но при таком соотношении сил это у нее ненадолго. Мы побеждаем – и враг бежит, бежит, бежит… Хотя особо бежать ему было некуда; позади города был пролив Босфор, а за ним – конные головорезы товарища Буденного, невесть как очутившиеся на азиатском берегу с танками и артиллерией. А от этого не побегаешь, мигом догонит и порубает шашками в капусту.

Мы взяли этот город с бою, полностью уничтожив его защитников, и теперь он, пропахший мерзкой вонью сгоревшего напалма и тротила, заваленный смердящими трупами, покрытый развалинами и разбитыми баррикадами, лежит перед нами, покорный своим новым хозяевам. Почти двое суток – два дня и две ночи – шло ожесточенное сражение; и вот все закончилось, враг уничтожен, а мы победили! Но мы тут не захватчики, а освободители. Пятьсот лет эта цитадель православия стонала под пятой турецких султанов, и теперь над Святой Софией снова можно будет поднять православный крест. Особая символичность, мне кажется, в том, что в тот же день, когда мы подходили к станам этого города, в Москве на Архиерейском Соборе избрали нового патриарха московского Алексия Первого. С течением времени Совдепия все больше обретает черты нормальной, с моей точки зрения, Российской Империи. Есть, конечно, определенный большевистский антураж, которого уже не переменить, но это, как говорил Александр Васильевич Тамбовцев (царство ему небесное), сменился цвет времени. Теперь оно у нас красное, как кумач большевистских знамен, и в нем нам теперь жить.

Вот и у вашего покорного слуги рядом с крестами за ту войну – большевистские награды: орден Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды. И оба за дело. Красную Звезду я получил из рук генерала Ватутина за бои под городом Нишем, а Боевое Знамя мне дали за штурм Белграда. Вот где было по-настоящему тяжело – еще и потому, что мы пришли в Югославию спасать и помогать, а не карать и уничтожать. Братушки – они, конечно, те еще предатели и нахлебники, но все же свои: славяне и православные, а потому бились мы за них как за родных, а если в бою попадались некомбатанты (женщины и дети), то их требовалось в первую очередь вывести из-под огня, не считаясь ни с какими потерями. Когда-то не очень давно, сразу после поражения Белого Движения, именно Югославия дала приют изгнанникам, проигравшим свою гражданскую войну и теперь лишенным родины. Тогда югославы еще помнили, что в четырнадцатом году только Россия вступилась за маленькую Сербию, когда на нее напала огромная Австро-Венгрия.

С боями освобождая Белград, мы возвращали братушкам старый долг; но тут-то, в Константинополе, и быть не могло ничего подобного. «Своих» тут у нас нет, поэтому в бою поддержка огнем тяжелой артиллерии и ударами с воздуха у нас была без ограничений. Берегли только исторические здания (в основном византийские церкви, перестроенные в мечети), а остальное при малейших попытках сопротивления без зазрения совести равнялось с землей. Нет, конечно, специально гражданское население никто не истреблял (ибо русский солдат с бабами и ребятишками не воюет), но такого пиетета к местному населению, как в Белграде, все же не было. Главным было с минимальными потерями выполнить поставленную задачу, прочее же являлось вторичным.

Боевая эскадра черноморского флота, вошедшая в Босфор после расчистки фарватера от мин, обрушила на очаги обороны град тяжелых снарядов. В небе, постоянно затянутом дымом пожаров, от рассвета до заката господствовала красная авиация. Воздушная кавалерия помогала нам точными бомбовыми, ракетными и пушечно-пулеметными ударами. Достаточно было выпустить в сторону вражеского укрепления ракету красного дыма, как туда один за другим начинали пикировать краснозвездные самолеты. Мог ли я еще год назад даже подумать о том, что этот прежде отвратительный мне масонский символ мирового большевизма будет вызывать во мне столько положительных эмоций…

При этом таким, как я, осколкам прошлого сразу вспоминались времена «той» войны, когда Российская империя даже моторов для самолетов не могла себе понаделать, и поэтому была вынуждена ставить на свои аэропланы и авто импортные двигатели[62]. Паровоз – полностью, от начала до конца – в России еще могли произвести, а вот более современную технику уже нет.

Когда-то давно, около года назад, впервые увидев морского офицера и нижних чинов из будущего, я восхитился их подтянутостью, силой и внутренней целеустремленностью. Теперь, повоевав бок о бок с господами большевиками, могу сказать, что их Красная Армия уже не та, что была в восемнадцатом или двадцатом году. Тогда она казалась нам Исчадием Хаоса, сказочным драконом, стремящимся пожрать ту Святую Россию, которую мы знали и любили. Но сейчас оказалось, что было все совсем не так. И дракон оказался не драконом, и наши генералы не были такими белыми и пушистыми, какими хотели казаться перед нами, офицерами-добровольцами. Мерзкое это дело – гражданская война, особенно если знать, что ее разжигают сразу с обеих сторон. Одной рукой наши «союзники» давали белым армиям деньги и оружие, а другой – манипулировали большевиками, чтобы те не ленились делать свою часть братоубийственной работы.

Как говорил господин-товарищ Тамбовцев – если вспомнить, где обретались господа революционные эмигранты (всякие разные большевики, меньшевики и эсеры) до семнадцатого года, то становится понятно, откуда тут растут ноги, а откуда руки. Этот завербован британской разведкой, этот – германской, этот – французской, а этот, как и господин Троцкий – работает на американских банкиров, каких-нибудь Кунов и Леебов. Вот так и вышло, что, сражаясь против красных в Гражданской войне, мы были всего лишь пешками в большой игре по расчленению России на зоны влияния. Сожалею ли я о том выборе, который сделал, пойдя к добровольцам, а не в Красную Армию? Не знаю… Ответ, скорее всего, будет ни «да» ни «нет», потому что такие личности, как Троцкий и Свердлов, вызывают у меня зоологическое отвращение.

