Фиона Маклауд

Магия моря

«Manan mil air sloigh…»[1]

Год назад, в октябре, мне довелось побывать на одном островке на самой окраине Гебрид. Добралась я туда под вечер. На целом острове — ни души, кроме старого пастуха да отары овец, щипавших сладкую морскую траву от Бельтана до Самайна[2]. Отара была в восемьдесят голов: по одной овце на каждый год его жизни, сказал мне старик, «окромя одной, да ждать недолго: как Сретенье настанет, так мы с ними и сравняем счет». Он дал мне воды и овсяную лепешку; предложил сварить чаю, но я отказалась. Я передала ему вести с далекой большой земли, с острова Льюис, и кое-какие вещи, к которым добавила несколько скромных подарков от себя: старый островитянин мало в чем нуждался и редко себя баловал. Мурдо Маклан сказал «спасибо» и порадовался — недолго и просто, как ребенок. В дорожном мешке у меня случайно завалялись губная гармоника (из тех маленьких, дешевых, совсем бесхитростных инструментов, которые так любят дети) и бумажный кулечек тмина в сахаре, белого и сладкого, которым так хорошо посыпать хлеб с маслом (в этом лакомстве души не чают и стар, и млад, хотя в наши дни даже о нем начинают забывать, как и обо всех натуральных продуктах Запада!). И гармошка, и тмин предназначались для одной маленькой девочки, внучки арендатора с Лох-Роаг, что на западном берегу Льюиса; но когда я вошла на яхте в тинистый залив, где лишь чаячья молодь да крачки рвут тишину, мне сказали, что малышке Мораг «стало у нас невтерпеж» и, проболев совсем недолго, она вернулась туда, откуда пришла.

Однако ни табак для понюшек и трубки, ни шерстяной шарф, ни вязаные чулки не завладели вниманием Мурдо так решительно, как этот кулечек тмина (он заметил его, потому что бумага прорвалась и сахарное крошево расползлось во все стороны, как белые муравьи) и, в особенности, эта простенькая губная гармошка за шесть пенсов. Я увидела, что старик отчаянно хочет их себе, но слишком учтив и воспитан, чтобы хоть намекнуть; отдать ему эти две вожделенные вещицы было так приятно, что я обрадовалась прямо как он сам. Когда я спросила, на что ему сдался круд-бьял[3], не сумев подобрать лучшего слова на гэльском для этой чужацкой игрушки, старик ответил без затей, что он тут совсем один и по ночам частенько слышит такую музыку, которой уж лучше бы не слышать. «Что за музыка?» — спросила я. Он помялся немного и сказал, что из моря приходит женщина, стоит под дверью и говорит какие-то странные слова не по-нашему, а голосом таким (добавил он), точно жеребенок ржет; приходит, мол, вся белая, что морская пена, а уходит серая, как дождь. «А еще залезет бывалоча вон на тот полосатый камень и ну оттуда песни на меня петь! А у меня от них сердце так и заходится, что твоя свечка на ветру».

«А другая музыка бывает?» — спросила я. Да, ответил Мурдо. Когда ветер приходит с запада, из-за моря, да подымается быстро, то слышится ему, будто сотни ног бегут по мокрой траве и клевер от них шуршит, точно дышит. «Оно далеко еще, а я уж слышу, как воздух встрепенулся. Вроде и знаю, что это, а назвать не могу. Потом ближе подходит, и тут как засвищет на все голоса! И так, и сяк… То они друг дружку по именам кличут. А потом запоют, засмеются… Видали б вы моих овец! Копыта поставят во-он на те щелястые камни — вишь, торчат там, точно каменная трава из-под земли растет, — и стоят там, вылупят глаза да слушают. Постоят-постоят и обратно на травку. А вот Луэ[4], это пес мой, так и жмется ко мне — глаза огроменные, и рычит, будто кого увидел. А потом — раз, и всё: ничего больше не слышу, как отрезало. А то, бывало, ктось из них за мной так и идет до дома, и на дудке дудит, аж до самой двери, а там только засмеется — и нет его. А вот еще было, недели три тому: дождичек стал накрапывать, ну я и наладился домой. Подхожу и слышу — там, внутри, над очагом, женщина поет. Я думаю — подойду тихо-тихо, загляну сбоку в окно. Ан нет! Видать, почуяла, как у меня сердце бьется. Только я к окошку — а она за дверь, и пошла себе прочь, и не оглянулась ни разу. Высокая такая, белая, а волос рыжий, и лица ее я не видел, а все одно знаю: оно у ней точно камень под дождем, всё в слезах. Так и шла женщиной до берега, а там руки на ветру раскинула, взлетела чайкой — и все, пропала с глаз, тучи-то низко стояли».

