Роман Глушков

Ярость Антея

Есть вещи, которые нам понятны сразу же. Есть вещи, которые мы не понимаем, но можем понять. Кроме того, есть вещи, которых мы не можем понять, как бы мы ни старались.

Юдзан Дайдодзи. Будосесинсю.

– Темный человек звонит не с небес, – сказал Стью. – И если это погребальный звон, то, по-моему, он доносится из мест, расположенных значительно ниже.

Стивен Кинг. Противостояние.

Глава 1

Псих стоит перед запертой дверью моей палаты и, не моргая, пялится на меня через заляпанное кровью смотровое окошко. Рослый, подтянутый, с короткой армейской стрижкой, псих явно принадлежит к бывшим военным. Как и шестеро его приятелей, бесчинствующих сейчас в «зоопарке», – отделении для буйных пациентов нашего психоневрологического диспансера. Эту компанию доставили сюда скопом сутки назад и распределили по отдельным боксам, однако, несмотря на усиленную со вчерашнего дня охрану, сумасшедшие вояки все равно умудрились вырваться и устроили в изолированном крыле клиники кровавую бойню…

На первый взгляд никто из этой семерки не выглядел буйным подобно подавляющему большинству пациентов нашего отделения. Новички – все как на подбор плечистые и крепкие, – проследовали, понурив головы, под конвоем по коридору и были размещены по палатам без каких-либо эксцессов. Для поступающих в «зоопарк» бузотеров новоприбывшие вели себя прямо-таки с монашеской скромностью. Глядя на их угрюмое смирение, можно было подумать, что они очутились здесь по ошибке. Но красные фриз-комбинезоны, надеваемые исключительно на нашего беспокойного брата, свидетельствовали, что семеро громил не ошиблись адресом.

– Черта с два эти мордовороты будут паиньками, – заметил тогда Скептик, как обычно беспардонно вмешавшись в ход моих мыслей. – Не нравятся мне такие соседи, брат. В мозгах этих парней гнездится не болезнь, а что-то странное. По мне, их не только психами, но и людьми уже нельзя назвать. Вот увидишь, огребем мы с ними проблем на нашу с тобой многострадальную голову.

Я промолчал. Спорить со Скептиком в таких вопросах бессмысленно. Уж коли он заверяет, что быть беде, значит, она и впрямь имеет все шансы скоро разразиться. В последний раз, когда мой вечно брюзжащий братец предвещал скорые неприятности, он оказался абсолютно прав. Они действительно нагрянули, вследствие чего меня и перевели из общего стационара в палату для буйнопомешанных.

Всех обитателей «зоопарка» содержат в персональных апартаментах, чьи стены и пол мгновенно ограждаются упругим силовым полем, едва чувствительные сенсоры замечают за пациентом любое резкое движение. Вдобавок при этом мы получаем легкий удар электротоком – не болезненный, но все равно малоприятный. Весьма действенная воспитательная методика, надо сказать. Даже самые невменяемые любители биться головой о стену быстро отвыкают от этой привычки, становятся шелковыми и начинают расхаживать по палате на полусогнутых. И никакого рукоприкладства и смирительных рубашек, что повсеместно использовались в психиатрических клиниках аж до конца двадцать первого века. Ныне чересчур беспокойных психов утихомиривают только такими высокотехнологичными мерами.

Единственное, что нам не возбраняется, это орать. Голосить и ругаться в «зоопарке» можно хоть до посинения – все равно наши вопли не вылетают за звуконепроницаемые стены боксов. Да и как иначе буйному пациенту выпустить пар, если местные правила категорически запрещают дубасить стены и наносить себе увечья? При малейших попытках суицида пол вновь начинает стегать наши босые пятки током, а эластичные волокна фриз-комбинезонов вмиг становятся жесткими, будто пружины тугого эспандера. После чего даже банальное почесывание требует от нарушителя порядка воистину геркулесовых усилий. Поэтому самым неугомонным из нас только и остается, что шататься из угла в угол, блажить и вздрагивать, когда охранная система изолятора нет-нет да и наградит тебя для острастки электрическим щипком. Иные виды активного времяпрепровождения пациентов медперсонал «зоопарка» категорически не одобряет.

Впрочем, несмотря на жесткий режим, семерке чокнутых вояк удается каким-то образом выскочить из палат и разделаться со своей многочисленной охраной. Судя по знакам отличия, ее составляют солдаты местной комендантской дивизии – подразделения федеральных войск, призванного в поддержку милиции до окончания Третьего Кризиса. Группа комендантов усилена тоже отнюдь не хилыми медбратьями и сотрудниками безопасности клиники, но проку от их взаимопомощи нет. Бунтари уступают им числом, зато выигрывают умением. Как выяснится впоследствии, каждый из этих психов еще недавно служил в элитном спецподразделении «Громовой Кулак». Тот самый «Кулак», что три года назад подавил бунт экстремистов из радикального крыла партии Воинствующей Интеллигенции, превративших некогда мирный Академгородок в свою всероссийскую штаб-квартиру.

Понятия не имею, как психи-спецназовцы умудрились покинуть боксы и почему медперсонал не обездвижил их посредством фриз-комбинезонов. В этот момент я лежу на матраце, пялюсь в потолок и внимаю в полудреме бормотанию Скептика. Нескончаемая болтовня братца давно превратилась для меня из раздражающего фактора в отменное медитативное средство наподобие пения буддистских монахов. Засыпать под эти монотонные философствования – одно удовольствие. Разве что когда Скептик не в настроении, он, бывает, обижается, что я его игнорирую и в отместку учиняет мне побудку. Но обычно велеречивый братец проявляет терпимость к моей невнимательности. Как, например, сегодня, за что я ему премного благодарен. Беря в расчет, сколько раз мы препирались после того, как по вине Скептика мое командование упрятало меня в психушку, эти короткие перемирия могли считаться почти что праздниками. Тем паче, что иных поводов для празднования в нашем «санатории» нет и не предвидится.

То, что в коридоре творится переполох, я смекаю по мельтешению теней в смотровом окошке. В «зоопарке» потасовки больных с персоналом не редкость, но, как правило, эти конфликты длятся считаные секунды. То есть до той поры, пока дежурный медбрат не активирует фриз-режим комбинезона агрессивного пациента. На сей раз мелькание красных комбинезонов в окошке подозрительно затягивается, хотя главными действующими лицами в разыгравшемся там спектакле, наоборот, должны быть темно-зеленые силуэты охранников и белые санитаров. Доносящегося снаружи грохота я, само собой, не слышу, но вибрацию пола от множества топочущих по нему ног звукоизоляция палаты поглощает не целиком.

Однако не топот вынуждает меня вскочить с матраца и броситься к двери, а перекошенная физиономия одного из медбратьев, врезавшаяся в смотровое окошко моего бокса. Она припечатывается к противоударному стеклу с такой силой, что оно покрывается трещинами, будто в него шарахнули, как минимум, кувалдой. И прежде чем расквашенное лицо медбрата отлипает от двери, я успеваю заметить взгляд его застывших вытаращенных глаз. В них читается огромное и искреннее изумление. Такое изумление, наверное, было и в глазах Цезаря, когда вероломный Брут вонзил ему в спину кинжал.

Тот, кто поверг санитара в смятение, а затем оглушил его и выдрал бедолаге кадык, нарисовался передо мной мгновение спустя. Дюжий, под два метра ростом, псих отшвыривает мертвеца к стене и, перешагнув через него, подходит вплотную к двери моего бокса. В этот момент я, взбудораженный, подскакиваю к ней с другой стороны, и когда наши с громилой взгляды встречаются, нас с ним разделяет не более полушага. Если бы не растрескавшееся и заляпанное кровью стекло, бунтарь легко ухватил бы меня за горло и разодрал его так же, как глотку своей последней жертвы.

Не ожидавший столь жуткой встречи, я отскакиваю, но тем не менее успеваю увидеть все, что творится за спиной психа, который буравит меня немигающим и – что поразительно – абсолютно невозмутимым взором. Остальные шестеро новичков как раз добивают остатки противника, швыряя его на пол и колошматя о стены. В сравнении с бузотерами коменданты и медперсонал двигаются словно сомнамбулы и больше мешают друг другу, нежели подавляют бунт. Силы деморализованных солдат и медбратьев тают на глазах, а кое-кто из них так и вовсе повернулся спиной к врагу и ломится сейчас в запертые ворота, что ограждают «зоопарк» от общего стационара. Но охрана по ту сторону ворот и не думает открывать их, очевидно, стремясь не допустить, чтобы беспорядки выплеснулись за пределы изолятора. А тем более беспорядки, перешедшие в кровавую баню.

Однако какую бы отличную боевую подготовку ни прошли безумцы, каждый из которых одним махом семерых убивахом, сомнительно, что их обучили выдерживать удары шокера, к тому же множественные. Коменданты и медбратья жалят противника электрическими дубинками и стреляют по нему из шоковых пистолетов, а тому хоть бы хны. Я на месте этих буянов отрубился бы после первого же полученного электроразряда. Они претерпели их не меньше дюжины на брата, но впечатление такое, будто электричество не вредит, а, наоборот, лишь придает им силы. Как говорится, невероятно, но факт.

И второе престранное обстоятельство, которое, кроме неистребимости «великолепной семерки», привлекает мое внимание: бузотеры не издают криков. Психопаты сворачивают противникам шеи, ломают конечности, расшибают головы жертв о стены и при этом остаются совершенно невозмутимыми. Лица орудующих голыми руками убийц напоминают гипсовые маски, сохраняющие бесстрастность, даже когда электрошокеры жалят безумцев в щеки или лбы. Единственное, что отличает их от ходячих мертвецов, это глаза. Пронзительные немигающие взгляды вояк светятся жизнью, и пялящийся на меня через стекло громила явно отдает себе отчет в своих действиях. Полные психи, которые глядят на мир осмысленно и хладнокровно, – ну чем не парадокс? И это пугает еще больше, чем впади они в слепую ярость, как любой другой вступивший в смертельный бой человек.

– Господи боже мой! – восклицаю я при виде разразившейся в «зоопарке» вакханалии. – Да что за бедлам, мать его, здесь творится?

– Дерьмо творится, брат, – отзывается Скептик. – Будь мы на свободе, я бы настоятельно советовал тебе рвать когти. Но раз уж по твоей милости мы сидим тут, значит, готовься помахать кулаками. Сдается мне, твоя рожа сильно не нравится этому ублюдку. По-моему, ему без разницы, кому оторвать голову, – главное, было бы что отрывать.

Хоть Скептик глядит на мир моими глазами, он способен сохранять присутствие духа в любой, даже откровенно проигрышной ситуации. Чего нельзя сказать обо мне. В какую бы переделку мы с братцем ни попали, получать синяки, шишки и прочие травмы – исключительно моя прерогатива. Или, если угодно, оборотная сторона того факта, что тело Тихона Рокотова принадлежит все-таки мне – Тихону Рокотову, а не моему брату-близнецу. Который умер во младенчестве, но удивительным образом воскрес в образе ментального паразита, живущего у меня в голове с тех самых пор, как я себя помню. Разумный мыслящий паразит, обладающий, ко всему прочему, прескверным характером и непоколебимой уверенностью в том, что из нас двоих именно он, а не я, достоин владеть нашим телом. Не самый приятный близкий родственничек, но куда деваться? От родных братьев не отрекаются, а от таких, которые вдобавок повязаны с вами общим разумом, нельзя отречься в принципе. Да и привык я к Скептику за сорок лет нашего с ним ментального симбиоза.

Жаль только, не сумел доказать миру, что в моем случае раздвоение личности – не болезнь, а доброкачественная и во многом полезная аномалия. И чем сильнее я тщился кого-либо в этом убедить, тем больше укреплял свою репутацию сумасшедшего. Трагедия всей моей жизни: постоянно доказывать окружающим, что я не псих, и в лучшем случае получать в ответ лишь наигранное согласие с этим. То же согласие, с каким психиатры, дабы не нервировать пациента, доверительно признаются ему, что он – действительно Наполеон. Пройдет курс лечения – сам поймет, что не прав, а не поймет, так что с того? Значит, останется Наполеоном до конца своих дней. Правда, лишь в собственных больных фантазиях и тесном мирке клиники для душевнобольных…

Впрочем, речь сейчас не о моем прошлом, а о настоящем, которое имеет все шансы напрочь лишить меня будущего. Скептик вновь не ошибся. Моя рожа и впрямь не приглянулась стоящему за дверью громиле, хотя, казалось бы, я не представляю для него никакой угрозы. Продолжая пялиться на меня сквозь замызганное окошко, вояка резко, почти без замаха, лупит по нему кулаком. Запертая дверь содрогается, а на стекле возникают новые трещины. Я, конечно, готов к чему-то подобному, но все равно испуганно шарахаюсь назад. А псих решает не останавливаться на достигнутом и берется долбить по стеклу кулаками, как заведенный. С каждым его ударом паутина трещин на окне разрастается все больше, а само оно начинает понемногу деформироваться и выходить из пазов.

Если невосприимчивость вояк к электричеству и их лютая жестокость еще могут иметь разумное объяснение, то вышибание армированного стекла голыми руками уже не лезет ни в какие ворота. Сколь ни являются твердолобыми бойцы «Громового Кулака», вряд ли их собственные кулаки обладают крепостью пушечного ядра. Рвущийся ко мне в палату громила должен переломать себе руки после первых же ударов. Но он наносит их не меньше двух дюжин, пока, наконец, окно не поддается и не выпадает из проема к моим ногам, поджилки на которых начинают дрожать, едва я понимаю, что вандал на этом явно не остановится.

Он достиг своей цели вообще без потерь – так, по крайней мере, кажется со стороны. Его кулаки размазали и стерли со стекла кровь убиенного медбрата, но не оставили взамен ни капли своей. Как такое возможно, уму непостижимо. Не веря своим глазам, я тупо таращусь на выбитое стекло (будучи армированным, оно не разлетелось на осколки, а выпало из проема целиком), но мигом прихожу в себя, получив предупреждение от бдительного братца.

– Назад, рохля! – Умей Скептик говорить моими устами, он выкрикнул бы этот приказ что есть мочи. Как адекватно назвать наше с братцем мысленное общение, я затрудняюсь сказать. Поэтому для пущего удобства буду описывать его в виде обычного разговора. Тем более, что Скептик отнюдь не чужд эмоциям и способен выражать их не менее бурно, чем любой другой полноценный человек.

Толком не осознав, что случилось, я отскакиваю еще дальше, и не напрасно. Я спотыкаюсь, грохаюсь навзничь и зарабатываю совершенно незаслуженный электроудар, однако при этом успеваю заметить, как там, где мгновение назад маячила моя голова, смыкается цепкая пятерня психа. Сунув руку в окно, он собирается схватить меня за горло, но благодаря окрику Скептика я ухитряюсь не оставить свой кадык в пальцах врага.

– Идиот! – в сердцах восклицает братец. Упрек, разумеется, адресован мне, а не убийце, который, один черт, его бы не услышал. – А ну быстро соберись и думай, что делать! Не знаю, как ты, а я не хочу сегодня подыхать!

В этом плане наши со Скептиком желания полностью совпадают. Вскочив на ноги (пол при этом продолжает стегать мне пятки электричеством), я суматошно оглядываюсь, даже зная, что все мои поиски окажутся тщетными. Гораздо разумнее искать в темной комнате отсутствующую там черную кошку, нежели оружие в палате для буйнопомешанных. Или, на худой конец, то, что может сойти за оружие. Намертво приделанные к полу матрац, столик и стул – последние являют собой два разновеликих пробковых куба со сглаженными углами, – вот и вся скромная меблировка моего бокса. Плюс примитивный санузел в углу и умывальник с сушилкой для рук в узкой – едва пролезают руки, – стенной нише. По меркам «зоопарка» я живу прямо-таки в номере супер-люкс. Но это благодаря тому, что из всего здешнего контингента я – самый спокойный и не склонен к суициду.

Все буйства Тихона Рокотова начались и закончились в первую неделю моего заточения в клинике. И они не должны были повториться, как искренне надеялся я до этой минуты. Но рвущийся ко мне в бокс психопат оставляет все меньше надежд на то, что стычки с ним можно избежать. Не дотянувшись до моего горла, вояка отшагивает от двери, после чего подпрыгивает и что было духу бьет по ней ногой. И, не добившись сиюминутного результата, берется пинать пластиковую перегородку с той же одержимостью, с какой до этого лупил кулаками по стеклу.

– Хрен тебе! – злорадно кричу я, но голос мой все равно предательски дрожит. Разум подсказывает, что я могу быть спокоен насчет крепости двери, но интуиция – лучшая подруга Скептика – советует не обольщаться на сей счет. И пусть дверной запас прочности пока не исчерпан, натиск ломающего ее врага мало-помалу сводит этот потенциал на нет. А терпенье и труд, как гласит народная мудрость, рано или поздно все перетрут.

Отступив от входа, я перестаю видеть то, что творится в коридоре. Судя по звукам, доносящимся из выбитого оконца, битва завершилась полной победой психов. Их банда обретает в «зоопарке» безраздельную власть, едва обрывается вопль последнего охранника, разделившего участь остальных жертв. Возле заблокированного выхода из изолятора моргает красная тревожная лампа (сирены в сумасшедшем доме, ясное дело, нет – все ж таки здесь не тюрьма, а медицинское учреждение), а удары рвущегося ко мне громилы сопровождаются другим грохотом, похожим на далекую барабанную какофонию. Это взбудораженные побоищем, запертые в боксах пациенты, презрев электрические «щипки», неистово молотят кулаками по дверям. Тоже мне, нашли чему радоваться! Ну сумасшедшие, чего с них взять?

Иных звуков во взбунтовавшемся «зоопарке» не слышится, что опять-таки весьма неестественно. Победители не издают восторженных воплей, а побежденные не стонут от боли, поскольку, видимо, все до единого мертвы. Где-то за пределами изолятора наверняка разразился грандиозный переполох, но глухие ворота ограждают нас от всех посторонних шумов. Бессмысленный и беспощадный как любой другой бунт, этот был к тому же практически безмолвным. Что лишь подчеркивает его странный характер. А впрочем, такой ли уж странный, если учесть, где я торчу без малого три месяца?

Штурмующий мой бокс псих наносит очередной удар и останавливается, словно вдруг осознает всю тщетность своего занятия. Но не успеваю я возрадоваться этому, как понимаю, почему враг решил взять тайм-аут.

Громила отходит от двери, позволяя мне снова наблюдать за происходящим в «зоопарке». Видимый мне отсюда участок коридора невелик, но именно на нем и разворачиваются все ключевые события.

Каким образом бунтари общаются между собой, известно лишь им, но не с помощью азбуки глухонемых, это факт. Мой одержимый враг не подзывал приятелей ни словом, ни жестом, но тем не менее все они дружно собираются напротив моего бокса и пялятся на меня уже семью парами немигающих глаз. Ни дать ни взять, консилиум, решающий судьбу больного Рокотова:

«Что вы предлагаете, коллега? Пациента – прямиком в морг? Что ж, согласен, раз остальные коллеги не возражают. Увы и ах – совершенно безнадежный случай!»

Несмотря на то, что взоры участников «консилиума» по-прежнему бесстрастны и никто из них до сих пор не проронил ни слова, я твердо уверен в вердикте, который они вынесут. И потому не удивляюсь, когда мои ожидания оправдываются. И почему из всех пациентов «зоопарка» именно я удостаиваюсь первостепенного внимания этих психопатов? Не попытайся один из них вырвать мне кадык, можно было бы предположить, что они хотят выпустить собрата по несчастью из заточения, дабы он примкнул к ним. Вот только, глядя на рвение, с каким бунтари вновь принимаются громить мою дверь, у меня и в мыслях не возникает желания радоваться грядущей свободе.

– Похоже, брат, хана нам пришла, – горестно молвит Скептик. – Ты и для одного из этих мордоворотов не соперник, а семеро из тебя такую веревку скрутят, что на ней даже бегемот повеситься сможет.

– Спасибо, братец, ты всегда знаешь, чем меня подбодрить! – огрызаюсь я, угрюмо наблюдая за врагами. Психи психами, а быстро смекают, как практичнее подойти к делу. Разбившись на две команды, дабы не толкаться всемером у входа, вояки берутся поочередно, группами, пинать двери бокса так, как морской прибой ударяет в мол – без устали, волна за волной. Пока одна команда, расступившись, возвращается на исходную позицию, члены второй с короткого разбега синхронно набрасываются на преграду. После чего уже сами расступаются, давая дорогу вновь выстроившейся к атаке первой группе. Враги действуют на диво оперативно и слаженно, поэтому дверная перегородка под их напором трещит раз от разу все громче и громче.

Дружные наскоки психов на дверь походят на репетицию плясового ансамбля, оттачивающего групповой танцевальный элемент. Для полноты картины не хватает лишь бодрой музыки наподобие польки или канкана. Впрочем публика – наши с «танцорами» буйнопомешанные собратья, – все равно в восторге и выражает свою признательность, молотя в двери собственных боксов. И впрямь, когда еще в «зоопарке» случится подобное веселье! Ради такого зрелища можно даже стерпеть успокоительные электроразряды. Главное, не проморгать самое интересное, дабы было потом что вспоминать во время унылых изоляторных будней, вся культурная программа которых состоит из кормежек, периодических посещений под конвоем душевой да ежеутренних обходов врачей.

Единственный пациент «зоопарка», кому это шоу не доставляет радости, естественно, я. Но так или иначе, а отдавать себя на растерзание маньякам Тихон Рокотов не собирается. Пусть даже в последние полгода жизнь моя катилась под откос и дорожить ею сегодня было, в общем-то, глупо. Офицерская карьера, репутация, жена, которая сразу подала на развод, едва меня объявили сумасшедшим и отправили в психушку… И все из-за сделанной скрытой камерой видеозаписи, на которой я битый час бранюсь вслух со Скептиком и которая затем легла на стол моего командования в штабе Сибирского военного округа. После чего опытный полевой инженер-кибероператор, капитан Рокотов был немедленно отправлен в досрочную отставку по состоянию душевного здоровья.

Трагедия? Не то слово. Тотальный крах, или, если угодно, локальный Апокалипсис одной отдельно взятой жизни… Однако вот ведь парадокс: находясь в клинике, я не однажды помышлял о самоубийстве и зарекался, что, как только мне выпадет шанс свести счеты с жизнью, я непременно им воспользуюсь. И что в итоге? Шанс мне выпал лучше не пожелаешь, а я вдруг забываю про свою клятву и иду на попятный. Сдрейфил, одним словом. Оказывается, что жалкое существование, какое я ныне влачу, тоже обладает своими прелестями, променять которые на вечный покой в сырой земле не так-то легко.

Драться с семью громилами одновременно я не планирую, ибо в этом случае они живо помогут мне сдержать вышеупомянутую клятву. Все, что нужно, это не дать зажать себя в угол и не подставляться под удары. Иначе говоря, применить тот самый прием самообороны, которым в той или иной степени владеет каждый из нас. То есть старый, как мир, но всегда эффективный метод борьбы с сильным противником – стремительное бегство.

Некогда гадать, поможет ли оно мне в заканчивающемся с обоих концов тупиками коридоре. Перво-наперво туда нужно попасть, а уже потом бегать наперегонки с убийцами. Не прошло и года, как я, уступая дорогу молодым спортсменам, отыграл свой прощальный матч за сборную Округа по футболу, поэтому еще помню технику прорыва обороны противника. Всего-то дел – бегать зигзагами и уворачиваться от тех, кто намеревается мне помешать. Правда, в такой агрессивной игре, что мне вот-вот предстоит, я еще участия не принимал. Ну да разве в данный момент это отговорка?

Через полторы минуты дверь под вражеским натиском поддается и с треском рушится. Тактика крепостного тарана, которую применили громилы, приносит закономерный результат. Пластиковая перегородка лопается поперек и выпадает из косяков, а я теряю свою единственную защиту. Но не успевают обломки двери грохнуться на пол, а я уже мчусь к выходу, пытаясь снова вжиться в шкуру форварда, идущего в атаку на ворота противника. Пусть без мяча и не по правилам, зато с искренним желанием прорваться к цели и завоевать победу. Которая кажется сейчас еще более недостижимой, чем шанс продувающейся с разгромным счетом команды отыграться за пять минут до финального свистка.

Когда я сталкиваюсь с противником, четверо из семи психопатов все еще перегораживают проход, а остальные у них за спинами готовятся к следующему удару. Поэтому, пока вояки не сунулись в бокс, я вырываюсь оттуда, будто выпущенная из клетки дикая птица. Шибанув с разгона плечом торчащего у меня на пути ублюдка, я сбиваю его с ног и прошмыгиваю в брешь, что образуется в неровном строю противника. А затем лихим финтом меняю направление бега, проношусь перед второй вражеской группой и во все лопатки мчусь прочь.

Реакция у парней, надо отдать им должное, отменная. Я проделал свой маневр без единой заминки, но вояки все-таки среагировали на него и чуть было не предотвратили мой прорыв. Прежде чем я убегаю от них, меня так или иначе пытается схватить каждый из психопатов, даже тот, которого я уронил на пол. Я терплю тычки в плечи и спину и чудом успеваю вырвать щиколотку из сомкнувшихся на ней вражеских пальцев. Что ж, пора проверить, каково оно, мое нынешнее счастье – мимолетное или Фортуна раздобрилась и предоставила мне в этой игре фору покрупнее.

Бежать я могу лишь в двух направлениях: к выходу из изолятора и противоположному – дальнему, – концу коридора. Пример несчастных медбратьев показателен: ломиться в запертые ворота и взывать о помощи столь же бессмысленно, как умолять о том же Небеса – все равно не ответят. Альтернативный путь спасения выглядит гораздо привлекательнее. И не только потому что он длиннее, а значит, дает больше пространства для маневров. Прежде всего мое внимание привлекает огромное, во всю стену, окно, находящееся в торце коридора и являющееся заодно пожарным выходом. За окном виднеется узенькая, обнесенная перилами площадка, а с нее, надо полагать, ведет вниз не заметная из здания лестница.

Мне – пациенту – невозможно открыть аварийный выход самостоятельно, равно как и выбить запечатывающую его прозрачную перегородку. Все, кто мог бы помочь сейчас моему горю, мертвы и их растерзанные тела устилают коридор, ставший похожим на поле средневековой сечи. Казалось бы, безнадежная ситуация, но я не отчаиваюсь и, более того, даже слегка воодушевляюсь.

На то имеется достаточно веская причина. Окно-выход сильно изменилось с тех пор, как я видел его в последний раз. Оно сплошь покрыто трещинами и чуть выдавлено наружу, а под ним лежат два окровавленных тела с переломанными конечностями и свернутыми набок шеями. Очевидно, именно эти тела, будучи брошенными с чудовищной силой, врезались в противоударное стекло и ослабили его в проеме. Хватит ли у меня сил разбежаться и протаранить плечом утративший прочность барьер? Выяснить это можно лишь экспериментальным путем. Причем повторить сей головоломный в полном смысле слова эксперимент уже вряд ли повезет.

Наша короткая погоня по изолятору поневоле напомнила мне годы детства, когда я с друзьями вот так же, очертя голову, носился порой на переменах по школьным коридорам. Топот, гогот, азарт, щекочущий нервы страх перед строгими учителями и море незамутненной радости в душе. Прямо утро ностальгических воспоминаний, честное слово! Разве только от беготни босиком по залитому кровью полу мне вовсе не смешно, да и адреналина в крови бурлит на порядок больше.

Даже немой тургеневский Герасим, помнится, умел издавать примитивные мычащие звуки, а несущиеся за мной психопаты продолжают хранить гробовое молчание. Кроме бешеного топота семи пар босых ног, никаких больше звуков позади меня не раздается. Что за массовый душевный недуг поразил моих врагов-спецназовцев? Уж не угодили ли они невзначай под воздействие психотронного оружия? Каждый из этих парней по сути такой же, как я, военный инвалид, выпавший из седла в самый неподходящий момент жизни – когда ты еще физически здоров, полон сил и желаешь дослужиться до более высокого звания. Единственное наше отличие состоит в том, что я до недавнего времени умудрялся скрывать свое раздвоение личности и лишь по досадному недоразумению – читай, собственной безалаберности, – афишировал эту губительную для себя тайну. Можно еще поспорить, на самом ли деле капитан Рокотов – параноик или же он действительно являет собой уникальную личность, носителя двух полноценных независимых разумов. Увы, но умственное помешательство моих сегодняшних врагов и одновременно собратьев по несчастью не вызывает ни малейшего сомнения.

Я понятия не имею, чем завершится мой прыжок в окно и удастся ли мне удрать по пожарной лестнице, если затея выгорит. Мчась по коридору, я уверен, что успею прыгнуть – вояки тоже резво бегают, но в этой атлетической дисциплине я могу тягаться с ними почти на равных. Сосредоточившись на растрескавшемся стекле, я уже представляю, как оно захрустит под моим плечом, и готовлюсь к тому, что это может оказаться весьма болезненно. Как и спуск по крутой стремянке, на которой босиком и в спешке легко свернуть себе шею или сломать ногу. Но я тешусь мыслью, что у меня непременно все получится. Не может не получиться, ведь должна же, черт побери, быть на белом свете справедливость!

Мне остается пробежать до спасительного выхода всего ничего, когда вероломная Фортуна внезапно лишает меня своего покровительства. Причем в до обидного неподходящий момент. Нет, я не поскользнулся в луже крови и не запнулся за валяющийся на полу труп. В постигшей меня неудаче фактически нет ничьей вины. Даже устроивший мне такую подлянку дежурный общего стационара, и тот по-своему прав. Он всего лишь соблюдает инструкции, разве только вспомнил о них малость запоздало и крайне несвоевременно.

То, что фриз-комбинезоны бунтарей почему-то не функционируют, и ежу понятно. Вряд ли коменданты и медбратья кинулись бы врукопашную, не испробовав сначала все дежурные методы подавления беспорядка. Глядя на неукротимых громил, я решил было, что и мы – запертые по палатам пациенты, – тоже можем больше не бояться своих «смирительных рубашек». Однако думать так – большое заблуждение. Когда охрана за воротами «зоопарка» поняла, что северное крыло клиники перешло под власть психопатов, дежурный на главном пульте без раздумий обездвиживает на сей раз всех без исключения обитателей изолятора. И сразу же выясняется, кто по-прежнему подвержен усмирению, а для кого этих мер, к сожалению, недостаточно.

Я, как нетрудно догадаться, принадлежу к категории неудачников. Внезапно включившийся фриз-режим комбинезона стреноживает меня прямо на ходу, отчего я как бегу, так и падаю ниц. После чего достигаю-таки вожделенной цели, жаль только, не вольным беглецом, а беспомощным паралитиком. Сейчас я могу лишь вращать головой, да и то с большим трудом, поскольку, споткнувшись, треснулся ею о то самое стекло, которое планировал выбивать плечом. Разница между мечтой и реальностью, разумеется, очень чувствительна. Ну а результат можно описать в двух словах: полный провал. Впрочем, даже умудрись я вышибить окно головой, толку от этого все равно не было бы.

Нервы мои после такого фиаско сдают окончательно, и я разражаюсь потоком грязной брани. Который лишь усилился, когда преследователи как ни в чем не бывало подбегают ко мне и, обступив полукругом, явно собираются втоптать меня в пол. Гвалт в изоляторе стихает. Нет, зрители вовсе не затаили дыхание в предвкушении расправы громил над очередной жертвой. Просто все обитатели боксов валяются сейчас на полу подобно мне, обездвиженные и оторванные от «экранов» на самом интересном месте этого реалити-шоу. И поделом! Все не так обидно подыхать, зная, что не ты один испытываешь в этот миг злобу и разочарование.

Я прекращаю браниться и раздосадованно сплевываю кровь на босую ступню ближайшего врага (при ударе головой о стекло меня угораздило еще и прикусить язык). Будь этот спецназовец нормален, он вмиг размазал бы пинком мой плевок по моей же физиономии. Но громила игнорирует оскорбление, продолжая вместе с приятелями пялиться на меня сверху вниз все теми же ледяными, но на диво осмысленными глазами.

Как долго палачи еще промешкали бы? Сие так и осталось тайной, потому что удача вновь поворачивается ко мне лицом. За что я мысленно воздаю хвалу Всевышнему, ибо, поставив на кон мою жизнь, он все же сумел собрать затем выигрышный расклад карт.

Хотя, сказать по правде, благодарить за спасение следует не Господа, а генерал-майора Александра Верниковского, чьи солдаты, как оказалось, дежурили во дворе клиники именно на случай подобного обострения ситуации. Бравые орлы из антикризисной бригады Округа (в нее также входил и «Громовой Кулак») прибыли на место происшествия так быстро, как только смогли. И каждый из них держит в руках оружие, причем заряженное не травматическими, а боевыми патронами. Из чего следует, что легендарный комбриг не питал надежд захватить обезумевших спецназовцев живыми, так как совершенно точно знал, насколько они опасны. А, стало быть, прецедент подобного психоза где-то уже имел место.

Сколько же любопытных событий, оказывается, пропустил Тихон Рокотов, просидев три месяца в информационном вакууме, – одном из непременных терапевтических средств для душевнобольных!

Автоматические створы ворот еще полностью не раздвинулись, а рассредоточившиеся за ними солдаты уже замечают в коридоре противника и открывают огонь на поражение. Дежурный наверняка ввел их в курс дела, поэтому верниковцы пришли в изолятор во всеоружии. Они не собираются пополнять собой список жертв инцидента – бойцы Верниковского планируют решительно пресечь его, ради чего идут на самые радикальные меры.

Стой я сейчас на ногах, непременно разделил бы участь своих несостоявшихся палачей. Их работу докончили бы спасители, на которых за пару-тройку нечаянно пристреленных простых психов даже взыскание не наложат. Невинные жертвы – неотъемлемый атрибут любых кровавых бунтов и мятежей. К счастью, я в момент штурма валяюсь бревном на полу, а верниковцы оказываются хорошими стрелками, предпочитающими шквальному огню стрельбу короткими прицельными очередями.

Мне вновь доводится узреть невероятное. Каждого из столпившихся надо мной громил на моих глазах пронзает десяток пуль. Но вместо того, чтобы умереть, психопаты дружно разворачиваются и, ни на йоту не изменившись в лице, бросаются на солдат. Те же не прекращают огонь, потчуя свинцовыми пилюлями буйных пациентов, на которых не действует даже многократная доза этого сверхмощного «транквилизатора».

Но всему на свете есть предел, и, сколь бы живучими ни являлись бунтари, двигаться с перебитыми конечностями они попросту не могут. А чтобы окончательно урезонить маньяков, бойцы Верниковского вынуждены начисто отстрелить им головы. Именно отстрелить, а не выпустить в лоб каждого психопата по пуле, потому что с одной пулей в голове те еще вполне живучи и боеспособны. И лишь когда в заваленном трупами «зоопарке» умолкает последняя очередь, короткий, но, бесспорно, самый кровопролитный в истории этой клиники бунт окончательно подавлен.

Однако чудеса на сегодня еще не заканчиваются. Разделавшись с бузотерами, верниковцы неожиданно и поспешно отступают из коридора, словно вдруг обнаруживают в нем взрывное устройство. Выбежав за ворота, солдаты не закрывают их, а рассредоточиваются и не мешкая высылают в «зоопарк» кибернетический колесный модуль.

Будучи по профессии военным инженером-кибероператором, я сразу узнаю въехавший в коридор «Хомяк» – минитранспортер, предназначенный для доставки на огневые позиции боеприпасов, провизии и медикаментов. Управляющий кибермодулем, невидимый мне оператор водрузил на маленькую грузовую площадку «Хомяка» странное устройство. Оно походит на черный кубический сабвуфер, у которого вместо динамика торчит из корпуса раструб геликона – басового духового инструмента. Только не медного, а изготовленного, как кажется издалека, из белого матового стекла. О назначении сего агрегата я могу лишь догадываться. Как армейский специалист, я знаком со множеством непонятных простому смертному устройств, но этот прибор вижу впервые.

Глядя на лавирующий промеж трупов кибермодуль, я чуть было не проворонил другое, не столь заметное, но гораздо более любопытное явление. Все психопаты пали от пуль примерно на середине коридора и теперь лежат вповалку поверх остальных мертвых тел. После пережитого удара головой взор мой рассеян, поэтому я не сразу замечаю, как над трупами бунтарей поднимаются облачка плотного белесого тумана – как, если бы каждый из мертвецов только что выпал из раскаленной парилки, а в изоляторе трещал лютый мороз. Никакой парилки, естественно, не было, пускай на дворе действительно стоит январь. Природа этих испарений для меня столь же загадочна, как предназначение установленного на «Хомяка» устройства. Но, даже пребывая в легкой контузии, которая плохо влияет на соображение, я начинаю подозревать, что между туманом и черным кубом существует некая взаимосвязь.

Внезапно семь небольших облачков сливаются в одно, которое затем быстро плывет по воздуху в мою сторону. Еще толком не придя в себя, я вновь начинаю не на шутку нервничать. И готов был бы броситься наутек, кабы не мой одеревеневший фриз-комбинезон. Двигающийся туман ведет себя словно разумное существо, и я бы не удивился, окажись это действительно так. Слава богу, страх мой не перерастает в панику и не позволяет уронить лицо перед наблюдающими за мной верниковцами. Да и неизвестно точно, летит облако по мою душу или направляется к окну в поисках выхода на улицу. А может статься, призрак вообще привиделся мне от волнения и головокружения, и никаких облаков тут в помине нет.

Белесое нечто подлетает ближе и замирает в шаге от меня. Нет, похоже, оно все-таки не видение. Бесформенная муть выглядит вполне осязаемо, и, кабы не фриз-комбинезон, я без труда дотронулся бы до призрака рукой. Как, впрочем, и он может прикоснуться ко мне, но по известной лишь ему причине не желает этого делать. Просто болтается передо мной в воздухе подобно густому облаку табачного дыма и мешает рассмотреть, что замышляют солдаты в другом конце коридора.

Наше противостояние с газообразной аномалией длится около минуты, пока воздух в изоляторе вдруг не начинает дрожать и не становится вязким, как кисель. Фриз-комбинезон ни в коей мере не стесняет дыхание, и мне чудится, что вместо воздуха я дышу тягучим обжигающим раствором. Который при этом – что удивительно – не вызывает кашель, вливаясь мне в легкие столь естественно, будто они и впрямь предназначены для таких «промываний».

Все вокруг подернуто маревом, кроме туманного облака. Оно остается единственным четким объектом в коридоре. Возникает ощущение, будто загадочная сила, которая беззвучно сотрясает и раскаляет воздух в изоляторе, не обладает властью над белесым призраком.

Но не тут-то было! Через несколько мгновений облако принимается поначалу медленно, а затем все быстрее и быстрее двигаться в обратном направлении. Из бесформенного сгустка оно вытягивается в длинную вращающуюся воронку, похожую на развернутый горизонтально маленький смерч. Дальний, тонкий его конец втягивался в раструб черного куба, а сам миниатюрный торнадо растягивается до середины коридора.

С каждой секундой скрученное в жгут облако укорачивается, пока наконец полностью не исчезает внутри загадочного куба. После чего мир возвращается на круги своя, а воздух в изоляторе опять становится прозрачным, легким и остывает до нормальной температуры.

А я не свожу глаз с аппарата, доставленного в «зоопарк» бойцами комбрига Верниковского. Облако улетучилось бесследно, сгинув в черном кубе, ставшем для него не то ловушкой, не то утилизатором.

Едва все утихомирилось, как солдаты на сей раз без опаски вступают в изолятор, а уже за ними идут врачи, медбратья и прочий персонал клиники. Всем им еще только предстоит разгребать весь этот бардак – работа нудная и, учитывая количество жертв инцидента, чреватая долгими служебными разбирательствами и головомойками. Меня – единственного выжившего из всех, кто лежит на коридорном полу, – переводят в новую палату и накачивают успокоительным. Поэтому спустя четверть часа я уже сплю как младенец, оставив размышления о пережитых приключениях на долю вечно бодрствующего Скептика. В благодарность за то, что я не сдержал клятву и не дал себя прикончить, этот брюзга притих и разрешил мне спокойно выспаться. Что ни говори, а иногда зловредный братец может снизойти до благородства и проявить ко мне, ничтожному, чуткость. Редкая, но всегда уместная чуткость – этого у Скептика и впрямь не отнять.

Ни я, ни он еще не подозреваем, что спустя всего двенадцать часов наша жизнь вновь круто изменится. И причиной грядущих перемен по странной иронии судьбы опять станет видеозапись. Сделанная сегодня охранными камерами изолятора, она попадет в руки самого генерал-майора Верниковского, у которого списанный в отставку капитан Рокотов сразу вызовет повышенный интерес. Настолько повышенный, что у меня помимо ответного любопытства противно заноет под ложечкой от нехороших предчувствий. Даже в прежние времена я не удостаивался персонального внимания такого высокопоставленного офицера, как командир антикризисной бригады Округа, а ныне об этом и подавно не приходилось мечтать. Отсюда и беспокойство. И, как вскоре выяснится, не напрасное…

Глава 2

Водитель генеральской «Волги-Афины» – угрюмый сержант-контрактник – и призванный сопровождать меня в штаб бригады молодой круглолицый лейтенант Кирзухин оказываются крайне немногословными. Почти как те психопаты, что вчера едва не загнали меня до срока в гроб. И все мои попытки разговорить бывших собратьев-военных не приносят успеха.

– Извините, товарищ капитан, – не оборачиваясь, оправдывается Кирзухин с переднего пассажирского сиденья. Водитель, так тот и вовсе молчит как рыба. – Мне приказано не обсуждать с вами никаких вопросов. Ни служебных, ни остальных. Мое дело – доставить вас в штаб и только. Извините.

– Да черт с ними, с вопросами, – не унимаюсь я. – Ну а последние новости вы мне можете рассказать? Хотя бы вкратце. Обычные новости! Они-то, полагаю, не засекречены. Что там насчет Третьего Кризиса? Есть какой-нибудь просвет или все по-прежнему хреново?

– Извините, товарищ капитан, ничем не могу помочь, – долдонит как автоответчик Кирзухин. – Приедем в штаб, там обо всем узнаете. Мне приказано ничего с вами не обсуждать…

Мерзавец! То-то небось растреплет вечером жене, куда ему пришлось сегодня мотаться в командировку и кого везти потом на встречу с комбригом! Поди не каждый день тот принимает у себя чокнутых капитанов, доставленных прямиком из психушки.

Посыльный от Верниковского привез в клинику мой парадный мундир со всеми регалиями, чем немало меня удивил. Каким образом Кирзухин его раздобыл, ума не приложу, и на вопросы лейтенант упрямо не отвечает. А я-то не сомневался, что моя бывшая супруга давно избавилась от всех моих вещей, ведь ей наверняка сообщили, что после совершенных мной в клинике подвигов скорая выписка Тихону однозначно не светит. Однако приятно, когда твои худшие прогнозы не оправдываются. Особенно те прогнозы, которые делались в отношении некогда близкого тебе человека…

Возвращение мне неотъемлемых атрибутов прошлого может считаться хорошим предзнаменованием. Равно как и отсутствие приглядывающего за мной санитара. Надумай Верниковский задать мне всего-навсего ряд каких-либо вопросов, разве послал бы он адъютанта к моей благоверной за мундиром и освободил меня из-под врачебного надзора?

Снова облачившись в форму капитана инженерно-кибернетических войск, я вмиг ощущаю себя прежним Тихоном Рокотовым и, честное слово, молодею лет на десять. Братец-Скептик тут же сыплет по этому поводу ехидными комментариями. В отличие от меня он в преддверии встречи с генералом настроен пессимистически, так как не ждет от нее ничего хорошего. Я оставляю брюзжание Скептика без ответа. Поживем – увидим. Все равно бессмысленно гадать, во благо нам или нет такие жизненные перемены.

Старинная психиатрическая клиника, в которой меня содержат, располагается в поселке Карпысак – живописном местечке примерно в восьмидесяти километрах от Новосибирска, города, где я родился и прослужил практически весь свой срок. На путь от Карпысака до штаба антикризисной бригады, находящегося почти в самом центре города, нам предстоит потратить от силы сорок минут. Большую часть этого расстояния следует двигаться по загородным шоссе: сначала по Новокузнецкому, а затем по Гусинобродскому.

Однако мои сопровождающие не желают придерживаться самого практичного из всех доступных нам маршрутов. Вместо того, чтобы свернуть на мост через впадающую в Обь неширокую реку Иня и продолжить путь в Новосибирск, водитель съезжает с шоссе на обычную дорогу, ведущую в противоположном направлении – через пригородные дачные поселки, к райцентру Бердску. Такой путь к штабу бригады лишь с большой натяжкой можно назвать окружным. Что за служебные нужды гонят Кирзухина в те края, он мне не докладывает, а я его больше ни о чем не спрашиваю. Да пусть хоть сутки напролет катает меня по пригороду! После трех месяцев строгой изоляции от мира я радуюсь каждому мгновению, проведенному за стенами клиники в статусе свободного человека. Ну или наполовину свободного. Вряд ли мне удастся просто так отвязаться от своих спутников, пусть те старательно делают вид, будто везут к комбригу не психа, а обычного отставного офицера.