Сейчас все по-другому. О сделанном выборе я ничуть не жалею, как не жалею и о том, что взял с собой в этот поход сына. За последний год мой Олег из нескладного, чуть лопоухого недоросля превратился в подтянутого молодого человека, который твердо стоит на собственных ногах и трезво смотрит на жизнь. Вот он сидит рядом со мной, устало положив на колени штурмовой автомат Шпагина. Мать теперь, наверное, даже не сразу его узнает, когда увидит. Совсем другой человек стал – не мальчик с молоком на губах, но муж, многоопытный во всех смыслах этого слова. Был ранен – по счастью, легко, и поэтому вскоре снова вернулся в строй. С одной стороны тут имело место влияние инструкторов по учебному лагерю, которым он, как и все молодые бойцы в нашей бригаде, стремится во всем подражать, с другой стороны – соседство с более опытными старшими товарищами, тоже покинувших Родину совсем молодыми людьми, но уже успевшими послужить во французском иностранном легионе. Не все из таких сумели прижиться в нашей бригаде; но те, кому это удалось, тоже были явным примером подражания для молодежи. Печально, что мой сын учится сперва метко стрелять и только потом смотреть в кого, но так у него гораздо больше шансов дожить до конца этой страшной войны…

Тю! Идут! Бой только что утих, и по площади, через развалины, к нам в окружении целой свиты приближается генеральская процессия. Глаз выхватывает из толпы нашего командира Антона Ивановича Деникина (его ни с кем не спутаешь), рядом с ним – командующий 9-й армией, тоже генерал-лейтенант, по фамилии Гречко или Гречкин; и самое главное, командующий фронтом генерал Рокоссовский. Он из поляков, но не спесив и не заносчив, а потому любим сразу и женщинами и солдатами. Первые от него без ума за то, что он обаятельный красавчик, а вторые считают, что с таким командующим можно штурмовать хоть врата ада. На то, чтобы вскочить на ноги, принять уставной вид (тот самый, который лихой и придурковатый), а также скомандовать: «Рота встать, смирно!», уходит буквально пара секунд. Впрочем, нашего Антона Ивановича лихим и придурковатым видом не пронять, как и господина Рокоссовского, о котором мы премного наслышаны. Это одни из тех немногих генералов, которые не смущаются разумеющих свое дело подчиненных. А вот господина Гречкина я пока еще не знаю, так как под его командованием не служил. Наша штурмовая бригада приравнена к ОСНАЗу, и потому ее подчиняют напрямую фронтам, минуя корпуса и армии.

Ага, Антон Иванович услышал мой командный рык и заметил моих людей, вскочивших и оправляющих мундиры, а потому резко изменил курс всей генеральской компании, направившись в нашу сторону. Ну все, теперь або грудь в крестах, або голова в кустах, ибо генералы на фронте – это самый страшный и непредсказуемый противник. Никогда заранее не знаешь, то ли они будут тебя награждать, то ли накладывать взыскания. Но в этот раз, кажется, все обойдется. Вид у Антона Ивановича вполне довольный, да и господин Рокоссовский смотрит на нас доброжелательно. Командующий фронтом выслушивает мой рапорт, благосклонно кивает в ответ и сообщает, что от лица советского командования он выражает нам благодарность. Константинополь взят, и теперь мы твердо стоим в Проливах – сразу двумя ногами. Ура!!! И, конечно же, команда подать наградные списки на отличившихся в боях, в ответ на что я отвечаю, что у меня в роте иных и нет. Все, мол, у меня отличники, и все герои…

– Тогда подавайте на всех, – отвечает генерал Рокоссовский, – потому что заслужили!

* * *

9 января 1943 года. 10:55. Москва. Здание НКИД на площади Воровского, комната для переговоров «в узком составе».

Присутствуют:

Народный комиссар иностранных дел СССР – Вячеслав Михайлович Молотов;

Спецпредставитель Верховного Главнокомандующего – Андрей Андреевич Громыко;

Министр иностранных дел Турецкой республики – Нуман Рифат Меменчиоглы;

Полномочный посол Турецкой республики в СССР – Селим Сарпер.

Спецконсультант Верховного Главнокомандующего майор ГБ Мехмед Ибрагимович Османов.

Нуман Рифат Меменчиоглы родился в 1892 в семье видного султанского сановника, в 1914 году он закончил юрфак Лозаннского университета (европейское образование, однако) и поступил на дипломатическую службу, после чего до 1928 года находился на различных дипломатических должностях за пределами турецких границ. Вернувшись в Турцию, работал в министерстве иностранных дел в ранге посланника первого класса, генерального секретаря МИДа и, наконец, в 1942 году занял должность министра иностранных дел. В своей дипломатической и политической деятельности Нуман Меменчиоглы в первую очередь ориентировался на Германию, при этом не сжигая мостов и на британском направлении. Он всегда говорил, что рассчитывает на военный разгром СССР Третьим Рейхом и почетный мир между Германией и Великобританией. Профашистский переворот в Лондоне этот политик воспринял с восторгом. Именно благодаря влиянию Меменчиоглы правительство турецкой республики почти сразу признало кабинет сэра Освальда Мосли.

С последних чисел мая до начала июля в душе турецкого министра иностранных дел цвели розы и пели соловьи, но однажды все его благодушие рухнуло под страшным ударом. Немецкая армия потерпела поражение, быть может, в самом главном сражении этой войны, понесла тяжелейшие потери и принялась стремительно откатываться на запад, между прочим, как раз в направлении турецких границ. И хоть просоветские перевороты в Болгарии и Румынии, а также последовавший за этим крах всего южного фланга советско-германского фронта, казалось, должны были поставить жирный крест на прогерманской политике Турции, ее власти продолжали курс на поддержку Третьего Рейха. Так необходимая немецкой промышленности хромовая руда пароходами отправлялась до Венеции, откуда ее по железной дороге перевозили на заводы Рура.

Именно благодаря влиянию министра на президента Инёню турецкое правительство к моменту поступления советского ультиматума так и не расторгло германо-турецкий пакт о дружбе и ненападении от восемнадцатого июня 1941 года. А ведь еще за полгода до того мало-мальски умному человеку было понятно, что Германия проиграла свою войну и теперь ее ждут все ужасы военного разгрома. Несмотря ни на что, Нуман Меменчиоглы продолжал упрямствовать в своих убеждениях, но удары, один за другим сыплющиеся на гитлеровскую Германию, делали его политику все более шаткой. Какое-то время в турецком правительстве имела место иллюзия, что Советский Союз сначала должен закончить свою войну с Германией, и лишь после этого он оборотится в сторону Турции, но и этот морок рухнул вместе с поступлением советского ультиматума от первого января сорок третьего года. В тот момент стало понятно, что время существования Турецкого государства в том виде, какой оно имело последние двадцать лет, подошло к концу, и что год, прошедший с момента первого предупреждения до поступления последнего ультиматума, был впустую потрачен на надежды въехать в рай на горбу несостоявшихся германских побед. Последний раз неуверенно качнувшись на краю обрыва, турецкая арба со свистом полетела в пропасть.