Пока я слушала его, ветер окреп — с той внезапностью, которую знают все, кто ходит под парусом в этих морях. Влажный вихрь налетел с юго-востока, на западе потемнело, и закапал дождь. За какие-то несколько минут из легкого тумана, которого я даже не заметила, из блуждающих паров и соленых вздохов моря слепились тучи. Еще минута — и ветер уже пошел не порывами, а сплошь, через все небо от востока до запада. Дул он высоко, но посвист отдавался в ушах, как лесное эхо. А затем сквозь пелену дождя потянуло холодом, небо вздохнуло, застонало — и хляби разверзлись: ливень загрохотал, как прибой, бьющийся о скалы в тесном заливе.

Пустившись в обратный путь через эти водопады, я бы нахлебалась воды до полусмерти, да и не было в том нужды; но тем охотнее я поспешила под кров хибарки, которую Мурдо называл своим домом: пока снаружи завывал ветер и ливень хлестал сквозь сгустившийся мрак, было особенно приятно устроиться близ уютного торфяного огня и наблюдать, как старик хлопочет с заваркой — довольный, что ему все-таки представился случай напоить меня чаем.

И вдруг улыбка сбежала с его лица.

— Слыхали? — воскликнул он, озираясь.

— Что это было? — спросила я в ответ, потому что за миг до того действительно услышала какой-то протяжный крик, но про себя подумала, что это, верно, баклан сражается где-то там, наверху, с волнами ветра.

Мурдо молчал, и я переспросила — верно ли я поняла, что это птица.

— А то ж, он и как птица бывает. Бывает и птица, и тюлень, а то и морская зверюга непонятная — лезет на берег и грюкает, вроде как лодка, когда ее по камням тащишь. Но как досюда доберется и в дверь войдет, тут уж он всегда одинаковый. Высокий такой, и красавец, глаз не отвести, а руки под плащом прячет — белый плащ на нем всегда, — и босой идет, а под ногами огонь так и клубится, яркий, да холодный, и на голове — хохол, навроде птичьего.

Я невольно посмотрела на дверь, но там никого не было.

— Скажи-ка, Мурдо, а хохол у него из перьев? — спросила я, припомнив старую сказку о посланце Сокрытого народа, которого можно узнать по хохолку из кукушечьих перьев на голове.

— Не-а, — ответил старик. — Не из перьев. А такой, вроде как белая пушица на ветру, только с голубинкой.

— И что он тебе говорит?

— Говорит-то все по-нашенски, на добром гэльском, да только старые словечки вставляет, а я их позабыл. Вот матушка моей матушки была мудрая женщина — от нее-то я их и слыхал, когда она выходила поговорить при луне с этими самыми, которые с ней разговаривали.

— А что говорит-то?

— Да у него редко бывает, чего сказать. Так, сидит и на огонь смотрит, долго-долго, а потом улыбнется и пойдет себе.

— А кто он такой, по-твоему?

— Ну, я сперва подумал, может статься, это мистер Макалистер, что на день святой Бригитты утоп, — священник с Уседера на Харрисе; я слыхал, он рослый был и собой хорош. Ученый был человек, и добрый, и в обхождении любезный. Вот я и спросил этого, когда он на второй раз пришел, уж не мистер ли он Макалистер. Он сказал, нет, и посмеялся маленько, а потом и говорит, кости, мол, того доброго человека лежат в глубоком затоне за тремя излучинами, далёко в море, в семи плывках тюленя от Элан-Меалисты — островка в тени Гриомавала, что на Льюисе[5].

— И тут, — продолжал Мурдо, — я и спросил его, откуда ему это знать. А он мне: «А тебе откуда знать, что ты — человек и что имя, которое ты носишь, и есть твое имя?» Ну, тут уж и я посмеялся и говорю, мол, знаю, не знаю, а сказать могу — и это уж всяко больше, чем он сам о себе сказать может. Повадка-то у него нечеловечья была, а имя свое он ежели и носил, то уж, верно, в кармане.