Еще при движении по Новокузнецкому шоссе, до поворота на Бердск, я обратил внимание, что оно, судя по всему, закрыто. Прежде оживленное, ныне шоссе выглядит непривычно пустынным. За время пути нам встретились лишь три гражданские легковушки. Да и те скопились перед закрытым шлагбаумом на посту автоинспекции, где, согласно кризисным законам, сегодня несут службу военные коменданты. Нас они пропускают без проблем, а вот прочих задержанных пропускать категорически отказываются. Далее мы минуем еще три аналогичных поста, но возле них стоят сплошь армейские грузовики и внедорожники. Только они, а также легкая бронетехника курсируют теперь по трассе в Новосибирск и обратно. Плюс вертолеты, что барражируют над дорогой и прилегающей к ней территорией.

Ничего удивительного в увиденной мной на подъезде к пригороду картине нет. Россия, подобно остальному миру, охвачена Третьим Кризисом. И если главный военный комендант Новосибирска приказал закрыть одно из ведущих к нему крупнейших шоссе, значит, на то имеются веские причины. Возможно, город захлестнула новая волна бесчинств макларенов – самоубийц, что сводят счеты с жизнью, разгоняясь на автомобиле до безумной скорости и врезаясь в препятствия. Как правило, эти камикадзе любят, что называется, уйти красиво и таранят не столбы и стены домов, а встречный автотранспорт. Или же члены секты Жертвенных Агнцев задумали провести очередной крестный ход, двигаясь по дороге в веригах, без пищи и воды до тех пор, пока последний из участников этой громкой акции не падет от истощения. Сектанты могут осуществить попытку массового суицида где угодно, но подобные шоссе им нравятся особо. Блокирование агнцами крупной автомагистрали вызовет дополнительный ажиотаж и привлечет к ним еще большее внимание.

Много чего могло стрястись в городе, пока я отсутствовал. Когда на дворе опять смута, нельзя предсказать, какие неприятности разразятся рядом с тобой даже через минуту. История предыдущих Кризисов учит, что единственное средство борьбы с ними – позволить угрозе самой сойти на нет с течением времени. Чем больше суетятся государственные органы, пытаясь навести порядок решительными мерами, тем больше усугубляется ситуация. Естественно, пускать ее на самотек никто не станет, а иначе результат будет еще хуже. Но и чересчур усердствовать, стараясь любой ценой сохранить жизнь очередным макларенам или агнцам, власти по прошествии двух Кризисов больше не намерены.

Главное отличие Третьего Кризиса от остальных заключается в том, что теперь государство направляет все силы на обеспечение безопасности тех граждан, которые могут пострадать от выходок всевозможных психопатов и самоубийц. В охваченном массовой истерией мире нормальные трезвомыслящие люди не желают рисковать своими жизнями ради безумцев, которых уже бесполезно отговаривать от суицида. Циничная, но, увы, единственно рациональная политика выживания для повергнутого в Третий Кризис человечества…

Я и мой брат появились на свет сразу после первой кризисной пятилетки, в две тысячи восемьдесят пятом – году, когда рождаемость в мире худо-бедно вновь начала повышаться. Рождение двойни – редкое явление для мира, где далеко не каждая семья соглашается завести даже одного ребенка. К несчастью, наш феномен был омрачен трагедией: мы с братом оказались цефалопагами – сиамскими близнецами, сросшимися головами в области затылков. Еще в начале двадцать первого века мы были бы обречены на смерть, но во второй его половине медицина уже обладала кое-каким опытом спасения таких безнадежных младенцев, как мы. Хирургическая операция на нашем сросшемся мозге продолжалась семьдесят один час, однако к финалу ее стало понятно, что только один из нас выживет. Этим везунчиком оказался я. Но кто бы мог тогда подумать, что смерть брата обернется в итоге для нас обоих таким невероятным образом!

Второй Кризис, поразивший человечество на очередном рубеже веков, продолжался уже не пять, а семь лет. По количеству произошедших за этот срок самоубийств он сравнялся с настоящей мировой войной, охватившей все без исключения страны и континенты. Шестьсот с половиной миллионов официально подтвержденных смертей от суицида! В четыре раза больше, чем при Первом Кризисе. И в обоих случаях ученые сбились с ног, стараясь обнаружить корень этой глобальной пандемии. И вновь приходили к выводу, что каких-либо объективных причин для нее попросту нет.

Две кризисных волны прокатились по планете тогда, когда всемирный бум перехода на водородное топливо давно миновал, а вызванные им финансовые катаклизмы и локальные военные конфликты прекратились. Почти всю вторую половину двадцать первого столетия человечество переживало невиданный доселе экономический и промышленный подъем. Прогрессивные кибернетические технологии донельзя упростили добычу полезных ископаемых и позволили брать их из океанского дна независимо от глубины. Даже многие доселе неспокойные страны Африки и Юго-восточной Азии, пожалуй, впервые в своей истории ощутили на себе все прелести стабильной жизни без войн и политических переворотов.

Ученый мир планеты, процент смертности среди коего от суицида, надо отметить, держался одним из самых высоких, изучил сотни тысяч оставленных самоубийцами прощальных записок. Не меньше было выслушано признаний от тех, кто вознамерился наложить на себя руки, но по той или иной причине сумел выжить. В девяноста пяти случаях из ста результаты сводились к следующему: однажды ни с того ни с сего на будущего самоубийцу вдруг накатывала тяжкая моральная усталость. Он в одночасье терял смысл дальнейшей жизни и не видел иного выхода, кроме как покинуть сей бренный мир. Еще вчера эти люди зарабатывали хорошие деньги, праздновали семейные торжества и играли с детьми, а сегодня совали голову в петлю, резали вены, сигали с мостов или становились макларенами. И не было бы в этой, казалось, банальной ситуации ничего сверхъестественного, не принимай она в годы Кризисов столь чудовищный и беспричинный размах.

Жертвами суицидальной пандемии становились даже такие видные личности, как президенты государств и деятели мировой культуры. Но все эти трагические инциденты затмил прыжок папы римского Урбана IX с балкона собора Святого Петра в Ватикане. Вопиющий случай, который заставил содрогнуться от ужаса верующих всего мира, невзирая на их религию. И хуже того – это породило среди них такую волну самоубийств, что многие ученые по сей день убеждены: Второй Кризис продлился дольше Первого исключительно по этой причине. Поговаривали также о некоем исповедальном предсмертном письме папы, где он разоблачал чуть ли не все главные тайны Церкви со дня ее основания. Доказательств, естественно, как всегда никто не предъявил. Но даже если понтифик-самоубийца действительно написал сей разоблачительный пасквиль, надо полагать, во избежание вселенского скандала это письмо было уничтожено сразу же после гибели Урбана IX.

Мои родители без особых проблем выдержали Первый Кризис, но, к моему великому прискорбию, не пережили следующий. Мать и отец примкнули к одной из религиозных сект, члены которой исповедовали самосожжение как наибыстрейший путь в Рай, минуя Чистилище. И вскоре осуществили задуманное вместе с двумя сотнями своих духовных сподвижников. Я в тот год как раз получил лейтенантские погоны вкупе с дипломом инженера-кибероператора и считался лучшим курсантом среди своего выпуска. Второй Кризис был в самом разгаре и армия нуждалась в офицерском пополнении, поскольку бушующие на «гражданке» страсти не обошли стороной и ее. Из-за постоянной нехватки кадров моя едва стартовавшая карьера быстро укрепилась и пошла в гору. Затем наступили спокойные времена, закономерный в связи с этим карьерный застой, безуспешная попытка создать полноценную семью и успешная – скрыть от всех мою страшную тайну, братца-Скептика. А потом грянул Третий Кризис. В теории он мог бы способствовать моей дальнейшей карьере, а на деле обернулся ее полным крахом и помещением Тихона Рокотова в психушку.

Третий Кризис…

За полтора десятилетия человечество толком не оправилось от Второго, а тут новый удар, да еще такой разрушительной силы. Четыре года миновало с той поры, как на нас обрушилась третья волна самоубийств, а число ее жертв в мире вскоре достигнет миллиарда. Российская армия практически полностью слилась с милицией, а страна хоть и продолжает еще жить по демократическим принципам – по крайней мере, формально, – скоро того и гляди последует примеру многих латиноамериканских стран с их новой политической системой ВАД – Временной Антикризисной Диктатуры. Согласно статистике, после введения ВАД количество суицидов в тех странах сократилось наполовину. Настораживает одно: насколько вообще можно доверять информации, поступающей от диктаторов, пусть даже назначенных парламентским путем и давших клятву на Конституции не нарушать действующие в стране основополагающие права и законы…

Итак, наша «Волга-Афина» свернула с Новокузнецкой трассы и, минуя дачные поселки, двинула в сторону Бердска – ближайшего к Новосибирску райцентра, расположенного в месте слияния реки Берди с Новосибирским водохранилищем.

Я не знаю, направляемся мы в сам Бердск или же на его окраину. Но в любом случае признателен Кирзухину за эту неожиданную прогулку – приятное дополнение к моей грядущей беседе с комбригом Верниковским. Жаль только, метаморфозы, которым подвергся знакомый мне пригород Новосибирска, навевают не радость, а уныние.

Зима – не дачный сезон, и потому я не удивлен отсутствию в этих местах обычного летнего многолюдья. Но, вопреки ожиданиям, вокруг царят нехарактерные суета и оживленье. Впрочем, в равной степени они были бы нехарактерны и для лета. Почти все встретившиеся нам поселки оккупированы подразделениями комендантов. Не сказать, чтобы солдаты на бронетехнике кишели повсюду словно мухи, но, как минимум, по одному мотострелковому взводу в каждом поселке стоит. И опять-таки никаких признаков присутствия здесь гражданских.

Закрытая трасса и патрули – еще куда ни шло, а вот плотная концентрация войск в районе Обской ГЭС мне не нравится гораздо сильнее. Отстроенная в середине двадцатого века, пережившая не одну реставрацию плотина располагается ниже Бердска, но выше Новосибирска. Поэтому, в случае вероятной войны, например, с Китаем она может стать весьма лакомой целью для вражеских ракет и бомбардировщиков. После чего изрядная часть областного центра будет затоплена водами прорвавшегося через разрушенную дамбу Обского моря – так горделиво уже без малого два века называется у нас Новосибирское водохранилище. Что может угрожать плотине в смутные времена Третьего Кризиса, раз на ее оцепление брошено столько войск? Если из всех замеченных мной в пути деталей попробовать сложить целостную картину, выходит, что на блокирование ГЭС брошена чуть ли не вся бригада Верниковского. Возможно, он тоже находится где-то поблизости, хотя Кирзухин не однажды упомянул о том, что мы едем именно в бригадный штаб. Или все в городе настолько хреново, что генерал-майор даже перенес свою ставку поближе к охраняемому его бойцами объекту?

Следующее невероятное открытие я делаю, когда мы добираемся до берега Берди. Благодаря тому, что она впадает в Обь выше плотины, устье этой речки является настоящим заливом (в таком статусе оно даже зафиксировано на картах) – этакий внушительный боковой придаток к водохранилищу. Не больно широкая у истоков, в устье Бердь превышает по ширине саму Обь – в смысле, такую Обь, какова она в черте Новосибирска и дальше по течению.

Поэтому представьте мое удивление, когда, выехав на берег Берди я вижу не просторную ледяную гладь, а котловину с пологими склонами, на дне которой течет неширокая и замерзшая речка. Вековые сосны и плакучие ивы, которые раньше отражались в зеркале залива, теперь торчат на краях котловины, вдали от воды. Их обледенелые корни выступают из заметенных сугробами берегов, будто скелеты доисторических рыб, прежде скрытые под водной толщей. Повсюду на продуваемом ветром, оголившемся дне виднеются черные, похожие на гигантских пауков коряги и остовы затонувших лодок, скопившиеся там за два последних столетия. Снежный покров скрывает истинный лик обмелевшего устья, и потому можно лишь догадываться, как оно будет выглядеть, когда снег растает. Маловероятно, что даже в весеннее половодье Бердь разольется в своих прежних границах. Если, конечно, обмеление Обского моря не вызвано временным сбросом воды на ГЭС. И произошло это, как нетрудно догадаться, осенью, когда водохранилище еще не сковал лед. Иначе, помимо снега, в котловине повсюду громоздились бы торосы.

– Что здесь стряслось? Неужто кто-то взорвал плотину? Что стало с городом? – не выдерживаю я. Догадка о том, что двухсоткилометровое водохранилище спущено обычным технологическим путем, такому пессимисту, как я, может прийти на ум лишь в последнюю очередь.

Лейтенант недовольно морщится и молчит, на сей раз воздержавшись даже от дежурных отговорок.

– Послушайте, Кирзухин! – Я упрям и решаю нажать на посыльного безотказным, хотя и не вполне честным приемом. – Вам не кажется, что вы слишком рискуете, демонстрируя подобные ужасы пациенту психиатрической клиники? А если от всего увиденного здесь, на берегу, у меня случится нервный срыв? Не думаю, что генерал-майор Верниковский обрадуется, когда вы доставите к нему невменяемого офицера.

Посыльный комбрига ерзает, потом отворачивается к окну, хмурится и беззвучно ругается одними губами. Как ни старается он скрыть раздражение, его лицо отражается в стекле дверцы и видно мне с заднего сиденья.

– Однако вы можете оградить меня от рецидива, если хотя бы в двух словах обрисуете, что, черт подери, творится в городе! – предлагаю я компромиссный выход из положения.

– Вы что, товарищ капитан, действительно ни о чем не знаете? – спрашивает лейтенант, покосившись на невозмутимого водителя.

– Я смотрел последние теленовости три месяца назад, в начале сентября, – честно признаюсь я. – А единственные посетители, что меня навещали, были кадровики из штаба Округа, которые готовили документы для моей отставки по состоянию здоровья. Обсуждать со мной другие вопросы им, сами понимаете, было запрещено. Естественно, Кирзухин, что вы тоже получили такой приказ, поэтому я не прошу вас о многом. Только о самой малости, чтобы успокоить мои расшатанные нервы.

– Наш разговор останется между нами? – на всякий случай осведомляется лейтенант.

– Само собой, – заверяю я заложника служебного долга. – Можете спать спокойно – я вас не выдам.

Кирзухин снова смотрит на сержанта, но, похоже, тот вызывает у него доверие. В противном случае посыльный остался бы непреклонен к моим просьбам, во что бы его упорство в итоге не вылилось. Клятва же психа – то есть меня, – лейтенанта явно не обнадеживает. И потому прежде чем снова открыть рот, он полминуты обдумывает, что мне рассказать, а о чем от греха подальше умолчать.

– Плотину никто не взрывал, – признается наконец Кирзухин, нервозно барабаня пальцами по крышке бардачка. – Она обрушилась после того, как э-э-э… Вы помните землетрясение, что случилось в первых числах октября? Должны помнить, раз его толчки ощущались даже в Омске и Красноярске.

– Разумеется, помню, – киваю я, восстанавливая в памяти день, когда стены карантинного бокса внезапно заходили ходуном, а пол начал стегать меня электричеством несмотря на то, что я вел себя тише воды ниже травы. Соседи по изолятору ударились в панику, но я почему-то отреагировал на катаклизм спокойно. «Баллов пять, от силы – шесть, – прикинул я тогда, хоть и являюсь полным профаном в сейсмологии. – Поди, опять Алтай тряхануло, как в позапрошлом году». Врачи мигом напичкали нас снотворным и успокоили, что бояться совершенно нечего. Вскоре толчки действительно утихли и больше не повторялись. Однако медбратья ходили взволнованными аж две последующие недели. Они постоянно кучковались у поста дежурного и сдержанно, но с тревожным блеском в глазах обсуждали нечто явно животрепещущее и неприятное. Эти держиморды владели искусством лицемерия не так профессионально, как врачи-психиатры, поэтому я украдкой подолгу наблюдал за медбратьями, пытаясь разобрать, о чем они там треплются. Сидя в звуконепроницаемом боксе, я впервые в жизни пожалел, что не умею читать по губам и в связи с этим лишен единственной возможности узнавать последние новости.

– Толчки произошли прямо под городом, – продолжает Кирзухин. – Довольно сильные толчки, но предупреждение о них поступило заблаговременно, так что девяносто процентов жителей было эвакуировано. Ваша жена в том числе. Когда плотину прорвало, Новосибирск был практически пуст. Как видите, вам не о чем волноваться… То есть кхм… я хотел сказать: почти не о чем. Теперь все в порядке.

– Ничего себе: «в порядке»! – ошарашенно присвистываю я. – Да я родился и всю жизнь прожил в Новосибирске!.. И сколько же человек погибло из тех, кто не успел эвакуироваться?

– Успеть-то, в принципе, могли все, вот только многие просто не захотели уезжать из города, – уточняет лейтенант. – Обычное дело: одни побоялись оставлять свои дома и магазины мародерам, другие понадеялись на авось… Естественно, без жертв не обошлось. – И без того неуверенный в себе посыльный вконец стушевался. – Без разрушений – тоже. Но ведь могло быть гораздо хуже, поверьте. Нам сильно повезло, что все обернулось именно так, а не иначе.

– Хорошенькое везение! – бормочу я, пытаясь свыкнуться с шокирующей правдой. – Но почему дороги до сих пор закрыты и вокруг ГЭС оцепление стоит? Неужели за три месяца в городе не был наведен порядок?

– На этот вопрос, товарищ капитан, я ответить не могу, – категорично мотает головой Кирзухин. – При всем уважении, но я и так сказал вам намного больше, чем положено. Не дай бог, прознает Александр Игнатьевич, он тогда с меня семь шкур сдерет…

Направляемся мы, как выяснилось, все-таки в Бердск. Переехав замерзшую реку – бывший залив, – по наведенной военными переправе, наша «Волга-Афина» минует район, что некогда считался прибрежным, а ныне отстоит от Берди, как минимум, на километр. После чего водитель перевозит нас по тоннелю через железнодорожную насыпь, проезжает еще немного по городу и останавливается перед центральными воротами знаменитого на всю Сибирь стадиона «Авангард-2100».

Старинный, но полностью осовремененный, с наращенными по новым стандартам трибунами, стадион этот мне хорошо знаком. Не раз наша сборная СибВО по футболу проводила здесь матчи. И потому, покинув автомобиль вслед за сопровождающим, я невольно думаю, что возвращение мне мундира и грядущая беседа с Верниковским на «Авангарде-2100» как-то связаны с моим спортивным прошлым. И пусть догадка эта явно далека от истины, другой у меня пока нет. Чем черт не шутит, а вдруг в нашей команде стало настолько плохо с кадрами, что штаб Округа решил пойти на беспрецедентный шаг и вернуть в строй форварда-ветерана Рокотова. Плевать, что тот признан душевнобольным, – главное, помнит, как бить по мячу, и ладно…

Впрочем, услышанные мной от Кирзухина обрывочные новости и увиденная суровая реальность заставляют усомниться, что сегодня новосибирским военнослужащим вообще есть дело до спортивных соревнований и футбола в частности. На улицах Бердска также не наблюдается гражданского населения, хотя я не замечаю вокруг никаких разрушений. Тем не менее, по всем приметам, жители города были эвакуированы. На это указывает и характерная уборка улиц от снега. На них расчищена только проезжая часть, а на тротуарах громоздятся высоченные сугробы. Разгребать их практичные военные и не планируют. Зачем? Непривередливая пехота вполне может довольствоваться той же дорогой, что и бронетехника.

Кирзухин препровождает меня через центральный проход под трибунами «Авангарда-2100» и выводит на футбольное поле. Которое, однако, и близко не напоминает то поле, какое я прежде знал. Сегодня оно заставлено множеством жилых модулей – сооруженных из трансформ-панелей угловатых домиков, предназначенных для быстрого развертывания военно-полевого лагеря. Модули, какие я вижу здесь, превосходят по комфортабельности типичные солдатские образцы. Даже не маячь над ними «бабочки» флай-кибернетических антенн, любой военный, в том числе и я, моментально определит, что перед ним – оперативный командный пункт, полностью автономный от внешних источников питания. А стадионные трибуны служат чем-то вроде крепостного вала, какими окружались в старину военные лагеря и прочие укрепленные поселения. Оборудованные на верхнем ярусе трибун огневые точки и натянутый над стадионом гигантский маскировочный экран свидетельствуют о том, что Верниковский устроил тут свой штаб не на день или два.

Проведя меня через внешние и внутренние охранные посты, Кирзухин кивает мне на скамью перед главным штабным модулем и велит подождать. А сам показывает свой пропускной ДНК-ключ декодеру системы безопасности и входит в открывшуюся затем тамбурную камеру. Пока же лейтенант докладывает комбригу о нашем прибытии, я остаюсь наедине с кибердневальным, чьи сенсоры вмиг идентифицируют мою личность: отправляют запрос в информбазу Округа и получают оттуда обо мне исчерпывающие данные.

Доклад Кирзухина длится недолго, и уже через пару минут я получаю приглашение к генерал-майору Верниковскому. Очевидно, тот придает нашей встрече особую важность, поскольку приказывает незамедлительно принять доставленного по его приказу отставного капитана. Комбриг встречает меня в своем кабинете, стоя перед окном и отрешенно наблюдая за тем, что творится на стадионе. Лицо у Александра Игнатьевича сосредоточенно, как у обдумывающего решающий ход шахматиста.

Во внешности сухопарого пятидесятилетнего комбрига нет даже намеков на приближающуюся старость. Он не поседел и вообще, кажется, не изменился с тех пор, как я видел его три года назад на каком-то показательном строевом смотре. Известного своей прямотой и жесткостью Верниковского недолюбливают в штабе Округа, зато у служащих под командованием Александра Игнатьевича офицеров он пользуется большим и неизменным уважением. Он всегда спрашивает с подчиненных со всей присущей ему строгостью, но его требования, как правило, не идут вразрез со здравым смыслом и справедливостью. Это меня здорово обнадеживает. Для чего бы ни понадобился я комбригу, он будет моим ангелом-хранителем и не даст в обиду, если наша с ним затея встанет поперек горла кому-то из вышестоящих офицеров. А такое вполне может произойти: небось не всякий штабист одобрит призыв на службу отставника с моей медицинской картой.

Дождавшись, пока я закончу приветственный рапорт – отставка отставкой, а выданный мне мундир не позволяет отринуть субординацию и разговаривать с генералом как гражданское лицо, – Верниковский жмет мне руку и указывает на стул, а сам возвращается к окну и, повернувшись ко мне лицом, вежливо осведомляется:

– Хотите кофе, капитан?

– Спасибо, не откажусь, – удивленно отвечаю я, даже не припоминая, когда в последний раз мне доводилось пить кофе, не входящий в меню буйных психов. Неужто комбрига не проинструктировали о том, что поить меня крепкими и возбуждающими напитками категорически запрещено? Что-то не верится.

Отдав киберденщику соответствующее распоряжение, генерал смотрит на меня долгим испытующим взором, после чего наконец говорит:

– Я досконально изучил ваше служебное досье и историю болезни, капитан Рокотов. В последней вы представлены как типичная жертва Третьего Кризиса, не имеющая пока ярко выраженных суицидальных наклонностей. Ваш лечащий врач – весьма авторитетный психиатр, надо отметить, – опираясь на свой профессиональный опыт, уверял меня, что скоро вы так или иначе попытаетесь покончить с собой. Однако то, как отчаянно вы боролись за жизнь во время вчерашних беспорядков в клинике, заставляет усомниться в этом диагнозе. Что бы ни твердили врачи, я убежден: вы еще не утратили жажду жизни, а значит, говорить о вас, как о жертве Кризиса, пока рановато. Буду откровенен: ваша поездка сюда тоже являлась своего рода испытанием. И если бы вы его провалили, то к вечеру гарантированно вернулись бы в клинику, уже без единого шанса восстановить свою карьеру и репутацию.

– Даже так?! – удивляюсь я и тут же спохватываюсь, поскольку капитану не пристало открывать рот без спроса в официальной беседе с генералом. – Кхм… Виноват.

Что ни говори, а за время пребывания в психушке привитая мне в армии дисциплина успела слегка расшататься.

– Совершенно верно: карьера и репутация, – подтверждает Верниковский, пропустив мимо ушей реплику еще не реабилитированного психа. – Вы интересовались у моего помощника новостями и не попытались сбежать, хотя он нарочно оставил дверцы машины незаблокированными. К тому же, надев мундир, вы снова вспомнили об уставных правилах, что не может не радовать. Будь вы действительно душевнобольным, вряд ли после столь долгой и строгой изоляции ваше поведение на свободе было бы адекватным. Возможно, вашего врача подобные аргументы не убедят, но мне их вполне достаточно, чтобы признать: передо мной вполне здоровый человек и офицер, а не тот социально опасный элемент, чье клеймо вам навесили в клинике… Скажите честно, почему вы забили до смерти того медбрата, из-за которого вас упекли в изолятор для буйных?

– Наверное, во многих подобных заведениях существуют мерзавцы, каким был этот санитар Витек, или как там его звали, – отвечаю я, полагая, что генеральская проверка продолжается, а, значит, угроза моего возвращения в «зоопарк» еще не миновала. – Такие люди знают только один способ самоутверждения: третировать и унижать всех подряд. Витек распоясался настолько, что, подозреваю, его побаивались даже коллеги по работе. Мне как новичку предстояло пройти придуманную Витьком так называемую «прописку». Унизительная процедура, в ходе которой нужно беспрекословно выполнять идиотские команды этого ублюдка. Я отказался. За это он меня избил и пообещал устроить ближайшей ночью не обычную, а уже особую «прописку». Что она собой представляет, я выяснять не собирался. Не дожидаясь ночи, я выгадал момент, когда Витек отойдет подальше от своих коллег, после чего напал на него из-за угла, сбил с ног и несколько раз пнул по голове. Я и не собирался убивать его. Просто хотел надолго отправить на бюллетень. К сожалению, один из ударов оказался смертельным.

– Вы проломили медбрату Виктору Колодаеву височную кость, – добавляет комбриг, – и нанесли ему, лежачему, дюжину ударов ногами в голову. Не самая гуманная отправка на больничный, я бы сказал.

– И сделал бы это снова, если бы кто-то опять попытался заставить меня совать палец в чужую задницу, а затем облизывать его под гогот «прописчика»! – стиснув кулаки, заявляю я. Звучит дерзковато. Приходится усилием воли унять накатившую злобу, чтобы, не дай бог, Верниковский не решил, будто я выхожу из себя. – Виноват, товарищ генерал-майор… Я не испытываю никакого удовольствия от того, что натворил. Но если справедливость состоит в том, что мне нужно было согласиться терпеть унижения какого-то извращенца, значит, я просто неправильно усвоил уроки, в которых нам – курсантам военного училища, – рассказывали о чести русского офицера.

Киберденщик принес две порции ароматного кофе. Комбриг достает из шкафчика фляжку и, не спрашивая, наливает из нее в каждую чашку немного коньяку. Надо думать, это также часть генеральской проверки, а значит, провалить новый тест я не вправе, как и предыдущие.

– По факту убийства вами медбрата было проведено расследование, в ходе которого выяснилось, что ваша жертва и впрямь частенько превышала свои служебные полномочия, – вновь просвещает меня Александр Игнатьевич, и вправду хорошо изучивший мою подноготную. – Вы правильно подозревали: этот Колодаев действительно успел насолить многим своим коллегам по работе. Кое-кто из них не отказал себе в удовольствии поплясать на косточках вашего Витька, дав показания о его выходках… Хотя вам от этого, безусловно, не легче. За пределами клиники ваши действия не подпадают даже под статью о превышении допустимой самообороны и трактуются как обычное убийство из чувства мести. Законопослушный гражданин Верниковский вас, конечно, осуждает, но офицер Верниковский готов признать ваше право на защиту своих чести и достоинства. Мне не доводилось оказываться в подобной ситуации, поэтому трудно сказать, как поступил бы я на вашем месте. И к тому же, – он многозначительно ухмыляется, – не поквитайся вы со своим обидчиком, вряд ли сидели бы сейчас здесь, а я едва ли предлагал бы вам воспользоваться шансом получить полную реабилитацию.

– Боюсь, товарищ генерал-майор, я абсолютно не понимаю, как такое вообще возможно, – недоуменно замечаю я, прихлебывая божественный кофейно-коньячный нектар.

Комбриг берет со стола свою чашку, но не усаживается в кресло, а, щелкнув пальцами в сторону телевизионного панно, запускает посредством этой звуковой команды видеозапись. Качество ее оставляет желать лучшего, поскольку, судя по ракурсам, съемка велась охранными камерами. Но, несмотря на это, я быстро определяю, что на экране демонстрируется финальная стадия вчерашних беспорядков в клинике. Генерал отступает, дабы не загораживать мне обзор, молча досматривает со мной ролик до того момента, как его архаровцы перестреляли семерых бунтарей, после чего командует «стоп», и, когда изображение на панно застывает, говорит:

– Вся эта беготня не представляет для нас особого интереса. Гораздо любопытнее то, что случилось потом. Если вы вдруг забыли, давайте освежим вашу память.

На следующем выбранном и увеличенном Верниковским стоп-кадре я таращусь на туманного призрака (и не предполагал, что в испуге у меня настолько идиотское лицо), а в это время где-то за кадром кибермодуль «Хомяк» везет по коридору странный аппарат. Про мою забывчивость комбриг, конечно, пошутил. То, что он мне сейчас показывает, я буду помнить, наверное, даже на смертном одре.

Я перевожу вопросительный взгляд с экрана на Александра Игнатьевича. Если генерал думает, что его подсказка наведет меня на правильные выводы, он ошибается. Как сказал один туповатый гангстер из старого фильма своему более умному приятелю: «Чем лучше ты мне разжуешь этот вопрос, тем больше сэкономишь времени». Вот и Верниковскому вместо того, чтобы играть в загадки, было бы проще разжевать мне все по порядку. Ведь срочность, с которой я был сюда доставлен, явно указывает на то, что комбриг куда-то торопится.

– Это – единственная причина, по которой я приказал выпустить вас из клиники, капитан, – кивнув на панно, поясняет Верниковский. – Скажу честно: других причин заниматься вашей реабилитацией у меня нет. Не заполучи я вчера эту видеозапись, вы так и сидели бы в своем изоляторе, а я никогда не заинтересовался бы судьбой капитана Тихона Рокотова. Но наши пути пересеклись, и я намереваюсь извлечь из этого максимальную выгоду. Не для себя, разумеется, а для той страны, которой мы с вами однажды дали воинскую присягу. Уверен, вы также остались верны ей и не разочаруете меня. А теперь перейдем к делу. Вам что-нибудь известно о газообразном веществе, с которым вы вчера столкнулись?

– Никак нет. – Я мотаю головой. После чего замечаю: – Разрешите уточнить, товарищ генерал-майор: я очень сильно отстал от жизни. По пути к вам мне пришлось увидеть странные и пугающие вещи. Ваш посыльный сказал, что единственный, кто даст мне на них исчерпывающие ответы, – это вы. Поэтому прежде чем мы займемся делами, буду весьма признателен, если вы проведете для меня короткую политинформацию.

– Я осведомлен, в каких условиях вас содержали, и готов выполнить вашу просьбу, – отвечает комбриг, потягивая кофе. – Но дабы не возвращаться раз от раза к одному и тому же, я введу вас в курс дела по ходу обсуждения, согласны? Тогда, будьте уверены, многие накопившиеся у вас вопросы отпадут сами собой. Однако сначала мне хочется задать вам встречный вопрос, скажем так, частного характера. Это касается истории вашей болезни. Прошу, не обижайтесь, если я покажусь вам бестактным, но постарайтесь ответить честно, поскольку это в любом случае поможет и вам, и мне… Существо, которое, как вы утверждали на медицинской комиссии, живет у вас в голове… Скептик – кажется, так?.. Вы с ним еще разговариваете?

– Это не существо, товарищ генерал-майор, – возражаю я, не сомневаясь, что все сказанное мной дальше не доведет меня до добра. Но раз уж велено быть честным, значит, таким и буду. Юлить перед Верниковским означает навлечь на себя еще больший гнев. – Это мой брат-близнец, в существование которого после его фактической смерти не верили даже наши родители. И тем не менее, кто бы что ни говорил, Скептик существует и прекрасно себя чувствует. И да – я до сих пор с ним разговариваю. А попробую не заговорить, так он мне покоя не даст. Хотите верьте, хотите нет, но только благодаря Скептику мне удалось показывать хорошую успеваемость в школе и училище, а затем стать лучшим инженером-кибероператором в Округе. Правильно говорят: одна голова – хорошо, а две – лучше. Решать математические задачи и программировать кибермодули вдвоем намного проще, а Скептик в своем интеллектуальном развитии ушел гораздо дальше, чем я. И все потому, что он – чистый разум, которому не надо заботиться о собственном теле и отвлекаться на его физиологические потребности.

– И как вы уживаетесь со своим братом в таких… хм… неординарных условиях? – По невозмутимому лицу Александра Игнатьевича нельзя было понять, говорит он серьезно или иронизирует.

– Нормально уживаемся, – пожимаю я плечами. – Согласен, характер у Скептика не сахар и иногда, бывает, мы ссоримся. Но до драк дело пока не доходило, да и вряд ли когда-нибудь дойдет.

– Ума не приложу, как вам удавалось так долго скрывать свою тайну. Особенно в детстве.

– В детстве я ее на первых порах и не скрывал. Но родители предпочитали верить психиатрам, а не моим заявлениям о том, что мой брат жив и разговаривает со мной отсюда. – Горько усмехнувшись, я стучу себе пальцем по затылку – там, где у меня с младенчества вживлена костяная «заплатка», вырезанная из черепа моего к тому моменту уже умершего брата-близнеца. – Впервые это случилось, когда мне было лет одиннадцать. Брат заверяет, что до этого времени он как будто спал и одновременно обучался во сне всему тому, чему обучался я. По крайней мере, раньше он меня не беспокоил. Наверное, тогда наши разумы были разделены неким ментальным барьером, ограждающим нашу раздвоенную неокрепшую психику от перенапряжения. А может, причина крылась в другом – это теперь одному Богу известно. Поначалу я был в отчаянии, что никто не воспринимает мои слова всерьез, пока однажды Скептик – тогда он любил чуть ли не ежедневно придумывать себе новое имя, – не убедил меня в том, чтобы я прекращал нервировать взрослых своими россказнями. А также всякий раз безропотно соглашался, когда мне будут говорить, что живущий у меня в голове братец – выдумка.

– И вас сразу оставили в покое, – догадывается Верниковский.

– Не сразу, но оставили, вы правы. Я же говорю, что мой брат всегда опережал меня в умственном развитии. Он вовремя сообразил, что чем больше я буду упорствовать, доказывая взрослым свою правоту, тем быстрее мне навесят ярлык малолетнего параноика. А так все вылилось в безобидный мимолетный бзик переходного возраста. С тех пор я очень редко разговаривал со Скептиком вслух. Только наедине, за закрытыми дверьми. Однако кто бы знал, что, согласно новой антикризисной директиве, Особый отдел Округа с недавних пор следит за офицерами даже у них дома! Якобы для предотвращения попыток суицида – так мне объяснили происхождение той компрометирующей видеозаписи. А нашим психиатрам ведь все равно, режу я себе вены или веду сам с собой задушевные беседы. Самоубийца, псих – невелика разница, если задуматься… Понимаю, товарищ генерал-майор: в то, что я рассказал, трудно поверить, но…

– Да полноте, капитан! – махнув рукой, перебивает меня комбриг. – Я вам не психиатр, чтобы видеть в каждой человеческой странности признаки душевного расстройства. Более того, я склонен допустить, что операция по разделению цефалопагов может обладать таким удивительным побочным эффектом, какой приключился с вами. Почему нет? Что вообще нам известно о головном мозге? Конечно, гораздо больше, чем сто лет назад. Но если учесть, что и в те годы наши познания об этом наисложнейшем органе были крайне скудны, значит, на сегодняшний день загадок у него еще предостаточно. И сомнительно, что кто-то в ближайшее время отыщет на них ответы. Боитесь, я вам не поверю? Ошибаетесь, капитан. В вашу историю мне сегодня поверить куда легче, нежели в ту, какую вы услышите от меня. Вы дали мне логичное объяснение вашей странности, а вот я, увы, не смогу подкрепить свой рассказ убедительной версией о том, что происходит в десяти километрах севернее от нас.

– Вы хотели сказать: «происходит в Новосибирске»? – настораживаюсь я, заметив, как вмиг посуровело лицо Верниковского.

– Я хочу сказать: там, где раньше был Новосибирск, – мрачно уточняет комбриг. – Вынужден сообщить вам пренеприятное известие, товарищ капитан: вашего родного города больше не существует. Прошу, примите в связи с этим мои искренние соболезнования…

Глава 3

Если смотреть на объект «Кальдера» с того места, где когда-то находился бердский парк «Зеленый остров», кажется, будто ты перенесся с берега Обского моря в высокогорный Тибет. В километре за береговой линией исчезнувшего водохранилища его пересохшее дно обрывается отвесной стеной, уходящей вниз на четыреста с лишним метров. Определить это на глаз невозможно. Примерно на стометровой глубине, начиная от склона и до горизонта, раскинулось море беспросветной белесой мглы – примерно такое, какое можно наблюдать в иллюминатор самолета, летящего над густым облачным покровом. Обрыв тянется относительно ровным фронтом с юго-запада на северо-восток покуда хватает глаз. Стоя у его кромки, я и впрямь ощущаю себя альпинистом, взобравшимся на горную вершину и взирающим с нее на заоблачные просторы каких-нибудь Гималаев или Памира.

Правда, стоит лишь оглянуться назад, и эта иллюзия мигом пропадает. Позади виднеется все тот же Бердск, чьи жители были эвакуированы еще в октябре, а в оставленном ими городе теперь квартирует антикризисная бригада Округа. Ныне Бердск стоит не на восточном берегу Новосибирского водохранилища, а на южной границе объекта «Кальдера» – заполненного туманом гигантского углубления с отвесными склонами. По форме оно напоминает вулканический или метеоритный кратер диаметром свыше сорока километров. Согласно показанным мне спутниковым фотоснимкам, северная точка этой циклопической окружности располагается в Пашинском районе, который, если б не Кризисы и сопутствующий им спад темпов строительства, давно утратил бы статус пригорода. Западная и восточная точки «Кальдеры» находятся соответственно в районе аэропорта Толмачево и павильонного городка русско-индийской киностудии «Бомбей-Кольцово».

Южная координатная отметка объекта значится на тех снимках точно в русле Оби, что похудела относительно исчезнувшего водохранилища примерно в четыре раза. Но не исчезновение Обского моря повергает меня в трепет. Это само по себе грандиозное явление меркнет на фоне другого катаклизма, который также запечатлен на спутниковых фотографиях.

Дело в том, что севернее «Кальдеры» могучая полноводная Обь фактически исчезает. Та река, что вновь возникает где-то возле Томска из слияния мелких речушек и подземных источников, становится полноводной лишь перед ее впадением в Иртыш. А на участке между Томском и «Кальдерой» русло Оби походит на пересохший Бердский залив: заснеженная котловина, на дне которой течет замерзшая речушка, а на склонах громоздится всякий хлам – от коряг и остовов затонувших лодок до огромных барж, катеров и прочих судов, оказавшихся на мели из-за резкого и катастрофического падения уровня воды. Возвышающиеся над обмелевшим руслом огромные мосты выглядят из космоса вкупе с речушкой словно стальные медицинские скрепки, наложенные поверх безобидной царапины, которую большинство из нас даже йодом поленится замазать.

Зато как помпезно «верхняя» Обь оканчивает свой путь, низвергаясь с обрыва в «Кальдеру»! Вы небось подумали сейчас о знаменитой Ниагаре, но сравнивать ее водопад и новорожденный Обский все равно, что сопоставлять огневую мощь обычной штурмовой винтовки и скорострельного крупнокалиберного пулемета. Согласитесь, километр ширины и полста метров высоты Ниагарского водопада против, соответственно, трех с лишним километров и четырехсот метров Обского смотрятся уже не так внушительно. В пользу старичка-американца говорит лишь то, что ревущая стена воды юного крепыша-сибиряка, пролетая вертикальную стометровку, исчезает в непроницаемом тумане и остальные две трети пути скрыта от наших глаз. Этот непростой туман еще и здорово приглушает грохот ежесекундно сталкивающихся с землей десятков тысяч тонн воды. Стоя у края обрыва, я слышу отнюдь не тот шум, который обязан сейчас слышать. В Бердске же он и вовсе кажется далеким шумом поезда.

Бесконечный поезд, идущий из ниоткуда в никуда…

Даже от кратковременного созерцания Обского водопада и безбрежной белой пелены под ним мне становится дурно. При взгляде с обрыва «Кальдера» кажется воистину бездонной. Рядом с ней я ощущаю себя букашкой, ползущей по ободу огромного котла с пенистым варевом. Куда девается вливающаяся в этот котел вода, если за три месяца она так и не наполнила его до краев? Утекает в земные недра, исчезая в еще более ужасающих глубинах?..

– Крепитесь, капитан, – заметив мою бледность, говорит Верниковский и ободряюще хлопает меня по плечу. – Первый раз, когда я здесь очутился, мне тоже стало не по себе. Пусть, в отличие от вас, я не уроженец Новосибирска, но вполне понимаю, что вы сейчас чувствуете. Академик Ефремов уверял, что этот дьявольский жребий мог с одинаковой вероятностью пасть на любой другой крупный город, в каком бы уголке планеты он ни находился. К несчастью, проклятая Mantus sapiens выбрала именно Новосибирск.

– Но почему? – с нескрываемой обидой интересуюсь я, хотя прекрасно осознаю, что комбригу неведом ответ на мой вопрос. – Почему ефремовская разумная мантия не вырвалась в Нью-Йорке, Москве или Токио? Ведь, по теории этого мурманского умника, там ей было бы и вовсе раздолье.

– Вы сами только что ответили на свой вопрос, капитан, – горестно вздыхает Александр Игнатьевич. – Теория академика Ефремова основана на его логических умозаключениях, которые, по сути, есть мысли обыкновенного человека, пусть и высокообразованного. А разумная мантия – да и разумная ли она вообще? – подчиняется своей логике. Которую нам с вами, боюсь, никогда не постичь, как и логику божьего промысла. Сам Ефремов постоянно подчеркивал, что на современном этапе развития науки его теория недоказуема. Что ж тогда требовать от нас, узколобых солдафонов?..

Именно Mantus sapiens, она же разумная мантия и Душа Антея, как еще любил называть ее не чуждый поэзии академик Лев Карлович Ефремов, и раскинулась сейчас пред нами до самого горизонта. С этой же субстанцией я сталкивался в клинике, когда она покинула растерзанные пулями тела психопатов-спецназовцев и ненадолго заинтересовалась мной. С какими намерениями она это делала, я теперь знаю абсолютно точно. Утратив прежних носителей, разумная мантия незамедлительно бросилась искать себе новых. И если бы верниковцы оперативно не заманили ее в специальную акустическую ловушку, именуемую флейтой Ефремова-Клейна, через минуту Душа Антея вселилась бы в других людей, попавшихся ей первыми: военных или пациентов «зоопарка». И стены не удержали бы ее. Как заверял академик, даже экранированные многослойными силовыми полями бронебетонные плиты не являются для Mantus sapiens преградой.

За время, что разумная мантия провела на свободе до включения флейты, она могла не раз проникнуть мне в тело и обосноваться там, как обосновалась до этого в телах бойцов «Громового Кулака». Однако этого не произошло. Способная проникать сквозь все и вся Душа Антея будто наткнулась на непроницаемый для нее барьер и остановилась. На памяти комбрига, под чьим присмотром мурманский академик вел здесь свои исследования, такого еще не случалось.

Сегодня, когда экспедиция Ефремова на дно «Кальдеры» потерпела фиаско, а сам он сгинул там без вести, Верниковскому приходится самостоятельно искать объяснения новым загадкам Mantus sapiens. Поэтому генерал и решил связать мою странную невосприимчивость к ней с диагнозом, выписанным мне врачами клиники. Прежде чем бесследно кануть в аномальной зоне, академик успел выяснить, что разумная мантия всегда перво-наперво просачивается в мозг человека либо животного. А уже оттуда она начинает планомерную перестройку всего организма на клеточном уровне, наделяя своего носителя невероятными физическими качествами, но лишая самого главного – человеческого сознания. Или души, как выразился генерал Верниковский, – не по-научному, но тем не менее весьма точно.

Ей на смену приходит Душа Антея, названная так Ефремовым в честь некогда непобедимого сына богини Геи. Мифический исполин черпал свое могущество, соприкасаясь с матерью-землей, и погиб, будучи задушенным не менее легендарным Гераклом, который поднял его в воздух, оторвав тем самым от источника его чудесной силы. Субстанция по имени Душа Антея также исходит из земных недр и превращает свои жертвы в практически неуязвимых воинов, уничтожить коих можно лишь расчленив их на куски или отстрелив головы. Какими бы могучими и нечувствительными к боли ни становились эти люди, их тела остаются уязвимыми для пуль. Только это обстоятельство, а также флейта Ефремова-Клейна позволяют бойцам Верниковского обезвреживать агрессивных кальдерцев – так солдаты прозвали тех, кого им доводится порой вытаскивать из «Кальдеры» на поверхность…

Впрочем, пока я сам проделываю этот головокружительный путь – только не вверх, а вниз, – нелишне рассказать вам предысторию моего нисхождения в зев Дьявола. Хотя бы столько, сколько успею до того, как погружусь в туман, потому что дальше будет уже не до разговоров. Финальная стадия этого спуска выдастся слишком уж разухабистой. Намного разухабистее моих давешних похождений в клинике…

Итак, что же творилось в Новосибирске и окрестностях, когда Тихон Рокотов маялся в палате для буйных психов и гадал, что произойдет раньше: его возвращение в общий стационар или конец Третьего Кризиса?