Именно поэтому отчаявшийся президент Инёню и послал своего проштрафившегося министра с дипломатической миссией в Москву с задачей любой ценой спасти положение, если уж армия в очередной раз оказалась не в состоянии остановить наступательный порыв русских войск. Ты, мол, заварил эту кашу, ты ее и расхлебывай. И вообще, в первые же минуты после получения ультиматума у Инёню было жгучее желание посадить этого деятеля на кол. Так вот, эта поездка в логово победителей рассматривалась им как некий моральный аналог этой очень важной для турецкого правосознания физеопроцедуры. Если султан не подверг колотерапии хотя бы парочку своих визирей, то никакой он не султан, а обыкновенный слабак, которому не место на троне.

Поэтому и вид у турецкой делегации был до предела мрачный. Турецкий посол в СССР Селим Сарпер, переведенный туда прямиком из Берлина, страдал еще и оттого, что перед этой встречей сводка Совинформбюро сообщила о завершении боев за город Константинополь (в котором оный господин посол, между прочим, и родился). После этого известия, во-первых, разом рухнули все надежды на заключение соглашения до того как русские силой возьмут Черноморские Проливы вместе с главной турецкой жемчужиной, а во-вторых – хоть семья господина посла эвакуировалась вглубь Анатолии еще до начала боевых действий, для него это была личная трагедия. Так сказать, воспоминания детства и прочие драматические бла-бла-бла на руинах былого османского величия.

Но сидящим напротив турецкой делегации наркому Молотову и двум его консультантам из будущего было глубоко начхать на уныло-похоронный вид министра и посла. У советского правительства на этих переговорах были свои цели и задачи, которым способствовала благоприятная общеполитическая ситуация и победоносные действия советских войск, неудержимо продвигающихся вглубь турецкой территории. И даже Мехмед Османов, смотревший на своих соплеменников с некоторым сожалением, понимал, что для тех, кто в своей политике ориентировался на заигрывание с нацистским режимом, нет и не может быть никакого прощения. Так же товарищ Османов понимал, что на этих переговорах речь о безоговорочной капитуляции не идет только потому, что советское правительство не собирается ликвидировать Турецкую республику и включать ее территорию в состав СССР. Сам он предпочел бы, чтобы вся территория Турции вошла в состав Советского Союза, но у товарища Сталина были свои соображения, чтобы отложить этот процесс «на потом»; а с Верховным, как говорится, не поспоришь.

– Господа, – нарушает гробовое молчание Молотов, – сразу должен вам сказать, что эти переговоры могут вестись только на основе советского ультиматума от первого января сего года…

Турецкие представители несколько недоуменно переглядываются и тут же в разговор в своей «фирменной» манере вступает Андрей Андреевич Громыко, который в местной дипломатической среде уже получил свое прозвище – «Горе побежденным».

– Переход под советский контроль зоны Черноморских Проливов, территории Западной и Великой Армении и Курдистана не обсуждается, – чеканит он. – Переход под контроль Греческой республики территории средиземноморского побережья Анатолии – не обсуждается. Переход под контроль Болгарии Восточной Фракии – не обсуждается, запрет для турецкой армии на обладание военно-морскими, военно-воздушными и бронетанковыми силами – не обсуждается. Признание ответственности властей турецкой республики за резню армян, ассирийцев и греков, а также выплата компенсации родственникам жертв этих преступлений против человечности тоже не обсуждается.

Нуман Меменчиоглы вопросительно смотрит на Громыко, потом на Молотова, потом на консультантов, которые с непроницаемым видом сидят рядом с дипломатическим наркомом, после чего глубоко вдыхает.

– Скажите, любезнейший, – обращается он к сидящему прямо напротив Молотову, – а что же, по вашему мнению, мы должны сейчас обсуждать? Ваши военные и так промариновали нас чуть ли не трое суток, прежде чем допустить сюда, в Москву, для ведения переговоров о прекращении военного конфликта, который мы считаем чистейшим недоразумением…

В ответ на эти слова Молотов только равнодушно пожал плечами, а Громыко, усмехнувшись, ответил:

– Военный конфликт, господин Меменчиоглы, закончится максимум через три дня вместе с остатками турецких вооруженных сил, после чего даже только что перечисленные требования будут казаться вам дипломатическим пределом мягкости и добродушия. У окружающих вас народов за пять последних столетий отрос уж слишком большой зуб на турецкое государство. Греки, болгары, румыны, грузины, армяне, ассирийцы, арабы всех мастей и даже русские поляки и венгры – все помнят свирепую алчность турецких захватчиков и жалобный плач и стоны угоняемых на чужбину соплеменников. Никто ничего вам не забудет и не простит. Такое уж сейчас беспощадное время, когда сердца людей ожесточились до предела, а былые ваши заступники в Лондоне и Париже по независящим от вас обстоятельствам вышли из игры. Наше политическое и военное руководство не хочет занимать всю территорию Турции, но если намеченные военными планами результаты будут достигнуты, а мирное соглашение все еще не будет заключено, то наши войска продолжат наступление то тех самых пор, пока не оставят ни одного клочка незанятой турецкой земли. И не надейтесь, что ради соблюдения спокойствия на оккупированной территории мы будем держать там элитные фронтовые части. Совсем нет. Оккупационные войска в зонах, не входящих в сферу интересов Советского Союза, будут состоять из болгар, греков, румын, армян, грузин и прочих представителей народов, ограбляемых и унижаемых вами в течении столетий. И вот тогда вы узнаете, что такое настоящий ужас. Впрочем, вы вполне в состоянии избежать грядущего кошмара, если согласитесь на предложенные вам условия и не будете доводить дело до крайностей…

Турецкие дипломаты еще раз переглянулись, после чего Нуман Меменчиоглы произнес:

– Господин Молотов, у нас нет полномочий для того, чтобы вести переговоры на указанных вами позициях. Прежде чем я дам вам ответ, я должен связаться с президентом Инёню и запросить у него инструкций. По этой причине я вынужден просить Вас перенести наш разговор на сутки и продолжить нашу встречу завтра в это же время.