— Тут он взял и до меня дотронулся, и от того на меня разом ашлинг[6] нашел. Вижу, торф в очаге тлеет красным, — а однако же знаю, что я не здесь, а в море, и ветер как погонит волну, да как подымет и снова бросит… Тут большой поморник летит: увидал мое имя — а оно на воде плавало, точно дохлая рыбина; нырнул, ухватил его да проглотил — и поминай как звали. Опамятовался я, смотрю — так и сижу на скамеечке у огня, а рядом никого. Да только дверь нараспашку, и приступка мокрая, хоть и не было дождя, и в доме душно так, сыро, и соленым пахнет. Точно волна прошлась, вот как.

Некоторое время я сидела молча, слушая стоны ветра и дробный перестук дождя. Потом спросила:

— Но послушай, Мурдо, может это все тебе просто привиделось? Откуда ты знаешь, что это было взаправду?

— А оттуда, что я еще кое-что увидел, когда он меня тронул.

— И что же?

— Такое, что мне до сих пор страшно, — признался старик. — Руки у него были как вода. Смотрю, а между косточек в руке морская трава плавает. Тут я и понял, что это морар-мара, господин моря[7].

— А после того раза ты его еще видел?

— Да.

— А он еще что-нибудь сказал тебе?

— Сказал, сказал. Сначала долго сидел, смотрел в огонь, а потом как спросит: «Мурдо, тебе сколько лет?» Ну, я ему сказал, сколько. Мол, на Сретение восемьдесят стукнет. А он мне в ответ: «У тебя сердце чистое. Будет тебе три раза по восемьдесят лет веселья и юности, прежде чем уснешь долгим сном. Истинно говорю. А исполнится, когда дикие гуси опять полетят на север». На этом встал и ушел. А над морем туман висел и подымался потихоньку наверх, на скалы. Туда он и ушел, а я потом услыхал, как он там швыряет валуны и бьет их друг о друга. И кричит в тумане: «Вот они, царства мира!» И больше уж я его не видел: с того дня — ни разочка. Вот и все, бан морар[8].

Было это много месяцев назад. Теперь на острове не осталось никого, даже овец — их пустили на другое пастбище. Когда дикие гуси полетели на север в этом году, душа Мурдо Маклана отправилась в путь вместе с ними. Или, быть может, не с ними, а туда, куда пообещал ему Манан. Конечно же, это был он, сомнений нет: сам Манан во плоти или его видение. Кто, как не он — живой властитель вод, сын древнейшего бога, увенчанный пушицей (белоснежной, но с голубинкой) и обутый в холодное клубящееся пламя (вздыбленная волна и блуждающий морской огонь!), — кто, как не он, мог являться старому островитянину? А если это был он, то истинное слово его исполнилось: тот, кому он обещал, ныне вкушает радость и покой.

Надо думать, круд-бьял скрасил Мурдо часы последней немощи: маленькую губную гармонику нашли рядом с ним, на подушке. Такие детские вещицы утешают всех нас и даже тех немногих, кто прост душой и беден всем, кроме чудес и веры, — кто может, как Мурдо Маклан, счастливо вложить свои последние вздохи в бесхитростную музыку игрушки, а потом без сожалений оставить ее ради иной, глубокой музыки бессмертных вещей.

Настоящий перевод доступен по лицензии Creative Commons «Attribution-NonCommercial-NoDerivs» («Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений») 3.0 Непортированная.

Автор: Fiona McLeod

Перевод: Анна Блейз (с)

Примечания

1

«Манан, владыка воинств…»; вероятно, измененная цитата из шотландского народного заговора «Благословение дарами» (в составе сборника А. Кармайкла «Carmina Gadelica»), где вместо Манана (Мананнана) речь идет об архангеле Михаиле.

2

«От Бельтайна до Самайна» — с 1 мая до Летокрая (31 октября). — Примеч. автора.

3

Cruit-bheul, букв. «губная арфа».

4

Гэльск. Luath— «быстрый, проворный».

5

«В семи плывках тюленя»: говорят, что тюлень без труда проплывает милю на одном боку, а потом перевертывается на другой и проплывает еще милю, и так далее. — Примеч. автора.

6

Aisling: обморок без забытья. — Примеч. автора.

7

Morar (или Morair) — лорд; например, «Morair Gilleasbuig Mhic'Illeathain» (лорд Арчибальд Маклин). — Примеч. автора.

Шотландское имя Gilleasbuig (Гиллеспи) по традиции англизировалось как Archibald (Арчибальд).

8

Bàn Morar— «госпожа, миледи».

Content

Фиона Маклауд
Магия моря

Примечания