История гибели крупнейшего сибирского города началась за неделю до того, как меня упекли в клинику. Не будь я тогда всецело поглощен своими проблемами, наверное, обратил бы внимание на промелькнувший в теленовостях любопытный сюжетец. В нем рассказывалось о том, что на северо-западной окраине Новосибирска, в районе Кудряшовский, всего за одну ночь полностью исчезли два небольших озера: Глухое и Кривое. Виновата в этом была глубокая и длинная трещина, что образовалась в земле параллельно Колыванскому шоссе. Разлом будто сабельным ударом разрубил вышеупомянутые озера, расположенные неподалеку друг от друга. После чего оба они попросту исчезли, оставив вместо себя лишь грязные илистые лужи.

Дело было ночью, но сопровождавший катаклизм сейсмический толчок разбудил и взволновал окрестных жителей. Поэтому утром на месте происшествия уже находились представители властей, геологи и бригады спасательных служб. По счастливой случайности разлом возник на пустыре, вдали от жилых построек, и поначалу не вызвал сильного ажиотажа. Однако размеры трещины – десять метров ширины и километр длины – не позволяли отнести ее к обычным стихийным бедствиям, вроде просадки грунта. А когда в ходе расследования геологам открылись новые подробности инцидента, причина возникновения разлома не только не выяснилась, а стала еще туманнее.

Под воздействием силы неизвестной природы слой грунта у краев трещины затвердел настолько, что его не брал ни отбойный молоток, ни лазерный резак. Изучение окаменелой почвы на месте мало что дало. Единственное, в чем убедились геологи: грунт не подвергся высокотемпературному воздействию при выбросе газа, как показалось им сначала. Во-первых, анализ воздуха не выявил наличия в атмосфере посторонних примесей, а во-вторых, несмотря на сильное отвердевание склонов разлома, структура их грунта осталась неизменной. С той лишь разницей, что теперь он превратился в монолит, а все населяющие его насекомые, растения и микроорганизмы окаменели вместе с ним. Невероятно, но затвердевшие клетки тканей травы и насекомых остались ничуть не поврежденными, в то время как любая попытка оторвать такого жука от почвы или срезать стебель даже тоненькой травинки заканчивалась неудачей.

Укрепившая склоны подобно опалубке аномалия проникла в них на пять метров. Она же нагребла по обе стороны трещины земляные валы – вроде как раскрывшиеся створки ракушки раздвигают возле себя песок. Стены провала сходились под острым углом приблизительно на пятидесятиметровой глубине. Но сходились не до конца, а образовывали на дне узкую щель, в которую и канули бесследно два озера. Спущенный в провал исследовательский кибермодуль определил, что каменные пласты под грунтом тоже подверглись странному затвердеванию, а глубина щели не поддается зондированию. Ни акустическому, ни осуществленному посредством лазерного дальномера.

Последнее обстоятельство вогнало ученых в очередное замешательство. Согласно высокоточным измерительным приборам, провал являлся бездонным. Разве только сигналы сканеров искажались той глубинной аномалией, которая оставила свой отпечаток на склонах трещины. Эта невероятная теория, как ни странно, больше походила на правду, пусть и не имела в настоящий момент научного подтверждения.

Пока исследователи подготавливали к отправке в щель другой киберразведчик, способный проникать в более узкие разломы, пришло известие, что в Кудряшовском и прилегающих к нему районах резко понизился уровень грунтовых вод. Это явление уже вписывалось в рамки сегодняшнего катаклизма, хотя его причина продолжала оставаться загадкой. Сейсмические датчики не регистрировали новых подземных колебаний, но власти все равно распорядились от греха подальше эвакуировать жителей ближайших к трещине кварталов. Что и было сделано к вечеру этого же дня – фактической даты начала гибели Новосибирска, тогда еще не подозревающего, что ждет его уже через месяц.

Не прошло и минуты, как связь с отправленным в провал электронным разведчиком оборвалась безо всякой очевидной причины. Вдобавок автопилот «умного» кибермодуля не доставил его обратно, а снабдить на всякий случай автономную технику страховочным тросом никто не догадался. Стесненные из-за Кризиса в средствах ученые сибирского института Геологии и Геофизики взялись спорить, нужно ли рисковать еще одним кибермодулем, если потерю этого им компенсируют в лучшем случае только в будущем году. Спор разрешился в пользу тех, кто настаивал на продолжении исследований. Но, увы, правы в итоге оказались пессимисты. Судьба второго разведчика в точности повторила судьбу первого, несмотря на то, что теперь он был оснащен дополнительной страховкой. Как назло, при подъеме отказавшего оборудования оно зацепилось за стену разлома и трос попросту лопнул.

Единственным достигнутым ценою этих жертв результатом стали две короткие видеозаписи, которые кибермодули успели передать на операторский пульт. На них было зафиксировано, как на глубине около ста метров разведчики погружаются в облако густого тумана, после чего с каждым из них и пропала связь. Без сомнений, эта летучая субстанция и вызвала поломку оборудования. А, стало быть, имелись все основания считать ее агрессивной.

Дабы не жертвовать больше дорогостоящей техникой, ученые решили произвести забор непонятного газа по старинке: при помощи обычной помпы. Но и это не помогло. Опущенный в разлом длинный шланг качал вполне обычный для той среды воздух, без каких-либо вредоносных примесей, до тех пор, пока руководителю научной группы это не надоело и он не приказал выключить насос. В прикрепленном к шлангу для страховки воздухозаборном контейнере также не оказалось ничего интересного. А вот прицепленная к нему высокопрочная и упакованная в герметичный чехол миникамера подбросила исследователям новую пищу для ума.

Запечатлев погружение шланга в туман, камера моментально вышла из строя, чем уже никого не удивила. Однако, будучи поднятой на поверхность, оказалась ничуть не поврежденной, с полностью заряженными аккумуляторами. Разве что поначалу наотрез отказывалась работать, но примерно через полчаса как ни в чем не бывало включилась и больше не артачилась. Потерпев фиаско с образцами (никто из группы так и не дал внятного объяснения этому факту), ученые вознамерились повторить любопытный эксперимент с видеокамерой. Но тут обследующие края разлома геологи наткнулись на такое, что прочие их коллеги сразу отложили работу и примчались на место очередного открытия.

От нацеленного на соседний Марусинский район южного конца трещины со скоростью около двадцати метров в час двигалась по земле удивительная аномалия. Она представляла собой ежесекундно удлиняющуюся полосу шириной в десяток шагов. Все, что оказывалось в ее пределах – грунт, мелкий мусор и пожухлая трава, – каменело так же, как до этого окаменели берега провала. Причем если тот или иной объект выступал за границы этой полосы или был выше полуметра, он «черствел» лишь частично. Эта закономерность четко прослеживалась на деревьях, чьи стволы превратились в монолит лишь у корней.

На противоположной оконечности разлома, что характерно, ничего подобного не наблюдалось.

Окаменелая тропа являлась лишь верхушкой вертикальной монолитной жилы, уходящей в землю, очевидно, на глубину разверзнутого провала. Вдобавок ко всему аномалия еще и увеличивалась в размерах! Да так быстро, что, продолжай она расти с такой же скоростью, уже через трое суток эта полоса отвердевания грозила достичь Марусинского района!

И ладно, если этим все ограничится, что само по себе уже было чревато катастрофой. Ученые уповали на лучшее, но, как люди трезвомыслящие, почти не сомневались, что наблюдают образование нового разлома. Или, точнее, прогрессирование существующего. Гигантский замок-молния – вот что напоминала трещина и двигающаяся от нее аномальная полоса. Первая, соответственно, олицетворяла собой расстегнутые половины этого замка, а вторая – ту его часть, которой еще только предстояло расстегнуться.

Но что за неведомая сила формировала в земле монолитную жилу, которая раскалывалась вдоль и становилась крепчайшей опалубкой для стен колоссальной траншеи? Все происходящее на границе Кудряшовского и Марусинского районов больше напоминало не стихийный тектонический катаклизм, а систематизированный процесс, управляемый неким высшим разумом. Вот только цели его продолжали оставаться неясными.

Худшие прогнозы ученых полностью оправдались. Через неделю Тропа Горгоны (такое неофициальное название получила растущая аномалия) протянулась на юг почти на четыре километра, углубившись на территорию Марусинского района – на тот момент полностью эвакуированного. Все это время геологи работали в три смены, пытаясь если не остановить катаклизм, то хотя бы понять его природу. Много шуму наделал эксперимент, в ходе коего поставленная на пути Тропы клетка затвердела вместе с посаженными в нее крысами. Даже привыкшим к подобному жертвоприношению во имя науки ученым было жутко глядеть на то, как испуганно верещащие грызуны на глазах превращаются в натуральные окаменелости. Благо, смертельную угрозу представлял только постоянно движущийся край аномалии. Уже в сантиметре позади него начиналась вполне безопасная зона. Иных же причин для утешения в ближайшие дни у исследователей явно не намечалось.

Теперь образование разлома протекало на порядок сокрушительнее. Четырехкилометровая трещина с грохотом распахнула свой зев средь бела дня, изуродовав лик города чудовищным шрамом, сросшимся воедино с тем, что возник неделю назад севернее. Деревья, здания и опоры ЛЭП, через которые прошла Тропа, оказались уничтоженными, когда та раскололась. Соседствующие с ней объекты либо также разрушились, либо устояли, но были засыпаны земляным валом, вновь вздыбившимся по обе стороны трещины. Несмотря на то, что ее появления ждали, без жертв не обошлось. Группа чересчур самоуверенных геологов оказалась вблизи от аномалии при ее расколе и в полном составе упала в провал. Туда же отправился армейский бронетранспортер, экипаж которого патрулировал Тропу. Солдаты решили сфотографироваться на фоне плаката, запрещающего приближаться к ней, за что и поплатились, когда начертанное позади них предупреждение сбылось именно в эту минуту.

Однако не успел новый переполох сойти на нет, а Тропа Горгоны уже двигалась дальше, взяв курс на аэропорт Толмачево.

Ширина трещины оставалась неизменной, однако ее неуемный рост вызвал шумиху не только в Новосибирске и соседних регионах, но и за рубежом. В европейских и американских научных кругах также обсуждались приходящие из Сибири сводки. А скорость движения Тропы возрастала день ото дня. И когда она перечеркнула взлетно-посадочные полосы городского аэропорта и разверзлась в третий раз, о ней, наконец, заговорил весь мир. Двенадцатикилометровый новосибирский разлом стал одной из главных тем телевизионных новостей, подлив масла в огонь всеобщей неразберихи Третьего Кризиса.

К исходу второй недели по берегам провала раскинулись мобильные лагеря геологических институтов со всей России. Вот только проку от массированного научного десанта было чуть. Еще дюжина разведывательных модулей сгинула бесследно во мраке бездны. Опыты с выходящими из строя и вновь начинающими работать электроприборами заводили в тупик всех без исключения экспериментаторов. Мощнейшие помпы выкачивали из пропасти кубометры воздуха, но вопреки законам физики газообразная субстанция упрямо не желала подниматься на поверхность. Чтобы сдвинуть исследования с мертвой точки, требовался доброволец, готовый изучить странный туман в его естественной среде. Но поскольку не подверженные кризисному настроению геологи отнюдь не стремились к самоубийству, желающих соваться в разлом не было.

Дружное нежелание рискнуть жизнью ради науки подогревалось результатами опытов над животными. Их спускали вниз и окунали в туман как в обычных клетках, так и в герметичных контейнерах. Все без исключения подопытные – от крыс до шимпанзе, – поначалу впадали в панику, но прекращали беситься, едва достигали газообразной субстанции. В таком же спокойном состоянии мохнатые первопроходцы возвращались обратно независимо от того, сколько времени они проводили под землей: часы или считаные секунды. Однако что таилось за этим молчаливым спокойствием, выяснилось на примере первого же помещенного в карантин подопытного.

Забившаяся в угол контейнера, на вид совсем не агрессивная крыса увидела тянущуюся к ней руку лаборанта и, не издав ни звука, яростно набросилась на нее, словно вступив в бой с хищником. Несмотря на прочную защитную перчатку, незадачливый исследователь лишился трех пальцев, пока не сумел стряхнуть наземь озверелого лабораторного грызуна. И, вероятно, получил бы еще множество укусов, если бы сразу не растоптал крысу каблуком.

С остальными подопытными дела обстояли похожим образом. Не проявляя поначалу признаков агрессии, они хладнокровно выжидали момент, чтобы напасть на человека. И если им это удавалось, утихомирить взбесившееся животное можно было лишь нашпиговав его пулями. Электрошок и снотворное не помогали, потому что элементарно не действовали. Помимо молчаливой, но дикой ярости, «первопроходцы» демонстрировали также полную невосприимчивость к боли и поразительную живучесть. А умирая, испускали из себя, судя по всему, облачко той самой субстанции, за образцами которой геологи безуспешно охотились вот уже две недели.

Казалось бы, теперь, когда выяснилось, как извлечь искомое из земных недр, ученые должны были наконец-то заполучить необходимые материалы. Ан нет – покинув мертвые тела зараженных животных, туман тут же уходил в землю и растворялся в ней без остатка (в те дни Душа Антея еще не переселялась из погибшего носителя в живого, предпочитая возвращаться в свою колыбель; такие переселения стали нормой лишь после образования «Кальдеры»). Задержать утекающие буквально сквозь пальцы образцы не удавалось – они проникали даже сквозь стенки абсолютно герметичных контейнеров.

Исследователей отделял всего лишь шаг от значительного научного прорыва. Но как пройти это мизерное расстояние, не представляли даже лучшие ученые умы, собравшиеся возле новосибирского разлома.

А Тропа Горгоны между тем парализовала работу аэропорта, разрубила Омский тракт, западную железнодорожную магистраль и продолжала расти по полтора, а вскоре по два километра в сутки, постепенно отклоняясь к юго-востоку – в сторону Обского моря. Планомерная эвакуация населения с прилегающих к аномалии территорий не прекращалась. Через три недели более ста тысяч горожан лишились своих жилищ. Нанесенный городу материальный ущерб исчислялся колоссальными суммами, не говоря о моральной стороне этой неординарной проблемы.

Скрыть зловещую правду не удавалось при всем желании. Чем огромнее становился разлом, тем сильнее разрасталась вокруг него шумиха. Впервые со дня своего основания Новосибирск переживал столь масштабные геологические потрясения. И ладно бы они были давно изученной и поддающейся прогнозам сейсмической катастрофой! Слухи о том, что в каждодневно расширяющейся зоне оцепления происходит нечто сверхъестественное, расползались по Новосибирску один другого немыслимее. Мало кто верил официальным заявлениям антикризисного Комитета, что он держит ситуацию под контролем. Один лишь факт, что гигантский ненасытный червь продолжает вгрызаться в город, доказывал: ни у военных, ни у ученых нет оружия против такого чудовища…

Группа академика Ефремова прибыла в Новосибирск прямиком из Мурманской области, где Лев Карлович вот уже который год вел исследования на легендарной Кольской Сверхглубокой – буровой скважине, чей возраст исчисляется полутора столетиями. Правда, более века из них бурение там не велось. Но в две тысячи сто втором году Ефремов выкупил всеми забытую геологоразведочную станцию, очистил, выровнял и укрепил главный ствол скважины и возобновил буровые работы. Запатентовав в молодости несколько прогрессивных и коммерчески востребованных изобретений, к пятидесяти годам знаменитый ученый-геолог стал мультимиллионером. После чего и решил посвятить остаток жизни изучению глубинных недр нашей планеты – занятие во времена Кризисов, мягко говоря, непопулярное.

Сегодня, когда подобный энергоемкий труд целиком возложен на механические плечи кибермодулей, Льву Карловичу приходилось значительно проще, нежели его предшественникам, работавшим на станции в конце двадцатого века. Громоздкую многокилометровую колонну труб со вращающейся на конце буровой коронкой заменила слаженная команда роботов-проходчиков, способных проложить скважину идеально прямой конфигурации независимо от того, какой твердости порода попадется на пути. Однако если сто пятьдесят лет назад об успехах Кольской Сверхглубокой был наслышан весь мир (пробурить двенадцатикилометровую скважину для техники того времени являлось ошеломляющим достижением), то свои результаты Ефремов предпочитал держать в тайне. По крайней мере, широкого доступа к его научным трудам не было ни в Интернете, ни в других публичных информационных источниках.

Приезд в Новосибирск знаменитого мурманского геолога совпал с появлением седьмого по счету разлома, дугообразная цепь которых протянулась теперь на двадцать пять километров. Тропа Горгоны неумолимо приближалась к Обскому морю и, судя по всему, через неделю обещала достичь берега. Траектория ее движения была рассчитана, разумеется, лишь приблизительно. Согласно прогнозу, аномалия пересекалась с водохранилищем выше плотины, но где гарантии, что в ближайшие дни Тропа не свернет прямиком к ГЭС? Этот вопрос уже обсуждался городским антикризисным Комитетом, обязанным срочно подготовить план эвакуации тех районов Новосибирска, что примыкали к набережной. А затем – отдать приказ об открытии водосбросов и экстренном спуске воды, в ходе которого вышеупомянутые районы непременно будут затоплены. Но в любом случае заблаговременное понижение уровня Обского моря было предпочтительнее, чем прорыв дамбы и неконтролируемое затопление гораздо больших территорий.

В связи с закрытием новосибирского аэропорта Ефремову и его исследовательской группе пришлось долететь до Омска и оставшуюся часть пути проделать на автобусе. Однако в дороге с ними случилась неприятность: тягач, везший мобильную полевую лабораторию академика, угодил в аварию. К счастью, не слишком серьезную – водитель остался жив, а груз уцелел. Но из-за этой накладки ефремовское оборудование было доставлено в Новосибирск только через неделю. Что, впрочем, не помешало Льву Карловичу воспользоваться любезной помощью местных коллег и начать работу у разлома сразу, как только мурманцы прибыли на место.

Ефремов провел там всего полдня и узнал все, что ему было необходимо. После чего прибыл на заседание Комитета и предложил рассмотреть вопрос не о частичной, а о полномасштабной эвакуации города. Именно тогда впервые за время изучения Тропы и прозвучали зловещие слова Mantus sapiens. В отличие от остальных съехавшихся сюда ученых, самые авторитетные из которых были включены в Комитет на правах научных консультантов, Лев Карлович ничуть не сомневался, что причиной разлома служат происки именно Души Антея.

Присутствовавшие на заседании геологи отнеслись к версии Ефремова скептически, заявив в ответ, что ведь он сам и является автором недоказанной гипотезы о существовании так называемой разумной мантии. Гипотезы, в которую здравомыслящее большинство геологов попросту отказывалось верить, равно как и многим другим недоказанным теориям мурманского буровика-отшельника. А, стало быть, выдвинутая им версия не может служить здравым объяснением происходящему в Новосибирске катаклизму. И уж тем паче – доводом за массовую эвакуацию новосибирцев.

Но городской антикризисный Комитет, членом коего также числился генерал-майор Верниковский, не стал с ходу отвергать предложение академика, предложив ему обосновать свою точку зрения. Он, безусловно, был готов к такому повороту и выложил на стол видеоотчет о своих мурманских изысканиях. Времени у комитетчиков было в обрез, и они выделили Льву Карловичу на выступление всего двадцать минут. Поэтому ему нужно было постараться, чтобы за столь короткий срок убедить присутствующих в своей правоте.

По завершении ефремовского доклада научные консультанты остались при своем мнении, но некоторые члены Комитета, включая Верниковского, поддержали предложение академика. Возражения большинства не сделавших это комитетчиков сводились к одному: материалы Льва Карловича, конечно, заслуживают доверия, но, предрекая катастрофу, он все же сильно перегибает палку. Такой исход возможен лишь в том случае – и то гипотетически, – если теория Ефремова действительно является правдой. Однако как раз этого он и не сумел убедительно доказать. Так что если в существование Mantus sapiens присутствующие еще готовы с некоторыми оговорками поверить, то в масштаб прогнозируемой академиком катастрофы, к сожалению, нет. В общем, план сброса водохранилища и эвакуации горожан из зоны затопления остался приоритетным.

В качестве дополнительного аргумента своей правоты академик пообещал показать Комитету действующую модель флейты Ефремова-Клейна, которая, как назло, находилась в том самом застрявшем в дороге лабораторном трейлере. Все, что требовалось Льву Карловичу для демонстрации, это полдесятка образцов Души Антея, добывать которые (но, к сожалению, не сохранять) исследователи Тропы научились лишь одним-единственным способом – при помощи подопытных животных. Однако предложенный мурманским ученым эксперимент мог состояться в лучшем случае послезавтра – уступка, на какую Комитет, при всем уважении к знаменитому академику, пойти не рискнул.

Расстроенный отказом, он вернулся к разлому, где продолжил изучение аномалии вместе с остальными научными группами. А Комитет приступил к реализации первоначального спасательного плана, хотя, по заверениям Верниковского, он и прочие сторонники Ефремова засомневались в правильности такого решения.

Из-за сильного изгиба речного русла в черте города сбрасываемый ГЭС поток воды затопил преимущественно правый берег Оби. Полностью скрылись под водой расположенные ниже плотины острова и прибрежные дачные поселки – излюбленные места летнего отдыха новосибирцев. Прекратил работу речной порт, а все крупные суда были спешно отогнаны вниз по течению за пределы Новосибирска. Единственное, что помешало властям ускорить водосброс путем форсирования искусственного паводка, это железнодорожная магистраль. Насыпь проходила всего в полукилометре от берега и ее подмыв грозил лишь усугубить постигшую город транспортную блокаду.

Разумеется, за пять дней нельзя было полностью разгрузить дамбу, но на момент выхода Тропы к Оби уровень водохранилища значительно понизился. На сей раз аномалия оправдала научные прогнозы, достигнув берега четырьмя километрами выше плотины. А затем двинула дальше, по дну, так, как делала это прежде, пересекая мелкие озера и речушки и воздвигая над собой полуметровый барьер окаменелой воды, что больше походила на мутное стекло, чем на привычный лед. Исследователи уже ознакомились с этим новым агрегатным состоянием жидкости, преобразованной в твердый, как алмаз, монолит, который раскалывался надвое, когда аномалия разрывала дно встречного водоема.

Тропа Горгоны пересекла Обское море и вышла на противоположный берег не в устье Бердского залива, как ожидалось, а чуть ниже по течению. Из чего стало понятно, что аномалия взяла курс на запад, таким образом еще больше отклонившись от первоначального. Однако не прошло и дня, как полоса окаменения взялась уверенно сворачивать к северу, в сторону Кольцова. Она двигалась уже со скоростью около пяти километров в сутки и начинала охватывать Новосибирск петлей!

Точно как и предсказывал неделю назад академик Ефремов.

Образовавшаяся поперек русла трещина стала единственным недоступным для исследователей фрагментом Тропы. Они могли наблюдать лишь множество воронок и бурунов над тем местом, где река утекала в бездонный разлом. Впрочем, объем падающей туда воды был не настолько велик, чтобы заставить обмелеть одну из крупнейших российских рек. Едва опасность разрушения плотины миновала, водосбросы снова были перекрыты и уровень Обского моря опять начал повышаться. Паводок ниже по течению сразу прекратился и вышедшая из берегов река благополучно вернулась в прежнее русло.

Вот только мало кто в Новосибирске испытывал по этому поводу радость. Взоры горожан были прикованы теперь не к наводнению, а к петле разлома, неумолимо опоясывавшей город. Все популярнее становилась гипотеза, что петля эта в итоге замкнется, после чего наверняка разразится нечто еще более ужасное. Одно дело, следить за развитием событий со стороны, и совсем другое – видеть, как эти события стискивают тебя с каждым днем все сильнее, как голодный удав – кролика. Жить под таким психологическим гнетом тяжко даже тем, кто не подвержен депрессивному настроению Третьего Кризиса. Что же тогда говорить о его потенциальных жертвах – почитай, каждом десятом горожанине, если верить мировой статистике.

Переход Тропы Горгоны через Обское море и поворот ее курса на северо-восток положили начало исходу жителей из Новосибирска. Первая волна беженцев состояла в основном из пенсионеров, имевших дачи в загородных поселках и решивших таким образом продлить недавно закрытый дачный сезон. Зачастую вместе со стариками уезжали их малолетние внуки, отправленные родителями подальше от неспокойного города вместе с бабушками и дедушками. Никакой паники не было. Предусмотрительные люди – а именно они покидали в эти дни Новосибирск, – как правило, не склонны паниковать раньше времени. Поэтому потянувшиеся в пригород колонны автомобилей ничем не отличались от транспортных потоков, заполняющих те же дороги обычными предвыходными вечерами.

Паника началась через трое суток, когда разлом подобрался к павильонному городку киностудии «Бомбей-Кольцово» – восточной окраине Новосибирска. В то утро каждый не покинувший город житель ощутил под ногами слабую дрожь, которая то утихала, то опять возобновлялась. Горожане, живущие близ железных дорог и линий метрополитена, и вовсе не придали значения этой вибрации. Да и остальные новосибирцы поначалу не нашли в ней ничего зловещего. Мало ли какие ремонтные работы ведутся в ближайших подземных коллекторах? Так что само по себе это обстоятельство не стало причиной дальнейших беспорядков и объявленной наконец-то властями широкомасштабной эвакуации.

Всему виной послужили крысы – эти неистребимые паразиты, против которых даже в двадцать втором веке не существует абсолютно эффективного оружия. Через час после того, как горожане почувствовали дрожь земли, крысы тысячами высыпали из помоек и канализаций, а затем дружно кинулись прочь из города. И не куда попало, а в сторону тех районов, до которых еще не добралась Тропа Горгоны.

Глядя на заполонившее улицы крысиное море и слыша раздающиеся отовсюду крики ужаса, даже самые хладнокровные свидетели этого безумия испытали суеверный страх. Движение транспорта было парализовано во всем городе, а люди в ужасе разбегались с улиц или взбирались на крыши автомобилей. Службы «Скорой помощи» зафиксировали невиданный доселе всплеск сердечных приступов, нервных припадков и острых аллергических кризов. Стаи крыс с левобережья переплывали Обь, пересекали железную дорогу и устремлялись вослед собратьям с правого берега.

Мохнатая верещащая лавина пронеслась на северо-восток и сошла на нет через пару часов. Однако порожденная ею паника не стихла, а, наоборот, только набирала обороты. Если до сей поры у большинства горожан еще теплилась надежда на то, что история с разломом завершится благополучно, то после массового бегства крыс сравнение Новосибирска с тонущим кораблем стало как никогда прозрачным и убедительным.

Прогнозы академика Ефремова с каждым днем все больше походили на правду. Сквозь километры земных недр к городу действительно подбиралось неведомое и вдобавок разумное чудовище. Без преувеличения – самое огромное чудовище из всех, какие только существовали и существуют на Земле…

Глава 4

Большие, как трамвайные колеса, шкивы подъемника вращаются у меня над головой, пропуская по своим пазам скрипучие толстые тросы. Огороженная перилами платформа вздрагивает и покачивается от порывов ветра, но исправно, метр за метром, продолжает везти меня вниз. Однако раскинувшаяся подо мной Mantus sapiens неподвластна ветряной стихии. Густой белый покров приближается неторопливо, словно низкий облачный слой для идущего на посадку авиалайнера. И эта неспешность действует мне на нервы хуже зубной боли.

Говоря начистоту, я бы предпочел, чтобы меня забросили в «Кальдеру» на парашюте. Уверен, во время прыжка мне было бы попросту не до сомнений и пораженческих мыслей. Но, к сожалению, Тихон Рокотов не настолько опытный парашютист и не может уповать на безопасное приземление в разрушенном городе. Да и неизвестно, в какие неприятности я бы вляпался, десантировавшись наугад в неизведанный район. А неспешная поездка на подъемнике позволяет изучить обстановку с высоты, без необходимости сходить на землю. И если в ходе спуска что-то покажется мне подозрительным, я могу подать сигнал красной ракетой, чтобы бойцы Верниковского поскорее вытягивали меня обратно наверх. Поэтому и приходится спускаться вниз, как какому-нибудь мойщику окон, а не героическому спецагенту, в которые произвел меня позавчера командир антикризисной бригады.

Неожиданный каприз судьбы для того, кто еще неделю назад лежал в психушке безо всякой надежды выйти оттуда в ближайшую пятилетку, верно? Хотя считать везением такую свободу – чересчур самоуверенно. Вести речь о моей полной реабилитации рановато, поскольку ее еще требуется заслужить. Для этого я должен пройти по маршруту экспедиции Ефремова и попытаться отыскать место, где он погиб. А если повезет, то и его тело плюс некий специфический груз, который нес с собой академик. После чего подобрать контейнер – Верниковский уверял, что он нетяжелый, поскольку пожилой геолог без труда таскал его в одиночку, – и вернуться к подъемнику.

Но это – задача-максимум. В действительности моя работа будет уже считаться успешной, если я в добром уме и здравии пересеку туманную завесу, хорошенько осмотрюсь и, вернувшись на поверхность, доложу об обстановке на дне «Кальдеры». При таком раскладе меня тоже ожидает вознаграждение, но оно сводится всего лишь к выписке из клиники под ответственность комбрига, предоставлению казенной квартиры в каком-нибудь райцентре и жизнь на пособие по инвалидности. В случае же полного успеха я могу рассчитывать на официальную награду, полную реабилитацию, восстановление на службе и продолжение ее под командованием Верниковского. А в будущем – на почетную отставку, повышенную геройскую пенсию и кучу социальных льгот. Такие гарантии Александр Игнатьевич дал мне лично, и у меня не было повода подвергать его слова сомнению.

В общем, стимул задержаться внизу и поискать чемоданчик Льва Карловича у меня есть. Тем более что генерал набросал примерный план маршрута ефремовской экспедиции. Знать бы только, как отреагирует Душа Антея на мое вторжение и не помешают ли кальдерцы моим поискам. Комбриг высказал гипотезу, которую, в свою очередь, выдвинул Ефремов, что носители разумной мантии проявляют агрессию, лишь очутившись за пределами «Кальдеры». Насколько объективна эта теория, ни тот, ни другой понятия не имели. Академик строил свою догадку на том факте, что отыскавшие подъемник и эвакуированные из аномальной зоны люди становятся одержимы насилием лишь спустя некоторое время: обычно – от шести часов до суток. Вполне вероятно, говорил Лев Карлович, что в «Кальдере» ему хватит для защиты одной лишь флейты, а сопровождающая его группа спецназа окажется не у дел. Но подстраховаться, конечно же, все равно не помешает.

Что стряслось с экспедицией и почему из одиннадцати ее участников – Ефремова и десяти бойцов «Громового Кулака», – возвратилось лишь семеро невменяемых солдат? Верниковский решил, что исследовательскую группу постигла беда, приведшая не только к гибели четырех человек, но и поломке либо утрате флейты. Из-за этого выжившие спецназовцы лишились генерируемого ею защитного барьера и, отступая назад, к подъемнику, оказались захвачены Душой Антея. После чего были вытащены на берег и даже успели сказать товарищам несколько невнятных фраз, прежде чем замолчали окончательно. В таком состоянии пострадавших доставили в клинику, где они, несмотря на усиленную охрану, умудрились все же вырваться из боксов и учинить побоище…

Платформа в очередной раз качается на ветру, и я невольно ежусь. Еще немного, и надо мной сомкнется белая и плотная, как вата, Mantus sapiens. Любопытно: ветер над ней дует такой, что с ног сбивает, а эта вроде бы обычная газообразная муть растеклась по «Кальдере» и даже не шелохнется. Чего она на самом деле выжидает? Уничтожила огромный город и затаилась. Копит силы для более сокрушительного удара? Ничуть не удивлюсь, если вскоре выяснится, что так оно и есть.

Я стараюсь обуздать волнение, но одна паническая мыслишка никак не дает мне покоя. А что, если тогда, в клинике, Душа Антея просто побрезговала мной как носителем, и потому не факт, что сейчас она поступит так же. Я поправляю на плечах походный ранец, пробую в который уже раз, легко ли снимается с предохранителя «АКМ-070» (электронные примочки на нем отключены – все равно при контакте с мантией все они выйдут из строя и неизвестно, заработают ли снова), переминаюсь с ноги на ногу… Просто для того, чтобы не стоять столбом и не ощущать колотящий меня мандраж.

При отправке в «Кальдеру» ефремовской группы Верниковский не сразу опустил платформу подъемника на дно. Сначала они провели испытание, действует ли выставленная ими защита и какова внизу видимость. Экспедиционная флейта Ефремова-Клейна – модифицированный академиком лабораторный образец его устройства, – работала безупречно, как армейский кибермодуль. Туманный слой имел толщину не больше трех десятков метров, и потому на дне впадины было довольно светло – примерно как пасмурным днем в обычном городе. По предварительным оценкам, разрушения в Новосибирске – точнее, в его Первомайском районе, – оказались не такие ужасные, как ожидалось. Звучало неправдоподобно, но тем не менее Лев Карлович ручался за свои слова.

Благодаря ему, я могу составить представление об обстановке, ожидающей меня в точке прибытия. А вот что мне уготовано при погружении во мглу, остается пока загадкой. Экспедиция Ефремова проделала эту часть спуска под прикрытием флейты. Я, в отличие от первопроходцев, не защищен от разумной мантии ничем. В этом и кроется суть задуманной Верниковским авантюры. Мне предстоит вновь убедить благодетеля в своей уникальности, поскольку иначе проку от капитана Рокотова будет еще меньше, нежели от его предшественников.

Туман поглощает платформу, и я начинаю погружаться в него, словно гордый капитан, решивший остаться на мостике тонущего судна и погибнуть вместе с ним. Этот яркий образ возникает у меня в памяти, и Скептик спешит озвучить его со всем присущим ему сарказмом.

Прощайте, товарищи! С Богом, ура!

Туманное море под нами!

Не думали, Тихон, с тобой мы вчера,

Что нынче умрем под волнами! —

нарочито пафосно поет он, перефразировав легендарного «Варяга» с учетом нашего не менее драматичного погружения. Мне остается лишь позавидовать выдержке Скептика, искренне полагающего, будто он мастер тонко и остроумно шутить. Знает, ублюдок, что я не могу набить ему морду, вот и пользуется этим.

Туман неумолимо подбирается к горлу. Я инстинктивно задерживаю дыхание, хотя осознаю, что смогу дышать в этой субстанции, поскольку она все равно не попадет мне в легкие, как обычный пар или газ. Глаза, однако, зажмуривать не тороплюсь; лишь прищуриваюсь, а когда понимаю, что и это лишнее, открываю их уже без опаски. Пытаюсь что-нибудь рассмотреть – без толку. Мне еще не доводилось нырять в бассейн с кипяченым молоком (многие современные нувориши ищут в этой недешевой процедуре секрет естественного омоложения), но, думаю, ощущения при погружении в разумную мантию будут аналогичными. Разве только последняя оказывается не такой густой. По плотности Душа Антея ближе к сжиженному газу. А вот по температуре и цвету впрямь напоминает горячее молоко. После пребывания на январском ветру погрузить лицо в жар было бы приятно, кабы при этом я не дрожал от страха. Что, интересно, переживали в эту минуту Ефремов со товарищи, находившиеся тогда под защитой флейты?

Чувство времени исчезает, будто во сне. Зато появляется почти осязаемое ощущение враждебности. Нечто похожее можно испытать, войдя в комнату, где сидят сплошь твои недоброжелатели: внезапно смолкшие разговоры, взоры исподлобья, недвусмысленные переглядывания и покашливания. И неважно, что сейчас я погружен в непроглядную муть, даром что разумную. Кажется, будто из нее таращатся тысячи пар злобных глаз, и тысячи оскаленных пастей только и ждут, чтобы впиться в меня несметным количеством острых зубов. И все это – вкупе с обжигающим лицо жаром. Жаром, от которого невозможно скрыться, как от дьявольского котла в финале многогрешной жизни…

– Спокойно, брат! Не вздумай отключиться! – тормошит меня Скептик, заметив, как от жара и давящей на психику атмосферы мое сознание слегка помутилось. – Мне вон тоже дерьмово, но я же не расклеиваюсь!

– Тебе-то о чем переживать? – бормочу я, встряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, и еще крепче хватаюсь за перила площадки.

– Да уж есть о чем! – отвечает братец с довольно редким для него ненаигранным волнением. – Какая-то настырная тварь пытается заставить меня потесниться, чтобы втиснуться в нашу голову! Эй, неужели только я один это чувствую?

– И каковы успехи у этой твари? – осведомляюсь я. Разговор – это именно то, что мне сейчас нужно. Когда беседуешь, меньше реагируешь на происки Души Антея, которая, похоже, не теряет надежды заполучить надо мной контроль.

– Хрен ей с чесночным соусом! – злорадно цедит Скептик через свои несуществующие зубы. – Место занято! Капать тебе на мозги – это моя законная прерогатива, которой я не намерен делиться с какой-то там Mantus sapiens. Пусть поищет себе другую башку для проживания, а в нашей ей ничего не обломится – прямо так я этой стерве и заявил!

– Душа Антея – она что, с тобой говорила? – удивляюсь я.

– Нет, конечно, это просто к слову. Хочет тихой сапой в дамки прокрасться! Не на того напала! Я – существо миролюбивое, но своего уступать не привык! Пусть ты, брат, и не семи пядей во лбу, но клянусь: я готов сражаться за каждую эту пядь до последней капли нашей крови!

– Хорош паясничать, – отмахиваюсь я. – Лучше скажи, как сейчас обстоят дела на твоем фронте.

– Враг отступил, но, сдается мне, ненадолго, – докладывает незримый страж моих ментальных рубежей. – Похоже, мне удалось его ошеломить, однако вряд ли Душа Антея сдастся так легко.

– Кто бы сомневался! – ворчу я. Настроение у меня остается мрачным, но боевой дух после выигранной нами схватки малость повышается. Многообещающее начало, чего там говорить. Оказывается, я вполне могу обойтись и без флейты. Остается выяснить, как долго я провоюю без поддержки вооруженного до зубов спецназа.

Из десяти выстроенных некогда по периметру «Кальдеры» подъемных устройств ныне функционируют всего четыре. Остальные вышли из строя по разным причинам, бывало, и вовсе обрываясь подобно рыболовным снастям. Предполагается, что в этих случаях платформы цеплялись за невидимые в тумане, торчащие из склона камни и обломки. Но иногда дежурившие на подъемнике солдаты уверяли, что перед обрывом тросов те вдруг резко уходили в сторону, словно платформу, как наживку, заглатывало чудовище размером с кита. Правда это или всего-навсего солдатские байки, можно было убедиться, лишь узрев такой инцидент воочию. Добиться же объяснений от изредка вытаскиваемых на поверхность кальдерцев нельзя. Все они мало чем отличаются от вернувшихся из экспедиции охранников Ефремова.

По этой же причине никто сегодня не чинит сломанные подъемники, поскольку за последние полтора месяца больше ни один кальдерец не пожелал ими воспользоваться. Разбросанные над «Кальдерой» с вертолетов тысячи ярких контейнеров-вымпелов со схемой расположения эвакуаторов, аптечкой, ракетницей и инструкцией, как посылать сигналы дежурившим наверху солдатам, не привлекли ни единого сохранившего разум горожанина (кое-кто в антикризисном Комитете до сих пор надеется, что таковые еще остались). Все спасенные кальдерцы были вытащены из впадины во время дежурных подъемов платформ, производимых четыре раза в сутки. Сначала солдаты подавали громкую предупредительную сирену, потом начинали медленно приподнимать платформу и уже затем включали лебедку на полную мощность. Примерно раз в неделю улов оказывался удачным. Один, а бывало, и два носителя Души Антея забирались в подъемник то ли случайно, то ли и впрямь желая выбраться на поверхность. Правда, все они вскоре начинали звереть, после чего их переправляли на военную базу вблизи Бердска и запирали в просторном общем бункере, где несчастных безуспешно пытались лечить и кормить.

Одержимые кальдерцы категорически не притрагивались к воде и пище, не отправляли естественные надобности, не спали и не разговаривали друг с другом; разве что воздухом дышать не прекращали. Формально их продолжали считать людьми, хотя любой полноценный человек на их месте давно умер бы от голода и обезвоживания. Охрана, не мудрствуя лукаво, прозвала своих подопечных «зомби», что в целом было недалеко от истины. Только кальдерцы не разлагались, как ходячие трупы, а, напротив, пребывали в отличной физической форме и обладали феноменальными ловкостью и силой.

На сегодняшний день в том бункере скопилось сорок два молчаливых и отменно сохранившихся зомби. Больше извлечь из «Кальдеры» не удалось никого. Подъемники продолжают работать в дежурном режиме, но если ломаются, то починкой их уже никто не занимается. Недавно антикризисный Комитет скрепя сердце официально поставил крест на тех новосибирцах, что продолжают находиться под покровом разумной мантии. В конце концов, все они приняли добровольное решение остаться в городе, отказавшись эвакуироваться по тем или иным личным мотивам. Армейские спасательные команды колесили по покинутому Новосибирску аж до самого «судного дня», предлагая мешкающим гражданам помочь с переездом на безопасную территорию. Многие из упрямцев в итоге передумали и согласились. Впрочем, несогласных тоже насчитывалось немало.

Со времени ефремовской экспедиции туманный слой в «Кальдере», кажется, не претерпел изменений. Платформа, а вместе с ней и я выныриваем из горячей белой мглы, когда до дна остается еще довольно приличное расстояние. Памятуя наказ генерала, я извлекаю ракетницу и выпускаю вверх зеленую «сигналку». Она тут же скрывается в непроглядной пелене и, надо полагать, пролетает сквозь нее подобно сигнальным ракетам Ефремова. Что ж, теперь можно и осмотреться. И не забыть подготовить на всякий случай красную ракету – вдруг на дне меня уже поджидает местный комитет по встрече.

«Что бы ты внизу ни увидел – ничему не удивляйся, – напутствовал меня Верниковский перед спуском. – Новосибирска больше нет. Все, что осталось от него, – лишь призрак. Поэтому лучше заранее смирись с этим, чтобы потом, в «Кальдере», ты не был шокирован, не раскис и не пустил себе пулю в лоб».

«Разруха – что там еще может быть? – думал я, настраиваясь узреть наяву самую мрачную из своих подготовительных фантазий. – Сплошные руины да груды мусора. Чего еще ожидать от мертвого города?»

Однако открывшаяся с высоты в две с лишним сотни метров панорама лишь отчасти вписывается в рамки моего воображения. И опять слова Льва Карловича подтвердились: внизу царит скорее запустение, чем разруха, и в руины обращено от силы одно из десяти зданий. Остальные выглядят еще куда ни шло, если не считать выбитых окон, растрескавшихся стен, осыпавшихся, словно сброшенная змеиная чешуя, облицовочных панелей и перекошенных вывесок. Хотя поручаться за устойчивость этих построек я бы, естественно, не стал.

Погода в отрезанном от солнца мире «Кальдеры» действительно напоминает пасмурный осенний вечер, хотя снаружи в этот час стоит солнечный январский полдень. Здесь же на всем обозримом пространстве я не обнаруживаю ни одного, даже маленького сугроба. Да и климат значительно теплее – сказывается, видать, устроенный горячей Душой Антея парниковый эффект. Когда на нее сверху падает снег, она, должно быть, превращает его в дождь или изморось. Так что с погодкой мне подфартило. Небось в дождливые дни тут и впрямь можно от тоски застрелиться.

Рассмотреть округу во всех подробностях мешает сумрачная атмосфера, но местность внизу мне знакома. Или, точнее сказать, была знакома прежде. Сегодня я узнаю ее, будто одноклассника, с которым не виделся, как минимум, лет двадцать. Платформа везет меня на берег неширокой реки Ини – правого притока Оби, раньше служившего границей между Октябрьским и Первомайским районами. Я должен ступить на землю в Первомайке – именно ее разделяет надвое стена «Кальдеры» и именно отсюда отправилась в свое недолгое путешествие экспедиция Ефремова. По левую руку, вниз по течению Ини, виднеется уцелевший железнодорожный мост. Сама перерубленная разломом магистраль упирается в склон точно подо мной, а продолжается уже тремястами метрами выше, у меня над головой. Везущий меня в неизвестность подъемник установлен верниковцами как раз на подходящих к обрыву рельсах.

Академик недаром отправился по этому маршруту из всех ему доступных. Гораздо удобнее двигаться к центру круглой впадины по железной дороге, чем продираться через разрушенные городские кварталы, тем паче что центр «Кальдеры» так и так располагается в районе железнодорожного вокзала «Новосибирск-Главный». Насколько бы ни пострадал город, выбранный Ефремовым путь пролегал по рельсовой насыпи, а уж она-то наверняка уцелела. Сойти с такого надежного маршрута первопроходцы теоретически не могли. А судя по тому, как скоро вернулись на поверхность выжившие спецназовцы, экспедиция потерпела неудачу где-то на том берегу Ини. То есть километрах в двух-трех от подъемника.