– Хорошо, господин министр, – согласился Молотов, – но только помните, что каждый час вашего промедления приближает окончательное уничтожение турецкого государства.

Уже позже, на следующий день, стало известно, что после получения ответа из Анкары в тот же день турецкий министр иностранных дел ушел в выделенную ему комнату и принял яд. Он просто не мог поступить иначе – ведь прямо на глазах рушилось дело всей его жизни.

* * *

10 января 1943 года, Утро. СССР. Ивановская область, спецобъект НКВД «Дача в лесу».

Бывшая русская Великая Княжна, дочь русского императора Александра III и внучка датского короля Христиана IX, Ольга Александровна Романова.

Всю прошедшую неделю бывшая Великая Княгиня обдумывала разговор с госпожой Антоновой и чувствовала себя примерно так же, как Иисус Христос, возведенный на гору, с вершины которой ему показали все царства земные и небесные.

«Только вот ведь в чем дело – и я не Христос, и госпожа Антонова тоже не дьявол… – думала она. – Естественно, что большевики, то есть их руководство, хочет, чтобы те люди, которые называют себя Романовыми, лояльно относились к их власти и к той стране, которая была их вотчиной на протяжении трехсот лет. И это при том, что симпатизирующий Гитлеру Великий Князь Владимир Кириллович выглядит до предела несимпатично, а с точки зрения законов Российской империи, и в самом деле является банальным незаконнорожденным, сиречь ублюдком».

И даже если признать юридическую силу за указом ее брата Никки, задним числом признавшим законность брака Кирилла Владимировича и британской принцессы Виктории-Мелиты… Одно только участие в февральском мятеже против законной власти злосчастного семнадцатого года и дефилирование перед революционной толпой с красным бантом на груди ставят крест на моральном праве этого человека и его потомков не только претендовать на титул главы Дома Романовых, но и просто называться порядочным человеком. И надо же, при катастрофе броненосца «Петропавловск» адмирал Макаров, умница и военный гений, погиб, а это дерьмо (крепкое словцо для нее) выплыло – только для того, чтобы еще тридцать четыре года отравлять жизнь окружающим людям.

При этом Ольга Александровна не сомневалась, что в любой момент, когда этого захочется большевистскому вождю, ветвь Кирилловичей может прерваться так радикально, как будто ее никогда и не было. Был человек – и нет человека; подумаешь, проблема! Тот же майор Османов, дикий абрек и головорез, принесет своему хозяину голову бастарда в маленьком черном мешке, как это водится у диких народов Кавказа. Никакой симпатии к предполагаемой жертве бывшая великая княгиня не испытывала – уж слишком много крови папенька этого молодого человека, великий князь Кирилл Владимирович, попил в свое время из ее братца Никки. Но ведь большевикам мало просто физически устранить неприятного им человека. Если не принять особых мер, то на пустое святое место тут же толпой полезут самозванцы или просто люди. имеющие отношение к ее семье как седьмая вода на киселе.

По идее, самое бесспорное происхождение для главы Дома Романовых – у детей Великого Князя Александра Михайловича и ее старшей сестрицы Ксении; но они бегают от всей этой политики как черти от святой воды, не желая брать на себя никакой ответственности на том основании, что по отцовской линии они правнуки императора Николая Первого, а значит, уже не великие князья, а всего лишь князья императорской крови. Но чем дальше идет время, тем меньше остается настоящих Великих князей. Тот же Владимир Кириллович, правнук Александра Второго, тоже всего лишь князь императорской крови. Но в любом случае ни она, ни тем более один из ее сыновей на это дело не годятся. Слишком уж все они простецкие, в том числе и по происхождению. А в таком деле, как главенство в Доме Романовых, важна не только непререкаемая моральная чистота, но и безупречное происхождение. Ее Николай Александрович[63], конечно, всем хорош, но происхождение у него из нетитулованных дворян слобожанщины – а следовательно, ее брак максимально неравнородный. Хуже было бы только выйти замуж за простого мужика. И хоть она ни о чем не жалеет, но Дому Романовых, который еще предстоит собрать из осколков, нужен совсем другой глава, полномочия которого не осмелилась бы оспаривать всякая подзаборная собака.

Так Ольга Александровна и заявила госпоже Антоновой, когда та нанесла повторный визит на объект «Дача в лесу». Мол, сударыня, не велите казнить, но для дела, которое вы задумали, лучше всего подойдет мой племянник. князь императорской крови Андрей Александрович, старший сын Великого князя Александра Михайловича и Великой княгини Ксении Александровны. А если это невозможно, по причине его смерти, то тогда один из его братьев или сыновей.

Госпожа Антонова сначала призадумалась, а потом ответила, что согласно имеющимся у нее данным, Андрей Александрович, как и прочие дети Ксении, проживали вместе с матерью в Великобритании. И вот сейчас, после состоявшегося там профашистского переворота, уже невозможно установить, кто из них жив, а кто сгинул в клоке гестапо (ну, например, за нелояльность и острый язык), как это случилось с ее сестрой Ксенией. Вздорную старуху черные жрецы, говорят, приносят в жертву с той же легкостью, как и молодую девушку. Поэтому не согласится ли любезная Ольга Александровна временно принять должность главы Дома Романовых; а там выяснится, что есть более законный претендент (и тогда должность отойдет уже ему) или ничего не выяснится, тогда главенство в Доме будет закреплено за потомством любезной Ольги Александровны. И, пожалуйста, не надо думать, что главенствовать ей придется из этой Ивановской глуши. Вопрос с советским правительством уже решен; и, чтобы не путать пресное с круглым, местом дальнейшего пребывания возрожденного дома Романовых назначается Константинополь, освобожденный на днях от многовекового турецкого господства. Ни Османской империи, ни Турецкой республики там больше не будет – Советскому Союзу зона Проливов нужна исключительно из-за ее стратегического значения. И почему бы там, где-нибудь в уголке, на вполне законных основаниях, одновременно как бы и на территории СССР, и в то же время нет, не приткнуться маленькому, лояльному советской власти Дому Романовых? Пора, господа эмигранты, как-нибудь сбоку, потихоньку, но врастать в новую российскую действительность, одновременно не являясь для нее чужеродной занозой и токсичным раздражителем. А там, глядишь, и кого-то из потомков Александра Михайловича обнаружат, чтобы тот мог принять эстафету. Или такового не обнаружат, тогда временное станет постоянным. Но необходимо помнить, что стоит проявить малейшую нелояльность к Советскому Союзу и его вождю, как проект «Дом Романовых» будет немедленно закрыт, а ее родственники, причем все без исключения, останутся только на страницах учебников, как какие-нибудь динозавры…