По правую руку от меня гудит вдалеке Инской водопад, сравнимый с далеким Обским только по высоте, но не по мощи. Грохот от падения некогда спокойной речки со склона тоже стоит приличный. Но поскольку Иня низвергается в «Кальдеру» далеко от железной дороги, облако водяной пыли не мешает мне изучать окрестности.

Вот будет здорово, обнаружь я останки погибшей экспедиции сразу за мостом. Проводить дотошное расследование причин ее гибели меня не обязывали, поэтому хватит и беглого осмотра места происшествия. Верниковского в первую очередь волнует ефремовский контейнер, а значит, как только он будет найден, я схвачу его под мышку и – бегом обратно. Раз уж этот груз так важен, стало быть, нечего искушать судьбу, разгуливая с ним по населенному психопатами городу.

Приятно думать о том, что уже к обеду я могу честно заработать обещанную мне награду. К тому же, сколько я ни присматриваюсь, так и не вижу внизу ни одной живой души. Прибрежные кварталы Первомайки кажутся пустынными, и это вселяет надежду, что по возвращении я сдам оружие с непочатым боезапасом. Стрелять по бывшим согражданам, пусть и в целях самообороны, мне претит.

Выискивая на загроможденных обломками и прочим хламом улицах потенциальных врагов, я как-то упускаю из виду воздушное пространство между туманным барьером и крышами торчащих вдоль железнодорожного полотна многоэтажек. И потому замечаю летящий ко мне со стороны реки объект, когда тот оказывается совсем близко. Вздрогнув и выругавшись от неожиданности, я, однако, не вскидываю автомат, потому что моментально узнаю летуна.

Уж кому-кому, а мне не узнать его просто стыдно: инженерный кибермодуль «Чибис», предназначенный для высотных работ вроде ремонта флай-антенн или возведения горных переправ. Может вдобавок производить разведку, но, в отличие от настоящих летающих киберразведчиков, «Чибис» слишком крупный и медлительный. Зато со своими непосредственными функциями он справляется превосходно. Оснащенный двумя беззвучными минитурбинами Тельмана, этот модуль обычно снаряжается монтажным оборудованием или, в крайних случаях, компактным пулеметом с облегченным боекомплектом. Из манипуляторного отсека приближающегося «Чибиса» не торчит пулеметный ствол, следовательно, кибермодуль используется по прямому назначению. Но кто его контролирует, хотелось бы знать?

Откуда он тут взялся, можно догадаться. Группа Ефремова привезла с собой в «Кальдеру» пару отключенных кибермодулей, намереваясь проверить, станут ли они здесь работать и если нет, сразу же отправить их наверх обратным рейсом. Платформа тогда вернулась пустой, а значит, вспомогательная техника была все-таки активирована. Но ее оператор находился в семерке выживших, и теперь управление его «Чибисом» осуществляет тот, у кого имеются при себе ключи и коды от пульта. Доступ к нему, в принципе, мог получить каждый из пропавших четырех участников экспедиции. Но раз они еще живы (или, как минимум, один из них), почему не выберутся из «Кальдеры» с дежурным рейсом платформы? Неужели Душа Антея взяла их в оборот и не отпускает наверх? Хотя, может статься, с «невозвращенцами» все в порядке и они нарочно оставили своего летуна возле подъемника, дабы он передал послание тому, кто прибудет по их следам.

Или не послание, а завещание – и такое не исключено.

Объективы кибермодуля нацелены на платформу, и я приветливо машу ему рукой, надеясь, что оператор меня видит. «Чибис» мог послужить посредником в нашем общении – стандартный голосовой коммуникатор у него имеется. Но вместо того, чтобы установить со мной контакт, модуль, не останавливаясь, расправляет посадочные фиксаторы и с ходу прицепляется ими к главному тросу подъемника. После чего выпускает из технического отсека манипулятор с лазерным резаком и, фигурально выражаясь, берется пилить сук, на котором сидит.

– Какого черта ты творишь, сукин сын?! – ору я. Как чуял, что странный «Чибис» отчебучит нечто подобное, но до последнего момента отказывался в это верить. Я был готов к враждебному приему, но не предполагал, что первый же встреченный мной противник окажется агрессивным кибермодулем.

– Кто-то хочет привлечь твое внимание, брат. Намекает, что нам здесь не место, – язвит Скептик, видимо, находя нашу ситуацию забавной.

– Ничего себе шуточки! – Я гляжу сначала вниз, потом – на режущего трос робота. До земли остается около полутора сотен метров – это примерно три минуты спуска, – а лазер «Чибиса» способен пережечь толстый стальной канат секунд за тридцать. Нам предстоит падать с большой высоты на железнодорожную насыпь. Но даже находись под нами река, вряд ли я сумел бы благополучно приводниться в полном боевом снаряжении без парашюта. А кибермодуль делает свою коварную работу, роняя на платформу капли расплавленного металла, будто слезы. Самые горючие слезы из тех, какими только умеют плакать машины.

Я мог бы расстрелять «Чибис» из автомата – обшивка на летающих инженерах легкая и выдерживает лишь касательные пулевые попадания. Но пока я продырявлю ее и разнесу кибермодулю внутренности, он ослабит трос настолько, что тот под весом платформы все равно лопнет раньше, чем она опустится на безопасную высоту. Приходится действовать по наитию: вешать автомат на шею, а затем подпрыгивать и крепко хвататься обеими руками за один из посадочных фиксаторов модуля.

Гибкое механическое щупальце с крепежным зажимом на конце опутывает трос подъемника крепко, как лиана, и потому не отцепляется под весом моего тела. «Чибис» тут же реагирует на мою выходку, пропустив через обшивку электрический разряд. Но в выданных мне наряду с прочей амуницией горнострелковых перчатках я могу без последствий хвататься хоть за два высоковольтных провода сразу, так что встряхнуть меня электротоком кибермодулю не удается. Впрочем, он владеет и другими приемами самообороны. Армейские образцы такой техники запрограммированы всячески защищать себя от вандалов.

Без лишней скромности замечу, что я тоже не зря ел все эти годы свой хлеб инженера и знаю уязвимые места своих подопечных. Не дожидаясь, пока «Чибис» полоснет по мне лазером, я подтягиваюсь и вцепляюсь одной рукой в манипулятор резака, будто змеелов, хватающий за шею гадюку, а потом резко заламываю коленчатый держатель назад. Это не требует от меня запредельных усилий. На оперирование резаком у кибермодуля уходит совсем мало энергии, поэтому и сервомоторы на манипуляторе стоят слабенькие.

Опасаясь поломки, робот незамедлительно отключает резак и, втянув его назад, в отсек, закрывает на нем диафрагменную заслонку. Однако той секунды, что я владею манипулятором, вполне хватает, чтобы лазер угодил в объективы, прошел через несколько линз и выжег кое-какую важную электронную начинку. Будь «Чибис» боевым модулем, у него взамен вышедшего из строя сенсорного блока мгновенно заработал бы резервный. Но у простых инженеров такой страховки нет. Ослепленному мной кибермодулю остается лишь задействовать аварийный автопилот, обязанный вернуть поврежденную технику на базу.

Фиксаторы «Чибиса» отцепляются от троса, когда надрезанные жилы начинают под весом платформы лопаться и расплетаться, словно быстро распускающееся колючее соцветие. Последний их пучок разрывается с хлестким металлическим щелчком, после чего тугая оборванная двухсотметровая «струна» стегает по склону подобно плети какого-нибудь мифического исполина. Не будь стена «Кальдеры» обращена в монолит, наверняка лопнувший трос породил бы обвал. А так он лишь чиркает по камням, высекает сноп искр и раскачивается туда-сюда гигантским разболтанным маятником. А платформа падает вниз, грохоча о склон, кувыркаясь и рассыпаясь прямо на лету.

Но мне уже не до нее. Я борюсь с «Чибисом», как пушкинский Руслан, вцепившийся в бороду несущего его по небу Черномора. Кибермодуль, в свою очередь, старается всячески избавиться от неожиданного балласта – восьмидесятикилограммового человека при полной солдатской выкладке. Грузоподъемность инженера значительно меньше, отчего его полет продолжается уже по нисходящей траектории. Посадочный фиксатор, за который я держусь, вырывается у меня из пальцев с яростью схваченного за жабры угря. Но благодаря опять же моим горнострелковым перчаткам я могу не только укротить строптивую конечность робота, но и при необходимости карабкаться даже по скользкой сосульке. Вшитые в перчатки и питающиеся теплом человеческого тела, «умные» нановолокна обеспечивают идеальное сцепление рук практически с любой поверхностью, мгновенно трансформируясь и подстраиваясь под ее структуру.

Пользуясь этим преимуществом, я берусь нарочно раскачиваться на фиксаторе, как мартышка на лиане. Разумеется, не от желания покуражиться – я и без того едва дышу сейчас от страха. Просто лишняя болтанка вынуждает «Чибис» тратить много энергии на удержание равновесия и снижает таким образом активность, с которой он сопротивляется. Помимо электричества следует опасаться других щупалец-фиксаторов, которыми робот размахивает, пытаясь нанести мне увечья. И, конечно, лазерного резака, коим он также может воспользоваться несмотря на то, что ослеплен.

Работающие на пределе минитурбины Тельмана несут кибермодуль по воздуху прямо на многоэтажки, и это мне здорово не нравится. Перегруженный «Чибис» перемахнет лишь через два или три здания, не больше. Их же на нашем пути выстроилось полдюжины, а между ними – узкие каньоны-дворы, засаженные березками и липами. Врезавшись в стену дома, кибермодуль сорвется в пике, а я шмякнусь на аллею, будто выбросившийся из окна «прыгун» – типичная жертва кризисного лихолетья. Выбор небогат: или соскакивать с моего конька-горбунка на ходу, при пролете над крышей здания, или тянуть до последнего в надежде на чудо, что у робота останется энергия на худо-бедно мягкую посадку.

Полагаться на второе все равно что, выйдя на боксерский поединок, ждать, когда твой противник споткнется и, стукнувшись головой о ринг, сам отправит себя в нокаут. Поэтому я решаю прибегнуть к рискованному десантированию, хотя опасаюсь, что умру от разрыва сердца сразу, как только отцеплюсь от кибермодуля. Но будь что будет, ибо хуже для меня не может быть один черт.

Над первой многоэтажкой мы проносимся на довольно приличной высоте. Я остерегаюсь прыгать сейчас, так как не уверен, что, во-первых, сумею вообще попасть на крышу, а во-вторых, что не разобьюсь, если даже повезет совершить точную посадку. Зато следующий шанс нельзя упускать ни под каким предлогом, ибо третьей попытки может и не представиться.

Заорав во всю глотку, как сброшенный в Рейхенбахский водопад профессор Мориарти, я, учитывая скорость «Чибиса», разжимаю пальцы на подлете к очередной многоэтажке – разумеется, не забыв про инерцию, которая неминуемо окажет мне медвежью услугу после приземления. Поэтому первые секунды моего падения выдаются воистину жуткими. Я с криком лечу над пропастью, гляжу, как приближается спасительный край крыши, и в панике думаю, что сгоряча ошибся в расчетах и не дотяну до цели каких-нибудь пару метров. Или, что еще обиднее, – сантиметров. И пусть с глазомером у меня всегда был полный порядок, кто знает, насколько притупились мои инстинкты после долгой больничной изоляции.

Если и притупились, то ненамного. Я касаюсь ботинками крыши сразу за парапетом и, памятуя все пережитые мной на футбольном поле падения, сразу кувыркаюсь через плечо. Это должно погасить инерцию, и непременно погасило бы, падай я немного помедленнее (хотя не факт, что тогда мне вообще удалось бы перемахнуть через парапет). Разгоряченный и перепуганный, я удачно подгадал момент для прыжка, но не учел скорость своего столкновения с кровлей. Амортизирующий перекат помогает не свернуть себе шею и только. А дальше все идет наперекосяк.

Я кувыркаюсь, но набранная мной скорость остается слишком большой, чтобы уверенно встать на ноги. Сделай я подряд еще парочку перекатов, и мой самый лихой трюк в жизни прошел бы без сучка без задоринки. К сожалению, мне банально не хватает сноровки. Я опаздываю сгруппироваться и вновь грохаюсь на крышу, а затем качусь по ней, едва успев прижать к груди автомат, дабы тот не потерялся.

Защищенная шлемом голова несколько раз трескается о кровлю так, словно я отбиваю макушкой целую серию пенальти, – крепко, болезненно, но терпимо. Легкий бронежилет, налокотники и наколенники также оберегают тело от сильных ушибов, хотя мягким тканям рук и ног приходится несладко. Я качусь по крыше словно сброшенный со склона горы и, стиснув зубы, молюсь, чтобы мир наконец обрел устойчивость и перестал мельтешить перед глазами грязно-серым калейдоскопом.

Находящийся в центре крыши стеклянный купол я заметил еще с воздуха. Моему приземлению этот «пузырь» не препятствовал. Его верхушка выступает над крышей не выше колена, а края покатые. Говоря языком геометрии, форма купола представляет собой не полусферу, а малый сегмент большого шара – нечто наподобие срезанного краешка яблока. Пробить крепчайшее кровельное стекло я могу лишь свалившись на него с кромки обрыва «Кальдеры». Поэтому переживать о крепости крыши не резон, а тем более крыши дома, построенного в нашем веке. Вот только не нужно забывать, что дом этот пережил недавно серьезный катаклизм и может развалиться в любую минуту.

Я налетаю на купол, будто шальная муха на лобовое стекло автомобиля. После чего выясняю, что лишь меня и недоставало «пузырю» до обрушения. Не успеваю я порадоваться, что мое падение завершено, как оно тут же возобновляется. Пусть не так стремительно, но это ничуть не умаляет его опасность.

Треск, звон, короткий полет, а затем очередное болезненное столкновение с чем-то упругим, но более мягким, нежели кровля… А потом – наконец-то вожделенный покой! Им хочется наслаждаться долго, радуясь каждому мгновению воцарившейся тишины. Разве что лежать на отбитой спине неудобно да саднит порезанная осколком стекла щека. Ну и для полного счастья хорошо бы еще созерцать при этом звездное небо, коим я так и не успел всласть налюбоваться по выходе из психушки… И, похоже, теперь долго не полюбуюсь. Потому что какой-то псих натравил на меня «Чибис» и отрезал кратчайший путь к отступлению. Благо, самого не успел прикончить. А ведь именно к этому неведомый враг и стремился! Надумай он просто уничтожить подъемник, обрезал бы трос в любое другое время – платформа дежурила на дне «Кальдеры» в режиме ожидания по двадцать часов в сутки.

С момента, как я пересек туманный рубеж и до окончания моего трюкачества, миновало не более пяти минут. Однако после каскада умопомрачительных приключений мне чудится, что они длились, как минимум, час. И когда я, кряхтя и бранясь, принимаю-таки сидячее положение, оставшийся за пределами «Кальдеры» мир видится мне далеким и недостижимым, как международная марсианская база «Миротворец-1». Все надежды на скорое возвращение растаяли как дым, а будущее не обещает ничего, кроме мрачной неопределенности. Отвратительный настрой перед опасной работой, ну да что ж поделать? Верниковский не гарантировал, что все пройдет как по маслу. Это я в преддверии обещанной реабилитации настроил себе радужных перспектив и теперь переживаю их вполне предсказуемый крах.

Здание, в которое меня занесла нелегкая, является многоквартирным жилым комплексом. На верхнем его этаже оборудован центр разнообразного досуга: диваны, кресла – обычные и с мультимедийными приставками для Интернет-развлечений, – телепанно, бар, виртуальный симулятор пинг-понга и мини-гольфа, непременный для таких уголков киберстюард… Повсюду – зеленые (ныне – засохшие) насаждения и прочие украшательства вроде фонтанчиков, аквариумов и скульптурок в духе кичливого межкризисного ренессанса. Под куполом, куда меня угораздило провалиться, располагается детский манеж. Поэтому, когда я очухиваюсь, первым делом замечаю вокруг себя улыбающиеся мягкие киберигрушки, которые будто насмехаются над моим глупым потрепанным видом. Мне следует поблагодарить того дизайнера, что устроил детскую площадку именно здесь, а не где-либо еще. Все могло завершиться куда трагичнее, грохнись я, к примеру, в мраморный фонтан или на одну из скульптур.

– Я горжусь тобой, брат, – подает голос Скептик, которому мои отбитые бока не причиняют совершенно никаких неудобств. – Ведь можешь соображать быстро и без подсказок, когда это нужно! Вот что значит моя школа!

– Что ты обо всем этом думаешь? – спрашиваю я, ощупывая порезанную щеку.

– Думаю, зря мы покинули нашу теплую уютную палату, – сетует братец. – Хотя какой смысл впадать в ностальгию, коли ты уже приперся сюда в поисках приключений на свою задницу!.. Кстати, ты обратил внимание, что на панели мануальных настроек кибермодуля не было операторской метки? Даже стандартной, которая выставляется автоматически, если вместо штатного оператора на его оборудовании работает кто-то другой.

– Вообще-то мне было некогда рассматривать панель «Чибиса», – отвечаю я, поднимаясь на ноги. От пережитого меня трясет, но заикой я вроде бы не стал. – Однако отсутствие метки – это что-то новенькое. А тебе случаем не померещилось?..

Я достаю из аптечки антисептическую салфетку и стираю со щеки кровь. После чего выдавливаю из тюбика на ходящую ходуном ладонь чуть-чуть хирургического клея и аккуратно замазываю порез. Кровотечение тут же прекращается, боль сменяется приятным ментоловым холодком.

– Из нас двоих лишь ты страдаешь галлюцинациями, – огрызается Скептик. – А я вижу и слышу только то, что происходит в действительности. И если говорю, что у «Чибиса» не было метки, значит…

– Ладно, верю: не было, – поспешно соглашаюсь я. – И что, по-твоему, это может означать?

– Будто сам не догадываешься! Да этот хренолет, по идее, вообще не должен был взлететь, а не то, чтобы при этом еще на людей кидаться!

– Неважно, – отмахиваюсь я, планируя поразмыслить над этой загадкой позже, когда нервы успокоятся. – Главное, «Чибис» от нас отвязался и теперь вряд ли вернется. Видел, как я ему сенсоры прижег? Повезет, если до базы дотянет… Что за дьявольщина?!

От неожиданности я пячусь и опять едва не грохаюсь на манеж под беззвучный смех киберигрушек. Да и как не испугаться, если упомянутый мной «хренолет» взял и вдруг нарисовался в проеме разбитого купола!

Да, это тот самый «Чибис»: вон, и краска обгорела там, где я чиркнул резаком по обшивке. Но разве возможно, чтобы кибермодуль с поврежденным сенсорным блоком не полетел на базу по сигналу радиомаяка, а продолжил выполнять боевую задачу? А ведь этот летун неспроста сунулся в проломленную мной дыру. Он все еще ищет меня, чтобы доделать свою незавершенную работу. Работу, которую таким «Чибисам» поручают крайне редко, поскольку для ее выполнения в войсках существуют специально запрограммированные кибернетические убийцы.

Впрочем, насчет сожженного сенсорного блока я могу заблуждаться. Не исключено, что тот все-таки уцелел. Иначе как еще кибермодуль вычислил бы мое местонахождение? Но прежде чем агрессивная машина устремляется ко мне, случается еще одно необъяснимое происшествие, которое повергает меня в замешательство.

Едва «Чибис» влетает в здание, как оно моментально преображается до неузнаваемости. Я бы даже сказал, оживает, поскольку до этого выглядело совершенно вымершим: тихим, темным и медленно разваливающимся. Однако не успевают мои глаза привыкнуть к полумраку, как его вмиг разгоняют вспыхнувшие ярким светом потолочные и настенные лампы. Причем загораются не только они, а также подсветка заросших плесенью аквариумов, индикаторы на мультимедийных приставках, голографические меню игровых симуляторов и экраны телепанно. Последние, естественно, ничего, кроме помех и шипения не демонстрируют, но и это уже является незаурядным происшествием.

Еще через мгновение эстафету подхватили кондиционеры и фонтанчики, правда, струйки из них били грязные и слабенькие. Из скрытых в стенах колонок полились тихая музыка и птичье щебетание. Киберигрушки в манеже дружно задвигались, заморгали, начали корчить забавные гримасы и наперебой залепетали что-то мурлыкающими голосами.

Мертвыми остаются лишь засохшие растения да рыбки в аквариумах – на них чудо всеобщего пробуждения, увы, не распространяется. Из-за этого пустынный центр досуга выглядит вдвойне жутко: этакая сюрреалистическая интерпретация пира во время чумы, расцвеченные огнями декорации и звуки невидимого оркестра в заброшенном театре… Я ошарашенно пялюсь по сторонам, пытаясь высмотреть того шутника, который повернул ручку давно выключенного рубильника и запустил это диковинное шоу. Шутник предпочитает пока держаться в тени, хотя я уверен, что он меня не боится.

– Так вот он какой, настоящий дурдом, а я-то думал! – комментирует увиденное Скептик, после чего любопытствует: – И долго ты еще собираешься так стоять? Или думаешь, раз музыка заиграла, значит, нам тут рады? Хватит глазеть по сторонам! Давай проваливать отсюда, пока не началось…

Мне лишь остается с ним согласиться. А вот киберстюард – высотой с журнальный столик и напоминающий тумбу робот на колесиках, – наше мнение не разделяет. Ожив вместе с прочей техникой, он поначалу катит в сторону мини-бара, но затем резко разворачивается, мгновенно набирает скорость (и не подозревал, что модули-официанты способны на такую прыть), преодолевает разделяющее нас расстояние и, вытянув поднос, с разгону бьет им мне в живот. Будь я начеку, наверняка увернулся бы, но, поскольку все мое внимание приковано к «Чибису», выпад его цивильного собрата я проворонил. Бронежилет смягчает удар, и все равно киберстюард сбивает меня с ног. Я врезаюсь лопатками в стену, а воинственный робот откатывается назад и, взяв новый разгон, идет в повторную атаку.

– Ну вот, началось! – обреченно констатирует Скептик.

Благо, весу в тумбе на колесиках на порядок меньше, чем в бронированных армейских машинках такого же класса. Теперь шустрый малыш собирается, не иначе, отсечь мне подносом голову. Но я уже смекнул, кому пособничает робот, и встречаю его хорошим пинком по корпусу.

Развозящие напитки киберстюарды довольно устойчивы, но на подобные удары все же не рассчитаны. Раздается треск пластика, и маленький агрессор, задрав шасси, валится набок, после чего начинает усиленно вращать колесами и моргать индикаторами, явно давая понять, что бой не окончен. Но как ни рвется киберстюард взять реванш, как ни грохочет в ярости подносом об пол, встать без посторонней помощи ему не под силу. А я, вскочив на ноги, вдобавок разбиваю прикладом сенсорный блок, хотя что-то подсказывает мне: как и в случае с «Чибисом», это не сработает.

Кибермодуль же тем временем засекает нашу возню и, неуклюже лавируя между засохшими пальмами и фикусами, летит к нам, чтобы вступиться за обиженного собрата. Далеко не самый уродливый среди военных кибермодулей, в центре культурного досуга «Чибис» смотрится не лучше, чем танк на ярмарке цветов. Бронированный летун раздувает минитурбинами опавшие сухие листья и приближается ко мне с недвусмысленными намерениями. Фиксаторы «Чибиса» подцепляют с пола массивное кресло, которое враг тут же использует как метательный снаряд. За неимением у кибермодуля дальнобойного оружия, ему приходится импровизировать на ходу. С чем он, несмотря на свою ограниченную боевую программу, неплохо справляется.

Какие только предметы домашнего обихода порой не швыряла в меня жена во время наших с ней скандалов, но на войну тяжелой мебелью у нее сил не хватало. И слава богу! Сроду не подумал бы, что мягкое и на вид такое безобидное кресло способно нести смерть и разрушение. Пролетев через половину зала, оно сокрушает на своем пути пару аквариумов, пальму в кадушке, скульптуру играющего со щенком мальчика и автомат по продаже соков. Последним в этом перечне должен значиться я. Но вражеский снаряд мчится все же не так стремительно, чтобы бывший футболист не сумел от него увернуться.

Промахнувшись, «Чибис» тем не менее отыгрывает несколько секунд, чтобы подобраться ко мне еще ближе. Однако свой шанс разделаться со мной он упустил. Не дожидаясь, когда кибермодуль включит лазерный резак, я хватаюсь за стоящую рядом со мной тяжелую стелу с каким-то вымпелом и валю ее на подлетающего робота. Стела ударяет его по турбинной консоли, вынуждая резко накрениться влево и врезаться в телепанно. Осыпанный осколками и сбитый с толку враг зависает на месте, собираясь развернуться и достать-таки меня, маячащего от него всего в трех шагах. Но я предпочитаю вместо бегства разнести правый двигатель «Чибиса» короткой очередью из «АКМ».

Реактивная струя уцелевшей минитурбины переворачивает лишившегося баланса летуна в воздухе и роняет его на пол, содрогнувшийся от встряски. Автоматика кибермодуля быстро вырубает уцелевший двигатель, но, пока его обороты падают, «Чибис» с лязгом проносится вдоль стены, выкашивая засохшую мимозовую рощицу. Я страшусь, что подбитая машина развалит и без того ненадежное здание. Но дом стойко переносит и это потрясение. Лишь несколько окон разбивается от грохота, да где-то на нижнем этаже с потолка со звоном срывается люстра.

Лежащий вверх тормашками «Чибис», как и киберстюард, не желает признавать свое поражение. Выпустив щупальца и рабочие манипуляторы, «Чибис» бестолково размахивает ими, став похожим на шевелящую волосами-змеями, отрубленную голову Медузы Горгоны. Будь я проклят, если этот раскуроченный кусок металла не пытается встать, чтобы продолжить со мной бой на земле! Просто уму непостижимо! Да что здесь, в конце концов, такое творится?..

– Пр-р-ривет! – раздается слева от меня радостный голосок, искаженный до комичной хрипотцы так, словно говоривший обращался не ко мне, а к ребенку. – Меня зовут Р-робин! Я – добр-р-рый! Давай др-р-ружить!

Я судорожно оборачиваюсь и шарахаюсь назад: ко мне шагает вразвалочку полутораметровый говорящий медведь – мохнатый, толстый и неуклюжий. И идет он не один. За ним уверенно марширует целая орава киберигрушек. Многие из них также берутся приветствовать меня нестройным хором, как только я обращаю на них внимание. Пестрые клоуны, дружелюбные тигры, веселые гномы и прочие обитатели манежа, заброшенные своими маленькими хозяевами, тянутся ко мне, как будто хотят пожаловаться на нынешнюю унылую жизнь. Все они выбрались из детской площадки через брешь, проделанную мной при падении с крыши. А вот зачем они так поступили, я догадываюсь, когда вновь гляжу на поверженного киберстюарда, мимо которого топает эта компания.

Милые и пушистые друзья детей тоже подверглись дурному влиянию уничтоженных мной роботов. Не иначе инициатор сего безобразия натравливает на меня всех кибермодулей, с какими я сталкиваюсь. На что, спрашивается, надеется этот тип, посылая в бой армию мягких игрушек, не способных причинить вред ни ребенку, ни тем более взрослому?

Коварный призыв медведя Робина «давай дружить!» не вводит меня в заблуждение, однако любопытно, как этот увалень намерен со мной расправиться. Когтей у него нет, а лапы не удержат даже самое примитивное оружие. Как и прочие кибернетические игрушки, чьи конечности являются слабыми и безобидными. Оглянувшись и выяснив, что игрушечная атака не служит отвлекающим маневром для нападения другого, более опасного врага, я шагаю навстречу медведю и легонько тыкаю его стволом автомата в живот…

…И тут же зарабатываю удар мохнатой лапой в плечо! Не смертельный и даже не травмоопасный – примерно такой, как если бы в меня швырнули подушкой. Однако проведенный эксперимент наводит на нехорошие мысли. Это мне – взрослому человеку, – удар игрушечного медведя показался несерьезным, а вот годовалого ребенка «добрый Робин» мог бы запросто пришибить насмерть. Не верится, что в него изначально был заложен такой силовой потенциал. К чему он, скажите на милость, детской игрушке? Отсюда вывод: мой невидимый враг перепрограммировал своих механических пособников, заставив их работать на износ с одной-единственной целью. Какой именно, думаю, объяснять не надо.

– Я – Р-робин! Я люблю мед! – признается косолапый злодей и замахивается для нового удара. Его пестрая клика ускоряет ход, также намереваясь навешать мне тумаков. Прикинув количество потешных, но готовых биться насмерть врагов, я с ужасом понимаю, что, если они накинутся на меня скопом, их атака вполне может увенчаться успехом. Японский городовой! Не хватало еще пасть жертвой игрушечного бунта! Да я быстрее окочурюсь от стыда, чем от побоев, нанесенных мне плюшевыми мишками.

– Пошел прочь, мешок с поролоном! – рявкаю я, отталкивая Робина. Несмотря на внушительные размеры, весу в нем мало. Расшвыряв в ярости остальные киберигрушки, я бросаюсь к выходу, дабы поскорее убраться из этого сумасшедшего дома…

Эх, если бы все было так просто! Стоило мне подбежать к ведущей на лестницу двери, как в здании включается пожарная сигнализация. Вслед за ней раздавшийся из динамиков бодрый и уверенный женский голос начинает призывать не паниковать, не приближаться к источнику огня и, по возможности, принять удобное сидячее положение.

Я чертыхаюсь. Последняя инструкция означает, что в здании установлена система пожаротушения на основе синтетического поглотителя огня «Фейертод». Эта штуковина на порядок эффективнее всех прочих методов борьбы с огнем, но пускай бы меня окатило сейчас водой или пеной. По крайней мере, так я еще сумел бы шустро удрать отсюда на улицу. На что при срабатывании «Фейертода» рассчитывать не приходится. Максимум, что я успею сделать, – это пробежать пару лестничных пролетов, поэтому не стоит и рыпаться. Уж лучше и впрямь сесть на диванчик и спокойно дождаться, пока противопожарная система не отключится.

Но именно это меня и не устраивает. Отключение «Фейертода» происходит автоматически, а вся автоматика в этом доме находится под контролем враждебного мне кибероператора. Более того, я почти уверен, что пожарная сигнализация включилась по его приказу, а не сработала из-за аварии «Чибиса». Поэтому глупо рассиживаться в кресле, гадая, верны ли мои подозрения. Если здание оборудовано по последнему слову техники, значит, у меня в запасе есть еще один вариант отступления. Которому повелитель здешней электроники уже никак не воспрепятствует.

Я передумываю спускаться по лестнице и, развернувшись, бросаюсь к окнам. Но успеваю пробежать всего несколько шагов, после чего оказываюсь погребен под густой паутиной опутавших весь этаж тончайших синтетических нитей. Их выбросили из замаскированных в потолке гнезд специальные эжекторы. Процесс срабатывания «Фейертода» напоминает мгновенное и бурное разрастание плесени – не самое эстетичное, зато наиболее верное сравнение. Искусственная ярко-бирюзовая «плесень» вмиг заполняет собой все помещение от пола до потолка. Сверкай за окнами солнце, волокна пламегасителя выглядели бы и вовсе завораживающе. Но в полумраке «Кальдеры» их блеск почти незаметен и потому не впечатляет.

Человеку в этой ситуации угрожает одно: он попадает во временную изоляцию до тех пор, пока бирюзовая паутина не втянется обратно в гнезда. Она не цепляется ни к людям, ни к предметам, не портит одежду, не препятствует дыханию и не вызывает аллергии. Единственное, что привлекает «Фейертод», – это открытый огонь. Синтетический поглотитель устремляется к нему, облепляет плотным коконом расплавленных волокон и, лишив кислорода, уничтожает источник возгорания.

Прочность одной такой нити сравнима с прочностью человеческого волоса, но прорыв через слой пламегасителя отнимает столько усилий и нервов, что разумнее последовать инструкции и пересидеть пожарную тревогу в ближайшем кресле. Обычно борьба «Фейертода» с огнем длится не дольше минуты. Но поскольку сегодня это мирное изобретение стало для меня ловушкой, значит, будет негоже уподобляться той басенной мухе, которая понадеялась, что поймавший ее паук смилостивится и дарует ей свободу. Спасти не до конца увязшую в паутине муху от смерти может только решительный целеустремленный рывок. Только прорыв к окнам дает мне шанс покинуть здание до того, как враг пришлет сюда новых, более расторопных киберохотников.

Стараясь не делать лишних движений, я вешаю автомат на плечо, потом отцепляю притороченный к ранцу универсальный складной тесак и приступаю к прокладыванию просеки в зарослях «Фейертода». Никакой суеты. Раз за разом я рассекаю хитросплетение волокон вертикальными разрезами, двигаясь по полшага в нужном направлении. Если при этом я запутываюсь в паутине, то не настолько, чтобы она удержала меня на месте. Полностью увязнуть в ней сложно, но спешка не даст мне преимуществ. Из-за нее я утрачу аккуратность – непременный фактор успеха в такой кропотливой работе.

А поторопиться не мешает. С нижних этажей доносятся звуки, издаваемые, по всем признакам, другими кибернетическими обитателями здания. Ощущение сродни тому, какое испытываешь, находясь в школьном коридоре сразу после звонка, известившего об окончании урока. Вокруг пока безлюдно, но в классах уже слышен гомон и топот, а из дверей вот-вот появятся десятки учеников и мгновенно уничтожат царившую здесь доселе тишину. Поначалу насторожившие меня шумы не кажутся зловещими. Но спустя пару минут становится понятно, что они нарастают. Их источники явно не стоят на месте, а двигаются вверх по лестнице.

И не только по ней. Расположенный возле лестницы лифт внезапно раскрывает двери (я определил это также по характерному шуму) – надо полагать, он прибыл на этаж не пустым. Когда же вслед за этим слышится шорох, издаваемый шасси движущихся кибермодулей, мои догадки окончательно подтверждаются. Враг стягивает в центр досуга роботов со всего здания, планируя натравить их на меня, как свору гончих на загнанного оленя.

Судя по раздающемуся сзади треску синтетических нитей и натужно загудевшим сервомоторам, вторгшиеся на этаж охотники не собираются дожидаться, пока «Фейертод» будет отключен, и рвутся напролом ко мне. Что ж, вполне разумно. Сейчас я практически слеп и скован в движениях, в то время как кибермодули и продираются шустрее сквозь паутину, и могут за один заход прочесать весь этаж. И, поскольку я нахожусь поблизости, они обнаружат меня очень скоро. Как говаривал порой мой покойный дедушка: вот такая, блин, ситуевина…

Не знай я, что за мной гонится обычная киберобслуга, как есть подумал бы, что позади запутался в паутине и теперь рвет и мечет крупный зверь. Приходится ускорить темп, пусть это и не так-то просто. Но дующий из разбитых окон ветерок с каждым шагом становится все ощутимее. Я не отклонился от маршрута, и это обнадеживает. И все-таки кибермодули двигаются на порядок быстрее, с каждой секундой подбираясь ко мне ближе и ближе.

И мои нервы не выдерживают. Собрав в кулак все силы, я бросаюсь сквозь «тернии» к забрезжившему впереди свету, с треском раздирая опутывающую меня паутину…

…И чуть не выпадаю из окна, потому что именно в этот миг враг убирает пламегаситель. Бирюзовые нити исчезают, как узоры инея на стекле под дуновением теплого воздуха, только намного быстрее. Секунда – и упругий барьер растворился, словно его не было, а я падаю вперед, будучи не в состоянии удержаться на ногах. Но вместо меня из широкого – от пола до потолка, – оконного проема вываливается диван, который я ненароком толкаю и роняю с двадцатого этажа. Стекла на окне уже нет, и диван не встречает на своем пути преграды. Зато служит спасительной преградой для меня. Не останови он мой бег на краю пропасти, я сорвался бы вниз на радость своим врагам. Чего, естественно, не намереваюсь делать, пока в состоянии дать им отпор.

Возможно, повелитель роботов нарочно отключил «Фейертод» именно сейчас, дабы я оступился, а, возможно, решил просто-напросто ускорить ход событий. Ближе всех ко мне подобрались шесть приземистых роботов-мажордомов, которые прибыли сюда на лифте из парадного холла на первом этаже. Разномастная компания киберслуг, что поднялась по лестнице, еще только выруливает из вестибюля, но почти втрое превосходит авангард по численности. А я стою на краю оконного проема и осознаю, что, когда враги объединятся и скопом ринутся в атаку, автомат меня уже не спасет. Эти коротышки не представляют большой угрозы, нападая по одному. Но когда их суммарный вес равен тонне с гаком, стоять у них на пути – заведомое самоубийство.

Впрочем, я прорывался к окнам не за тем, чтобы повторить участь незабвенного профессора Плейшнера. Противопожарный комплекс «Фейертод» состоит не только из поглотителя огня, но и из уймы вспомогательных примочек, которые служат страховкой на случай, если пламегаситель не сработает. К таковым, в частности, принадлежит экстренный эвакуатор, встраиваемый с недавних пор в окна высотных зданий. Он-то мне сейчас и нужен.

Разыскать кнопку активации эвакуатора не составляет труда – на то она и аварийная кнопка, чтобы быть всегда под рукой. А точнее – под ногой. Долбанув каблуком по нужному выступу на плинтусе, я привожу в действие телескопическую консоль, что выдвигается из скрытой ниши над окном, у которого я нахожусь. На консоли крепится лебедка, а к ее тросу подвешена раскладная рама, подобная той, на каких поднимаются под купол цирка воздушные гимнасты; простое приспособление – подставка для ног и два поручня, чтобы держаться. Только задействованное мной устройство предназначено не для подъема, а для быстрого спуска с высотных этажей горящего здания.

Спуск этот требует от пользователя эвакуатором немалой отваги. Ну да на что не пойдешь, дабы поскорее выбраться из огня? Стоит лишь человеку ступить на раму, как лебедка начинает стравливать трос – не слишком быстро, но и не медленно, поскольку наверху эвакуатор могут ждать другие люди. А рама, переправив на землю пассажира, тут же автоматически возвращается назад, чтобы обслужить следующего заложника пожара.

Я запрыгиваю на эвакуатор, едва рама услужливо подкатывает по консоли к окну. Кибермодули уже несутся ко мне, будто пираньи – к брошенной в воду приманке. Но как только лебедка принимает на себя вес моего тела, она тут же отъезжает на дальний край консоли – затем, чтобы при стремительном спуске я не терся спиной о стену. В моем случае это еще и оберегает меня от роботов, что могли дотянуться до троса манипуляторами и перекусить его. Всем им остается теперь лишь помахать мне на прощанье лапками, когда я с победным криком устремляюсь на эвакуаторе к земле.

Но кибермодули не сдаются. Тактика, которую они решают применить, предельно проста: механическая банда дружной гурьбой выбрасывается из окна следом за мной. Я чуть не срываюсь с рамы от испуга, когда вижу настигающую меня лавину падающих роботов. Все они сиганули с этажа или нет, неизвестно, но подавляющее их большинство – точно.

Меня спасает то, что кибермодули получили команду прыгать, когда уже сбросили скорость у края пропасти. Ни один из них не набирает должный разгон, чтобы брякнуться мне точно на голову. Самые прыгучие камикадзе проносятся на расстоянии вытянутой руки от меня, но, кроме нервной икоты, иного вреда не причиняют. Прочие же модули и вовсе летят впритирку к стене, бестолково кувыркаясь и с грохотом сталкиваясь между собой.

Эвакуатор доставляет меня вниз примерно за четверть минуты. Я соскакиваю с рамы и бросаюсь как ошпаренный прочь от здания, за ствол ближайшего дерева. Роботы-прыгуны промахнулись, но от удара о землю они разлетаются на осколки не хуже бомб. Находиться рядом с этим обвалом опасно для жизни. Я пережидаю массированную атаку камикадзе за укрытием, и когда она наконец прекратилась, дворовая аллея оказывается усыпана обломками, как корка ржаного хлеба – тмином.

Сначала мне чудится, что останки кибермодулей дымятся, хотя ни один из них, разбившись, вроде бы не загорелся. Однако вскоре этот дым сливается в единое облако, которое тут же решительно плывет по воздуху в мою сторону.

Помнится, намедни я уже видывал нечто подобное. Но если смысл творившегося в клинике генерал-майор Верниковский мне растолковал, то любопытно, как он объяснит это явление? Душа Антея, вселившаяся в кибермодули, – это что-то новенькое. Новые проблемы и новая головная боль. Неприятности множатся, словно дыры в проржавелом ведре, в то время как я не пробыл в «Кальдере» и получаса. Хорошенькое начало, черт его подери. Даже малодушно сбежать, и то не получится – когда теперь верниковцы восстановят подъемник! А если восстановят, где гарантии, что его не атакует новый «Чибис» или какой другой летающий вандал?

Как и тогда, в психушке, облако разумной мантии приближается и повисает напротив меня. Только теперь я его не боюсь. Злобных кальдерцев и взбесившихся роботов – да, а вот сделавшую их такими Mantus sapiens – нет. Она царит в «Кальдере» безраздельно, но надо мной не властна. По крайней мере, пока. Иначе Скептик уже вступил бы с ней в жаркую схватку на своем поле, где я могу поддержать его разве что морально. Но он помалкивает, как обычно делает, когда не хочет отвлекать меня от чего-то важного. Например, успокоения собственных нервов.

Душа Антея, видимо, окончательно понимает, что со мной ее фокусы не пройдут. И улетучивается в затянутое ею же небо до того, как я успеваю отдышаться. А я осматриваюсь, прислушиваюсь и, не обнаружив поблизости угрозы, достаю ракетницу. После чего выстреливаю вверх вторую зеленую «сигналку», наблюдаю, как она растворяется в туманном мареве и обреченно вздыхаю.

Все складывается довольно дерьмово. Но теперь Верниковский хотя бы знает, что я добрался до дна впадины и готов приступить к поискам останков ефремовской экспедиции. А, стало быть, пусть генерал в лепешку расшибется, но придумает, как починить подъемник в ближайшие двенадцать часов. Потому что в противном случае мне придется тащиться к другому эвакуатору аж на север «Кальдеры». Или прорываться к подъемнику, расположенному за Обским водопадом, где-то в Верх-Тулинском районе.

Ни тот, ни другой вариант меня категорически не устраивают. После столь отвратительного начала я растерял свой последний оптимизм и не пылаю страстью к долгим рискованным путешествиям. Мне повезет, если я сумею переправиться на другой берег Ини, за железнодорожный мост, и вернуться обратно. А соваться в глубь «Кальдеры» – увольте! Я не спецназовец, чтобы совершать длительные рейды по вражеской территории. Моя профессия – управление кибермодулями огневой поддержки и боевого обеспечения, только и всего. Подчеркиваю: исключительно управление, а не война с ними, чем я только что тут занимался…

Мощный удар и последовавший за ним гулкий рокот доносятся до меня примерно оттуда, где Иня впадает в Обь. (Насколько сильно изменилась география этого района, я не знаю. Как не знаю и то, что вообще происходит с Обью в «Кальдере».) Я оборачиваюсь и вижу, как из-за железнодорожной насыпи вздымаются вверх клубы серой пыли. Ну здесь-то точно нет ничего сверхъестественного, думаю я. Тоже мне чудо: рухнуло здание! Вон сколько их в округе – и тех, что уже обвалились, и тех, какие сделают это в ближайшее время.

Однако вслед рокоту раздаются другие звуки, похожие на удары по земле гигантского молота. Или на тяжелую поступь великана, которая ощущается даже на большом расстоянии. Что именно там грохочет, мешает рассмотреть насыпь, но связь между топотуном и рухнувшим зданием очевидна.

Я вдруг припоминаю солдатские байки о некоем монстре, что заглатывает, а потом обрывает спусковые платформы, будто рыболовные снасти, и ежусь. Исполин, чьи шаги сотрясают дно впадины, вполне может оказаться тем легендарным истребителем подъемников. А также, не исключено – причиной гибели экспедиции Ефремова. Академик спустился в «Кальдеру», будучи защищенным от Mantus sapiens и порабощенных ей людей, но не столь гигантских существ, какая бы дьявольская сила их не породила.

Слушая топот и глядя на пылевое облако, я убираю тесак в ножны и, скинув с плеча «АКМ», крадучись, от дерева к дереву, двигаюсь по аллее к реке. Расхаживающее за насыпью существо не спешит показываться на глаза, и я готов молиться каким угодно богам, чтобы оно скрывалось от меня и дальше. Когда передо мной встает дилемма, утолить любопытство и повредиться умом или же остаться в неведении и сохранить рассудок, я обычно не задумываясь выбираю второе. Вот и сейчас я предпочитаю не соваться на мост, а добраться дворами до прибрежного парка и отсидеться там, пока угроза не минует. Судя по тому, что монстр развалил здесь не слишком много зданий, он «пасется» на довольно обширной территории и захаживает в эти края не каждый день. Авось и сегодня не задержится. Ведь не из-за меня же, ничтожного, он сюда приперся.