Еще раз выслушав это предложение, Ольга Александровна совсем немного подумала и согласилась, несмотря на то, что ей было очень страшно за себя, свою семью, а также всю ту родню, которую она вовлекала в это большевистское предприятие. С другой стороны, она не сомневалась, что возникни у большевиков такое желание, они в ограниченные сроки смогут истребить всех Романовых до единого, вне зависимости от степени родства к последнему правившему императору. Но раз с ними хотят договариваться, это надо ценить и не отталкивать дающую руку. Константинополь так Константинополь… Резиденция в таком историческом месте, среди древних камней – это даже как-то романтично. А там действительно будет видно, как дальше сложится ее жизнь и жизнь ее детей…

* * *

В оформлении обложки использованы фрагменты следующих изображений с сайта https://www.1zoom.ru

Фон: https://www.1zoom.ru/Армия/обои/490380/z2127/

Передний план: https://www.1zoom.ru/Армия/обои/534424/z1982.6/

Примечания

1

Дело в том, что развитие событий в обоих мирах отличалось тем, что в основном варианте операция по принуждению Финляндии к миру проводилась в преддверии генерального наступления в Белоруссии (операции «Багратион») и была ограничена как по срокам, так и по масштабу. В этом же варианте руки у маршала Говорова были развязаны, ибо группа армий «Юг» была уже разгромлена, а группой армий «Центр» предполагалось заняться во время зимней кампании. К тому же захват Хельсинки в самом начале операции как бы намекал на бессмысленность сопротивления.

Кроме того, в основном варианте истории советским войскам на Карельском перешейке пришлось прорывать четыре укрепленные линии обороны, а не полторы, как в этом мире. В основном варианте немецкие дивизии присутствовали на территории Финляндии до самого конца боевых действий, а в этом варианте их отозвали уже в конце июля. Да и сама операция в основном варианте протекала намного тяжелей, поддержки авиацией и артиллерией наступающим войскам было меньше, а сопротивление противника было ожесточенней.

В данном варианте, благодаря тому, что на других фронтах наступила оперативная пауза для накопления резервов и пополнения запасов, вся артиллерия РВГК и все силы стратегической авиации нацелились на Финское направление. Мощь их ударов сковывала финнам маневр резервами, разрушала оборонительные сооружения и нарушала транспортные коммуникации. В результате воля к сопротивлению у финских солдат и офицеров стала иссякать, и они были готовы пойти на безоговорочную капитуляцию, лишь бы поскорее прекратился этот ад.

2

Была после семнадцатого года у бывших офицеров русской императорской армии такая слабость – меряться шишками насчет последнего чина и должности в царской армии. Как будто все звания и чины, которые они наполучали в Белой армии и армиях государств-лимитрофов, являлись чем-то фальшивым и ненастоящим.

3

Видимо, это перст судьбы. Казалось, авторы полностью лишили Василия Ивановича возможности принять капитуляцию генерала Паулюса в Сталинграде. И вот, пожалуйста – развитие ситуации приводит к тому, что в качестве равноценной замены к нему в плен попадает маршал Маннергейм. Так или иначе, но от судьбы не уйдешь.

4

Спецбоеприпас – армейский термин, завуалированно обозначающий ядерный или термоядерный заряд.

5

Трагическая случайность заключается в том, что американский самолет-разведчик первым обнаружил японскую эскадру, а не наоборот.

6

Использование одного и того же кода на протяжении нескольких месяцев нельзя назвать иначе как разгильдяйством. Это недопустимо и в мирное время, а уж во время войны равносильно преступлению. Ну и приказ в критической боевой обстановке, когда счет шел на минуты, снимать с бомбардировщиков-торпедоносцев B5N2 «тип-97» («Кейт») бомбы для того, чтобы подвесить торпеды, тоже требует соответствующей оценки в трибунале.

7

Так выразился капитан первого ранга Мицуо Футида, командир авиагруппы флагманского авианосца Акаги после первого налета на Перл-Харбор.

8

«Сталинский орган» – немецкое прозвище гвардейских реактивных минометов БМ-8 или БМ-13.

9

Т-34 и его «потомок» Т-42 в силу более экономичного дизельного двигателя действительно имеют в два раз большую дальность хода на одной заправке, чем танки вермахта T-III и T-IV с бензиновыми моторами.

10

Эта песня будет написана лишь после войны, но для поднятия боевого духа ее Марк Бернес стал исполнять уже в 1942 году. Песня подверглась небольшой переделке – с прошедшего на настоящее время.

11

Аэродром подскока – аэродром, предназначенный для кратковременной стоянки, пополнения боевого комплекта, дозаправки, обслуживания и ремонта самолетов, с целью увеличения дальности действия авиации.

12

Местная корректируемая реплика ОДАБ-1500, применяемая со специально оборудованных бомбардировщиков: советского Ту-2 и лент-лизовского В-25 «Митчелл».

13

Полковник Маргелов ошибается. На пассажирском DC-3 вполне можно долететь до Берна, а уже оттуда до Испании, и далее до Африки. Но по большому счету он прав, потому что без разрешения германской ПВО благополучное завершение этого полета выглядит проблематичным, да и остаться нейтральным на этой войне, продолжая стричь купоны с обеих сторон, теперь становится невозможным.

14

Именно так, а не иначе – германо-европейские, ибо фронт на южном направлении после разгрома группы армий «Юг» штопался преимущественно англо-франко-бельгийско-голландско-датским разноцветьем.