Громоподобный топот не стихает, а, напротив, учащается и становится ближе. Не иначе, гигант перешел на бег и вот-вот должен показаться над железнодорожной магистралью. И откуда только возникло здесь это чудовище? Неужто выползло на свет из земных недр вместе с Душой Антея? И, самое главное, каким местом я вообще думал, когда соглашался на эту работу?..

Позади слышатся лязг, скрежет и громкое шуршание, похожее на то, что издает бульдозер, толкающий груду щебня. Не нужно оглядываться, чтобы понять: исполин только что врезался с разбегу в гранитную насыпь и повалил опору электропередачи. Еще немного, и монстр увидит улепетывающего по аллее человека, после чего взревет на всю Первомайку…

Монстр и впрямь замечает меня. Но не ревет. Ничего странного – это чудовище и прежде не умело рычать. Как, впрочем, и убивать. Но если первому оно не может обучиться в принципе, то вторую науку усвоило хорошо. И немудрено. При таких-то габаритах, да плохо справляться с работой убийцы? Тем паче, что других обязанностей у него сегодня и нет…

Глава 5

Согласно летописям, одними из героев, которые спасали Рим от врагов, по праву считаются гуси. Те самые, что подняли гвалт, когда однажды армия галлов попыталась под покровом ночи перелезть через городскую стену. Для Новосибирска – а точнее, подавляющего большинства его жителей, – такими ангелами-хранителями стали крысы. Это их серые полчища высыпали на улицы незадолго до гибели города и спешно покинули его, словно наплевав на все ученые прогнозы, предрекающие долгие лета окруженному аномальным разломом Новосибирску. Если бы не крысы и вызванная ими паника, неизвестно, как долго тянул бы антикризисный Комитет с отдачей приказа об эвакуации. И сколько народу осталось бы в городе на тот злополучный день, когда его двухвековая история подошла к концу.

Остатки крысиных орд еще бежали по окраинам, а в Новосибирске уже вовсю кипела массовая истерия. Спрос на грузовые автоперевозки подскочил до такой степени, что не прошло и часа, как найти в городе свободный грузовик стало невозможно. Возле подъездов жилых многоэтажек выстраивались колонны автомобилей. Вытаскивающие из квартир мебель и прочие вещи горожане создавали давки у лифтов, на лестничных клетках и учиняли драки с нерасторопными соседями. Острая нехватка транспорта привела к повсеместным захватам автобусов, которые тут же переделывались в грузовики путем срезания крыш и выдирания сидений. Один паникер заражал своей нервозностью десятки сограждан. Причем даже тех, кто по долгу службы был обязан следить за недопущением подобных беспорядков.

Через два часа после исхода крыс вся инфраструктура города была парализована. Поняв, что хаос не остановить, власти наконец объявили о том, к чему их давно призывал академик Ефремов. Приведенная в полную боеготовность бригада Верниковского вмешалась в неорганизованное бегство горожан и понемногу урегулировала потоки рвущихся прочь из Новосибирска беженцев. В первую очередь было нормализовано движение на автомагистралях. Тех, кто в панике забывал о правилах и законах, без предупреждения удаляли из транспортного потока при помощи винтокрылого эвакуатора. Таким же способом устранялись дорожные пробки. Битва за грузовики, что вспыхнула в связи с их внезапным дефицитом, прекратилась после того, как в город были оперативно переброшены тысячи армейских и гражданских грузовых машин. Конечно, все эти поспешные меры не выправили ситуацию в целом, но, по крайней мере, предотвратили новые вспышки насилия, к которому прибегали наиболее отчаявшиеся беженцы, готовые расправиться со всеми, кто стоял у них на пути.

Спустя сутки процесс эвакуации обрел относительно цивилизованную форму – сказывалось присутствие повсюду вооруженных солдат и военных комендантов. Да и большинство новосибирцев успело свыкнуться с потрясением, взять себя в руки и без лишнего крика и суеты заняться спасением своих семей. Все внимательно следили за сводками, поступающими из района киностудии «Бомбей-Кольцово». Уничтожив павильонный городок, Тропа Горгоны взяла курс на север, в сторону Гусинобродского тракта, и начала мало-помалу отклоняться к западу. Этому уже никто не удивился. Ефремову и его коллегам настрого запретили разглашать информацию о том, что скорость образования разлома неуклонно возрастает. В помощь Верниковскому прибывали все новые и новые подкрепления, как сухопутные, так и авиационные. Поэтому генерал не сомневался, что эвакуация Новосибирска будет полностью завершена через трое суток.

Правда, было пока неясно, что делать с упрямцами, наотрез отказывающимися покидать свои дома, несмотря на слезные увещевания родственников. По закону, выдворить жителей из города силой комбриг мог лишь в случае явной угрозы их жизням. А таковой опасности Тропа Горгоны в данный момент не представляла даже несмотря на вызванную ее ростом панику. Идущая из-под земли непрерывная вибрация не тянула даже на слабенькое землетрясение и также не позволяла считать ее предвестником чего-то ужасного. Поэтому отвлекать бойцов на насильственное переселение строптивых новосибирцев Александр Игнатьевич не стал. По горло хватало забот с теми гражданами, кто желал выбраться из города добровольно.

Комбриг сдержал данное им Комитету обещание. За трое бессонных суток идущие из города транспортные колонны с беженцами сократились до редких одиноких автомобилей. На них по большей части эвакуировались давешние упрямцы, что все-таки поддались на уговоры и воспользовались услугами курсирующих по Новосибирску команд эвакуаторов. Кое-кому из беженцев, отступающих в числе последних по Гусинобродскому тракту, пришлось спешно менять маршрут. Все больше отклоняющийся к западу разлом подобрался вплотную к одному из главных загородных шоссе и рассек надвое поселок Раздольное.

До образования объекта «Кальдера» оставалось чуть меньше двух дней…

Верниковский рассказывал, что впервые в жизни он видел столь грандиозную и одновременно удручающую картину, каким предстал пред ним Новосибирск, когда его в спешке покинуло девяносто пять процентов населения. Антикризисная бригада оберегала брошенный город от повальных погромов и грабежей. Поэтому, не беря в расчет единичные факты мародерства и поджогов, Новосибирск пережил Великий Исход почти без потерь. Если бы не груды оставленного беженцами мусора, можно было подумать, что горожане по какой-то причине просто загнали весь автотранспорт в гаражи и отсиживаются по домам. Лишь армейская техника передвигалась ныне по улицам. Порой на них показывались и редкие прохожие из числа оставшихся жителей. Опасаясь, как бы их не приняли за мародеров, они старались не встречаться с военными. Комитет распорядился развернуть в опустевшем городе для ярых строптивцев полевые медицинские пункты и кухни, а также раздать всем нуждающимся мини-электростанции. Гидрореакторы на всех ТЭЦ были остановлены, а автономные источники электричества имелись далеко не в каждом здании.

Весь мир пристально следил за разыгравшейся в Западной Сибири масштабной драмой. Делались прогнозы, что же случится, когда петля аномального разлома замкнется. Засекреченные в дни эвакуации сведения о росте Тропы Горгоны стали явными. Теперь ее рост составлял около десяти километров в сутки и продолжал ускоряться. Отныне никто даже не пытался скрыть такие подробности, да это больше и не требовалось. Наоборот, пуская ежечасно в эфир бюллетени о продвижении Тропы на северо-запад, Комитет не терял надежды, что ему удастся выманить из Новосибирска оставшихся там сограждан. Откликнулись лишь единицы. На прочих такие безыскусные методы уже не действовали. Они истово верили в свою правоту, полагая, что еще посмеются над малодушным большинством, которое запаниковало и сбежало вместе с крысами, испугавшись какого-то быстрорастущего оврага.

Обсмеянный поначалу за свои неординарные научные взгляды, теперь академик Ефремов стал центральной фигурой среди ученых, продолжающих исследовать Тропу Горгоны. При виде планомерно сбывающихся прогнозов Льва Карловича Комитет решил-таки назначить его на должность своего главного научного консультанта. На что мурманский геолог отнюдь не возражал, ибо злопамятство и гордыня были ему чужды. С тех пор они с Верниковским стали работать бок о бок, а объявленные прежде недостаточно убедительными ефремовские теории стали обретать немало сторонников.

Разумеется, комбриг не преминул ознакомиться поподробнее с изысканиями своего нового коллеги по службе. Александр Игнатьевич мало что вынес из той короткой лекции, какую академик читал Комитету по приезде в Новосибирск. Однако сегодня Верниковский был вынужден непременно вникнуть в суть проблемы, раз уж объясняющая ее версия Ефремова была признана официальной…

Первое знакомство Льва Карловича с Mantus sapiens состоялось, когда работавшие на Кольской Сверхглубокой скважине кибермодули-бурильщики вышли на глубину тридцати двух с половиной километров. После чего вдруг без очевидной причины все разом вышли из строя и застряли на дне главного ствола шахты. Только через сутки высланные им на подмогу роботы-ремонтники добрались до собратьев-первопроходцев. Однако в процессе их подъема на поверхность те вдруг столь же дружно воскресли и, согласно проведенной ими самодиагностике, готовы были продолжать бурение в обычном режиме.

Являясь не только руководителем геологоразведочной экспедиции, но и полноправным владельцем скважины, Ефремов был волен менять график работ по своему усмотрению. Поэтому Лев Карлович приказал остановить бурение и доставить роботов наверх, дабы выяснить, что конкретно послужило причиной странной остановки их механизмов. Встроенные видеокамеры зафиксировали погружение кибермодулей в непрозрачный газ, заполнивший придонную часть скважины. Из этого же газа ремонтники, сами в него не погружавшиеся, и извлекли застрявших роботов.

Появление подобной субстанции на глубине, где температура недр и атмосферное давление достигали чудовищных величин, не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Так что поначалу Ефремов не связал самоустранившуюся поломку кибермодулей с этим газом. Во-первых, глубинные бурильщики были надежно защищены от воздействия агрессивных сред. А во-вторых, даже если бы газ прорвался сквозь герметичный корпус и повредил электронную начинку роботов, вряд ли после такой поломки они бы снова заработали. Некоторые – еще возможно. Но чтобы все до единого?.. В подобное участники ефремовской экспедиции попросту отказывались верить.

Дальнейшие действия озадаченного Льва Карловича почти один в один повторяли действия его коллег в первые дни образования новосибирского разлома. Разве только академик по вполне понятным причинам не проводил опыты на животных. Зато отправленная в скважину команда киберразведчиков мало того, что тоже вышла из строя, так еще и не смогла взять образцы неизвестного глубинного газа. Короче говоря, в тот год хозяин Кольской Сверхглубокой столкнулся с тем же рядом проблем, какие спустя пятнадцать лет поставили в тупик исследователей Тропы Горгоны.

А затем стряслось такое, с чем новосибирские ученые не сталкивались. Неведомо, сколько еще группа Ефремова ломала бы головы над тайной глубинной отметки «32,5», если бы растревоженные бурильщиками недра вдруг не заговорили. Хотя «заговорили» – это, конечно, слегка утрированное или, если угодно, поэтизированное определение. Но тем не менее, в отличие от новосибирцев, Льву Карловичу действительно посчастливилось услышать глас Души Антея.

Все началось с того, что в один ничем не знаменательный день закрывавший скважину металлический кожух начал издавать нескончаемый звон. Жестко закрепленная и весившая почти тонну крышка вибрировала сама по себе, наполняя колоннообразное здание буровой гулкими переливами, похожими на игру варгана – щипкового музыкального инструмента с тонкой железной пластинкой в качестве источника звука. Дребезжание кожуха длилось до тех пор, пока ошарашенные «полтергейстом» геологи не сдвинули поющий кожух в сторону.

Лучше бы они этого не делали. Едва жерло скважины оказалось открытым, как здание загудело на все лады, а находившиеся в нем исследователи ощутили себя словно внутри гигантского контрабаса. Самые слабонервные выскочили на улицу, полагая, что стометровая башня буровой вот-вот обрушится. Стены ее дрожали так, что к ним нельзя было притронуться. Но не сдрейфившие ефремовцы живо смекнули, что натворили, и поспешно водрузили кожух на место. Помогло. Тот опять завел свое заунывное варганное бренчание, но оно, по крайней мере, не угрожало ни зданию, ни барабанным перепонкам бурильщиков.

Причина загадочного дребезжания кожуха и башни крылась в шахте. В этом никто из геологов, включая Ефремова, не сомневался. Предположив, что они столкнулись с неким неизвестным прежде глубинным эффектом, от которого можно ожидать чего угодно, Лев Карлович на всякий случай наложил на буровую карантин и все дальнейшие работы на ней стал проводить в режиме повышенной осторожности. Как выяснилось, решение академика было весьма своевременным и мудрым. Исследовав кожух, хозяин Сверхглубокой обнаружил, что сердцевина крышки превратилась в сверхтвердый монолит, в то время, как ее края не претерпели никаких изменений. Тогда ошеломленный внезапной догадкой ученый не поленился облазить здание и нашел-таки то, что хотел. Такой же монолитный пятачок отыскался и в верхушке башни – там, куда после открытия кожуха угодил идущий из скважины поток необъяснимой энергии, заставляющей вещи «петь» в полном смысле слова.

Опытным путем было доказано, что ефремовцы и впрямь имеют дело с неизвестным энергетическим потоком, оставляющим окаменелые следы на всем, во что он попадал. Луч имел в диаметре лишь пару миллиметров, а наносимые им отметины – более метра. Дабы не подвергать здание новому риску, Лев Карлович установил над скважиной стальной защитный экран, убедился, что он непроницаем, и продолжил работу.

Что только не помещал Ефремов над скважиной во время экспериментов, в том числе лабораторных крыс. И они, и все остальное мгновенно превращались в окаменелости либо полностью, либо, при больших габаритах подопытного материала – частично. А затвердев, издавали под лучом всевозможные звуки, общими особенностями которых были унылые тона и нескончаемость.

Ефремов полагал, что стоит на пороге удивительного открытия, и потому не поскупился выписать на станцию все научное оборудование, какое только счел необходимым приобрести. Запатентованные в молодости изобретения продолжали приносить Льву Карловичу неплохой доход и позволяли вкладывать деньги в проект, окупаемость которого была под очень большим вопросом. Но одержимый наукой мурманский энтузиаст не обращал внимания на такие мелочи. Впервые в жизни он наткнулся в области своих исследований на нечто воистину грандиозное и загадочное, ради чего был готов рискнуть и своим финансовым положением, и ученой репутацией.

На обработку всей собранной информации, которую академик загрузил в свои новенькие мощные компьютеры, ушла неделя. Несколько раз электронно-вычислительная станция ссылалась на недостаток данных. Ефремову пришлось изрядно попотеть, изыскивая способы, как снять нужные замеры. Иногда умная машина требовала от геолога сделать то, что выходило за рамки его компетенции. Но он, как истинный первопроходец науки, справился со многими непредвиденными трудностями, возникшими при сборе фактического материала. За что и был награжден в итоге аналитическим отчетом, выданным компьютерным экспертом по результатам его работы.

Компьютер достаточно точно определил природу энергетического луча, однако в отчете все равно зияла масса пробелов. Бьющий из-под земли поток являл собой плотное скопление неизвестных науке наночастиц. Они непрерывно сталкивались друг с другом, но не беспорядочно, а волнообразными колебаниями. Частота этих волн варьировалась в диапазоне инфразвука, а вектор движения был направлен из недр земли на поверхность. Энергии пульсации вряд ли хватило бы на то, чтобы заставить вибрировать огромное здание. Роль своеобразного усилителя в этом процессе играл тот самый монолитный «переходник», образовывающийся при проникновении вибрирующих наночастиц в структуру подопытного объекта. Составить химическую формулу данного новообразования электронной машине не удалось опять-таки из-за недостатка данных. Выяснилось лишь то, что возникновение монолита протекало идентично независимо от того, в органические или неорганические элементы проникали загадочные частицы.

Что за сила порождала этот поток и направляла движение составляющих его компонентов? Компьютер вывел приблизительные ответы и на эти вопросы. И даже создал виртуальную модель наблюдаемой Ефремовым аномалии. Источником вибрации, по версии вычислительной машины, служили подвижки земной коры и прочие идущие в недрах Земли геологические процессы. Энергия порождаемых ими сейсмических волн воздействовала на скопление глубинных наночастиц и заставляла их колебаться.

«Может ли обнаруженный нами на глубинной отметке 32,5 газ являться более плотным скоплением этих частиц?» – поинтересовался Ефремов у своего электронного эксперта. Тот подтвердил, что да, скорее всего, так оно и есть. «Но каким образом происходит столь выверенное упорядочивание такого количества наноскопических объектов?» – вновь спросил академик. «Возможно, вы наткнулись на крупную колонию обладающих коллективным разумом неизвестных наноорганизмов, – предположил компьютер. – И хотя наука категорически отвергает наличие на тех глубинах каких-либо жизненных форм, иного, более рационального объяснения я предложить не могу. Предоставьте мне образцы этих объектов, и тогда, вполне вероятно, я смогу ответить на ваши вопросы более подробно».

Академик перепробовал множество способов заполучить образцы прямо из энергетического луча, но всегда терпел неудачу. Отделить их от потока оказалось попросту невозможно. Рассмотрев их на месте со всех ракурсов посредством ультрасовременного увеличительного оборудования, Ефремов обнаружил лишь выстроенные в миллиарды вертикальных цепочек белые шарики. Этой информации было крайне мало, чтобы делать на ее основе конкретные выводы.

«Предположим, мы действительно имеем дело с колонией разумных наноорганизмов. С какой целью они могли устроить нам демонстрацию своих возможностей? Может ли это быть попыткой установить контакт, и если да, несет ли их послание смысл?» – задал Ефремов компьютеру ряд очередных вопросов.

«Необходимо время, чтобы проанализировать записи звуковых колебаний с учетом новой вводной», – попросил отсрочки обладатель искусственного интеллекта и, разумеется, ее получил. А академик, в свою очередь, получил через три дня затребованный ответ.

Положительный.

На сей раз вычислительная станция провела не менее кропотливую работу, перелопатив ради создания дешифровочного алгоритма столько научных трудов, сколько Лев Карлович не прочел бы и за двадцать своих жизней. Трактовок «песни», которую исполняли угодившие под луч объекты, было много, но только дюжина переводов несла в себе нечто отдаленно похожее на смысловую концепцию. Однако выявить среди них единственно верную расшифровку Ефремову не удалось. Слишком уж эклектичным был набор посланий от гипотетически разумной субстанции.

Лев Карлович мог бы долго корпеть над расшифровками звуковых сигналов, да так ничего и не добиться. Однако он предпочел иной, более активный вариант действий, решив попытаться самому вступить в контакт с таинственными обитателями земных недр. Новая задача, поставленная Ефремовым компьютеру, заключалась в создании генератора, способного воспроизвести аналогичный энергетический поток. Роль передаточных частиц в нем играли нанороботы, запрограммированные выстраиваться и колебаться в нужном порядке. Мощности устройства должно было хватить на то, чтобы поток достал до дна скважины. Надо заметить, силовой потенциал ефремовского пульсатора значительно уступал потенциалу оригинального источника, скрывающегося на глубинной отметке 32,5. По теоретическим расчетам, бьющий оттуда луч мог преодолеть многократно большее расстояние и заставить «петь» объект весом в несколько сот тысяч тонн.

Разработанный компьютером чертеж взялся претворять в жизнь старый друг Льва Карловича, германский инженер Готлиб Клейн. Он и присвоил творению своих рук романтическое название «флейта». Результат оправдал все ожидания. Нанороботы прекрасно справились с обязанностями якобы разумных частиц, позволив смоделировать «язык недр» с довольно высокой точностью. Единственное, чего они не умели, это оставлять на облучаемом объекте специфические монолитные отметины. Но для осуществления задуманного Ефремову было на первых порах достаточно и такой неполноценной модели.

Пока академик находился в Германии, аномальная атака на его геологоразведочную станцию прекратилась, продлившись беспрерывно два с половиной месяца. Как только луч исчез, ефремовцы тут же спустили в ствол шахты киберразведчика, дабы выяснить, что изменилось в ней за время, пока отметка 32,5 была им недоступна.

Как оказалось, ничего. Скопление неуловимых частиц в придонной части скважины никуда не делось и продолжало препятствовать дальнейшему бурению. Безусловно, Ефремову и его сподвижникам хотелось поскорее продолжить исследование недр и достичь новых, прежде неизведанных горизонтов. Но преграда, на которую наткнулись исследователи, представляла для них не меньший интерес хотя бы потому, что до них еще никто не сталкивался при бурении с такими явлениями. По крайней мере, академик о подобных случаях не знал.

Он не был до конца уверен, правильно ли поступает, решив послать свой сигнал колонии разумных наноорганизмов. Но уже на следующий день по прибытии Ефремова из Германии он установил флейту над скважиной и выстрелил по оккупантам ответным энергетическим потоком. Если они действительно желают выйти на контакт, значит, теперь узнают, что человечество может разговаривать с ними на их языке. Коего оно, правда, еще не расшифровало, но, изобретя средство для такого общения, получило шанс осуществить этот диалог. Лишь бы его инициаторы изъяснялись потолковее и не пошли на попятную.

Ответ из бездны не заставил себя ждать. Практически сразу, как только ефремовское «приветствие» достигло цели, газообразная субстанция пришла в движение и ринулась по скважине со стремительностью вулканического гейзера. Академик понял это, когда установленные в стенке главного ствола датчики начали один за одним выходить из строя. Вместе с нанороботами в луче флейты. Такими темпами гостья из земных глубин обещала достичь поверхности за считаные минуты. Что произойдет потом, можно было только догадываться…

Субстанция вырвалась из жерла скважины не как гейзер или клубы дыма. Лев Карлович уверял, что ничего подобного он прежде не видел. Никто из присутствующих на буровой не успел даже глазом моргнуть, как был окружен горячим и непроглядным туманом. Несмотря на то, что весь персонал надел противогазы и комбинезоны химзащиты, проку от них не оказалось. Сам Ефремов сделал в жарком облаке лишь пару вдохов, а потом лишился сознания вместе с ассистировавшими ему коллегами.

Очнулись они столь же дружно спустя примерно сутки, но не в здании буровой, а кто где. В поселке при станции проживало двадцать четыре сотрудника, и каждый из них оказался накрыт белой мглой, даже те, кто находился в момент эксперимента вне башни. Субстанция в мгновение ока растеклась по поселку, но, когда люди пришли в себя, горячая подземная гостья уже исчезла. Но не бесследно. После себя она оставила такой разгром, что при виде его Льва Карловича едва не хватил инфаркт.

И было с чего. Практически все оборудование на буровой и в поселке – от кибермодулей и дорогой компьютерной техники до кухонных комбайнов и телепанно, – было разгромлено. И что самое обидное – уничтожили станцию не какие-то наноорганизмы из недр, а сами ее обитатели. Это они учинили здесь тотальный хаос, хотя фактической вины люди за него, конечно, не несли. Они занимались вандализмом не по своей воле, а под воздействием вызванной ими на поверхность субстанции, которая целые сутки властвовала над их рассудками.

Ефремов пришел в чувство лежа на полу у себя в кабинете. Противогаза на академике не оказалось, а комбинезон был изодран в клочья. Сознание Льва Карловича после возвращения к реальности оставалось на диво ясным, голова не болела и на теле не наблюдалось ожогов. Но в мышцах ощущалась такая ломота, словно хозяин буровой успел за минувшие сутки наколоть дров на целую зиму; в качестве физзарядки он всегда заготавливал поленья для своего камина сам, не доверяя эту работу кибермодулям. Догадка оказалась недалека от истины, поскольку любимый топор Ефремова валялся сейчас у него под рукой. Им он, похоже, и обратил убранство своего кабинета в груду обломков.

До академика не сразу дошло, что же стряслось. Однако когда ему доложили о масштабе разрушений, картина напрочь стертых у него из памяти событий понемногу прояснилась. Судя по всему, каждый сотрудник буровой внес свою лепту в разгром оборудования и, что еще хуже, – бесценной базы образцов грунта, видеоархивов и научной документации. Завладевшая сознанием людей, разумная – отныне Ефремов в этом не сомневался, – субстанция жестоко наказала геологов за их дерзкий эксперимент. Причем их же собственными руками. Была разбита на мелкие осколки и флейта, а электронные и бумажные носители с ее чертежами академик сам уничтожил в беспамятстве. Благо, у Готлиба Клейна остались копии, поэтому пульсатор еще подлежал восстановлению. А вот насчет остального оборудования, увы, сказать такое было уже нельзя.

Просто поразительно, какой погром устроили за сутки двадцать четыре далеко не воинственных и отнюдь не самых крепких человека. Что ж, результат первого контакта с Mantus sapiens был более чем очевиден. Оправившись от шока после, пожалуй, сильнейшего потрясения в своей жизни, Лев Карлович суммировал факты и пришел к выводу, что разумная субстанция вовсе не вызывала его на контакт, а, скорее, предостерегала от попыток дальнейшего проникновения на свою территорию. Намекала, как намекает рычанием один хищник другому о том, что последний вторгся в чужие владения. А когда он не только не понял намека, но и зарычал в ответ, хозяин набросился на дерзкого гостя и укусил его. Не смертельно, но так, чтобы наглец раз и навсегда уяснил, кто здесь диктует правила.

Обнаруженная Ефремовым разумная мантия Земли (вопреки нападкам коллег-скептиков, академик называл свое открытие только таким громким именем), совершенно очевидно, не питала любви к человечеству. Однако Душа Антея явно не предвидела, что столкнувшиеся с ней обитатели земной поверхности умудрятся воссоздать чужеродную для них технологию. И пусть воссоздание это больше походило на передразнивание, тем не менее мы смогли напугать Mantus sapiens настолько, что она решилась выйти из недр, чтобы восстановить статус-кво. А заодно продемонстрировать другие свои качества, познать которые мы были пока не в силах.

Это и беспокоило Льва Карловича, а также всех тех, кто поверил ему на основе уцелевших после катастрофы, скудных, разрозненных доказательств; из-за нежелания академика разглашать преждевременно детали своих экспериментов, он снабжал следивших за его работой коллег далеко не полной информацией о ней. Завладев разумом двадцати четырех человек, Душа Антея не обратила их в безмозглых сомнамбул, а подвигла на четкие, целенаправленные действия. Ефремовцы же, стреляя из флейты в скважину, действовали наудачу и понятия не имели, к каким последствиям это приведет. Получалось, что за время контакта подземная субстанция узнала о нас намного больше, чем мы о ней. Или же на момент нашей первой, как предполагалось, встречи разумная мантия уже была знакома с человеком?

Поставив себя на грань разорения и растеряв две трети сподвижников, Ефремов заказал новое оборудование и, осознавая, какой опасности он подвергается, рискнул продолжить геологоразведочные работы. Однако не тут-то было. Первый же погрузившийся в скважину киберразведчик сообщил, что на пятнадцатикилометровой глубине она перекрыта базальтовой пробкой. Которая, по всем признакам, была обработана Mantus sapiens и затвердела настолько, что теперь ее не возьмет даже самая прочная буровая коронка. Пробуренные от главного ствола диагональные боковые отводы внесли уточнение, что ефремовцы имеют дело не с пробкой, а с огромным непреодолимым щитом, обойти который не получится при всем старании. Так что если базальт на отметке 15,2 не вернет себе со временем привычные свойства, о дальнейших работах на Кольской Сверхглубокой можно забыть. Как и в тысяча девятьсот девяносто втором году, когда скважина была законсервирована впервые, все опять уперлось в несовершенство техники и недостаток финансирования.

Лев Карлович пережил и этот удар. Собрав по крупицам всю уцелевшую информацию, он углубился в ее анализ посредством тщательного компьютерного моделирования. А также взялся за создание новой флейты. Положение академика осложнялось тем, что из двенадцати существующих в мире сверхглубоких скважин, чьи бурильщики вышли на отметку 25, на тот момент функционировали всего четыре. Да и те после пережитых Кризисов балансировали на грани закрытия. Но Ефремов не терял надежды, что однажды хозяева этих буровых тоже наткнутся на Mantus sapiens, после чего его наработки окажутся востребованы и найдут больше сторонников в ученом сообществе. А пока ступившему на полосу неудач академику пришлось потуже затянуть пояс и заняться теоретическими изысканиями. Мурманский геологоразведчик не намеревался признавать собственное поражение. Он планировал взять у Души Антея реванш, встретив ее во всеоружии. Если, конечно, судьба вновь изволит столкнуть когда-нибудь Льва Карловича с обитающей в недрах планеты разумной формой жизни…

Петля новосибирского разлома замкнулась в кольцо ранним октябрьским утром, прохладным и на удивление погожим. Последние сорок с лишним километров своего кольцевого маршрута Тропа Горгоны преодолела всего за одну ночь. Аномалия промчалась по Мочищенскому району, повторно перерезала Обь вместе с островом Медвежий, вернулась на левый берег, миновала Кудряшовское кладбище и примкнула точно к северной оконечности первого разлома. Иными словами, достигла точки отсчета, откуда месяц назад и началась эта растянувшаяся во времени катастрофа.

Неподалеку от места стыковки Тропы собралась делегация из ученых, военных, представителей Комитета и журналистов. За их прямыми репортажами с места катастрофы затаив дыхание следил весь мир. Власти упорно отказывались давать комментарии, ограничиваясь лаконичной отговоркой: «Утро вечера мудренее. Давайте дождемся рассвета, тогда и поговорим». Журналисты не настаивали. Действительно, говорить до утра было не о чем. «Кольцевание» Новосибирска шло согласно прогнозам, а виды опустевшего города, демонстрируемые ежечасно по всем каналам, уже набили у телезрителей оскомину. Последнее активно освещаемое телевизионщиками событие происходило в полночь. Это был вывод из города эвакуационных команд, получивший от журналистов меткое сравнение с вытягиванием пустого невода. Вынужденные остаться в Новосибирске на свой страх и риск военные патрули состояли сплошь из добровольцев, согласившихся приглядывать за отказниками от эвакуации, чем бы в итоге ни обернулось их упрямство.

Предупреждение о сейсмическом ударе, обязанном случиться при образовании последнего разлома, передавалось в эфир несколько часов подряд. Поэтому все в округе успели подготовиться к грядущему землетрясению. А вот то, что случилось потом, хоть и предсказывалось Ефремовым, но мало кем воспринималось всерьез. Слишком уж невероятным казался подобный исход. Надо заметить, что Лев Карлович все-таки не был до конца уверен в этом своем прогнозе. Или, может быть, как ведомый на казнь смертник, просто отказывался верить в худшее, зная, что все завершится именно так…

Равный по силе пятибалльному землетрясению толчок произошел на рассвете, когда холодное октябрьское солнце только показалось из-за горизонта. Возникновение гигантского провала зафиксировали сотни установленных на вертолетах камер. Зрелище не оставило равнодушным телезрителей, следящих за новосибирскими хрониками. Однако когда колебания почвы ослабли и ожидавшая урочного часа делегация устремилась к разлому, его противоположный берег – тот, что находился на внутренней стороне этой окружности, – вдруг начал опускаться. Не доехав до места стыковки – ныне пересохшего озера Кривое, – делегаты остановились и в ужасе уставились на здания Кудряшовского района. А они, этаж за этажом, на глазах уходили под землю, как тонущие корабли, погружающиеся в морскую пучину.

Не только официальная делегация, но и все, кто пребывал сейчас во внешней зоне оцепления, могли наблюдать это явление. На первый взгляд казалось, что здания очерченного разломом города все до единого врастают в грунт. Или же наоборот, берег, на котором стояли свидетели катастрофы, медленно вздымается над Новосибирском. Истинная и полная картина происходящего была видна лишь пилотам вертолетов и телезрителям, внимающим ведущимся с воздуха репортажам.

Описать случившееся схематически можно на примере перемерзшего озера, в толстом льду которого прорублена сквозная канавка, имеющая форму большой окружности. Отрезанная таким образом от общего массива, льдина остается на плаву, но теперь всем своим весом опирается только на воду. Отчего неминуемо оседает относительно уровня ледяного покрова и образует в нем круглое углубление. Применительно к нашей ситуации следует добавить, что толщина льда в озере должна быть такой, чтобы болтающаяся в воде цилиндрическая глыба не перевернулась даже при сильной нагрузке на любой из ее краев.

Примерно на таком «плавающем» тектоническом образовании и оказалась «сердцевина» Новосибирска, когда ее буквально вырезала из земной коры сила, породившая аномальный разлом. А роль воды, что удерживала льдину на нашем наглядном примере, здесь играла старая знакомая академика Ефремова – разумная мантия. Она скопилась под городом в таком количестве, объем которого Лев Карлович не осмелился подсчитать даже приблизительно. Из-за нее же, судя по всему, оседание титанической плиты сопровождалось лишь умеренной мощности землетрясением (его я и ощутил тогда, в клинике). Концентрация под ней Mantus sapiens оказалась столь плотной, что каменная шайба диаметром под сорок километров и неведомо какой толщины опустилась на глубину четырехсот метров, словно лежа на плавно сдувающейся воздушной подушке. Вдобавок трение между гладкими монолитными стенами разлома было незначительным, что также ослабило силу сейсмических колебаний.

Верниковский поведал мне, что, когда члены делегации узрели погружающийся в белую мглу город, некоторые впечатлительные женщины попадали в обморок, а один слабонервный научный сотрудник скончался от сердечного приступа. По словам комбрига, впечатления от ядерных взрывов, что демонстрируются курсантам военных училищ на виртуальных тренажерах, и в подметки не годились шоку от зрелища, увиденного генералом наяву тем утром. Возможно, именно так давным-давно уходила в пучину океана легендарная Атлантида. Даже у тех, кто сидел сейчас перед телепанно на другом краю света, волосы от увиденного вставали дыбом.

Позже Александр Игнатьевич задумался над тем, что было бы, оседай тектоническая плита не целый час, а рухни вниз с четырехсотметровой высоты без какой-либо амортизации. Вряд ли укрепленные Душой Антея стены разлома выдержали бы такой удар. Порожденная им сейсмическая волна уничтожила бы все живое в радиусе полутысячи километров от эпицентра, а также до неузнаваемости изуродовала бы ландшафт новосибирских окрестностей, превратив их в непроходимую пустошь, испещренную завалами и глубокими трещинами. Случись такое, «Кальдера» точно напоминала бы вулканический или метеоритный кратер, а не то уникальное геологическое образование, какое она сегодня собой представляла.

Впрочем, многие городские сооружения развалились и от этой щадящей встряски. Пока тектоническая плита не погрузилась во мглу, было отчетливо видно, как повсюду обрушиваются наименее устойчивые здания. Их грохот был практически не слышен сквозь сотрясающий атмосферу низкочастотный гул. Он заглушал все прочие звуки, вызывал головную боль и ощущался не только барабанными перепонками, но и, казалось, всем телом. Болезненно скривив лица, Верниковский и прочие глядели на вздымающиеся над городом клубы пыли, коих с каждой минутой становилось все больше и больше. Усевшийся в этот момент перед телеэкраном, не сведущий в новосибирских событиях зритель мог подумать, что видит документальные кадры какой-нибудь военной хроники.

Вдобавок ко всему Mantus sapiens затягивала улицы подобно пороховому дыму. Она поднималась над городом ровной густой пеленой, как туман над гладью озера в безветренное утро. Или, вернее, это город погружался в белую субстанцию, исчезая в ней, словно гигантский мираж. Над ее покровом остались торчать лишь верхушки самых высоких небоскребов, так называемых «стоэтажников». Их в Новосибирске и прежде можно было пересчитать по пальцам, а после нынешнего катаклизма – уже по пальцам одной руки. Три из этих высоток рухнут в течение последующих двух месяцев, еще одна – за неделю до моей выписки из клиники. В день, когда я спустился – а, точнее, упал, – в «Кальдеру», над туманной пеленой маячил лишь шпиль штаб-квартиры сибирского филиала топливного концерна «Гидрогениум». Самый старый из местных небоскребов, как выяснилось, оказался на поверку и самым устойчивым.

Миновал час, и панораму раскинувшегося перед Верниковским города сменила другая – та, какую я увидел лишь три месяца спустя с берега «Кальдеры». Телевизионщики транслировали в прямом эфире репортаж за репортажем, которым предстояло уже завтра войти в анналы мировой документалистики. Самым впечатляющим из свежих видеороликов был тот, что засвидетельствовал образование водопада, который стал отныне величайшим водопадом планеты. За оседающей вместе с тектонической плитой Обской ГЭС постепенно росла и ширилась циклопическая стена воды. Через пятнадцать минут она падала на дамбу со стометрового отвесного склона, а к моменту, когда землетрясение прекратилось, ревущие воды Оби, должно быть, уже разрушили плотину до основания. Так это на самом деле или нет, мешал рассмотреть туманный покров.

Поначалу таких огромных водопадов было два. Но через несколько дней, когда уровень воды в отрезанной от истоков Оби понизился, северный водопад иссяк. Впрочем, на фоне иных происходящих здесь метаморфоз речные выглядели чуть ли не обыденным явлением…

Последняя глава славной летописи города Новосибирска завершилась весьма трагично. Но точка в его истории еще не была поставлена. Изуродованный и превратившийся в гигантскую аномалию город продолжал жить, пусть даже жизнь в нем приобрела совершенно диковинные формы…

Глава 6

Возможно, кто-то другой обрадовался бы такой выписке из психушки, какой удостоился я. Мне же от этой свободы хочется лить горючие слезы. Наилучший путь к отступлению отрезан. Отныне я словно плыву по течению быстрой извилистой реки, которая может вынести меня куда угодно. Но сейчас я переживаю вовсе не об этом. Все мои силы уходят на то, чтобы не дать себе утонуть в бурном потоке кипящих вокруг событий. Лишь барахтаясь как ошалелый, я имею шанс доплыть до спасительного берега. А когда выберусь на сушу и переведу дух, тогда и решу, в какую сторону идти дальше, раз уж назад дороги, судя по всему, теперь нет.

Сравнение самого себя с пловцом-экстремалом приходит мне на ум отнюдь не случайно. Когда я вижу, что за чудовище перевалило через железнодорожную насыпь, то и впрямь чуть было не бросаюсь с перепугу в холодные воды Ини и не пускаюсь вплавь к противоположному берегу. Хорошо, хоть Скептик не теряется и быстро наставляет паникера-брата на верный путь.

– Не туда, идиот! – одергивает меня братец, едва смекнув, что я вздумал искупаться. – Быстро чеши на мост, дурья твоя башка! Долбаный акромегал догонит тебя и в реке, и на мосту, но так хотя бы останешься сухим!..

Кибермодуль-акромегал, что гонится за мной тяжелой поступью, относится к тем гигантским промышленным роботам, которые передвигаются не на колесном или гусеничном шасси, а на шести высоких коленчатых конечностях. Подобная техника обычно используется на карьерах, лесозаготовках, сплавах или болотах. Наш стальной паучище, очевидно, принадлежит к технопарку находившихся в Первомайке стрелочного или электровозного заводов. Их производственные корпуса возвышаются по ту сторону железнодорожной насыпи, у стены «Кальдеры»; разлом прошел точно по территориям этих промышленных предприятий.

Чем прежде занимался этот акромегал – грузил рельсы или ворочал детали электровозов, – я понятия не имею. Передняя часть сигарообразного корпуса робота измята – надо полагать, он таранит все, что преграждает ему путь. А шесть таких же побитых, но вполне подвижных лап громыхают по аллее, с треском ломая попадающие под них березки и липы. Высота кибермодуля на вытянутых конечностях достигает седьмого или восьмого этажа, а длина корпуса сравнима с двумя сцепленными железнодорожными цистернами. Поэтому мне и в голову не приходит палить по монстру из автомата или подствольного гранатомета. Драпать со всех ног к мосту, а с него – на тот берег, – вот такой незамысловатый у меня план войны с разгулявшимся акромегалом.

На другой стороне Ини возвышается гряда каменистых холмов, прорезанная искусственным ущельем рельсовой магистрали, идущей к центру Новосибирска. Если кибермодуля задержит река – по мосту чересчур громоздкой махине не пройти, – я постараюсь взбежать от него на береговой склон. Он довольно крут, но не настолько, чтобы по нему нельзя карабкаться. А вот обутые в резиновые накладки конечности этого робота приспособлены для ходьбы лишь по ровным поверхностям, типа заводских площадок или городских улиц. Так что на склоне я удвою свои шансы оторваться от погони. А учитывая, что после форсирования реки лапы гиганта будут заляпаны скользким илом, возможно, мои ставки на победу поднимутся еще выше.

Бежать навстречу акромегалу, надеясь прошмыгнуть у него под брюхом, я не рискую. Враг лишь кажется неповоротливым, а на деле может изловчиться и отфутболить меня ножищей куда угодно. Или растоптать, как растоптал бы я, к примеру, ядовитый гриб. Приходится поступить не столь отважно: юркнуть в ближайшую подворотню, что ведет из одного двора-каньона в другой. С ходу протаранить двадцатиэтажку у кибермодуля не выйдет. Поэтому если я потороплюсь, то успею проскочить арку до того, как она обвалится.

Акромегал засекает мой маневр и рвется за мной, будто разъяренный пес, – за отскочившей от него жертвой. Удар стальной громадины о стену дома я не столько слышу, сколько чувствую, когда из-под низких сводов арки на голову сыплются куски штукатурки, а по дрогнувшим стенам пробегают трещины. Вслед за мной в подворотню врывается облако едкой пыли – не иначе, робот обвалил изрядный фрагмент фасада. Но, как и предполагалось, дом выстоял и не похоронил меня под курганом обломков.

Второй, более мощный удар кибермодуль наносит, когда я уже выскакиваю из подворотни в соседний двор, однотипный с предыдущим «каньоном». Арка опять-таки не обваливается, но, замешкайся я у здания хотя бы на мгновение, меня засыпало бы битыми стеклами, дождем хлынувшими из окон всех двадцати этажей. Я выбегаю на середину двора и сломя голову бросаюсь к ведущей на мост насыпи. Если подфартит, мне удастся взобраться на нее до того, как гигант раздолбит удерживающую его преграду.

Расчет оказывается верен. С четвертого удара враг пробивает-таки брешь в растянувшемся вдоль берега многоэтажном жилом комплексе. Стена развороченного дома еще не осыпалась, а робот уже врывается в пролом, не обращая внимание на бьющие ему по корпусу куски перекрытий и прочий тяжеловесный хлам. Акромегал не может перелезать через высокие отвесные преграды, но завалы преодолевает без труда. Особенно те, которые сам и нагородил.

Впрочем, кое-что я все же не предусмотрел. Но как в такой ситуации уследить за всем? Когда за вами по пятам гонится механический паук-переросток, задумываться об осторожности попросту нет времени. Поэтому и приходится влипать в неприятности, каких можно было бы благополучно избежать, ведя себя тихо и скрытно.

Штурм насыпи после резвого спринтерского забега становится для меня красноречивым напоминанием об утрате спортивной формы. Конечно, бригадные медики при помощи ударной физиотерапии слегка укрепили мою ослабшую в клинике мускулатуру. Но для полного ее восстановления требуется не пара дней, а, как минимум, полторы недели. Взбежав на насыпь, я хриплю, словно загнанная лошадь, и едва не теряю сознание, хотя еще полгода назад проделал бы подобный рывок почти не сбив дыхание и сохранив достаточно сил. Рухнув на подкосившиеся колени, я тем не менее в один голос со Скептиком тут же приказываю себе подняться и дуть к мосту. До него остается пара сотен метров и мне нужно, кровь из носу, оказаться у реки раньше, чем кибермодуль достигнет железной дороги.

Однако прежде чем продолжить бегство, я вдруг замечаю, как вдоль противоположного склона насыпи неспешно движутся трое кальдерцев. Если бы не их изорванная в клочья, замызганная одежда, на которую не позарились бы и бомжи, компания вполне сошла бы за обычных людей. Разве что чем-то сильно подавленных и бредущих в угрюмом молчании. В таком же настроении, не изменившись в лице и не издав ни звука, троица резко переходит на бег и бросается вверх по склону. Не заметить меня, торчащего на путях и не похожего на местного обитателя, сложно. А настигнуть и того проще. О прыти, с которой кальдерцы штурмуют откос, я не мог мечтать и в молодые годы. Как, вероятно, и мои новые противники, ставшие таковыми лишь благодаря вселившейся в них Душе Антея.

– Да чтоб вас, мудозвоны!.. – в сердцах выкрикиваю я. Какое проклятье я хочу обрушить им на головы, трудно сказать. Единственная кара, на которую мне хватает сил, – свинцовый дождь, да и тот кратковременный. Вскинув автомат, я выпускаю в бегущих врагов полмагазина патронов, стараясь, чтобы, как писал классик, никто не ушел обиженным. После чего разворачиваюсь и припускаю к мосту на подгибающихся от усталости ногах.

Имей я дело с обычными людьми, ни один из них не преодолел бы этот подъем под таким обстрелом. Но, как уже упоминалось, к кальдерцам в подобных случаях требуется особый огневой подход. Мне посчастливилось вывести из игры лишь первого угодившего под пули противника, который лишается головы, а вместе с ней и покровительства Mantus sapiens. Остальные двое не желают умирать даже получив от меня столько пуль, сколько хватило бы на расстрел куда более многочисленной банды, чем эта.

Бегать с недобитыми преследователями наперегонки – не самая здравая тактика, но приближающийся акромегал не оставляет мне выбора. Сцепись я с кальдерцами прямо здесь, подоспевший кибермодуль отрежет меня от реки и решит исход нашего боя в свою пользу. Загонять себя меж двух огней недопустимо, и я предпочитаю героической схватке не менее героическую пробежку.

Толком не отдышавшись, я проделываю очередной спринт за счет, наверное, одной лишь жажды жизни. Сердце выпрыгивает из груди, легкие горят, будто я вдыхаю полной грудью горсть молотого перца, а перед глазами пульсируют красные круги, которые отнюдь не способствуют меткой стрельбе. Дабы сохранить силы для битвы, я останавливаюсь до того, как ноги подкосились бы сами. После чего оборачиваюсь, крепко прижимаю приклад автомата к плечу и готовлюсь выдать вторую порцию свинца обоим кровожадным кальдерцам.

Поступь акромегала походит на бой огромного барабана и терроризирует слух почище забивающего сваю копра. И, несмотря на это, я ухитряюсь расслышать винтовочный выстрел, что раздается откуда-то с противоположного берега. Поневоле вздрогнув, я почему-то решаю, что сейчас заполучу промеж лопаток пулю – просто не сообразил, что избери стрелок мишенью меня, вряд ли я вообще успел бы о чем-либо подумать. Так и грохнулся бы на рельсы с перебитым позвоночником или разнесенным черепом, даже не поняв, отчего умер.

Куда именно целится стрелок, выясняется, когда бегущий впереди кальдерец спотыкается и падает навзничь с развороченной грудиной. И не успеваю я чертыхнуться, как второго моего врага постигает та же незавидная участь. Судя по чудовищным ранениям, какие оставляет оружие моего таинственного заступника, он ведет огонь из дальнобойной снайперской винтовки. Имелись ли в сопровождающей Ефремова группе снайперы, мне не уточнили. Но то, что по кальдерцам стреляет не пропавший академик, яснее ясного. Сомнительно, чтобы жрец науки научился под старость лет обращаться с тяжелой крупнокалиберной дурой. Да еще настолько виртуозно, что удосужился поразить подряд с большого расстояния две быстро бегущие цели.

Некогда высматривать, что за добрый самаритянин оказывает мне огневую поддержку. Забыв о двуногих преследователях, я гляжу, как шестиногий гигант взбирается на насыпь, и шпарю к мосту. Вот было бы здорово, окажись у моего доброжелателя еще и противотанковая ракетная установка…

Ничего такого по акромегалу с другого берега, к сожалению, не шарахает. Но я премного обязан неизвестному снайперу и за ту подмогу, какую он мне оказал. Только благодаря ему я достигаю моста раньше, чем кибермодуль настигает меня. Теперь нужно перебраться через Иню и попробовать взобраться на крутой склон ближайшего холма. Полагаю, у моего спасителя хватит ума не высовываться и рисковать собственной шкурой почем зря. Теперь от его снайперского прикрытия толку не будет. Если я не спасу себя сам, значит, никто другой мне уже не поможет.

Как и ожидалось, акромегал не суется на мост, предпочтя ринуться в реку выше по течению. Неглубокая Иня для такого гиганта не преграда. Развалив небрежным движением лодочную станцию и дощатый пирс, кибермодуль решительно ступает в воду, но не форсирует преграду, а делает то, чего я больше всего опасаюсь. Шагнув к мосту, махина приподнимает пару передних лап и, опираясь на остальные, бьет сразу по двум из трех мостовых опор. Затем еще и еще, пока бетонные колонны не начинают крошиться и разваливаться на куски.

Я как раз преодолеваю третий пролет, когда в грохот ударов вклиниваются лязг и скрежет. Основание моста и рельсовые пути вздрагивают и накреняются подо мной, отчего я чуть было не скатываюсь назад, во взбудораженную падающими обломками воду. Благо, край покосившегося пролета уже близко и я, совершив череду отчаянных скачков, перепрыгиваю на следующий, еще не поврежденный участок моста. А его восточный край утрачивает опору и заваливается в реку, подняв высоченный фонтан.

Разбушевавшийся робот, разумеется, на этом не останавливается и с немыслимой для стального гиганта резвостью перебегает по дну реки к последней опоре. Дотянуться до самого пролета он не может – не позволяет конструкция опорно-двигательного механизма. Вот и приходится акромегалу препятствовать моему бегству только таким способом. Не самым практичным, но все равно эффективным.

Последний пролет начинает крениться набок, когда меня и западный край переправы разделяет еще довольно приличное расстояние. Спуртом это проблему уже не решить. Не видя иного выхода, я шарахаюсь к боковому ограждению, которое после падения моста должно остаться над водой. Обхватив одну из распорок руками и ногами, я устраиваюсь на ней таким образом, чтобы когда конструкция окажется на боку, я лежал животом на широкой железной балке.

Позиция оказывается крайне удачной. Болтайся я на распорке, словно ленивец, наверняка сорвался бы с нее при рывках, что сотрясали пролет во время его падения. А так я отделываюсь лишь парой болезненных, но терпимых ушибов. Когда же последний фрагмент моста рушится, мне остается только быстро переползти на широкую балку – ту, к которой крепились распорки. На ней я могу встать на ноги и добежать до берега, не боясь утратить равновесие и навернуться в воду.

Стараясь не глядеть вниз, я добираюсь до нужной балки, поднимаюсь и, расставив руки в стороны, осторожно семеню по каркасу поваленного моста. Акромегал в это время топчется возле последней уничтоженной опоры, что напоминает теперь полуразвалившийся гнилой зуб. Я опасаюсь не успеть и потому спешу изо всей сил. И когда сенсоры робота меня наконец засекают, я нахожусь практически в полудюжине метров от цели.

Деформированный край пролета упирается в берег, и мне требуется лишь хорошенько оттолкнуться, чтобы соскочить на землю. Стальной паучище моих намерений не одобряет. Он уже движется следом, с шумом баламутя речную воду своими могучими конечностями. Пока робот преодолевает уклон прибрежного дна, я спрыгиваю на размокший глинистый спуск и даже не поскальзываюсь. Меня и противника разделяет лишь искореженный фрагмент моста. Я нахожусь у самого подножия холма, на который планирую забраться, поэтому сейчас враг может легко до меня дотянуться. Даже слишком легко, если принять во внимание мои подгибающиеся от усталости ноги и сбившееся дыхание.

Чтобы успеть за считаные секунды вскарабкаться на безопасную высоту, я должен уподобиться пресловутому отцу Федору и повторить – а еще лучше превзойти – его рекорд скоростного восхождения на отвесную скалу, поставленный во время бегства от обворованных им охотников за стульями. Однако то ли разъяренный Остап Бендер выглядел страшнее акромегала, то ли я оказываюсь хладнокровнее взалкавшего чужих сокровищ священника, но даже несмотря на смертельную угрозу у меня не получалось впрыснуть себе в кровь нужную для такого подвига дозу адреналина. Нет, конечно, я не застываю столбом, а тоже двигаюсь в гору, цепляясь руками за чахлые кустики и сухую траву. Вот только вряд ли мое сопровождаемое бранью, неуклюжее карабканье может сравниться с мастерским скалолазанием отца Федора.

Рухнувший у берега пролет моста мешает кибермодулю приблизиться к холму и размазать меня по склону. Враг мог бы перешагнуть через препятствие, но тогда оно продолжило бы путаться у него под ногами. Разумная махина решает поступить практичнее: растоптать досадную многотонную помеху. И обязательно растоптала бы, не возникни вдруг у робота в ходе этой, казалось бы, простой работы непредвиденное осложнение.

Первый же нанесенный по металлической конструкции удар ломает на ней распорки и сминает половину пролета. Но когда акромегал хочет поднять лапу для следующего удара, выясняется, что широкая ступня чудовища застряла между покореженных балок и фрагмент моста повис на ней, как захлопнувшийся капкан. Кибермодуль рвется назад, пытаясь отцепиться от обузы, но та лишь с лязгом волочится за ним и не отпускает лапищу гиганта.

Оглянувшись в испуге и обнаружив, во что вляпался враг, я издаю нервный смешок и карабкаюсь дальше, решив, что если срочно не поднажму, то допущу главную ошибку в своей жизни. Понятия не имею, удается мне это в итоге или нет. Трудно заметить прирост собственной скорости, когда и без того движешься на пределе сил. Я продолжаю восхождение, как автомат, не глядя ни назад, ни вниз, потому что это отнимает лишние мгновения – столь драгоценные и невосполнимые. Я смотрю только вверх, стараясь выбирать те участки склона, где растет побольше травы и кустиков. Они здорово помогают мне удержаться, так как камни на подвергшемся эрозии склоне часто крошатся и осыпаются, когда я хватаюсь за них.

Я упорно не оборачиваюсь. Внизу акромегал воюет с прицепившейся к нему железякой. Забавное, наверное, зрелище: «тузик» высотой с восьмиэтажный дом и «грелка» весом не одну сотню тонн. Я ездил по этой железнодорожной ветке в пригород несметное количество раз и представить себе не мог, что настанет день, когда этот мост спасет мне жизнь. Или всего лишь отсрочит смерть – так, видимо, правильнее…

Кто бы сомневался, что мощный робот в итоге победит – где это видано, чтобы грелки выстаивали против тузиковых зубов? Финальным аккордом этой сумбурной стальной симфонии становится душераздирающий скрежет, от которого у меня по коже пробегают мурашки. Потом раздается громкий всплеск, а за ним – вновь топот шести тяжеленных ног. Больше ничто не стоит между мной и акромегалом, а значит, настала пора выяснить, какой из меня скалолаз. Или я действительно смогу считаться преемником незабвенного отца Федора, или все мои героические усилия были насмарку…

Холм содрогается, словно под ним пробуждается вулкан (чему я, в общем-то, ничуть не удивился бы). Со склона тут же сходит осыпь каменного крошева, но попадаются в ней и довольно увесистые булыжники. От толчка мои ноги соскальзывают с опоры, однако куст, за который я хватаюсь, обладает крепкими корнями и не дает мне скатиться к подножию на растерзание железному пауку. Который и долбит сейчас лапами по склону. И долбит – я все же не выдерживаю и оглядываюсь – значительно ниже того места, где я в данный момент барахтаюсь.

Замечательно!

Или не совсем. Взобраться на холм вслед за мной акромегал не может, что отнюдь не мешает ему молотить конечностями по склону. И берется он за это с таким маниакальным усердием, что еще немного, и либо меня уволочет вниз очередной оползень, либо от такой встряски я сам навернусь с холма.

Выгадав момент между ударами, я изловчаюсь и коротким броском еще ненамного сокращаю расстояние до вершины. Затем, пересидев толчок, повторяю попытку. Не сказать, что это удобно, но уж лучше черепашьим темпом ползти вверх, чем стремительно кувыркаться в обратном направлении.

Все протекает в целом удачно, пока у верхнего края склона я не натыкаюсь на голую, без единого кустика или клочка травы, каменистую проплешину. С нее и сходили все прошуршавшие мимо меня оползни. Преодолеть этот неширокий, но весьма коварный участок я могу только в три приема. Сначала мне потребуется упереться ногами в устойчивый камень, дабы взять низкий старт. Потом, хорошенько оттолкнувшись, рывком проскочить финальный этап маршрута. Ну и напоследок – самая ответственная часть маневра: ухватиться за растущие у кромки обрыва кусты, подтянуться и взобраться на вершину, откуда акромегал меня уже ни за что не сбросит.

Я пережидаю несколько каменных дождей, стараясь как следует отдышаться перед штурмом, кажущимся легким только в теории. Нащупав подошвами подходящую глыбу, я терплю до очередного затишья между ударами и, не обращая внимания на катящиеся навстречу булыжники, прыгаю как можно дальше вперед. После чего, не теряя инерции и с силой вонзая ботинки в рыхлое крошево, бросаюсь к вершине.

Удача оставляет меня, когда я хватаюсь за куст и, забросив ногу на кромку обрыва, начинаю суматошно подтягиваться. Атаки акромегала и оползни мне теперь не страшны – я держусь крепко и фактически уже нахожусь на вершине. Меня подводит ветка, в которую я вцепился и которая – вот досада! – только кажется крепкой. Когда же холм содрогается от нового толчка, куст не выдерживает моего веса и ломается, а я грохаюсь спиной на камни и распластываюсь на них, словно решаю позагорать.

Еще удар, и осыпь подо мной съезжает вниз на целый метр, а вместе с ней – и я. Можно сказать, опять повезло, но после следующего толчка остатки моего везения иссякнут. Надо срочно отыскать поблизости крепкий кустик, чтобы для начала хотя бы не сорваться со склона. А уж потом, если посчастливится, попробовать повторить штурм.

Я переворачиваюсь на живот и едва не трескаюсь лбом о металлическую хреновину, которой – могу поклясться! – еще секунду назад здесь не было. Небольшой ребристый параллелепипед размером с две уложенные рядом сигаретные пачки, а в центре направленной на меня его боковой плоскости – отверстие. Калибром примерно двенадцать миллиметров, если, конечно, мой глазомер не врет. И запах из отверстия исходит очень даже специфический – пороховой. А проделано оно в дульном компенсаторе отдачи – таком, какие устанавливают на стволы дальнобойных снайперских винтовок.

Улыбнись – сейчас отсюда вылетит птичка…

Не знаю, почему в этот миг мне приходит на ум дурацкая присказка фотографов из старых кинофильмов. Очевидно, от всего пережитого я начинаю помаленьку сходить с ума, неважно, что Скептик пока за мной ничего подобного не замечает.

– Хватит пялиться! Давай хватайся! – слышится сверху раздраженный окрик.

– Не тормози, брат! – поддерживает неизвестного крикуна Скептик.

И впрямь, почему бы нет, раз предлагают? За неимением под рукой иной опоры не грех ухватиться и за винтовочный ствол, пусть даже он нацелен мне в лоб. Полагаю, хозяин винтовки поставил ее на предохранитель, потому что не хотелось бы ненароком остаться без головы.

Приходится подчиниться вновь не бросившему меня в беде незнакомцу. Я вцепляюсь в протянутую им винтовку, надеясь, что не утащу его за собой вниз по склону при очередном толчке. Не утащил. Мы без проблем переживаем встряску, после чего совместными усилиями приступаем к моему спасению. В ходе которого мне открывается прелюбопытное обстоятельство. И когда я, вымотанный и издерганный, наконец-то выбираюсь на вершину холма, мое открытие уже не вызывает никаких сомнений.

Как оказалось, руку помощи мне протянула миловидная женщина лет тридцати, одетая в черный вязаный свитер, потертые джинсы и высокие армейские ботинки. Из-под черной, в тон свитера, вязаной шапочки у нее торчат собранные в тугой пучок каштановые волосы. На ремне у женщины висит кобура с не подходящим для изящных дамских ручек армейским пистолетом «Прошкин» и подсумок с запасными магазинами к снайперской винтовке «Бампо». Которая, в общем-то, тоже создавалась не как оружие для прекрасного пола. Но я уже успел убедиться, что моя новая знакомая неплохо управляется с громоздкой для нее пушкой. Причем «неплохо» – это еще мягко сказано. Лично я сроду не сумел бы поразить из «Бампо» за три секунды две движущиеся цели с расстояния в полкилометра, хотя в свое время проходил курс снайперской стрельбы.

Женщина выглядит худощавой, но достаточно крепкой. Последнее выдает не только ее телосложение, но и расторопность, с какой она тянет меня вверх по склону. Сразу видать, не бывшая домохозяйка или офисная служащая. Все они давно отвыкли от настоящего физического труда. Даже в тренажерные залы перестали ходить, предпочитая сжигать калории и лепить себе фигуры в бодиархитектурных студиях и косметических салонах. Встретившаяся мне амазонка представляет собой в некотором роде архаизм, да и фигура ее не соответствует нынешним канонам женской привлекательности. В общепринятом смысле, естественно, а на мой вкус – так очень даже ничего. Впрочем, жена постоянно талдычила мне, что я никогда не поспеваю за модой. Странное, если вдуматься, обвинение. Ведь чтобы за кем-то или чем-то поспевать, за ним нужно непременно гнаться. А я, сколько себя помню, сроду не участвовал в гонках за имиджем, в коих многие из нас проводят полжизни, тужась казаться выше того уровня респектабельности, на котором им пристало находиться…

И вообще, скажите на милость, почему я вдруг заговорил о себе, когда речь сейчас идет о моей спасительнице?

Мне не нужно смотреться в зеркало, чтобы убедиться, насколько жалко я выгляжу после своего изматывающего восхождения. Будучи не в силах подняться на ноги, я кое-как выползаю на вершину холма и остаюсь лежать на пожухлой траве, не сводя глаз с незнакомки. Наверное, это чудо, что не прошло и часа, как я прибыл в «Кальдеру», а уже встретил здесь нормального человека… В смысле, настолько нормального, насколько таковым являюсь я – вчерашний пациент психиатрической клиники. Любопытно, чем не приглянулась Душе Антея эта симпатичная боевитая шатенка?

Судя по суровому лицу женщины, она, в отличие от меня, не слишком обрадована нашей внезапной встрече. И, что характерно, не удивлена. Как будто она знала о моем прибытии, ради чего и дежурила на этом холме, ожидая посланника из «верхнего мира». Вероятно ли такое? А чем черт не шутит! После всего, на что я здесь насмотрелся, можно поверить в любые чудеса. Даже выйди к нам сейчас из кустов сам Элвис Пресли, я лишь помашу ему рукой и скажу: «Привет, старик! Я и не сомневался, что ты где-то поблизости!».

– Ну что, живой? – участливо осведомляется шатенка, забросив «Бампо» за спину на ремень отточенным движением опытной биатлонистки.

– Понятия не имею… – хриплю я, надсадно дыша и растирая сведенное судорогой бедро.

– Значит, живой, – резюмирует королева прибрежного холма. – Мертвец точно не залез бы на эту гору. Однако что-то хиловат ты для спецназовца. Вроде шустро бегаешь, но выдыхаешься шибко быстро. Вряд ли ты из «Громового Кулака». Бригадная разведка?

– Пятая областная психиатрическая клиника, – продолжая бороться с судорогой, как на духу сознаюсь я. – Отделение для буйнопомешанных, палата номер шесть. Диагноз: хроническая шизофрения.

– Не смешно. – Как и следовало ожидать, незнакомка не воспринимает мои слова всерьез. – Ясно, что ты особенный, как и все, на кого не действует эта подземная дрянь, только кто бы доверил шизофренику автомат?.. Ладно, вставай и давай смываться, пока сюда с ТЭЦ еще три таких паука не притопало. А если с ними молчуны набегут, тогда, боюсь, нам с тобой придется только в реке утопиться.

Отсутствием воображения я не страдаю, поэтому живо представляю, что нас ждет, если я буду мешкать. Это вмиг заставляет меня позабыть об усталости, судорогах и мнительности, какую я испытываю к шатенке несмотря на ее сдержанное ко мне дружелюбие. Опершись на автомат, я поднимаюсь с земли и на едва гнущихся ногах ковыляю за незнакомкой, которая двинула прочь от реки, в сторону растущего на вершине холмистой гряды парка.

За ним, в паре километров северо-восточнее от нас, действительно находится ТЭЦ. Похожий на огромную усеченную пирамиду Хеопса, корпус остановленного три месяца назад гидрореактора возвышается над деревьями и хорошо виден с берега. После эвакуации Новосибирска на всех городских электроцентралях наверняка были оставлены подразделения вооруженной охраны. Суммарное же количество обслуживающих каждую станцию кибермодулей – как акромегалов, так и мелких роботов-ремонтников, – наверняка исчисляется десятками, если не сотнями. Поэтому насчет близкой угрозы шатенка не преувеличивает. Потенциальных носителей Души Антея на территории ТЭЦ действительно пруд пруди.

Моя новая знакомая намеревается обойти опасное место стороной, чему я несказанно рад. Возможно, твердолобому бойцу «Громового Кулака» все мои сегодняшние похождения показались бы легкой разминкой, но я пресыщен ими по горло. Достаточно, навоевался! Кому как, а Тихону Рокотову такой экстрим совсем не по нутру. Хватит с меня приключений!

– Как тебя зовут? – спрашиваю я у незнакомки, когда нагоняю ее на опушке парка. Куда она меня ведет, неизвестно, но ее уверенность внушает мне некоторое спокойствие.

Спутница отвечает не сразу. Я решаю было, что ее нежелание говорить – это намек на то, что надо держать язык за зубами. Но оказалось, вовсе нет.

– А ведь пять лет назад я даже представить не могла, что когда-нибудь мне начнут задавать этот вопрос, – снисходит-таки до ответа шатенка. В голосе ее слышна обида, но не злобная, а, скорее, усталая. «Ну вот, и ты туда же!» – словно хотела упрекнуть меня эта женщина, но в последний момент передумала и смягчила свой упрек.

– Ты говоришь так, будто я обязан тебя помнить, – хмыкаю я. – Хотя как знать, может, и впрямь помню. Вот только не обессудь, но у меня выдался слишком уж суетливый день. Удивительно, как в такой суматохе я собственное имя не забыл, не говоря об остальном. А, впрочем, погоди-ка…

Я вглядываюсь в профиль моей провожатой, бегущей на полшага впереди. Что-то неуловимо знакомое в ней действительно присутствует. Навряд ли мы когда-либо встречались. Но если она действительно являлась в прошлом известной в городе личностью, значит, ее лицо часто мелькало на телеканалах. А вот с именем все обстоит сложнее. Наверное, в спокойной обстановке оно рано или поздно всплыло бы у меня в памяти, но только не сейчас.

– Да знаешь ты эту стерву, – ворчит Скептик. Наша с ним общая память для него – что-то вроде родного дома, и ориентируется братец в ней, несомненно, лучше меня. Примерно настолько, насколько работник библиотеки лучше ориентируется среди книжных полок, чем ее посетитель, что захаживает туда время от времени. – Это ж наша местная олимпийская медалистка по бэтлкроссу, что на позапрошлых Играх серебро завоевала! А звать ее… Эх, дырявая твоя башка! Вроде бы Ольга, а вот фамилия… не то Сосновская, не то Осиновская. В общем, древесная какая-то фамилия, это точно. Проклятье, и почему боженька наградил моего брата такой короткой памятью!

– Ну конечно! – восклицаю я, «осененный» подсказкой Скептика. Спутница глядит на меня с недоверием, не иначе сомневаясь, что мне пришла на ум верная догадка. – Ты – та самая Ольга Осиновская, что выиграла серебряную медаль по бэтлкроссу на Олимпийских Играх две тысячи сто двадцатого года! А потом, кажется, еще спорттовары рекламировала и телепередачу на спортивном канале вела.

– Надо же! – всплескивает руками не шибко обрадованная, но явно польщенная спасительница. – Действительно, узнал! Только я не Осиновская, а Кленовская, хотя ладно: попытка, так и быть, засчитана… Ну а ты кто такой и зачем сюда явился? Или это секретная информация, которую не положено разглашать всякому встречному?

Я представляюсь и, не вдаваясь в подробности, вкратце обрисовываю, ради какой цели командование отрядило меня в эти негостеприимные края. Ольга тем временем выводит меня к скрытому под сенью парка комплексу небольших одноэтажных домиков. Судя по вывеске, раньше это был лыжный клуб, чей развалившийся за годы Кризиса трамплин находится на склоне одного из прибрежных холмов, выше по течению Ини. На пластиковых щитах, коими заколочены окна базы, скопился изрядный слой грязи, а грунтовые дорожки, по которым некогда прогуливались члены клуба, ныне едва видны в сухой траве. По всем признакам, клуб прекратил свое существование задолго до эвакуации города.

Единственный заметный в травяных зарослях след – неширокая автомобильная колея – ведет к запертым воротам гаража. Туда, как выясняется, и направляется госпожа Кленовская. Прежде чем ступить на территорию комплекса, она приказывает мне заткнуться, сбавляет шаг и, вытащив из кобуры «Прошкин», снимает его с предохранителя. Глядя на Ольгу, я тоже взвожу автомат, хотя на первый взгляд, кроме нас, вокруг нет ни души.

Оглядевшись и прислушавшись, моя провожатая молча указывает стволом пистолета на гараж и машет рукой, давая понять, что враг не обнаружен, но расслабляться все равно не следует.

– Так, значит, тебя отправили сюда затем, чтобы отыскать пропавшую экспедицию, и только? – возвращается Ольга к нашей прерванной беседе. Приподняв закрывающую выезд из гаража перегородку, спортсменка заглядывает в щель, освещает помещение притороченным к пистолету фонариком и, не выявив затаившейся в темноте угрозы, открывает ворота полностью.

– Почему же? – отвечаю я, догадавшись куда клонит спутница. – Кроме этого, мне поручено выяснить, остались ли здесь еще люди, которые не превратились в этих… как ты сказала? Молчунов?

– Да, мы зовем их так.

– Мы? – удивляюсь я.

– Мы, – повторяет эксперт по бэтлкроссу. – Я и еще четырнадцать человек, у которых к Душе Антея иммунитет. Похоже, это все, кто выжил в городе на сегодняшний день. Поначалу нас было двадцать четыре, но девять человек погибли, пытаясь разведать безопасные пути к подъемникам. Еще двое из нас так и так умрут в ближайший месяц. И еще пятеро – в течение следующего года, если не выберутся наверх. У этих семерых – тахисклероз Тюрго в разной степени тяжести. Они и не эвакуировались вместе со всеми лишь потому, что хотели умереть дома и нигде больше. А сейчас, благодаря своей болезни, доживают свой век людьми, а не зомби. Оказалось, пораженный тахисклерозом мозг невосприимчив к подземной заразе. Такой вот подарок судьбы…

Судя по следам на траве, Ольга приехала сюда на автомобиле, но я и представить себе не мог, насколько он древний. Прежде мне доводилось видеть подобные раритеты лишь в исторических телепередачах. Это был даже не архаичный китаец с примитивным водородным двигателем – семидесятилетний старичок – прародитель современного автотранспорта. И не коллекционный японец – типичный представитель легковушек, что съели сто лет назад последние запасы нефти на планете. Передо мной в полумраке гаража стоит подлинная экзотика полуторавековой давности: угловатый тупоносый внедорожник с широкими колесами, внушительных размеров радиатором, квадратным лобовым стеклом, ламповыми фарами и – я нарочно стучу по капоту – настоящим железным корпусом. Над радиаторной решеткой этого монстра красуется ничего не значащее для меня английское название «Лендровер».

И без того непрезентабельный вид автомобиля усугубляет притороченный к бамперу штурмовой таран. Он был переставлен на джип, вероятно, с легкого комендантского броневика, предназначенного для прорывов через баррикады и расчистки загроможденных переулков для прохода по ним пехоты. Наличие на внедорожнике Ольги этого приспособления говорит о том, что, во-первых, старинный «Лендровер» мощнее всех известных мне современных гражданских джипов. И, во-вторых, что теперь на улицах Новосибирска не автомобили являются угрозой для пешеходов, а совсем наоборот. Пятна запекшейся крови на таране также свидетельствуют о том, что сегодня Кленовская редко жмет на тормоз, когда видит у себя на пути человека. За что ее, конечно, следовало бы примерно осудить и наказать, но только не в «Кальдере». Здесь агрессивная езда считается не преступлением, а средством вынужденной самообороны, определять допустимые пределы которой может лишь сам обороняющийся.

– И ты не боишься, что Душа Антея возьмет и однажды вселится в это старье? – интересуюсь я, разглядывая допотопный джип. – Кстати, на чем он ездит? Неужто на бензине?

– На соляре, – уточняет Ольга, забросив «Бампо» на заднее сиденье и усаживаясь на место водителя. – У этого малыша под капотом дизель мощностью в двести лошадиных сил, представляешь? Сейчас таких гражданских легковушек не делают. А насчет Души Антея не переживай. Она вселяется лишь в ту технику, что управляется искусственным интеллектом. В этом же железном гробу на колесах электроника примитивна даже по меркам прошлого века, не то, что нынешнего. Да ты взгляни на эти тумблеры – о них запросто пальцы сломать можно! А электромагнитные реле? А механический прерыватель зажигания? А транзисторы размером с пуговицу?.. Только шины новые стоят да аккумулятор, но и тот без контроллера – чтобы максимально, так сказать, соответствовать духу двадцатого века.

– И где же ты заправляешь свою колымагу?

– В ретро-автоклубе «Бензиновая эра», что на стадионе «Спартак», – признается спортсменка. – «Лендровер» тоже оттуда. Запасы горючего у тех ретроградов, конечно, не бесконечны, но при наших расходах примерно на год должно хватить. Однако мы не собираемся торчать здесь так долго. Как только отыщем способ прорваться к работающему подъемнику, так сразу все отсюда слиняем.

– А что, это так сложно?

– Неужели вам наверху и впрямь кажется, что разбросать по городу вымпелы с инструкциями и ждать, когда выжившие сбегутся к подъемникам, – это здравая идея? Вы соображаете, что каждый из нас, кто привлекает внимание, стреляя в воздух из ракетницы, фактически обречен на смерть? А возле подъемников для этого и ракеты пускать не нужно. Там всегда ужас сколько молчунов и «бешеного железа» скапливается – стоит лишь нос из укрытия высунуть, как тебя тут же кто-нибудь обнаружит. Тебе повезло, что ты сначала на крышу многоэтажки свалился, а уже потом с нее – на землю. Не атакуй тебя летающий робот, сомневаюсь, чтобы ты ушел далеко от платформы, если бы она опустилась. Получается, что ты, сам того не желая, сделал перед врагом финт ушами. Молчуны со всей округи сбежались тебя возле подъемника ловить, а ты раз – и уже в полукилометре от них. И если бы затем по дурости второй раз из ракетницы не стрелял, возможно, сумел бы реку незаметно пересечь… Но теперь из-за тебя, болвана, мне придется возвращаться к нашим и сообщать, что еще один путь наверх для нас отрезан. Три дня лежу тут как проклятая, схемы рисую, за миграцией молчунов слежу, подсчитываю, сколько их и «бешеного железа» поблизости околачивается… И вдруг на тебе! Сверху падает какой-то идиот, устраивает переполох, ломает подъемник, ломает ближайший к нему мост, и все идет коту под хвост… Ты смотри, прямо, блин, поэтессой с тобой стала!

Ольга угрюмо вздыхает, затем извлекает из кармана металлический ключ, вставляет его в замок возле рулевой колонки и поворачивает. Под капотом у внедорожника что-то надсадно скрежещет, а сам он мелко трясется, словно смеется над последней грустной шуткой хозяйки. Впрочем, скрежет быстро прекращается. Его сменяет приглушенное урчание мотора, а еще чуть погодя гараж начинает наполняться едким, режущим глаза дымом.

– И долго ты собираешься стоять столбом? – спрашивает Кленовская, захлопывая за собой дверцу. – Садись в машину, пока какой-нибудь кибермодуль нас тут не застукал!

– Куда ты собираешься меня отвезти? – настороженно любопытствую я.

– В центр, – ответила Ольга. – Там мы прячемся. Я же сказала, что вся здешняя нечисть у границ впадины любит околачиваться. В центре, конечно, тоже небезопасно, но там, по крайней мере, на улицах спокойнее. А возле Поющего Бивня так вообще можно в открытую разгуливать. Если бы он только не гудел и землю вокруг себя не ворочал, мы бы давно поближе к нему переселились.

– Что за Бивень?

– Поехали, увидишь. Все равно, куда тебе еще деваться? Даже если ваши починят подъемник, в одиночку тебе к нему не пробиться.

– Да, но мне нужно сначала осмотреть железную дорогу за мостом. Та экспедиция, которая спустилась сюда три недели назад…

– Ничего ты за мостом не найдешь, кроме новых неприятностей, могу поклясться, – заверяет меня Ольга. – Экспедиция твоя вообще не добралась до моста, поскольку была уничтожена неподалеку от подъемника. Хреновина, с помощью которой профессор и его телохранители хотели защититься, спасла их только от молчунов и мелкой железной шушеры. А вот против паучка, что загнал тебя на холм, профессор оказался бессилен. Слишком маленький радиус излучения был у его защитного прибора – метров десять, не больше. А у паучка конечности сам видел, какие длинные. Короче говоря, растоптал он профессорский излучатель как яичную скорлупу, после чего начался такой бедлам, что хоть святых выноси. Экспедиционная группа была рассеяна, но кое-кому из спецназовцев, кажется, удалось пробиться назад, к подъемнику, и даже сбежать на поверхность. Неизвестно, правда, как эти парни прорвались через туман, но…

– Они не прорвались, – перебиваю я Кленовскую, – так что чуда не произошло. Но откуда, позволь спросить, тебе известны такие подробности, если ты торчишь тут всего три дня?

– Насчет чудес ты, Тихон, не прав, – возражает Ольга. – По крайней мере, одно чудо в тот день все-таки случилось. Этот чокнутый профессор…

– Академик Ефремов.

– Ну да, чокнутый академик… Ты будешь удивлен, но старикашка умудрился выжить и более того – добрался невредимым до Поющего Бивня. Там мы и встретили Ефремова неделю назад. Только он, похоже, малость не в себе, но кто из нас сегодня может считаться нормальным? Поэтому, если желаешь увидеть своего академика, садись в машину и поехали. Надеюсь, за три дня он не успел окончательно рехнуться…

Глава 7

Парк, в котором находится покинутый нами лыжный клуб, являет собой облагороженный лесной массив, прежде покрывавший гряду прибрежных холмов этакой растрепанной неухоженной шевелюрой. Однажды, в спокойные межкризисные времена, власти Октябрьского района решили соорудить из этой шевелюры аккуратную прическу, что им успешно удалось. Но в годы Третьего Кризиса уход за прилегающими к ТЭЦ территориями снова был прекращен. И теперь все здесь заросло густым подлеском, некогда тщательно срезаемым кибермодулями. Не прошло и пяти лет, как милый зеленый островок вернулся в прежнее полудикое состояние, в котором он пребывал долгие годы до своего окультуривания.

Ольга гонит внедорожник не по грунтовке, что идет от клуба на север, а прямиком через лес, на северо-запад. Ориентиром для Кленовской служит след, оставленный три дня назад колесами ее джипа, когда она этим же маршрутом пробиралась на берег Ини. «Лендровер» двигается по проторенной им в подлеске просеке на малой передаче, переваливая через кочки и покачиваясь на амортизаторах, когда колеса попадают в выемки. Если дальше наш курс резко не изменится, вскоре мы должны выехать к военной базе – месту расквартирования Четвертого батальона антикризисной бригады. Я не интересуюсь у Ольги, почему из всех возможных путей она выбрала самый разухабистый. Главное, эта дорога до сих пор не обнаружена нашими врагами. Мне становится дурно от мысли, что, не приведи господь, нам придется удирать от них на внедорожнике через заросли, напропалую, норовя то врезаться в дерево, то ухнуть в глубокий буерак.

– Как Ефремов выжил без своего защитного устройства и телохранителей? – спрашиваю я. Не хочется отвлекать спутницу в такой ответственный момент, но уж больно заинтриговали меня рассказанные ею последние новости.

– Тебе известно, что пятнадцать лет назад академик уже вступал в контакт с Душой Антея и находился под ее воздействием целые сутки? – осведомляется, в свою очередь, Ольга. Я киваю. – Этим он и объясняет, почему молчуны и «бешеное железо» его не тронули. Предполагает, что с тех пор на нем осталась некая метка, по которой наша нечисть и приняла Ефремова за своего.

– Занятно… И все-таки, что это за диковина такая – Поющий Бивень? – продолжаю допытываться я.

– Не то, чтобы по здешним меркам он тянул на чудо, но посмотреть действительно есть на что, – отвечает Кленовская, не отрывая взгляда от петляющей в дебрях дороги. – Растет эта огромная каменная хреновина неподалеку от площади Гарина-Михайловского, сразу за старым корпусом отеля «Новосибирск». И не просто растет, но еще и постоянно крутится. Медленно, примерно со скоростью часовой стрелки. В последний раз, когда я Бивень видела, он, наверное, метров под сто пятьдесят уже вымахал. Мы прозвали его так из-за формы, а Поющим – потому что он издает такие дребезжащие переливчатые звуки, похожие на… Не помнишь, как называется губная гармошка, на которой эскимосы играют?

– Варган, – подсказываю я.

– Да, он самый… Ладно, неважно. Если доберешься дотуда, сам услышишь пение этой колонны. Издалека его почти не слыхать, но рядом с Бивнем гул настолько сильный, что через полчаса голова начинает раскалываться. Такое ощущение, будто он тебе своей песней не уши третирует, а прямо в мозг тысячу сверл вкручивает. А вот нечисти вокруг Поющего Бивня практически нет, и кабы не постоянный шум, мы бы давно к вокзалу переселились.

– Странное совпадение, – замечаю я. – До спуска в «Кальдеру» Ефремов понятия не имел ни о каких бивнях. И собирался идти именно в тот район, поскольку считал, что в гипотетическом центре аномалии он обнаружит нечто крайне важное. Похоже, в этом своем прогнозе Лев Карлович не ошибся. А вот о «безумном железе» даже не догадывался.

– Да, академик признался нам, что допустил фатальную ошибку. Раньше он считал, что Mantus sapiens может вселяться лишь в живые организмы, а кибермодули и прочую электронную аппаратуру – только выводить из строя. Но то ли после предпоследнего контакта с человеком Душа Антея научилась новым фокусам, то ли в прошлый раз просто раскрыла нам не все свои таланты, однако сегодня мы имеем то, что имеем. За те две недели, что Ефремов провел в «Кальдере», он выявил следующую закономерность: разумная мантия способна подчинять себе все, что представляет собой самодостаточную жизнеспособную систему, обладающую центральным органом управления.

– Человеческий либо животный организм. Кибермодули и системы киберобеспечения зданий с их центральными процессорами и мультиоперационными блоками. Живое существо и его сложная искусственная модель… – Я в задумчивости стер пятнышко грязи с панели «Лендровера». – Хм, похоже, Mantus sapiens без разницы, во что или кого вселяться, лишь бы ее носитель мог вести полноценную борьбу за существование. Что ж, это многое объясняет. Но, к сожалению, не то обстоятельство, почему молчуны прекрасно себя чувствуют даже после двухмесячного голодания, а стотонный рельсоукладчик гоняется за мной, будучи отрезанным от линии электропередачи.

– Ефремов признался, что, окрестив свое открытие Душой Антея, он даже не подозревал, насколько точным окажется это определение, – говорит Ольга. – По одной из дюжины версий академика, возможно, разумная мантия – это совершенно новая разновидность души. Не в религиозном смысле, конечно, а в том, в каком представляют душу исследователи наподобие Льва Карловича… Для них она… как бы это попроще сформулировать…

– Двигатель жизни? – высказываю я свое предположение. – То, что побуждает сложнейший симбиоз живых клеток, то бишь любой многоклеточный организм, функционировать как единое целое и обеспечивать себе условия для комфортного существования, не вдаваясь в вопросы, какова цель его жизни.

Кленовская на миг отвлекается и, недоуменно изогнув бровь, глядит на меня так, словно я не помог ей сформулировать мысль, а состроил идиотскую рожу.

– Что? – в свою очередь спрашиваю я.

– Нет, ничего, – ухмыльнувшись, мотает головой Ольга и снова переключает взор на дорогу. – Просто приятно иметь дело с военным, которому не надо разжевывать подобные вещи… Так вот, возвращаясь к теме питания, без которого прекрасно обходятся носители Mantus sapiens, могу сказать лишь то, что своими ушами услышала недавно от Ефремова. Есть мнение, что Душа Антея – следующая ступень эволюции человеческой и животной души; Лев Карлович – не теолог и не склонен считать братьев наших меньших бездушными существами. Та душа, что заложена в нас, не может питать своей энергией собственную оболочку, поэтому мы вынуждены принимать пищу и содержать свои тела в комфорте. Разумная мантия избавляет нас от таких ограничений, заодно расширяя спектр своих потенциальных носителей и делая их более устойчивыми к внешним раздражителям…

– …А также напрочь лишает разума и человеческого облика, – мрачно заканчиваю я.

– Кто сказал, что носителями Души Антея должны стать непременно мы? – пожимает плечами Ольга. Похоже, за четыре дня общения с Ефремовым тот здорово промыл ей мозги своими теориями. А следующие трое суток одиночного разведрейда Кленовская, не иначе, только и делала, что раскладывала эти теории у себя в голове по полочкам. – Слышал когда-нибудь о том, что перед массовым вымиранием динозавров некоторые из них уже были разумными?

– Бред сивой кобылы! – категорично резюмирую я. – Амбициозные бездоказательные фантазии! Те нашумевшие скелеты игуанодонов с зажатыми в лапах камнями и палками, что были откопаны в Мексике полвека назад, – явная фальсификация.

– А вот Ефремов с тобой поспорил бы, – возражает спутница. – Он допускает, что динозавры вымерли как раз из-за того, что их тела и души, фигурально выражаясь, устарели и им на смену пришло новое поколение как душ, так и их материальных оболочек. Но перед тем, как случилось это эпохальное событие, новый тип души – той, которой сегодня обладаем мы, – был испытан на старых видах носителей. Так что Лев Карлович предполагает: в конце мелового периода некоторые динозавры действительно взяли в лапы палки и научились швырять камни. Причем не везде, а только в одном-единственном месте на Земле.

– В Мексике, что ли?

– Практически в точку. На побережье Мексиканского залива. Именно на его месте шестьдесят пять миллионов лет назад образовалась предыдущая «Кальдера». Со всеми вытекающими из ее образования последствиями.

– А я читал, будто этот залив – огромный кратер, оставленный метеоритом, который и погубил динозавров, – сказал я.

– Академик говорит, что такое тоже не исключено, – не спорит Ольга. – Но он склонен считать, что это могут быть и следы вторжения разумной мантии. А скелеты тех вооруженных палками игуанодонов – не что иное, как останки прообразов наших молчунов. Такие же оболочки, носившие в себе душу следующего поколения и защищавшие анклав Mantus sapiens на поверхности Земли.

– Ага, стало быть, агрессия молчунов и «бешеного железа» объясняется тем, что они всего-навсего запрограммированы защищать э-э-э… Поющий Бивень, что ли?

– Вполне возможно, – кивает спортсменка. – Согласись, пробное испытание любой новинки как раз и должно быть простым. Это уже потом, когда первая проверка успешно пройдена, следует повышение нагрузок и усложнение тестов. А поначалу – только посильная задача, без подвохов и заковырок. «Убей человека», – что может быть проще?

– Ну не знаю… – Я чешу в затылке. – Ефремов, конечно, мужик головастый, но конкретно эта его теория выглядит как-то чересчур нереально. Выходит, нас тоже ждет тотальное вымирание, так что ли? И какой же тогда разум придет нам на смену, если новая душа настолько самодостаточна и непривередлива, что ей по силам вселиться даже в кибертехнику? Это что, будет мир каких-нибудь железных киборгов?

– Если теория Льва Карловича и впрямь верна, боюсь, мы этого никогда не узнаем, – вздыхает Ольга. – Просто возьмем и однажды вымрем всем миром, как динозавры. Мало ли какой еще поганый сюрприз подкинет нам сила, способная резать земную кору как арбузную корку…

«Лендровер», урча мотором, переваливает через небольшое упавшее дерево, за которым обнаруживается заросшая травой грунтовка. Я с облегчением гляжу, как Ольга выворачивает руль, выводит джип на эту дорогу и прибавляет скорость. От езды по бездорожью на малой передаче мотор сильно нагрелся, и теперь в кабине стоит запах горячего масла вперемешку с выхлопными газами. Последние коварно просачиваются в щели не слишком герметичного салона, в котором, как выяснилось, даже не был предусмотрен кондиционер. По примеру спутницы я приоткрываю окно на дверце. Это немного ослабляет тошноту, вызываемую мерзким запахом бензиновой эры. Что ни говори, а все-таки хорошо, что она завершилась. Если столько смрада исходило в ту пору от одной машины, как же небось страдали наши предки, жившие в крупных городах и возле оживленных автомагистралей!

Нет сомнений, что эта дорога ведет к базе Четвертого батальона – вон и знак висит, предупреждающий о том, что впереди тупик. Или Кленовская собирается объехать огороженную бетонным забором территорию по лесу, или рванет в город напрямик через базу. Ради чего хозяйке доисторического драндулета придется вынести тараном ворота, которые эвакуировавшиеся коменданты уж точно не забыли запереть. Хотя, скорее всего, Ольга позаботилась об этом еще по пути к берегу, и я зря беспокоюсь.

– Как-то странновато получается, – замечаю я, сообразив наконец, что именно в рассказе спутницы кажется мне нелогичным. – Ты утверждаешь, что вы встретили Ефремова возле Поющего Бивня лишь неделю назад, правильно?

– Так и есть, – подтверждает Ольга. – Сегодня как раз неделя и будет. Календарь у нас Папаша Аркадий ведет, причем со дня катастрофы. Он в нашем клане фантомов – старший. Ты не думай: мы тут еще не окончательно одичали.