15

Среднесуточная скорость продвижение вошедших в чистый прорыв германских панцеров от границы в глубь советской территории в июне 1941 года составляла сорок пять километров в сутки (с учетом остановок на ожидание отставшей пехоты) а советские танковые части за счет вдвое большей дальности хода на одной заправке и использования в качестве поддержки кавалерийских соединений в чистом прорыве (то есть при отсутствии сопротивления) могли продвигаться со среднесуточной скоростью от шестидесяти пяти до семидесяти километров. Сначала танки и механизированная пехота на БМП в один переход на полную дальность совершают рывок на 200–250 километров и закрепляются на выгодном рубеже, с ходу захватывая стратегические важные объекты, мосты и рассекая коммуникации. На второй день к ним подходят мотострелковые (пехота на грузовиках) части, к вечеру второго дня – кавалерия, а на четвертый – идущая форсированным маршем обычная пехота, после чего, не давая опомниться противнику, механизированные части, получившие на рубеже трехдневную передышку, уходят в следующий рывок, а подошедшая пехота получает сутки отдыха на промежуточных рубежах.

16

«серая зона», то есть территория уже не контролируемая отступившим противником, но при этом еще не занятая наступающими советскими войсками.

17

30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии. Он стремился добиться международного признания и устранить внутреннюю оппозицию со стороны представителей Церкви и Партии Центра. Он послал в Рим своего вице-канцлера Франца фон Папена, католического дворянина из Партии Центра, чтобы предложить переговоры о рейхсконкордате. От имени Пачелли немецкий прелат Людвиг Каас, покидающий пост председателя Партии Центра, обсудил первые проекты условий с Папеном. Наконец, конкордат был подписан 20 июля и ратифицирован 10 сентября 1933 года.

Между 1933 и 1939 годами Пачелли выпустил 55 протестов против нарушений рейхсконкордата. В частности, в начале 1937 года Пачелли попросил нескольких немецких кардиналов, в том числе кардинала Михаэля фон Фаульхабера, помочь ему написать протест против нацистских нарушений рейхсконкордата, который стал основой вышедшей 10 марта 1937 года энциклики «Mit brennender Sorge». Энциклика была впервые написана на немецком языке, а не на латыни – официальном языке Римско-католической церкви. Тайно распространяемая мотоциклистами и прочитанная со всех кафедр католической церкви в Германии в Вербное воскресенье, она осуждала языческую идеологию национал-социализма.

Пий XI приписывал создание энциклики письму-протесту Пачелли. Это было первое официальное осуждение нацизма, совершённое какой-либо крупной организацией, что привело к преследованию Церкви разъярёнными нацистами, которые закрыли все католические печатные издания и «приняли многочисленные меры против Церкви, включая организацию длительной серии испытаний безнравственностью католического духовенства». 10 июня 1941 года папа Пий XII прокомментировал проблемы рейхсконкордата в письме к баварскому епископу Пассау: «История рейхсконкордата показывает, что у Германии не было оснований отнимать минимальные свободы и права Церкви, без которых Церковь просто не может жить и действовать, несмотря на формальные соглашения».

18

Конкорда́т (от средневекового лат. concordatum – соглашение, от лат. concordo – нахожусь в согласии) – по канонической терминологии договор между папой римским как главой Римско-католической церкви и каким-либо государством, регулирующий правовое положение Римско-католической церкви в данном государстве и его отношения со Святым Престолом.

19

Скания (Сконеланд; швед. Skåneland, Skånelandskapen; лат. Terra Scania или Terra Scaniae; англ. Scanian Provinces; дат. Skånelandene) – исторический регион на юге Швеции, состоящий из трёх бывших датских провинций Сконе, Халланда и Блекинге, приблизительно совпадающих с тремя современными ленами: Сконе, Халланд и Блекинге. До 1658 года входила в состав Дании под названием Восточных провинций. Остров Борнхольм, тогда же отошедший к Швеции, но позднее возвращённый Дании, также иногда включается в состав Скании.

В языковом отношении Скания заметно отличается от остальной Швеции, так как ее население говорит на сканском наречии, более близком к датскому языку, чем к шведскому.

20

Шлезвиг-Гольштейн территория на юге Ютландского полуострова, длительное время бывшие предметом спора между Данией и Германскими государствами и окончательно отошедшие к Пруссии-Германии после датско-прусской войны 1864 года. В составе Дании это были самые южные провинции, в составе Германии – самые северные.

21

После отъезда матери-императрицы Марии Фёдоровны за границу Ольга Александровна с мужем отказались покидать Россию и переехали в Ростов-на-Дону, надеясь найти приют у главнокомандующего вооруженными силами Юга России А.И. Деникина. Однако Деникин не принял Куликовских-Романовых, передав через адъютанта, что монархия закончилась.

22

При известной патологической нелюбви Сталина ко всяческим сюрпризам – как отрицательным, так и положительным – можно предположить, что Берия заранее доложил ему об этом «аспекте», после чего они всесторонне обсудили этот вопрос и приняли по нему исчерпывающее и взвешенное решение, а все прочее – всего лишь показная игра, предназначенная для генерала Василевского и адмирала Кузнецова.

23

На всю Данию имелась одна немецкая пехотная дивизия и несколько частей береговой обороны. Когда Советский Союз объявил войну Швеции и высадил десант в ее столице, в Берлине, конечно, встревожились. Но особых валентных резервов для переброски в Данию просто не имелось. Кроме того, уцелевшие деятели из верховного командования вермахта предполагали, что серьезная наступательная операция на датском направлении возможна не ранее завершения активных боевых действий на Скандинавском полуострове. И поэтому обычное в таких случаях наскребание сборной солянки с тылов и других фронтов проходило вяло, выделенные для этого сводные части прибывали в Данию недоукомплектованными и без тяжелого вооружения.

Что же касается Датского добровольческого корпуса СС, то его сформировали еще в сорок первом году из членов нацистской партии Дании и добровольцев из числа военнослужащих датской армии, и тогда же направили на Восточный фронт. Воевали датские нацисты под Демянском в составе 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова», вместе с которой датские эсесовцы вляпались в Демянский котел и сгорели в нем. Уцелеть посчастливилось лишь нескольким тыловым подразделениям (которые не попали в кольцо окружения) и своевременно эвакуированные раненые.