– Да я не про точность вашего календаря толкую, – отмахиваюсь я. – Речь о другом. Помнится, академик собирался идти к центру «Кальдеры» по рельсам. Короче дороги между первомайским подъемником и вокзалом не найти, поэтому Лев Карлович прошел пешком порядка одиннадцати-двенадцати километров. В крайнем случае, пятнадцать-шестнадцать – допустим, в пути ему пришлось обходить завалы или трещины. Он явно не прятался в придорожных кустах, когда ему встречались молчуны и «бешеное железо», – ведь Ефремов уже знает, что они для него не опасны, и вряд ли станет перестраховываться. Напротив, для закрепления результата повторит эксперимент – этот человек однозначно не из трусливых. Отклоняться от маршрута он тоже не станет. Побоится заблудиться, так как прежде он никогда не был в Новосибирске. Отсюда вывод, что даже особо не торопясь наш старик должен был достичь площади Гарина-Михайловского через два, максимум, три дня после того, как выступил в поход. Почему же он появился у Бивня лишь спустя две недели?

– Вопрос понятен, только ничего странного здесь на самом деле нет, – отвечает Ольга и тут же поправляется: – Или, вернее, есть, но эта странность уже из другой оперы… Видишь ли, дело в том, что мы заглядываем на привокзальную площадь не регулярно, а лишь время от времени. Ходи мы туда ежедневно, наша встреча с Ефремовым произошла бы на одиннадцать дней раньше. Ты почти угадал: он добрался до вокзала за три с половиной дня. Все остальное время старик, если ему верить, провел возле Поющего Бивня.

– Просидел неотлучно полторы недели рядом с давящей на психику гудящей хреновиной и не рехнулся?! – изумляюсь я. – Да ты же сама пять минут назад сказала, что любой, кто провел вблизи Бивня хотя бы полчаса, гарантированно зарабатывает жуткую мигрень!

– Я и не утверждаю, что старик не тронулся рассудком, – признается спутница. – Но сегодня подобное утверждение будет справедливым для каждого из нас. В том числе – не обижайся – и для тебя. Это – «Кальдера». Нормальные люди здесь не выживают. Когда мы впервые заметили Ефремова, он сидел на автобусной остановке и пялился на Бивень. Казалось бы, обыденная картина: сидящий на лавочке старик. В любом другом городе – да, но только не в нынешнем Новосибирске. Нечисти в том районе обычно нет, но иногда какого-нибудь взбалмошного молчуна или железяку все же заносит. Поэтому мы сначала и решили, что старик – один из них. Однако присмотрелись и видим: нет, не молчун, хоть и сидит с вытаращенными немигающими глазами, будто статуя. Во-первых, нечисть вообще редко на одном месте торчит, словно ей – и живой, и неживой – вечно шлея под хвост попадает. А во-вторых, возле старика его вещи лежали. Уж кто-кто, а молчун явно с багажом таскаться не станет, факт.

– А что за вещи? – как бы невзначай любопытствую я.

– Самые обычные: ранец армейский да красный противоударный контейнер с каким-то научным оборудованием – небольшой такой, одному носить можно, – пожав плечами, уточняет Кленовская. Я тут же приободряюсь, согретый вновь затеплившимся в душе, угасшим было огоньком оптимизма. Еще бы не повод для радости: Ефремов жив и нужный комбригу красный контейнер при нем. Остается лишь решить, как нам выбраться из «Кальдеры». Ну а ежели повезет вызволить отсюда за компанию Ольгу с приятелями, тогда вообще замечательно. Такой богатый улов мне зачтется с лихвой. Просто здорово, если учесть, что обещанная мне награда и без лихвы выглядит по-царски.

– …Сидит, значит, Лев Карлович на скамеечке, ссутулился и не моргая на Поющий Бивень пялится. А на нас – ноль внимания, – продолжает спортсменка. – Мы же нарочно из кожи вон лезем, чтобы старик нас как можно раньше заметил. Раз он не молчун, думаем, значит тоже из нашего брата и каким-то чудом умудрился не попасться на глаза нечисти. Подходим ближе – старичок не реагирует. Щетиной оброс, грязный, исхудалый, но живой, поскольку и дышит, и по глазам видно – не в ступоре, а просто о чем-то очень крепко задумался. В ушах – наушники, а у ног – раскрытый красный ящик с непонятным оборудованием. Чем дедуля тут занимается, откуда взялся – черт его знает. Мы давай его тормошить, смотрим – ага, вроде бы приходит в себя. И знаешь, что он нам первым делом заявил? Не испугался, не спросил, кто мы такие, а оглядел нас усталым взглядом и сказал: «Господи, знали бы вы только, что она задумала!» Но потом оттаял, разговорился… Короче, стал на живого человека похож, с которым уже нормально общаться можно.

– Она – это Душа Антея? – спрашиваю я.

– Очевидно, – соглашается Ольга.

– И что же она задумала?

– Сколько мы потом у Ефремова ни допытывались, что он тогда имел в виду, старик толком так и не признался. Я думаю, эти его слова были как-то связаны с его же теорией о грядущей смене эпох. О ней Лев Карлович нам охотно рассказывал, а вот чем он занимался одиннадцать дней возле Поющего Бивня, упрямо не желал сознаваться. Вообще был удивлен, что так много времени прошло. Вроде бы только вчера добрался до вокзала, а оказалось, уже полторы недели миновало. А к пению Бивня, говорит, быстро привык и перестал обращать на него внимание. Хотя, как такое возможно, ума не приложу.

– И каким калачом вы сумели заманить одержимого ученого в ваше убежище?

– Горячим чаем и горячей ванной, – усмехается Ольга. – Нет, серьезно. Когда Ефремов узнал, что у нас есть и то, и другое, сильно обрадовался и нам его даже упрашивать не пришлось. Может, он и утратил в «Кальдере» чувство реальности, но оно к нему быстро вернулось, едва до старика дошло, насколько он голоден и измотан. У него имелись при себе вода и продукты, но питался он, похоже, раз в три дня. И то это мы так решили. А сам Лев Карлович таких подробностей совершенно не припоминает. И вообще страшно подумать, до чего он в итоге досиделся бы у своего Бивня.

– По-моему, Ефремов вам многое недоговаривает, – предполагаю я. И мысленно добавляю: «Или это вы не хотите быть со мной откровенной, госпожа Кленовская». Хотя, ежели подумать, зачем ей от меня что-то скрывать?

– Так и есть – недоговаривает, – не отрицает Ольга. – Он рассказал нам, что, по его мнению, творится в Новосибирске, но как только речь зашла о прогнозе на будущее, старик сразу замкнулся в себе. А потом взялся в десятый раз объяснять, что лишь высказывает предположение, не больше. И потому не нужно воспринимать его версию о причинах катастрофы как истину в последней инстанции.

– Точно темнит, – подытоживаю я. – Пока пребывал под кайфом от чая и ванны, радовался, что может излить кому-то свои гипотезы и теории. А как очухался, понял, что сболтнул лишнего. Испугался, что поднимет среди вас панику, вот и пошел на попятную.

– Что ж, наверное, он прав, – говорит Ольга, пожимая плечами. После чего гораздо увереннее добавляет: – Да, безусловно прав. Поэтому и тебе совет: когда окажешься в клане фантомов, не вздумай вступать с Ефремовым в публичные дискуссии. Половина из нас и так на грани паники, а она нам абсолютно ни к чему. Захотите с академиком о чем-нибудь поспорить – найдите отдельный кабинет или, на худой конец, спорьте подальше от ребенка.

– Среди вас что, есть дети?! – Я оторопел.

– Тебя это удивляет? – вскидывает брови спутница. – Да, есть. Двое. Шестнадцатилетний охламон Яшка и один мальчик лет примерно восьми. Немой… – Кленовская осекается и, покосившись на меня, смеется. – То есть, я имела в виду, что он не разговаривает, а чей он ребенок, нам неизвестно. К счастью, он прекрасно все слышит и понимает. А также обожает рисовать. И очень неплохо рисует для своих слишком юных лет. Мы зовем его Эдик – на это имя он откликнулся, когда пришел к нам в убежище полтора месяца назад.

– Сам пришел?! – еще больше удивляюсь я.

– Ага, – кивает Ольга. – Смышленый мальчуган. И спокоен не по годам. Сколько у нас живет, ни разу не заплакал. Все время сидит в уголке и что-то рисует на своем графическом планшете. И очень мало спит: всего по два-три часа в сутки. Поэтому, как видишь, у нас есть повод искать выход из «Кальдеры». Какие бы страшные байки ни рассказывал Ефремов, по мне уж лучше дожидаться Конца Света наверху, под солнцем, нежели в этом сумрачном мертвом городе. Разве не так?..

Я рассчитываю, что отчаянная спортсменка рванет через базу напролом. Но Кленовская предпочла объехать ее стороной, устроив очередной и, как хотелось надеяться, последний на сегодня автокросс по пересеченной местности.

– Незачем лишний раз рисковать, – поясняет Ольга свою осторожную тактику. – Душа Антея наверняка подчинила себе охранную сигнализацию. А проезды через КПП на военных базах, как мне рассказывали, оборудованы шипами для экстренной остановки автотранспорта. Тебе хочется прогуляться по городу пешком десяток километров? Если да – без проблем, могу прямо здесь высадить. А вот меня на прогулки не тянет. В этих краях я себя только на машине мало-мальски безопасно чувствую.

Что такое безопасное путешествие по «Кальдере», Ольга демонстрирует, когда мы огибаем базу и выезжаем на улицу Взлетная. По ней, никуда не сворачивая, можно довольно долго двигаться на запад – к центру, – что, несомненно, играет нам на руку. В прошлом веке эта часть Октябрьского района представляла собой пустырь и была полностью застроена лишь накануне Первого кризиса. Поэтому по обе стороны улицы высятся сплошь современные дома, сильно контрастирующие с возведенными столетием раньше зданиями в других частях района.

Выстроенные по канонам межкризисного ренессанса, вычурные многоэтажки сменяют окружавший нас лес так внезапно, что у меня даже закружилась голова. На Ольгу, похоже, резкая перемена обстановки никак не действует. Едва вырулив на гладкую хардолитовую дорогу, Кленовская топит педаль газа в пол, после чего я мигом и без подсказки разбираюсь, как работают ремни безопасности нашего рыдвана (слава богу, он был создан в ту пору, когда автоконструкторы еще не придавали значение комфортной езде, но уже всерьез беспокоились о жизнях водителя и пассажиров). А когда спортсменка раскочегаривает дизель внедорожника на полную катушку, я невольно думаю о прозорливости того человека, который назвал эту улицу Взлетной. Будь у «Лендровера» крылья, сейчас он действительно имел все шансы взлететь и воспарить над городом подобно планеру.

Несмотря на мое исконно русское происхождение, я отродясь не являлся поклонником быстрой езды. Однако сделать спутнице замечание насчет ее неуместного куража означает выказать перед ней малодушие и уронить честь моего капитанского мундира. Так что я молча стискиваю зубы и стоически терплю устроенное мне Ольгой испытание. Которое, впрочем, довольно скоро показывает, что мы идем на риск не впустую, а вполне оправданно.

На первый взгляд концентрация «нечисти» на Взлетной может показаться неопасной. Здесь молчуны не бродят толпами, подобно зомби в ремейке старого киноужастика «Обитель зла», который я посмотрел незадолго до того, как меня самого упрятали в не менее отвратительную «обитель». То на одной стороне улицы, то на другой наблюдаются как одинокие носители разумной мантии, так и их малочисленные группы. Ольга права: редко кто из кальдерцев стоит на месте. Почти все они либо идут, либо бегут в известных одним им направлениях, как будто и впрямь хотят достичь какой-то цели. Их невозмутимые лица и вполне осмысленные взоры могут легко ввести в заблуждение, что вокруг нас – обычные жители, спешащие по своим делам. Разве только одежда горожан истрепанна, а их поголовная замкнутость выглядит подозрительной. Хотя не факт, что носители Mantus sapiens не общаются друг с другом. Вспомнив, как слаженно действовали чокнутые спецназовцы в клинике и сомнительную версию Ефремова о «душе следующего поколения», можно предположить, что она специально устранила у своих носителей речевой аппарат, переводя их общение на более практичный бесшумный уровень, недоступный нашим устаревшим душам и их оболочкам.

«Бешеное железо» в этих краях также водится. Правда, монстры, подобные погрузчику-акромегалу, на глаза не попадаются. Возможно, невидимые за высотками исполины расхаживают где-то поблизости, но у дороги околачиваются в основном обычные бытовики. Эта мелюзга повылезала из окрестных зданий, либо, подчиняясь плану миграции «нечисти», прикатила сюда из центральных районов города.

В прежние времена соотношение людей и кибермодулей на улицах Новосибирска всегда было и оставалось в пользу первых. Сегодня все изменилось с точностью до наоборот. Роботы шныряют по малолюдным дворам и тротуарам, словно моделируя в масштабе броуновское движение молекул. Многие из «бешеных железяк» колесят по кругу, буксуют, упершись в стену, или вовсе лежат на боку, помигивая индикаторами. Такое странное поведение кибермодулей объясняется просто. Их шасси, которые без должной профилактики не выдерживают работы на износ, рано или поздно выходят из строя. Ремонтировать же павших товарищей их собратья, очевидно, не умеют, пускай среди них и встречаются зачастую ремонтные кибермодули.

При неоспоримом превосходстве Mantus sapiens над человеком иногда она дает повод усомниться в своей разумности. Но это опять-таки с точки зрения человеческой логики. А она, как не однажды было доказано, является неподходящим инструментом для постижения логики пришелицы из земных глубин.

Передвигайся мы пешком, вряд ли прошли бы по Взлетной без происшествий больше одного квартала. Но, мчась по улице на бешеной скорости, мы пролетаем мимо молчунов и их механических соратников до того, как они успевают отреагировать. Запал у этих преследователей иссякает быстро. По наблюдениям Кленовской, все виденные ей за три месяца носители Души Антея забывали о погоне, едва жертва пропадала из поля зрения.

Вышедшие на проезжую часть молчуны видны издали, поэтому Ольга без труда объезжает их стороной. Она тоже не испытывает удовольствия от убийства бывших сограждан, хотя любой из тех, кто сегодня получил от нее пощаду, вряд ли проявил бы к нам ответное великодушие. Лишь однажды Кленовская отступает от своего принципа, но тот молчун сам был виноват: зачем, спрашивается, решил запрыгнуть несущемуся мимо внедорожнику на капот? Уклоняться от атаки себе дороже. На такой скорости любой рывок рулем в сторону грозит мгновенно опрокинуть автомобиль. Штурмовой таран задевает агрессора краем отбойника и отшвыривает его на тротуар. Молчун врезается спиной в фонарный столб с такой силой, что сгибает его пополам, и грохается на хардолит с перебитым позвоночником и вывернутыми суставами.

С кибермодулями, что лезут под колеса гораздо чаще, Ольга поступает проще. Она их как бы не замечает. Даже когда среди тех попадаются крупные экземпляры, вроде дворников и газонокосильщиков, Кленовская недрогнувшей рукой направляет «Лендровер» прямо на них и разносит их тараном в клочья. Медлительные бытовики, состоящие на две трети из пластика, против двух тонн железа, разогнанного до ста километров в час… Обычных знаний на уровне школьного курса физики хватит, чтобы прикинуть, кто выйдет победителем из такого столкновения.

Сметая с пути все препятствия, мы стремительно приближаемся к мосту, переброшенному через глубокий лог. Раньше по нему текла речушка Плющиха. Теперь от нее осталось одно название на табличке под дорожным знаком. На другом берегу, сразу за мостом, улица плавно поворачивает вправо. Опасаясь не вписаться в поворот, Ольга сбрасывает скорость, но, въехав на переправу, вдруг резко ударяет по тормозам. «Лендровер», визжа покрышками, тут же идет юзом. Если бы не ловкие руки водителя, что не позволяют машине уйти в занос, нас или развернуло бы поперек моста, или того хуже – выбросило в лог. Что ни говори, а с реакцией у ушедшей в запас олимпийской медалистки до сих пор полный порядок.

– Ч-ч-черт! – цедит сквозь зубы спутница, стукнув в сердцах кулаком по баранке. И, не дожидаясь вопроса, поясняет, чем вызвана экстренная остановка: – Смотри! – Она указывает в сторону поворота. – Видишь ту дрянь?

– Не понимаю, о чем ты, – признаюсь я. За мостом, вплоть до самого изгиба, улица выглядит пустынной, как и позади нас. А точнее, еще пустыннее, поскольку на ней не наблюдается вообще ни одного, даже завалящего кибермодуля, не говоря о молчунах. По мне так езжай – не хочу. Неужто именно эта пустота настораживает спутницу? Да, только параноика мне сегодня в напарники и не хватает!

– Глянь под арку, что на левой стороне, возле аптечной вывески, – вновь чертыхнувшись, поясняет Кленовская. – Теперь заметил?

Заметил. И в свою очередь не удержался от крепкого словца:

– Вот хрен!

Из-под арки торчит, ясное дело, не хрен, но тоже крайне нехорошая штуковина: ствол легкого орудия. Не целиком, а только его дульная часть. Выкрашенная в защитный цвет, она практически незаметна на фоне поблекшей стены. Отчего я и разглядел подозрительный объект лишь тогда, когда меня постыдно ткнули в него носом. Чего нельзя сказать об Ольге. Она обнаружила еле заметную деталь издалека и тут же среагировала на это. А, впрочем, чему удивляться? На соревнованиях по бэтлкроссу, когда спортсмен бежит с винтовкой по штурмовой полосе, перед ним мелькает столько мишеней, что без отменной реакции и умения концентрироваться он вряд ли поразит и четверть из них. Моя же новая подруга, будучи в этом виде спорта асом, работает по олимпийским нормативам. И если с тех пор навыки Кленовской успели притупиться, в последние месяцы она волей-неволей наверстала упущенное. Что уже в который раз за сегодня и продемонстрировала.

– Похоже на легкий комендантский танк, – предполагаю я, присмотревшись к торчащему из подворотни орудию. – Такие наверняка должны остаться в городе. Как и прочая военная техника, оснащенная САФ – системой автономного функционирования. Которая, не сомневаюсь, также приглянулась Душе Антея. И ежели у этого танка не пересохли баки…

– Три дня назад его здесь не было, – замечает Ольга. – А значит, он из тех «лихачей», чей бак мы еще не прострелили. Не то, чтобы они слишком опасны. На малой скорости разумная мантия еще может ими управлять, но на скоростную езду искусственный интеллект автомобилей не рассчитан. С разгоном-то он справляется неплохо, но, как дело доходит до маневрирования, тут «лихач» и пасует. Поэтому удрать и скрыться от него в городе – проще простого. Но у этого железного засранца есть пушка. И я бы не стала уповать на то, что он израсходовал боеприпасы, хотя такое тоже не исключено. Пускай твоя САФ водит паршиво, зато стреляет она в автоматическом режиме дай бог каждому. Поедем мимо – гарантированно будем размазаны по стене.

– Так давай рванем в объезд. Ведь не на трамвае катаемся, – предлагаю я, указав на улочку, что пересекается со Взлетной перед домом, под аркой коего притаился зловещий «лихач».

– Придется, – обреченно соглашается спутница. – Только куда ведет эта дорога, мне неизвестно, а автонавигатора у нас, сам видишь, нет. Не хватало еще подцепить «хвост» и угодить в тупик…

Она озадаченно прикусывает губу и оглядывается. Позади царит оживление. Многие из растревоженных носителей Mantus sapiens продолжают отчетливо видеть торчащий посреди моста автомобиль и сейчас спешат к нам с той скоростью, на какую только способны.

– Ладно, попробуем, – машет рукой Ольга и, не спуская глаз с засевшего в подворотне противника, трогает джип с места. Не слишком быстро, чтобы не занесло на повороте, но и не таясь. Проскочить мимо аптеки, не привлекая к себе внимания, у нас не получится при всем старании. Дизель старичка-«Лендровера» урчит не настолько тихо, чтобы сенсоры танкового САФ его не расслышали. Проблема в другом: успеем ли мы скрыться до того, как боевая машина вырулит из своего укрытия и шарахнет по нам из орудия. Играть с ней в догонялки по нашим правилам мы еще можем, но если враг навяжет нам свои, значит, удовольствие от игры получит только он.

При всей дальновидности генерал-майора Верниковского, снабдить меня противотанковым гранатометом он не догадался. Досадное упущение. Но, с другой стороны, согласился бы я сунуться в «Кальдеру», если бы узнал, что в комплект моего снаряжения входит базука? Спорный вопрос. Комбриг небось и так не ожидал, что я пойду на эту авантюру после всех услышанных мной страшных историй. Которые, как выяснилось, лишь отчасти соответствовали истине, открывающейся теперь мне фрагмент за фрагментом, словно откапываемая археологами древняя статуя или мозаика…

Глава 8

Улочка, на которую мы сворачиваем, оказывается узкой, извилистой и испещренной выбоинами. Сразу за домами, что стоят у выезда на Взлетную, по обе стороны вдоль дороги тянутся высокие бетонные заборы. За ними по правую руку от нас возвышаются старые кирпичные корпуса какого-то предприятия, а по левую – огромные склады, выстроенные из невзрачных серых панелей. Только что мы катили через современные многоэтажные кварталы и вот уже несемся по каким-то промышленным задворкам, что за минувшие сто лет вряд ли сильно изменились. Я не могу взглянуть сейчас на «Лендровер» со стороны, но, сдается мне, среди этой бетонной серости наш потертый джип смотрится очень даже естественно.

А вот мчащийся следом за нами легкий колесный танк «Микула» выглядит здесь откровенно чужеродно. Впрочем, трудно сказать, с чем вообще может гармонировать эта бронированная, но подвижная махина: черная, обтекаемая и напоминающая вместе с торчащим из плоской башни орудием голову огромной рогатой змеи. Насколько обыденной не стала нынче патрулирующая улицы военная техника, я так и не смирился с ее присутствием на всех углах. А когда неуправляемые танки еще и начали гоняться за мной по родному городу, верить в реальность происходящего стало еще труднее. И тем не менее это был не кошмар, а самая что ни на есть суровая правда жизни.

Пока учуявший нас «Микула» выруливает из подворотни, нам удается уйти от него в небольшой отрыв. Однако затем, когда сенсоры танковой САФ зафиксировали рычание автомобильного дизеля, «комендант» пускается за нами в погоню с упорством натасканной на зайца гончей. И ладно бы просто гонится, так нет же – еще и палит из орудия всякий раз, как только мы попадаем в сектор его обстрела.

Девяностомиллиметровая пушка «Микулы» стегает по нам так, будто вселившаяся в танк Душа Антея решает испытать орудие на отказ. Ширина улицы позволяет Ольге гнать джип зигзагами, но слишком усердное виляние от обочины к обочине неминуемо снижает нашу скорость. В то время как враг двигается по относительно ровной траектории, разгоняясь все быстрее и быстрее. Не будь дорога усеяна выбоинами, он стрелял бы куда метче, хотя и сейчас его снаряды представляют для нас серьезную угрозу. Врезаясь в заборы то справа, то слева, холостые железные болванки прошибают в них огромные дыры, разбрасывая окрест куски бетона и арматуру (осколочные и бронебойные боеприпасы выдаются экипажам комендантских танков только при ведении боевых действий, до чего при эвакуации Новосибирска дело, к счастью, не дошло). С гораздо большей вероятностью мы можем угодить под такой убийственный град, нежели нарваться на сам снаряд. И потому, пока этого не произошло, нам нужно убираться из бетонного коридора туда, где есть больше пространства для маневра.

Выбор пути не блистает разнообразием и напоминает каноническое былинное распутье. Конец дороги обнаруживается скоро. Это – запертые железные ворота, и до них остается примерно полкилометра. Кроме того, существует еще два варианта вырваться из бетонного желоба, ведущих в противоположные стороны. Ворота в правом заборе находятся ближе тех, что блокируют въезд на предприятие, расположенное за забором слева. Каждый из трех выходов может в равной степени оказаться и спасительным, и тупиковым. Так что приходится выбирать тот, до которого мы доберемся раньше.

Резко крутанув руль влево, Ольга заставляет внедорожник скребануть тараном о забор, а затем, притормозив, выворачивает баранку в другую сторону. После чего, поддав газу, направляет «Лендровер» на ближайшие запертые ворота. Маневр крайне рискованный. Не вышиби мы преграду с первого удара, джип застрянет поперек улицы, подставив борт под выстрел несущегося за нами танка. Тот, разумеется, опять стреляет и при удачном попадании наверняка снес бы нам головы. Но вместо этого «Микула» лишь разносит примыкающий ко въезду фрагмент забора, а мы, смяв тараном ворота, прорываемся на незнакомую территорию.

Десять тонн «бешеного железа» оказываются там мгновением позже, совершив аналогичный маневр и почти вписавшись в проем выбитых ворот. «Почти» для «Микулы» означает, что после его грузного, как прыжок сумоиста, финта въезд на фабрику становится в полтора раза шире. Обрушив железную арку и очередной пролет забора, танк громыхает колесами по поваленным воротам и вновь пускается за нами, перезаряжая на ходу орудие. Насколько истощен его боезапас, мы можем только догадываться. Но, учитывая, что для полной победы врагу требуется всего один точный выстрел, нам нельзя расслабляться, даже когда у танка останется последний снаряд.

Безжалостно разметав компанию преградивших нам путь кибермодулей, мы пересекаем двор, минуем трехъярусную пирамиду контейнеров и поворачиваем к высившимся слева от нас пузатым топливным резервуарам. Возле них оборудовано несколько автозаправочных камер, при виде которых у меня тревожно екает сердце. В двух камерах стоит по огромному седельному тягачу без прицепа, а световое табло над станцией сигнализирует, что она находится в рабочем режиме.

Я суматошно оглядываюсь: пять хромированных морд крупнотоннажных тягачей торчат из открытых гаражей, выстроенных вдоль бетонного забора. А в полумраке ремонтного цеха, который мы только что обогнули и ворота которого также распахнуты, светятся габаритные огни еще парочки грузовиков. Длинный ряд расставленных во дворе трейлеров окончательно подтверждает то, что мы въехали с пожарного хода на территорию транспортной компании. Чей автопарк не был полностью эвакуирован и теперь фактически живет самостоятельной жизнью.

Все обнаруженные нами тягачи далеко не современные. Сегодня такое старье можно встретить лишь на местных маршрутах, где оно доживает свой век, вырабатывая перед списанием в утиль остаток технического ресурса. Видимо, поэтому хозяева компании и не озадачились выводом из города этого «металлолома», оставив его здесь на попечение нескольких кибермодулей – таких же допотопных развалюх.

Однако Душа Антея не побрезговала вселиться в САФ брошенных тягачей, которые, кажется, только и ждут нашего появления, чтобы воспрянуть ото сна и хорошенько тряхнуть стариной. Причем тряхнуть так, как они, пожалуй, не делали это и в свои лучшие годы: отринув все правила и ограничения, учинить бешеное автородео с гонками, столкновениями и разгромом всего, что подвернется под колеса.

Очередной выстрел «Микулы» разваливает контейнерную пирамиду. Но я сейчас смотрю не туда, а на тягачи, которые как по команде взревели моторами и начинают покидать заправочные камеры, гаражи и ремонтный цех. Никакой организованности в их маневрах не наблюдается. Громадные грузовики сумбурно сталкиваются между собой, цепляются за стены и сшибают столбы с указателями. Что, однако, не мешает «лихачам» разворачиваться в нужном направлении. Один из них, резко сдав назад, врезается в несущийся по двору танк. «Микула» тут же сминает выскочке бампер, хотя при этом сам практически останавливается. Что ж, такие монстры могут бодаться друг с другом на равных. Но они не придают этому мелкому инциденту значения и мигом объединяются в единую охотничью команду. Пусть не слаженную, зато на диво целеустремленную, что при недюжинной свирепости каждого охотника обретает характер натурального стихийного бедствия. Страшно даже предположить, что стрясется, когда они дружно ринутся за нами по многострадальному городу.

– Какого черта ты, мать твою, делаешь?! – окликает меня Ольга, заметив, как я, поменяв на автомате магазин, забираюсь на сиденье и высовываюсь из люка в крыше «Лендровера».

– Жми на газ, не останавливайся! – отзываюсь я, пытаясь удержаться на ногах в болтающемся из стороны в сторону и подпрыгивающем на выбоинах джипе. А затем, заняв мало-мальски устойчивую позицию, выпускаю две короткие очереди в крайний топливный резервуар.

Магазин, который я пристегнул вместо прежнего, целиком снаряжен патронами с пулями из прессованного термикса. Начиная разгораться еще в полете, они попадают в цель и лишь тогда воспламеняются на полную мощь. А потом сгорают без остатка, порождая высокотемпературную вспышку, способную начисто выжечь, к примеру, содержимое большого сейфа или изжарить человеку внутренности. Впервые мне выпадает возможность опробовать в бою эти «зажигалки». Прежде я знал о них лишь понаслышке и, будь на то моя воля, не притрагивался бы к ним и дальше. Но судьба решает пополнить мой опыт и такими знаниями, не спрашивая на то моего согласия. Просто ставит перед фактом, стерва, и умывает руки. Ни дать ни взять моя бывшая супруга перед разводом!

Я целюсь в нижнюю часть резервуара, где еще могут сохраниться остатки топлива. Сказать по правде, я убежден, что цистерна защищена от подобных эксцессов и у меня ни за что не получится ее прострелить. По крайней мере, из автомата. Вот «Бампо» Кленовской точно справился бы с такой задачей. Но у нее вряд ли есть при себе зажигательные патроны, а обычная пуля не выбьет искру из продырявленной ею емкости с топливом. Моему горю может помочь лишь термикс. Его я не мудрствуя лукаво и использую, пусть никогда до этого не взрывал автозаправочных станций.

Мой дебют в роли диверсанта выдается оглушительным, ярким и горячим в полном смысле этих слов. Неизвестно, много ли оставалось в том резервуаре топлива, но воспламеняется оно сразу, как только первые пули попадают в цель. Поэтому вторая выпущенная мной очередь была явно лишней. Приходится списать перерасход патронов на свою неопытность в ипостаси поджигателя. Вполне простительный грех, если учесть, что результат поджога превосходит все ожидания.

Ударившее вверх и в стороны пламя являет собой гигантский ослепительный шар, поглотивший заправочную станцию и прилегающую к ней территорию. От неожиданности я едва не роняю автомат и, зажмурившись, ныряю обратно в салон. Сверху из раскрытого люка на меня пыхает жаром, будто из печки. Ольга что-то кричит – по-видимому, ругается, но ее голос тут же тонет в грохоте взрыва. Настигшая нас ударная волна встряхивает джип и срывает оставленный мной распахнутым люк. Но не успевает стихнуть один грохот, как вслед ему шарахает другой, более мощный и похожий на ружейный дуплет. Это детонируют оставшиеся цистерны, в коих также оказывается горючее. Заднее стекло «Лендровера» вылетает и в кабину помимо жара врывается вонь горелого пластика. Хорошо, что мы успеваем отъехать от топливохранилища, ибо в противном случае все обернулось бы для нас гораздо плачевнее.

Перед глазами у меня пляшут всполохи и блики, а резь от вспышки вызывает обильные слезы. Сейчас я смотрю на окружающий мир словно выползший из норы крот, но все равно высовываюсь из люка, дабы оценить последствия своей выходки.

Обращенная в руины станция и разлетевшиеся по двору обломки резервуаров полыхают, обильно орошенные не сгоревшим при взрыве топливом. Один из грузовиков так и остался на заправке, раскуроченный и пожираемый бушующим вокруг огнем. Его более расторопный собрат успел выбраться из своей камеры до взрыва и был накрыт им во время разворота. И теперь объятый пламенем тягач мчится за нами подобно маленькой комете. Позади него тем же курсом двигается парочка невредимых монстров из ремонтного цеха. А пятеро обитателей гаража и затесавшийся в их компанию танк все еще толкаются средь разбросанных контейнеров. Но застряли они там ненадолго. Вот-вот учиненная ими неразбериха прекратится, и эта банда рванет за своим авангардом.

– А ну сядь на место! – приказывает Кленовская, грубо дернув меня за ремень. Я не протестую и покорно плюхаюсь на сиденье. Все, что нужно увидеть, я, в принципе, увидел. Ольга же вернула меня в кабину не просто так. Мы приближаемся к главным воротам автобазы, запертым, как и пожарный выезд, через который нас сюда занесло. Я вновь поспешно пристегиваюсь ремнем безопасности, чтобы, упаси бог, не вылететь из машины, когда она начнет крушить очередную преграду.

Ольга и не пытается атаковать главные ворота. По их внушительному виду сразу становится понятно: для такого хулиганства у нас кишка тонка. Однако впадать в отчаяние еще рано. Кроме ворот, на выезде из базы имеется проход для персонала, перекрытый обычной декоративной решеткой, и будка охраны. С этими препятствиями наш усиленный тараном джип вполне может совладать. Продолжая браниться, Кленовская поддает двигателю обороты и без колебаний врезается в проходную.

Узкий проход не позволяет «Лендроверу» протиснуться на улицу, и Ольга без колебаний расширяет его тараном. Снеся турникет, решетку и стену стеклянного павильона, мы покидаем автобазу с той же беспардонностью, с какой проникли на ее территорию. На прощанье нас щедро осыпает стеклянным крошевом через люк, лишенный по моей милости крышки.

Зрение мое после вспышки оставляет пока желать лучшего, но раскинувшуюся перед нами улицу я рассмотрел. И она мне хорошо известна, поскольку других идущих на запад, столь широких и прямых улиц поблизости нет. А значит, и ошибиться я не могу, даже сослепу. В конце концов, не так уж сильно изменился за минувшие месяцы Новосибирск, чтобы Тихон Рокотов перестал в нем ориентироваться.

Названная в честь ныне малоизвестного исторического деятеля Кирова, эта улица может вывести нас прямиком к Центральному району. Надо лишь как следует разогнаться и пролететь на одном дыхании километров семь-восемь. В идеале, разумеется. Насколько подобное осуществимо, я понятия не имею. Но уж коли при выезде на Кирова Ольга злорадно смеется и, обернувшись, кричит преследователям «выкусите, гады!», стало быть она хорошо знает дорогу. Что ж, это обнадеживает.

Низколетящая «комета», что мчится в авангарде колесных монстров, достигает ворот и выносит их с легкостью, с какой я роняю пальцем поставленную на ребро костяшку домино. Измятая, словно обрывок оберточной бумаги, стальная перегородка громыхает по хардолиту прямо перед нами и останавливается у противоположной обочины, перегородив собой треть проезжей части. Ольге приходится резко затормозить, потому что вслед за вышибленными воротами на улицу вырывается сам объятый огнем тягач.

Пролетев мимо нас, он пересекает улицу и, не снижая скорости, врезается в витрину двухэтажного супермаркета. Набранного «лихачом» разгона хватает на то, чтобы въехать внутрь здания. Где он вдобавок сокрушает несущую стену и тут же оказывается похоронен под ней и рухнувшими сверху перекрытиями. И только после этого взрывается, будто пытаясь на последнем издыхании стряхнуть с себя погребальный курган из обломков. Но тот за считаные секунды вымахал до таких размеров, что без труда сдерживает даже взрыв огромного грузовика.

Впрочем, все это не так интересно по сравнению с тем, что творится сейчас на проезжей части. Следом за лидером в пробитую им брешь вырывается мчащаяся позади него пара тягачей из ремонтного цеха. Ольга поступает благоразумно, не став трогаться с места, едва «комета» прогрохотала через дорогу. Рванись мы вперед раньше, угодили бы под колеса сразу двух ревущих грузовиков. Я уповаю на то, что они тоже врежутся в супермаркет и застрянут под завалом. Но исполины дружно ударяют по тормозам и уходят в занос, практически синхронно разворачивая к нам свои хромированные морды.

Пронзительный визг шлифующих хардолит покрышек сливается со взрывом и грохотом разваливающегося супермаркета. Троица преследователей промахивается, но где-то на подступах к воротам находятся еще пять тягачей и танк. Ольга знает об этом не хуже меня и потому, как только первая атакующая волна схлынула, мы мчимся вперед будто по команде «старт!». Конечно, покрышки нашего рванувшего с места рыдвана визжат не так авторитетно, как вражеские, ну да в этой дисциплине мы можем позволить себе проиграть. А вот в турнире, на кону которого стоят наши жизни, – нет. И пусть весовая категория противника значительно выше, правила соревнований не запрещают нам убегать. Чем мы вновь без промедления и пользуемся…

Стартовав не хуже, чем в полицейском боевике, «Лендровер» с легкой руки Ольги закладывает крутой вираж, огибает перегородившие дорогу ворота и разворачивающиеся грузовики и несется вдоль по Кирова, стремительно набирая скорость. Улица раскинулась пред нами уходящей на запад прямой полосой, идеально подходящей сегодня для испытаний на скорость любого автотранспорта. Видеть одну из прежде оживленных магистралей Новосибирска пустынной крайне непривычно, не сказать дико. Но меня сейчас больше волнует то, что творится не впереди, а сзади. Там кипят такие страсти, каких не увидишь даже на самых головокружительных автородео.

Припоздавший вражеский арьергард вырывается из автобазы, словно ошалелое стадо, которое выпускают на улицы некоторых городов Испании во время ежегодного праздника Бега Быков. Тот же сокрушительный напор, те же хаос и толкотня, только помноженные на более внушительные скорость и вес наших «бегунов»… Правда, последние грузовики и танк выкатывают на улицу аккуратнее предыдущих «лихачей». Которые, в свою очередь, не стали уподобляться перевшей напролом «комете». Что ни говори, а носители Души Антея учатся на ошибках собратьев. Вот только откладываются ли эти уроки у них в качестве опыта – вопрос.

Потолкав друг друга бортами и бамперами, тягачи быстро рассредоточиваются на дороге и, полностью перегородив ее, двигают за нами широким фронтом. Зрелище, доложу я вам, не менее впечатляющее, чем Парад Победы на Красной площади. Но особенно волнительным оно становится тогда, когда выясняется, что ревущая моторами шеренга медленно, но уверенно нас настигает.

– Доберемся до пересечения с Каменской магистралью, попробуем запутать их на развязке, – поясняет Ольга после того, как я интересуюсь нашей дальнейшей стратегией. – А пока придется хорошенько повилять перед ними задницей.

– А если свернуть на каком-нибудь перекрестке и начать петлять по улицам? – предлагаю я более практичный, по моему мнению, вариант. План Кленовской кажется мне чересчур рискованным. Пока мы доедем до развязки на Каменской – а это, минимум, километров пять, – «лихачи» либо настигнут нас, либо подберутся настолько близко, что на маневры нам элементарно не хватит времени.

– Не лучшая идея, – морщится Ольга. – Большинство мелких улиц перекрыты рухнувшими зданиями. Богаткова – тоже. Поперек Никитина упала эстакада, а на Восходе покрытие просело волнами – похоже, под ним метро обвалилось. А Кирова сегодня – одна из редких улиц, по которым еще можно прокатиться с ветерком.

– Вот дерьмо! – только и остается сказать мне. – Боюсь даже подумать, о чем я еще не знаю.

– Дерьмо! – глянув в зеркало заднего вида, поддакивает Ольга, но, оказывается, она имеет в виду совсем другое. – Танк опять башней вращает! Да когда ж у него снаряды кончатся!

И резко крутит руль влево, вернувшись к тактике лавирования, с успехом опробованной нами на подъезде к автобазе. Выпущенная «Микулой» болванка проносится справа от нас, ударяется о хардолит в сотне метров впереди и рикошетит в фасад строительного НИИ, где раньше работал один мой дальний родственник по линии жены. По опыту нашего короткого знакомства с «Микулой» я уже знаю, что на перезарядку орудия у него уходит около десяти секунд. Ольга также вычислила этот интервал и, едва грохочет очередной выстрел, она тут же начинает считать по порядку вслух, словно первоклассник на уроке математики. Иногда это помогает предугадать следующую атаку, иногда – нет, поскольку «Микула» палит по нам не как запрограммированный автомат, а выгадывает наилучший момент для атаки.

Сейчас, когда боеприпасы танка подходят к концу, он открывает огонь реже. Но всякий раз снаряды пролетают в опасной близости от нас, а один даже чиркает по крыше кабины. Ольга при этом вскрикивает и чуть было не теряет управление, а я зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи и понимаю, что стал заикой. Последнее, к счастью, мне лишь мерещится с перепугу, поскольку когда я снова обретаю дар речи, никаких дефектов в ней вроде бы нет.

Между тем шеренга преследователей продолжает уверенно приближаться. Как, впрочем, приближается и наша очередная промежуточная цель – транспортная развязка. Улица Кирова пересекает идущую на север Каменскую магистраль поверху, так как последняя проложена по дну широкого лога. Задумка Кленовской и впрямь имеет шанс на успех. Высокая эстакада и крутые съезды с нее могут стать для разогнавшихся большегрузных автомобилей коварной ловушкой. Да, «лихачи» игнорируют ограничения, заложенные в искусственный интеллект их САФ. Но какая бы паранормальная хренотень не творилась в «Кальдере», основные законы физики здесь еще никто не отменял. Поэтому несущийся на полной скорости десятитонный тягач просто обязан перед вхождением в крутой поворот соблюдать правила безопасности. Наши же враги, судя по всему, становятся осторожными лишь после того, как пара-тройка их собратьев на собственном примере докажет, чем способна обернуться излишне фанатичная погоня за жертвой. Сыграть на этой вражеской слабости нам, что называется, сам Бог велел.

Уверен, что, продолжай он благоволить нам еще хотя бы минуту, все у нас получилось бы и через четверть часа мы со спутницей оказались бы в убежище ее клана Фантомов. Но фортуна отворачивается от нас, когда мы практически достигаем развязки. Ольга уже сбрасывает скорость, чтобы вписаться в серпантинный съезд с эстакады, а я с радостью отмечаю, что ошибся в прогнозах и преследователи не успевают нас настигнуть. Все складывается удачно до тех пор, пока треклятый «Микула» не выпускает очередной снаряд. Этот роковой выстрел и спутывает нам все карты, расклад которых казался поначалу таким выигрышным.

Летящая подобно метеору болванка ударяется о дорогу позади нас, но на сей раз промаха не случается. Снаряд отскакивает от хардолита и настигает-таки «Лендровер», поднырнув ему аккурат под брюхо. Выручающий при езде по колдобинам, сейчас высокий дорожный просвет джипа оказывает нам медвежью услугу. Возможно, угоди выстрел «Микулы» рикошетом в багажник, мы отделались бы лишь большой дыркой в корпусе, но в нашем случае все оборачивается гораздо катастрофичнее.

Болванка ударяет по заднему мосту, и тот переламывается пополам с легкостью вафельной палочки. Корму внедорожника подбрасывает вверх, и не будь мы с Ольгой пристегнуты ремнями безопасности, точно вылетели бы от такой встряски наружу через люк в крыше салона. Пару секунд джип катится только на двух передних колесах, а у нас перед глазами маячит серая поверхность хардолитового покрытия. Но когда он снова плюхается на все точки опоры, это, однако, не конец, а лишь начало его коротких предсмертных злоключений.

Удар о дорогу служит для поврежденного шасси рыдвана слишком суровой проверкой запаса прочности. Левое заднее колесо отлетает напрочь и, подпрыгивая словно мяч, катится к обочине. Правое удерживается на месте, но его заламывает вместе с осью так, что покрышку моментально раздирает в клочья, а диск скрежещет по хардолиту, высекая снопы искр. Оборванная дифференциальная коробка и обломок кардана вонзаются в дорожное покрытие, будто соха. От такого экстренного торможения еще не сбросивший скорость внедорожник стремительно разворачивается поперек дороги и заваливается на правый бок. А затем делает по инерции полный переворот и снова встает на колеса… Или, точнее говоря, ложится на брюхо. Передний мост, на который, помимо двигателя, приходится еще и нешуточный вес тарана, после такого кульбита также отлетает вместе с колесами и рулевыми тягами.

Нешуточная авария, в которую мы угодили, позволяет мне сделать еще одно историческое открытие. Крайне малоприятное: в середине двадцатого века на «Лендроверах» не было не только противоударных силовых коконов, но даже элементарных надувных подушек безопасности. Хвала Всевышнему, хоть ременные бандажи являются достаточно крепкими и не дают нам с Ольгой при кувыркании автомобиля болтаться по кабине, как говаривал мой дедушка, будто дерьмо в проруби. Мы остаемся в креслах, но мало нам при такой болтанке, разумеется, не кажется.

Больше всего не повезло Ольге. Она трескается лбом о рулевое колесо и теряет сознание, в то время как я отделываюсь лишь ушибленной коленкой и головокружением. Которое, к счастью, не переходит в обморок и позволяет вовремя оказать помощь подруге. Поспешно отстегнув оба ремня безопасности, я распахиваю пинком свою перекошенную дверцу, вываливаюсь из раздолбанного в хлам джипа и вытягиваю следом за собой Кленовскую. Она немного оклемалась, но движения ее еще вялые и без меня спутница из машины не выбралась бы.

Имейся у нас в запасе хотя бы несколько лишних секунд, я бы непременно подобрал автомат и ранец. Но у меня нет на это ни мгновения времени. Как только Ольга покидает салон, я тут же подхватываю ее под руку и изо всех сил припускаю вместе с ней к ближайшей обочине. Ревущее моторами вражеское войско совсем близко. При желании я даже могу рассмотреть на радиаторной решетке каждого грузовика логотип фирмы-изготовителя.