Общие потери датского легиона СС за зимне-весеннюю кампанию 1942 года составили до девяноста процентов личного состава, из-за чего его остатки еще в апреле вернули в Данию для пополнения и переформирования. И с тех пор в связи с недостаточным количеством добровольцев это формирование СС оставалось чисто условной единицей, состоящей по преимуществу из тыловиков и штабистов.

24

Полковник Куликовский в Гражданской войне не участвовал ни в каком качестве, а следовательно, называть его белогвардейцем как минимум некорректно. Но тогдашние идеологические установки такие тонкости не учитывали и мазали всех бывших офицеров, не пошедших в Красную армию, одной краской.

25

Полковник Маргелов забыл, что время после революции было крайне мутным, в партии большевиков имели сильное влияние троцкистские элементы, да и сам Троцкий считался вторым человеком после Ленина. Так что родственники Романовых, даже если они не представляли опасности для советской власти, почти наверняка были бы расстреляны без суда при первой возможности, как это на самом деле и случилось со многими из них.

26

После освобождения от немцев Западную Украину административно выделили из УССР в отдельную Галицийскую советскую союзную республику со столицей в Тернополе. Одновременно туда вместе со вторым эшелоном 1-го Украинского фронта прибыли несколько мотострелковых дивизий НКВД, которые тут же со всей пролетарской ненавистью принялись давить расплодившиеся за время оккупации западноукраинские националистические банды. Под раздачу попали и отряды польской Армии Крайовой, которые, потеряв управление из лондонского центра, ни на йоту не подобрели.

Но в Москве понимали, что галицийский вопрос требуется решать радикально, не ограничиваясь полумерами военно-репрессивного характера. План «Волна», разрабатываемый в недрах НКВД, предусматривал выселение большей части населения Галиции в северные области европейской части РСФСР, в Сибирь и на Дальний Восток с распределением не более одной семьи на деревню или село. В нашей истории аналогичный план с выселением галицийского населения со своих территорий на крайний запад осуществили органы государственной безопасности Польской Народной Республики, решив таким образом задачу искоренения социальной базы банд украинских националистов из УНА-УНСО.

27

Для британцев весь мир делится на три части: Метрополию, то есть Англию, Шотландию и Уэльс, колонии, включая Ирландию, а также все остальное.

28

В нашей истории такой прием применялся во время известного всем десанта на Малой Земле. Для этого у торпеды выставляется минимальное заглубление, а вместо обычного ударного взрывателя применяется взрыватель с замедлителем, дающий большую задержку в несколько десятков секунд. При этом торпеда, выскакивая на отлогий галечниковый или песчаный берег, взводит взрыватель и по инерции (скорость 51 узел или 95 км/ч) ползет по суше еще 10–12 метров, после чего замедлитель догорает до конца и происходит взрыв 400 килограммов взрывчатки. Этот взрыв рвет проволочные заграждения, если таковые есть, разрушает противодесантные препятствия, контузит (на близком расстоянии насмерть) солдат в окопах, повреждает или разрушает обороняющие берег доты.

29

Герр Геббельс как всегда врет как сивый мерин, перекладывая с больной головы на здоровую, и в этом для нас нет ничего удивительного. Его американские последыши в наше время поступают точно так же.

30

Генерал-майор Вальтер Дорнбергер являлся военно-административным руководителем ракетного исследовательского центра (полигона) в Пенемюнде, в то время как Вернер фон Браун был его техническим руководителем и идейным вдохновителем.

31

Имеется в виду малоизвестный широкой публике одномоторный истребитель «Хейнкель-112».

32

Танк прорыва – обычная тридцатьчетверка, или лучше КВ, снабженная танковым тралом и бульдозерным отвалом для разграждения завалов и баррикад, и с лобовой броней, усиленной противокумулятивными экранами и съемными металлокерамическими защитными элементами. Такой танк прокладывает дорогу и себе, и другим танкам, и пехоте, первым встречая огонь врага. На некоторых машинах родная 76-миллиметровая пушка заменялась на автоматическую 23-мм спарку, изготовленную на основе образцов из будущего, что превращало танк в квазиБМПТ.

33

Унитар – унитарный выстрел, конструкция пушечного боеприпаса при которой гильза жестко соединена вместе со снарядом.

34

ПУАЗО – прибор управления артиллерийским зенитным огнем.

35

«Короткая» – короткая остановка на танках с нестабилизированной пушкой, необходимая для того, чтобы наводчик произвел окончательное прицеливание и выстрел.

36

Президент Рузвельт имеет в виду 1600 моряков из команд линкоров «Аризона» (взорвался) и «Калифорния» (перевернулся), погибших в первые же минуты японской атаки и не успевших даже понять, кто и за что их убивает.

37

«Четы́ре танки́ста и соба́ка» (польск. Czterej pancerni i pies) – польский чёрно-белый телевизионный сериал, снятый по одноимённой повести Януша Пшимановского. Сериал относится к военно-приключенческому жанру и повествует о боевых буднях экипажа танка «Рыжий» и пса по кличке Шарик во время Второй мировой войны.

38

Авианосцы 40-х годов были такими же бескатапультными, как и «Адмирал Кузнецов». Первые паровые катапульты для запуска тяжелых самолетов появились на американских авианосцах десятилетие спустя вместе с началом эры реактивной авиации.

39

В те времена так называли Первую мировую войну.

40

Жена Хайнрици, Гертруда, была наполовину еврейкой со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

41

В нашем прошлом ничего подобного в Минске не случилось не только потому, что Гитлер так и не стал водить культ своего «истинно арийского» божества, но и потому, что у карателей и убийц была возможность сбежать (что они и сделали), поскольку операция «Багратион-1» не предусматривала дальнего охвата группы армий «Центр». Брест был, так же, как и в новой реальности, освобожден ударом с юга, но дальше на север, перерезая немецкие коммуникации, советские войска не пошли, ибо конфигурация сил в Прибалтике была совершенно иной. Впрочем, это уже совсем другая история.

42

Еще в начале декабря, когда советские армии только начали наступление, командующий 9-й армией генерал Генрих Готфрид фон Фитингхоф по приказу командующего группы армий «Центр» передал управление частями своей армии командующему 4-й армией генералу Хансу фон Зальмуту, после чего вместе со штабом выехал на запад. Проскочить через почти завязанную горловину Смоленского мешка ему удалось буквально в последний момент, когда бои шли уже в непосредственных окрестностях Орши. И вот теперь – повторное, Минское окружение, на этот раз уже без возможности выскочить в последний момент, потому что охват русских армий был настолько глубок, что до спасения не добежишь.

43

В таких случаях конвоируемые идут по средней части улицы, а конвоиры – по тротуарам у стен домов. При известной ловкости пилота вполне возможно добиться минимальных потерь у горожан и максимальных – у их палачей.

44

Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК) – государственная комиссия СССР в годы Великой Отечественной войны. В РеИ данная комиссия была образована указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 года, а в АИ Крымского излома то же постановление было издано 15 января того же 1942 года, после освобождения Крыма.

45

При демократичном Ататюрке турки резали своих сограждан греческой национальности и православного исповедания даже с большим энтузиазмом, чем они же за несколько лет до того резали армян по приказу султана. Геноцид армян и геноцид греков на территории Турции, между прочим, случились задолго до Холокоста еврейского народа и злодеяний фашистских захватчиков на территории СССР.

46

Генерал-лейтенант Бережной все же не всеведущ и не может знать о подготовленной в глубокой тайне операции «Нахимов», резервы для которой были изысканы за счет «экономии» людских и материальных ресурсов на предыдущих операциях, а также за счет дополнительного изъятия контингентов с Дальнего Востока.

47

Поскольку греческий король Георг II, на момент профашистского переворота в Британии находившийся в Лондоне, как и прочие правители-эмигранты, сгинул в застенках гестапо, находившееся в Каире греческое королевское правительство в изгнании полностью утратило свою легитимность. Британия, в нашей истории своими войсками поддержавшая правый переворот, вернувший короля на трон, в этом варианте истории выбыла из числа мировых игроков, зато силы прокоммунистической Народно-Освободительной Армии Греции насчитывали сто двадцать тысяч бойцов и командиров кадрового состава и шестьдесят тысяч работников народной милиции, поддерживающей порядок на местах.

48

Ходила и такая версия о происхождении товарища Сталина, впрочем, имеющая такое же право на существование, как и все остальные.

49

В случае с турками это выражение имеет не переносное, а прямое значение.

50

Всех американских союзников и сателлитов рано или поздно постигала одна и та же участь – когда их поддержка становилась невыгодной, они тут же бывали оставлены без помощи или прямо преданы их врагам.

51

Не путать с бывшим командующим Кавказского фронта, это совсем другой Козлов.

52

Последний царь из династии Романовых всерьез собирался провести Босфорскую десантную операцию, но не смог этого сделать, так как накануне решающих событий был свергнут с престола в результате интриг англо-французского лобби. «Союзники» по Антанте, только что по полной программе обгадившиеся в ходе своей Дарданелльской операции, ни в коем случае не хотели допускать успеха русского десанта на Босфоре и стратегического усиления своего союзника-соперника.

53

Облегченная, гражданская версия тягача-вездехода на шасси БМП-42.

54

Несмотря на то, что первые образцы цветных негативных фотопленок и фотобумаги для печати цветных позитивов появились еще до второй мировой войны, до уровня массового применения эта технология была отработана только к концу сороковых – началу пятидесятых годов.

55

В плохую погоду, особенно в дождь, у служебных собак резко снижается возможность распознавать приближение чужого. В обычных случаях собаке для этого не требуется ни зрение, которое у них очень плохое, ни нюх, который не работает против ветра; и даже шаги чужого человека животное «слышит» не ушами, (играющими вспомогательную роль), а чувствительными подушечками на пальцах лап, воспринимающими колебания почвы от человеческих шагов. В хорошую погоду в ночное время кобель (помесь овчарки с дворнягой), лежа на своей подстилке, воспринимал приближение (шаги) чужого человека метров за двести, а в дождь, когда по земле лупит множество водяных капель, создающих белый шум, этот самый чужой мог беспрепятственно подойти к самой двери дома.

56

Помимо местных специалистов, прошедших спецподготовку, в деле участвует спецназ ГРУ из двадцать первого века – тот самый, что вытаскивал короля Георга из охваченного мятежом Лондона.

57

Виды окружений: логистическое – когда у войсковой группировки перерезаны основные магистрали снабжения, но в целом связь с основными силами еще не прервана; огневое – когда сохранившиеся коммуникации войсковой группировки находятся под обстрелом артиллерии противника и зачастую стрелкового оружия его пехотных соединений; полное – когда войсковая группировка уже полностью блокирована противником.

58

При размещении полевой артиллерии на стационарных позициях, входящих в укрепленные районы, боезапас хранится в специальных бетонированных снарядных погребах.

59

Так называется та часть корпуса с круглым отверстием, на котором вращается башня танка или башенной самоходки.

60

Мерич – турецкое название одной из крупнейших рек на Балканском полуострове, по-болгарски именуемой Марица, а по-гречески Эврос. В переводах античной литературы, а также работах по истории античности, используется древнегреческое название «Эвр» или латинское «Гебр».

61

В вермахте не было звания «рядовой». Самый нижний чин назывался «шютце» – стрелок.

62

Выпущенный тиражом в 55 экземпляров Русско-Балтийским заводом двигатель РБВЗ-6 (150 л.с.) предназначался для установки на самолеты «Илья Муромец», где он должен был заменить германские моторы фирмы «Аргус», которые перестали поступать в Российскую империю в связи с началом первой мировой войны. При этом прототипом для копирования стал германский авиамотор «Бенц». На остальные самолеты устанавливались французские авиадвигатели Гном-Рон и Рено-220.

63

По странному совпадению по имени отчеству второй супруг Ольги Александровны был полным тезкой ее брата-императора.

Content

Михайловский Александр Борисович и др Освободительный поход

Часть 21-я. Осеннее затишье

Часть 22-я. Тень инферно

Часть 23-я. Битва шести фронтов

Часть 24-я. Операция «Нахимов»

Примечания