Снаряд зацепил «Лендровер» на подъезде к эстакаде, а кувыркались мы уже по ведущей к ней насыпи. Чтобы убраться с дороги, нам нужно перемахнуть через парапет и сбежать по небольшому склону. А затем либо спускаться в лог на Каменскую магистраль, либо искать спасения среди близлежащих зданий. То есть любым путем поскорее скрыться от «лихачей», пока они не спустились по транспортной развязке следом за нами. На все про все у нас в запасе остается не больше минуты. Теоретически здесь должно околачиваться не так много молчунов и кибермодулей, как на Взлетной, но кто этих непредсказуемых уродов знает…

Споткнись кто-нибудь из нас на пути к обочине, и вряд ли мы вообще достигли бы ее. Мчащийся крайним справа «лихач» нарочно скребет бортом о парапет, надеясь не дать мне и Ольге удрать с насыпи. Мы переваливаемся через ограждение и катимся по склону за мгновение до раздавшегося у нас за спиной лязга и грохота. Я успеваю мельком заметить, как наш внедорожник взлетает в воздух, поддетый бамперами сразу двух врезавшихся в него тягачей, и уже в полете теряет все, что только можно: капот, дверцы, радиатор, таран…

Когда наш спуск – а точнее падение – с откоса завершается и мы распластываемся на пожухлой траве у подножия насыпи, «Лендровер» все еще продолжает свой драматичный полет вдоль по эстакаде. Теперь этот угловатый, но по-своему симпатичный старичок лишь отдаленно напоминает себя прежнего. От него остался лишь вдребезги разбитый и измятый корпус. Последним джип лишился мотора, прыгающего сейчас по улице впереди внедорожника. Прочие разбросанные на дороге части несчастного драндулета скрежещут под колесами грузовиков, САФ которых, заметив наше бегство, включила им тормоза. «Лихачи» дружно переходят на юз, раздирая воздух визгом покрышек.

– Скорее под эстакаду! – кричит малость пришедшая в себя Ольга, стирая кровь с разбитого лба.

– Ты рехнулась? – удивляюсь я, поскольку не сомневаюсь, что мы будем искать спасения среди возвышающихся на краю лога зданий.

– Ага! Еще пять лет назад! – откликается она. И, больше не говоря ни слова, шаткой походкой бежит к спускающемуся на Каменскую магистраль откосу.

– Точно рехнулась, – умозаключаю я, но двигаю следом, ибо предпочитаю не перечить Кленовской, чей опыт выживания в «Кальдере» гораздо богаче моего.

Пока мы сбегаем по склону, эстакада над нами ходит ходуном, того и гляди норовя обвалиться. Как и ожидалось, разъехаться на столь узком пространстве семи тягачам и танку крайне проблематично. Управляй ими нормальные водители или незараженная САФ, все обошлось бы чинно, благородно и без суеты. Но ведомые Душой Антея «лихачи» вновь сталкиваются с беспрецедентной для себя задачей, решение которой им приходится искать методом проб и ошибок.

Жертвами этого спорного в прагматическом плане метода становятся два грузовика, что движутся во флангах вражеской шеренги. Эти «лихачи» оказываются крайними и в прямом, и в переносном смысле, из-за чего их попросту скидывают с моста на проходящую под ним магистраль.

Мы с Ольгой как раз добегаем до подпирающего центр эстакады ряда из трех толстых колонн, когда с обоих ее краев поочередно грохаются вниз две махины. Идущая наверху толкотня не вызывает сомнений, что вот-вот произойдет нечто подобное. И потому я ничуть не удивлен, когда это случается. А если пугаюсь, то самую малость. Один из упавших тягачей сразу загорается, но мы уже прячемся за колоннами – более или менее надежной защитой от вероятного взрыва. Которого, впрочем, не происходит. Вылившееся из лопнувшего бака топливо вспыхивает, вздыбливается жаркой огненной стеной, но на этом вся ярость пожара иссякает. Огонь начинает быстро спадать, но дым все еще создает маскировочную завесу, давая нам возможность незаметно скрыться.

Я не сразу смекаю, зачем Кленовская затащила меня под эстакаду. И даже когда понимаю это, все равно сомневаюсь, разумно ли мы поступаем. Колонны стоят на литом постаменте, в верхней части коего, в промежутке между средней и южной колоннами, обнаруживается прямоугольный люк размером с дверцу большого холодильника. Люк заперт на электронный замок. Естественно, заблокированный. Но Ольга вытаскивает из кобуры «Прошкин» и, приставив ствол к блокиратору, двумя выстрелами вскрывает интересующую ее дверцу. Я без подсказки извлекаю нож и, поддев клинком крышку, распахиваю ее, хотя предупреждающая надпись возле замка категорически запрещает делать это без представителя компании «Новосибгоркабель».

Под загадочной дверцей оказывается полутораметровой глубины ниша. По ее дну проходят толстые пластиковые трубы, в каждой из которых проделан маленький лючок. Все ясно: Ольга расконсервировала объект, некогда принадлежавший коммунальщикам – нечто вроде контрольного пункта линий проводной видеосвязи. Габариты ниши позволяют спуститься в нее одному ремонтнику и работать там безвылазно час-другой. Или двум ремонтникам, но тогда о комфортной работе им пришлось бы забыть. Короче говоря, именно то, что надо двум загнанным беглецам, коим нет дела до коммуникаций, а хочется всего лишь скрыться от погони.

– Ты что, раньше еще и связисткой подрабатывала? – интересуюсь я, пряча нож в ножны.

– Нет. Просто есть у нас в клане бывший коммунальщик. Он и показал нам уйму подобных тайников, где можно в случае острой нужды затаиться, – сигая в люк, мимоходом поясняет Ольга. После чего усаживается, вытянув ноги, на дне ниши и торопит меня: – Скорее, Тихон! В этом интимном гнездышке найдется место и для тебя!

– И не думал, что однажды сам влезу в гроб и закрою за собой крышку! – бурчу я, но следую примеру Кленовской и, опустив люк на место, располагаюсь в другом углу минибункера. И только потом, прислонившись спиной к холодной стене, перевожу дух. В запертой нише темно, но включать фонарик я не рискую – вдруг его свет будет виден снаружи через щели?

– Как экзотично умереть в одном гробу с красоткой! – язвит Скептик, дождавшийся в кои-то веки спокойной минутки, чтобы напомнить о себе. Длительное молчание отродясь не входило в короткий список добродетелей братца. Ну а когда я, бывало, попадаю в пикантную ситуацию, как, например, сейчас, тут он и подавно не может сдержать свой несуществующий язык за столь же абстрактными зубами.

– Помолчи! – огрызаюсь я, совершенно не обратив внимания на то, что говорю со Скептиком вслух.

– Разве я что-то сказала? – фыркает в темноте Ольга.

– Да я не тебе, – устало отмахиваюсь я. У меня нет ни малейшего желания уточнять, кому именно адресована моя просьба заткнуться.

– Извини, не заметила, что нас здесь трое, – бурчит соседка по камере.

– Ты не поверишь, но это действительно так, – отвечаю я. – Если доживем до спокойных времен, я непременно познакомлю тебя с моим братом-близнецом. А пока прошу не удивляться, если вдруг я опять начну разговаривать сам с собой.

– Договорились, – обещает «фантомка». – Ты прав: лучше нам действительно пока воздержаться от разговоров. И от остального – тоже.

– От чего – остального? – не врубаюсь я.

– От всего, – отрезает Ольга, сбрасывая мою руку со своего бедра. Сказать по правде, в тесноте я совершенно не заметил, когда моя ладонь там очутилась. Неужто это Скептик под старость лет научился самостоятельно управлять моим телом? Нет, не хватит у него на это полномочий. Значит, в моем неджентльменском поведении виноват вышедший из-под контроля «тот самый» инстинкт. Явно дают о себе знать три месяца строгой больничной изоляции, где даже почесаться нельзя было, чтобы тебя при этом не ошарашило током. Тут уж волей-неволей озвереешь и по выходе на свободу набросишься на первую попавшуюся женщину. Хотя «наброситься» – это, конечно, в моем случае чересчур громко сказано. Так, недоразумение. Спонтанный и мимолетный всплеск гормонов.

– Виноват, больше не повторится. Тесновато тут, понимаешь, вот и… кхм… – без особой охоты извиняюсь я. Без оправданий, что моя рука оказалась у Ольги на бедре непредумышленно – все равно не поверит. А поверит, так еще хуже – будет потом коситься, как на неконтролирующего себя психопата. Нет, нехай лучше считает меня обычным мужиком, страдающим легкой шизофренией, нежели кем-либо похуже.

Кленовская молчит. Или обиделась, или делает вид, что не придала значения моей невольной шалости. Ладно, проехали… А все же любопытно, насколько раскованные порядки царят в клане Папаши Аркадия. Хотя, судя по «фантомке», не все они там еще с ума посходили, пусть даже нормальных людей среди них, по человеческим понятиям, нет. Чем же не приглянулась Душе Антея Ольга – известная некогда спортсменка, телеведущая и просто… симпатичная женщина? Предложили бы мне сейчас на выбор узнать разгадку ее тайны и тайны, к примеру, пресловутых «летающих тарелок», я бы, честное слово, без колебаний выбрал первую. Что ж, надеюсь, я доживу до того момента, когда этот скелет из шкафа госпожи Кленовской вывалится наружу…

Глава 9

Понятия не имею, сколько времени мы просидели в нашем убежище, пока рев моторов под эстакадой не умолк. Лучик света, что пробивался в простреленный насквозь замок, померк, а затем вовсе иссяк, сделав наше вынужденное заточение еще более гнетущим. Коротким январским днем в затянутой мглой «Кальдере» темнеет куда быстрее, чем наверху. Что нас ждет в пустынном ночном городе? Ведь не станем мы сидеть в этом гробу до рассвета, который тоже, по всем предпосылкам, случится здесь с запозданием…

Судя по доносящимся снаружи звукам, «лихачам» удается в итоге спуститься с эстакады. Но поскольку мы для них как в воду канули, программа нашего преследования в САФ грузовиков сбивается. Хотя сдаваться сразу, без поиска, они не намерены. Если, конечно, устроенные нашими врагами по Каменской магистрали кольцевые гонки можно назвать поисковыми работами. Тягачи и танк курсируют туда-сюда по небольшому участку трассы, заставляя нас вздрагивать всякий раз, когда их кавалькада проносится под эстакадой. Сколько продлится испытание наших нервов на прочность, знают лишь сами испытатели. Их топливные баки не бездонны, но, учитывая расстояние, какое каждый из «лихачей» мог пройти без дозаправки, они способны надолго задержать нас в нашем укрытии.

Обеспокоенный, я берусь было рассчитывать алгоритм циклического движения грузовиков, планируя предложить Ольге выгадать момент и слинять отсюда, пока у нас окончательно не затекли ноги и не лопнули мочевые пузыри. Но как только минуют короткие сумерки и наступает ночь, кошмар снаружи прекращается.

Мы приподнимаем люк и обращаемся в слух, стараясь уловить поблизости рычание двигателей или иные подозрительные шумы. Последние в звуковой палитре ночной «Кальдеры» наличествуют в избытке. На фоне далекого гула Обского водопада до нас постоянно доносятся то рокот обвала, то тяжелая поступь неприкаянного акромегала, то тревожный вой сирены какой-нибудь охранной сигнализации, то дребезжание по рельсам кибертрамвая, а также прочие отзвуки идущей в городе паранормальной жизнедеятельности. Но все это происходит где-то за пределами Каменского лога и не представляет для нас актуальной угрозы. На самой же магистрали царит относительное спокойствие. То самое спокойствие, что окружает человека в диких джунглях, когда никто не пытается его съесть.

Ночная тишина в равной степени и наш союзник, и враг. Шумным обитателям «Кальдеры», не знающим иной охоты, кроме травли, сложно подобраться к нам беззвучно. Однако мы тоже можем выдать себя в темноте одним неловким движением и устроить очередной переполох. Аккуратно отворив люк, Ольга, а вслед за ней я, выбираемся из тайника, вновь прислушиваемся и осматриваемся, после чего спутница молча указывает на склон, противоположный тому, по которому мы спустились в лог.

Куда подевались «лихачи», выясняется, едва мы взбираемся по откосу и заодно переходим границу Центрального района. Пять переживших погоню грузовиков и «Микула» оккупировали заправочную станцию у западного выезда с эстакады и съехались перед единственным функционирующим терминалом. Помнится, на автобазе тягачи тоже пополняли свои баки на собственной АЗС – стало быть, топливный кризис перед носителями Души Антея еще не стоит. Если бы не потерянный мной автомат с термиксовыми патронами, я мог бы создать сейчас такой кризис на отдельно взятой станции. Правда, для этого пришлось бы постараться, ведь ее резервуары находятся под землей. Нет, куда безопаснее просто удрать от врагов под покровом темноты, пока их банда занята делом и не подозревает о нашем близком присутствии.

Прокравшись под эстакадой на противоположную сторону улицы, мы проходим еще немного вдоль по склону и только потом рискуем покинуть лог и двинуться на северо-запад. Некогда оживленный центр встречает нас зловещей атмосферой пустынных улиц, завалами и… светящимися окнами! Вот только свет тот отнюдь не приветлив. Даже не познай я на личном опыте, что за напасть хозяйничает сегодня в городских зданиях, все равно при взгляде на россыпь огней сразу заподозрил бы неладное. Такое впечатление, что горожане вовсе не покинули город и теперь шастают по квартирам, словно призраки, без устали включая-выключая свет. В офисах административных зданий происходит аналогичное безобразие. Правда, есть и исключения. В некоторых домах горят не мерцая все до единого окна, отчего эти высотки походят на исполинские волшебные кристаллы. Или, наоборот, дом стоит полностью погруженным во мрак, и, если бы не огни соседей, эти мертвецы были бы вовсе не различимы в ночи.

Безумные реалии современного Новосибирска! Часть города лежит в руинах, но большинство уцелевших зданий сверкают, как новогодние гирлянды. Кое-где на неравномерно освещенных улицах мельтешит свет фар одиноких автомобилей. На севере, где-то возле парка Березовая Роща и обрушившегося недавно небоскреба «Красин-билдинг», полыхает оранжевое зарево. Возможно, там все еще догорают развалины этого грандиозного сооружения. Справа от нас, на площади Никитина, жизнерадостно сияет огнями театр «Глобус». Вращающаяся над ним голографическая афиша зазывает на просмотр рэп-комедии «Албанский филолог» – очередной антикризисный госзаказ, призванный отвлекать молодежь от суицидальных мыслей. Озвучивающий рекламу нарочито бодрый речитатив вносит свою лепту в окрестное светопреставление, на которое трудно смотреть и при этом не свихнуться самому. Уже через пять минут прогулки по ночной «Кальдере» я испытываю жгучее желание ущипнуть себя за нос, чтобы поскорее очнуться от этого блистающего радужного кошмара.

Спустя четверть часа блуждания по задворкам мы огибаем преграждающую нам путь гору обломков, что была некогда жилой многоэтажкой, и выходим к областной штаб-квартире моего извечного соперника по футбольной арене – спортклуба «Динамо». За огромными окнами видны ярко освещенные тренировочные залы и офисы, вывешенные в них телепанно демонстрируют сплошные помехи, а электрические беговые дорожки, солярии и кибермассажеры работают вхолостую. В общем, обыденное для «Кальдеры» зрелище.

Докатившийся до чугунной ограды спорткомплекса оползень из обломков соседней высотки смел несколько решетчатых пролетов. Это позволяет нам проникнуть во двор динамовского штаба, куда, несмотря на мои опасения, упорно ведет меня Ольга. Из-за бетонных стен лишенного окон стрелкового тира слышится подозрительный гул и щелканье каких-то механизмов. Как и в главном здании, там тоже течет своя незамысловатая жизнь, постигать смысл которой нам не только бесполезно, но и опасно.

Ольга задерживается у ограды, чтобы осмотреться, после чего машет мне рукой и движется вдоль стены тира к видневшимся по ту сторону двора воротам… Именно так я поначалу решаю, не подозревая, что у Кленовской на уме совсем другие планы. Она спешит вовсе не к воротам, а к окруженному высохшими вязами одноэтажному брусчатому строению, стилизованному, судя по вычурным изгибам крыши, под восточную старину. Три крупных иероглифа, выведенных на белой доске над входом в этот филиал шаолиньского монастыря, лишь подтверждают мою догадку. Как и прочие архитектурные детали: венчающие торцы балок резные головы драконов, дощатые ворота и подвешенный рядом с ними на бревенчатом каркасе медный цилиндрический колокол. Для битья по нему имеется деревянная колотушка – механизм, в который Душа Антея не вселится при всем желании.

Внешний засов на воротах экзотического строения сделан скорее для проформы: обычный брус, вставляемый в медные уключины, и никаких замков, даже механических. Стараясь не шуметь, я подсобляю Ольге вытащить массивную балку из гнезд и опустить ее на землю. Затем спутница аккуратно, без скрипа, приоткрывает одну воротную створу и прошмыгивает внутрь постройки. Я оглядываю напоследок пустынный двор и, не дожидаясь персонального приглашения, иду за Кленовской.

Зная давнюю страсть динамовцев к восточным единоборствам (в СКА они сегодня культивируются не так истово), я предполагаю, что за воротами строения окажется борцовский зал – додзе, – и уж никак не буддистский храм, наличие которого при спорткомплексе «Динамо» стало бы для меня загадкой похлеще Mantus sapiens. Хорошо хоть здесь обходится без сюрпризов: именно в додзе мы и очутились. Свет с улицы проникает сюда через заделанные матовым стеклом щелевидные окна под сводчатым потолком. Из-за полумрака кажется, что внутри постройка намного просторнее, чем снаружи. Переступив порог, мы словно выпадаем не только из жуткой реальности «Кальдеры», но и из нашей эпохи – ощущение, которое именно здесь и сейчас я совершенно не ожидаю пережить.

Пол в додзе также дощатый и за годы тренировок отшлифован множеством босых пяток не хуже паркета. В центре зала разложено квадратное татами, под окнами висят исписанные иероглифами вымпелы, а на противоположной от входа стене – портрет старого и, судя по проницательному взгляду, мудрого японца в белом кимоно. Никаких стеллажей с наградами и борцовской амуницией в додзе не обнаруживается. Видимо, спортивная атрибутика секции хранится в главном здании штаб-квартиры. Здесь же господствует дух подлинного аскетизма, способствующий глубокой концентрации спортсменов на тренировочном процессе.

Согласно канонам восточного этикета, при входе в додзе мне и Ольге надлежит обязательно снять обувь. Чего мы, разумеется, делать и не подумали. Но любой, даже самый ревностный поборник традиций простил бы нам сегодня наше невежество. Мы уважили бы их, будучи уверенными, что наши враги, которые могут ворваться сюда в любую минуту, тоже соблюдут этикет и, прежде чем напасть на нас, позволят нам обуться. Возможно, в древней Японии подобное благородство есть в порядке вещей, но в «Кальдере», увы, на него рассчитывать не приходится.

Изнутри на воротах также наличествует засов. Не такой массивный, как снаружи, но, по крайней мере, бесшумно открыть запертые нами ворота у врага уже не получится. Заблокировав их, я, стараясь не топать и не скрипеть половицами, иду к татами и устало растягиваюсь на нем рядом с Ольгой. Пока я возился с засовом, она заглянула во все углы додзе и, не обнаружив ничего интересного, прилегла на жесткие борцовские маты передохнуть.

– Проклятая «Кальдера»! – ворчит спутница, ощупывая шишку на лбу, набитую при крушении «Лендровера». – И чем я, спрашивается, думала, когда от эвакуации отказалась? Теперь вот бегай по городу как угорелая и по задворкам прячься!.. Ладно, капитан, объявляю нам обоим привал до рассвета. Идти осталось всего ничего, но лучше не рисковать, да и сил больше никаких нет… Кстати, у тебя случайно не завалялось в карманах чего-нибудь перекусить? Я бы сейчас и от горстки семечек не отказалась.

Вся моя провизия находилась в ранце, а тот был брошен вместе с автоматом в «Лендровере», как и вещи Ольги. При мне осталась лишь фляжка с водой и шоколадный батончик, засунутый в свободный карман разгрузочного жилета еще перед спуском в «Кальдеру». Отстегнув фляжку и достав шоколадку, я протягиваю их подруге, которая принимает мой дар со скупой, но искренней благодарностью. После чего обращает внимание, что второго батончика у меня нет, и, разломив его надвое, возвращает мне половинку.

– Сомневаюсь, что мне сейчас кусок в горло полезет, – признаюсь я, но принимаю преломленный со мной хлеб насущный. Вымотанный за день организм требует подпитки, да и Скептик на пару с голодным желудком грозят разворчаться, как обычно делают это, когда я порой морю себя голодом. – И что, у вас тут всегда так весело или сегодня какой-то особенный день?

– Нормальный был день, – угрюмо подытоживает Ольга, откусывая от батончика по маленькому кусочку, дабы растянуть удовольствие. – Если бы все дни заканчивались так удачно, ныне многие из нас были бы живы. Хотя какая это, к чертовой матери, жизнь? Надо быть настоящим психом, чтобы ей радоваться… Что с тобой, Тихон? Разве я сказала что-то смешное?

– Про психов – это ты в самую точку попала, – отвечаю я, стараясь сдержать накативший нервный смех – вялый и почти беззвучный, но, один черт, вытягивающий из меня последние силы. – Сущая правда. Вот лежу, грызу шоколадку и невольно вспоминаю, как тоскливо мне жилось в психиатрической клинике. Согласен, в «Кальдере» жизнь тоже не мед. Но по мне уж лучше сдохнуть здесь, чем медленно подыхать от тоски в изоляторе, гадая, выпишут тебя оттуда до второго христова пришествия или нет. А если выпишут, то сможешь ли ты потом вообще радоваться жизни, или проще пустить себе пулю в висок, дабы не мучиться… Не понял! А ты-то над чем смеешься? Или думаешь, я тебя разыгрываю?

– Боже упаси! – отмахивается спутница, посмеиваясь в ответ таким же усталым смехом. – То, что антикризисный Комитет не пришлет сюда нормального человека, это и дикобразу понятно. И про психушку, полагаю, ты тоже не солгал. И впрямь, где еще искать «засланцев» в «Кальдеру», как не в подобных клиниках? Забавно, что ты тоже, сам того не ведая, в точку угодил. Насчет пули в висок, чтобы не мучиться. Бывают же такие удивительные совпадения!

– Прости, но я, кажется, тебя не понимаю. – Уняв неуместный смех, я морщу лоб, пытаясь вникнуть в смысл слов собеседницы.

Прежде чем ответить, она снимает с головы шапочку и, повернув голову, выставляет мне на обозрение свой левый профиль.

– Видишь это? – спрашивает Кленовская, дотронувшись до головы чуть выше виска. Не хочется отрывать натруженную спину от татами, но любопытство одерживает верх над усталостью. Я с кряхтеньем принимаю сидячее положение и придвигаюсь к Ольге, чтобы получше рассмотреть то, что она хочет мне продемонстрировать.

Палец «фантомки» указывает на короткий, но глубокий давний шрам, напоминающий по форме продолговатую виноградину. Оставить такой мог любой твердый и тупой предмет, в том числе мелкокалиберная пуля, угодившая в голову по касательной.

– Рука в последний момент дрогнула, – поясняет Ольга, видимо, уже зная, какие вопросы возникают первыми у созерцателей ее шрама. – У антикварного «Вальтера» – подарок на день рожденья от спонсора, в чьей спортивной одежде я выступала, – оказался слишком тугой спусковой крючок. Вот я и опростоволосилась. Маленькая досадная оплошность, и теперь я торчу в этой дыре и вижу наяву такие вещи, которые мне раньше даже в кошмарах не грезились.

– Почему ты хотела застрелиться? – интересуюсь я.

– А шут его знает! – разводит руками олимпийская медалистка. – Типичная жертва Третьего Кризиса – вот кто я такая есть. Но, если вдуматься, без причины тут, конечно, не обошлось. Прихожу однажды домой, гляжу в зеркало и вижу там усталую одинокую женщину, чьи лучшие годы были отданы спорту. Знаешь, будто волной накатило: какой смысл жить, если через год-два мне даже самые дешевые кроссовки не доверят рекламировать. Я ведь со школы только и делаю, что по штурмовой полосе ношусь да по мишеням стреляю. И все. Будь моя воля, я бы до старости бэтлкроссом занималась. Нравится мне спортивная жизнь, чего греха таить: ежедневные тренировки на природе, сборы, соревнования, поездки по миру… Но после двадцати пяти каждая полученная тобой в молодости травма начинает давать о себе знать, и чем дальше, тем все настойчивей и больней. Сначала тебя переводят на скамью запасных, позволяя изредка тряхнуть стариной, когда нужда подопрет. Ты, наивная, продолжаешь надеяться, что надо просто немного отдохнуть, поднабраться сил и мир еще услышит о прежней чемпионке, дайте только срок. Но никто тебе этот срок не дает. И когда перед очередной поездкой на международные состязания твоего имени нет даже в резервном списке, становится по-настоящему страшно. Было светлое будущее и вдруг на тебе – нет его! А то, что есть, тоскливое до отвращения.

– Неужто нельзя было подыскать себе другое, близкое по духу занятие?

– Пыталась, а как иначе? Но тренер из меня получился никудышный. Телеведущая и фотомодель, если говорить начистоту, – тоже… В общем, пришла в тот день с работы домой, глянула в зеркало, затем – на шкатулку с пистолетом, и, веришь – нет, озарение пережила! Так вот же оно, решение всех проблем, прямо передо мной!.. И если бы не тугой курок «Вальтера», никто бы тебе сегодня, Тихон, руку на том склоне не протянул. Или протянул бы, но не я. Вот так-то, капитан.

– И как же ты пережила… все это?

– Гораздо легче, чем предполагала, но кое-чем, безусловно, пришлось пожертвовать, – отвечает Кленовская. – Меня спасло то, что калибр моего «Вальтера» был сувенирный и пуля не в висок попала, а выше, да еще под большим углом в череп вошла. Там она и застряла, не до конца пробив кость. Однако удар получился настолько сильным, что я целый месяц в коме провалялась. Когда же наконец пришла в сознание, выяснила, что страдаю сильной ретроградной амнезией, а также частичной левосторонней утратой зрения и слуха. Со временем память фрагментарно восстановилась. Но то, что происходило со мной в детстве и первой половине юности, хоть убей, не помню, будто я не человек, а лабораторный клон какой-нибудь. Такое ощущение, что родилась и сразу в шестой или седьмой класс пошла. Полная бредятина, короче говоря. А насчет зрения и слуха – тут никакого просвета. Впрочем, целюсь я правым глазом и, как ты сегодня убедился, стреляю еще вполне сносно.

Ольга грустно улыбается, надевает шапку, снова ложится на татами и продолжает по кусочку смаковать нашу скудную трапезу. Мне страсть как хочется задать «фантомке» один нескромный вопрос, но усталость мешает корректно его сформулировать. В конце концов я осмеливаюсь и – была не была! – озвучиваю его как могу:

– Извини за нескромность, но раз до этого тебе не терпелось умереть, почему, выйдя из больницы, ты не повторила попытку самоубийства?

– Банальнейшая причина: просто мне вдруг стало неохота умирать, – хмыкает Ольга, запив остатки батончика водой из фляжки. – Можно сказать, та воспитательная пуля влепила мне отрезвляющую затрещину и излечила от дурного влияния Третьего Кризиса. Скажешь, так не бывает?

– Отчего ж? История знает немало случаев внезапной и радикальной перемены мировоззрения. Вон, апостол Павел взял и в один прекрасный день превратился из убежденного гонителя христиан в столь же убежденного их сторонника… Но раз ты вдруг снова ощутила вкус к жизни, зачем тогда осталась в Новосибирске?

– Потому и осталась, что давно мечтала пережить действительно яркое и запоминающееся приключение, – с горестным вздохом сознается «фантомка». – Вот и дождалась подарка судьбы! Да и претило мне из города вслед за крысами убегать. Я же, черт побери, сама Ольга Кленовская, а не какая-нибудь там паникующая домохозяйка! Тешила себя мыслью, что ежели вдруг передумаю, то всегда успею задать стрекача. А здесь хоть взгляну воочию на вулкан или еще на какое стихийное бедствие. Неужели тебя ни разу в жизни не тянуло узреть собственными глазами какое-нибудь чудо?

– Тянуло, конечно, но только не из первого ряда, – замечаю я, дожевывая свой легкий ужин. – Вообще, странно у тебя любовь к жизни проявилась, надо сказать. Но как ни крути, а последние три месяца ты прожила намного ярче, чем я. Хотя завидовать тебе я все-таки не стану…

В общем, хочется мне того или нет, но следующие полчаса уже я отвечаю на неудобные вопросы. Их у любознательной Ольги набралось гораздо больше, нежели до этого у меня – к ней. Я боюсь, что Кленовская не воспримет серьезно историю о Скептике, но, оказывается, бояться следовало совсем другого. Узнав о наших непростых и одновременно неразрывных взаимоотношениях с братцем, «фантомка» изъявляет желание с ним побеседовать.

Не то, чтобы я и Скептик сильно этому удивлены. На первых порах моего заточения в клинике мой лечащий врач Камиль Джубранович Рахмиев ежедневно упрашивал меня выступить посредником в таком экстраординарном диалоге. Или, если возможно, допустить к беседе самого братца, полагая, что его сущность способна полностью заменять мою, как случается при хрестоматийных раздвоениях личности. Я, разумеется, всячески упорствовал и высказывал предположение, что у Рахмиева самого не все в порядке с головой. А иначе зачем он обращается ко мне – абсолютно здоровому человеку, – с такими идиотскими просьбами? В ответ на это доктор демонстрировал мне видеозапись, где я рьяно спорю с неким «скептиком», называя его, помимо зануды и брюзги, братцем. Сей факт, по мнению психиатра, красноречиво свидетельствовал о том, что эфемерная личность, с которой я веду беседу, укоренилась в моем больном сознании столь глубоко, что я уже всерьез считаю ее близким родственником.

Естественно, мой лечащий врач был целиком и полностью прав. Но разве мог я добровольно признать себя сумасшедшим даже под прессом таких неопровержимых улик? Тоже мне, нашли повод для беспокойства! Подумаешь, решил человек повалять дурака и поболтать сам с собой! Неужто вам, Камиль Джубранович, никогда не доводилось ругаться вслух при просмотре теленовостей или костерить за глаза собственную тещу?

Если за Рахмиевым и числились подобные грешки, он, ясное дело, мне в них не сознался. Как и не согласился с моими оправданиями. Не добившись от меня чистосердечного признания, врач решил прибегнуть к гипнозу и не мытьем, так катаньем вывести пациента на чистую воду.

Гипноз не подействовал. Скептик не позволил мне отключиться от реальности, войти в транс и раскрыть мозгоправу мою двуличную натуру. Но против «сыворотки правды», которой тот напичкал меня, когда исчерпал все гуманные методы дознания, братец оказался бессилен. Одурманенный «химией», я как на духу выложил Камилю Джубрановичу все задушевные секреты, какие только его интересовали. Однако главной своей цели он опять не добился. Пока я пребывал в наркотическом бреду, Скептик сохранял трезвый ум и ясную память, поэтому проигнорировал все заданные психиатром вопросы. Об этом я исправно ему и доложил, чем вынудил его искать новый метод покорения глубин моего сознания.

Мой перевод в бокс для буйнопомешанных помешал Рахмиеву заниматься мной вплотную и отодвинул меня в списке его пациентов на второстепенную позицию; очевидно, в кризисную пору там фигурировали личности куда более любопытные. Когда же Камиль Джубранович и вовсе перестал захаживать в «зоопарк», я решил было, что в нашем с ним поединке он признал свое поражение, но все оказалось гораздо трагичнее. Однажды при посещении душевой я уловил в разговоре двух медбратьев знакомую фамилию и, навострив уши, выяснил, что неделю назад Рахмиев совершил самоубийство. Банально вскрыл вены у себя на даче и стал очередной, которой уже по счету жертвой Третьего Кризиса…

В ответ на предложение Ольги я лишь пожимаю плечами: дескать, попробуй, может чего и добьешься. И предупреждаю, что не стоит ожидать от Скептика откровений. Этот зануда скорее пошлет тебя куда подальше, чем согласится поддерживать неприятную для него беседу. Я справедливо полагаю, что для Кленовской эта затея – всего лишь забава, не более. Но первый же вопрос, который «фантомка» адресует моему братцу, удивляет не только меня, но и его.

– Скажи, Скептик, каким образом Тихону удается до сих пор сохранять рассудок? – интересуется она, глядя мне в глаза. И, видя, как я непонимающе хлопаю ими, уточняет: – Просто я читала много книг про людей с раздвоением личности, и в них эти личности живут в извечном непримиримом конфликте. Ну, знаешь, борьба противоположностей, вечное стремление к доминированию одного «я» над другим и все такое. Отсюда непреходящий внутренний дискомфорт, прогрессирующий психоз, необъяснимые поступки, непонимание окружающих и, как следствие, – диагноз «шизофрения». А в наши смутные времена – еще и неизбежное самоубийство в самом расцвете лет. Об этом столько всего написано, начиная с классиков вроде Стивенсона и Кинга и заканчивая нашими современниками ван Блюмом и Жуковым-Колорадским!

Братец отвечает не сразу. Ольга говорит на полном серьезе и к тому же не считает меня сумасшедшим, хотя все, о чем я ей только что поведал, указывает на обратное. Да признайся я своей бывшей супруге в чем-либо подобном, она сей же час спровадила бы меня в психушку сама, без чьей-либо помощи.

– М-да, – ворчит Скептик, переварив неожиданный вопрос Кленовской. – А я-то думал, она захочет услышать мой отзыв о ее прическе или попросит быстро извлечь квадратный корень из десятизначного числа… Определенно, брат, олимпийская медалистка нравится мне куда больше, чем та взбалмошная дизайнерша, на которой тебя угораздило когда-то жениться. Что ж, давай уважим твою новую пассию, если она и впрямь удивлена, почему встреченные ею господа Джекил и Хайд ведут себя отнюдь не так, как пишут о них классики и современники…

– …Упомянутые тобой писатели – люди, безусловно, авторитетные. Вот только придуманные ими герои – почему-то сплошь слабаки и неврастеники, – берусь я озвучивать ответ Скептика после того, как он выговорился. При этом мне даже не приходится смягчать его речь, поскольку на сей раз он предпочел обойтись без своих обычных колкостей и сарказма. – Согласен, исследовать душевные метания столь высокочувствительных личностей для настоящего писателя намного интереснее, чем наш с Тихоном случай. Но неизменная популярность подобного литературного сюжета в итоге и породила стереотип о том, что раздвоение личности есть исключительно трагедия, а не благо. Само собой, мы рассматриваем сейчас подлинное раздвоение, а не мнимое, которое, в отличие от нашего, является обыкновенным нервным расстройством и успешно лечится. Позволь со всей ответственностью заявить, что все упомянутые тобой, Ольга, литераторы описывали лишь негативный, болезненный вариант обсуждаемого нами вопроса, формируя таким образом в отношении него у читателя предвзятое мнение.

– Но как бы то ни было, подобные конфликты все-таки имеют место, верно? – подчеркивает Кленовская.

– К сожалению, да, – подтверждает Скептик. – Но проблема эта носит сугубо частный характер, как, например, внутрисемейные скандалы с рукоприкладством. Пускай они происходят повсеместно, но никто же не воспринимает семейную жизнь в виде каждодневного мордобоя лишь потому, что в некоторых семьях он превратился в норму? Однако вот ведь напасть: стоит очередному бумагомарателю просклонять тему раздвоения личности, так это снова преподносится как ужасная череда страданий с неизбежным трагическим финалом! Ну и где тут здравый смысл?

– Не знаю, – мотает головой Ольга. – И где же?

– Да прямо на поверхности! – Я служу в этом разговоре не только толмачом, но еще и фильтром, проходя через который слова братца теряют львиную долю присущей им эмоциональности. Впрочем, их смысл я передаю верно, и потому Скептик на меня не обижается. – Скажи на милость, зачем мне, иждивенцу, третировать хозяина этого тела, доводя его до сумасшествия и самоубийства? А ведь, согласно твоим ван блюмам и жуковым-колорадским, подобные мне эфемерные личности изо дня в день только этим и занимаются. С какой такой стати, позвольте спросить, нас принято априори относить к злым духам? Я что, враг самому себе, дабы пилить сук, на котором сижу? Не проще ли нам жить со своими хозяевами в гармонии и по мере сил помогать им преодолевать жизненные трудности?

– Возможно, причина в том, что вы, иждивенцы, не способны адекватно воспринимать реальность, – предполагает «фантомка». – Отсюда и возникают перегибы, о которых затем пишутся психологические драмы и триллеры.

– Ха! Да кто бы говорил! – бурно реагирует на это заявление Скептик. Я предпочитаю не озвучивать этот его пренебрежительный возглас и сразу перехожу непосредственно к ответу: – Трудно представить более адекватный и ясный разум на этой планете, чем мой. Я не чувствую боли, а значит, никакой внешний раздражитель не способен помутить мне рассудок, пусть даже Тихона начнут поджаривать на медленном огне или разрывать на кусочки. Я не нуждаюсь в отдыхе, поскольку он – это дань, которую брат обязан платить своему постоянно устающему телу. Я всегда бодрствую и могу сутки напролет предаваться размышлениям, даже когда наш мозг спит или находится под воздействием алкоголя. Конечно, мой уровень знаний никогда не поднимется выше, чем у Тихона, однако моя память однозначно не такая короткая, как у него, а любая обдумываемая мной задача имеет больше вариантов решения, чем может предложить брат. Сейчас ты скажешь, что мы с ним – скорее исключение из общего правила, в то время, как прочие обладатели раздвоенных личностей как раз и есть те самые воспетые мировой литературой неврастеники…

– Ты прямо-таки читаешь мои мысли, – усмехается Кленовская.

– Еще бы! – победоносно усмехается ей в ответ Скептик. – Однако не сомневаюсь, ты тоже можешь явить нам подобное чудо и угадать, чем я тебе возражу.

– Ладно, попробую, – включается в игру Ольга и после короткого раздумья продолжает: – Полагаю, ты скажешь мне, что на моей стороне – всего лишь догадки, а на твоей – элементарная логика. Только ею можно измерить вдоль и поперек психологию такого прагматичного существа, как ты. И если следовать этой логике, то главная цель жизни иждивенца вроде тебя – это достижение как можно более комфортного симбиоза со своим носителем.

– Как видишь, все и впрямь элементарно, – соглашается братец. – Таков заложенный в нас матерью-природой инстинкт самосохранения. Поэтому каким бы глупцом или психически неуравновешенным человеком не был носитель, иждивенец сделает все возможное, чтобы не причинять ему дискомфорта, ни физического, ни душевного. Вплоть до того, что вообще затаится и больше ни разу в жизни не напомнит о своем существовании. Мир – вот основа основ симбиоза в одном теле двух независимых «я», а не война – бессмысленное занятие, с какой стороны ни взглянуть. И то, что за тридцать с лишним лет нашего с Тихоном знакомства он не сошел с ума, целиком и полностью моя заслуга, а не его. Да если бы не мое братское плечо, он списал бы себя в расход еще во Втором Кризисе… Ну и дальше бла-бла-бла в том же духе.

Последние мои слова есть лишь сокращенная интерпретация дальнейшего самовосхваления Скептика, опрометчиво решившего, что я буду озвучивать для Ольги все, что он скажет. Даже пустопорожнюю велеречивую болтовню, до которой братец всегда весьма охоч. Прерванный на полуслове, он принимается возмущаться моим произволом, но я остаюсь глух к его негодованию, пусть оно в чем-то и справедливо.

– Понятно, – говорит Ольга и, прикрыв ладонью рот, зевает. – Могла бы я с тобой еще поспорить, только какой интерес делать это на голодный желудок?.. А ты действительно никогда не спишь, Скептик?

– По крайней мере, он так утверждает, – отвечаю я за братца. – И мне спать не дает, если у него настроение плохое. Как, например, сейчас.

– Значит, извинись перед ним и попроси разбудить нас, как только начнет светать, – наказывает Ольга, поворачиваясь ко мне спиной и устраиваясь поудобнее на жестком татами. – И нечего тревогу из-за каждого шороха поднимать. Тот, кто по наши души явится, подкрадываться не будет. Короче, если ко мне больше нет вопросов, тогда – отбой.

И, подложив руку под голову, практически сразу засыпает. Мне остается лишь подивиться самообладанию «фантомки». Я же ощущаю себя далеко не так уютно, зная, какие твари разгуливают снаружи и насколько непрочны декоративные стены нашего убежища.

– Ну так что, – любопытствует Скептик, – я дождусь от тебя извинений, или чудес не бывает?

– Не бывает! – огрызаюсь я, укладываясь на спину и закрывая глаза. – А сейчас окажи милость, дай вздремнуть. И без тебя голова кругом идет, а завтра то ли еще будет…

– «Завтра»!.. – передразнивает меня братец и сокрушенно добавляет: – А ты оптимист, как я погляжу, раз делаешь такие долгосрочные прогнозы. Что ж, отрадно это слышать. В конце концов, должен ведь хотя бы один из нас быть уверен в будущем?..

Глава 10

Что бы ни ворчал Скептик, а завтра для нас все-таки наступает. И когда над «Кальдерой» забрезжил унылый рассвет, мы с Ольгой, урча пустыми желудками, выдвигаемся в дальнейший путь. До площади Ленина, в окрестностях которой обитает клан фантомов, остается, в принципе, недалеко. В прежние времена мы преодолели бы это расстояние пешком даже не устав. Ныне, когда большая часть улиц наглухо перекрыта завалами, нам приходится шагать к цели не самой короткой дорогой: сначала по Октябрьской магистрали до Красного проспекта, а затем вдоль него – на площадь. Именно по такому маршруту промчались бы мы вчера с ветерком на автомобиле, не настигни нас коварный вражеский снаряд.

Пешая прогулка по памятным с детства улицам центра отвлекает меня от мыслей о голоде и заметно приободряет. Правда, бодрость эта совсем иная, нежели та, какую должен дарить утренний моцион. Мы двигаемся вперед с оглядкой, поминутно останавливаясь и стараясь расслышать в тишине звуки приближающейся угрозы. Куда подевались гнавшиеся за нами тягачи после того, как заправились на станции у эстакады? Вполне возможно, вернулись на автобазу. Но если они до сих пор курсируют этим маршрутом, мы можем нарваться на крайне малоприятную встречу с ними.

Под тусклым светом скрытого в туманном небе солнца город утратил свой безумный ночной облик и преобразился в уже знакомую мне «Кальдеру». Уличные фонари и окна домов погасли, и лишь реклама над театром «Глобус» продолжает зазывать нас на «Албанского филолога». Наверху в этот ранний час наверняка трещит морозец, но здесь температура держится на одном уровне. Даже ночью я почти не замерз, хотя ожидал, что ближе к утру непременно продрогну насквозь. При отсутствии горячего чая холод грозит стать для меня вдвойне невыносимой пыткой. Не знаю, как академик Ефремов, две недели скитавшийся по «Кальдере» самостоятельно, а я терпеть не могу ночевки на свежем воздухе зимой, да еще с пустым брюхом.

Оставшийся до Красного проспекта путь мы преодолеваем без происшествий. Но едва ступаем на некогда главную улицу новосибирского правобережья, как тротуар под ногами вдруг начинает ощутимо дрожать. Я суматошно озираюсь, полагая, что нас опять настигает банда грузовиков-убийц во главе с танком, но Ольга моего беспокойства не разделяет. Насторожившись поначалу вместе со мной, она, однако, тут же пренебрежительно машет рукой, давая понять, что я зря нервничаю.

– Это просто Сурок разыгрался, – поясняет Кленовская, указав пальцем в землю. – Давненько он о себе не напоминал. Мы уж начали думать, что он с рельсов слетел и угомонился. Но ты глянь-ка: малыш опять из спячки вышел и носится туда-сюда. Интересно, с чего вдруг он сегодня разбушевался?

– Ты сейчас говоришь про бешеный поезд метрополитена? – пробую угадать я. Возможно, в клане фантомов этот подземный монстр и хорошо известен, но мне, новичку, довелось впервые о нем слышать.

– Мы в метро никогда не спускаемся, поэтому черт его знает, что там на самом деле творится, – пожимает плечами «фантомка». – Вряд ли это поезд, ведь перед эвакуацией их наверняка все в депо загнали. Папаша Аркадий говорит, что, скорее всего, Сурок – кибермодуль-рельсоукладчик, прежде стоявший на какой-нибудь резервной ветке. Да и грохочет он – чувствуешь? – похлеще любого поезда.

– Кто бы мог подумать, что в городе останутся уцелевшие участки метро, – дивлюсь я.

– В Новосибирске многое уцелело из того, что, по логике, не должно было уцелеть, – отвечает Ольга. – Вот только проку нам от этого совершенно никакого. Только головная боль и нервотрепка.

Сурок проносится под нами снова, когда мы минуем здание мэрии и выходим на площадь Ленина, столь же пустынную, как Красный проспект. За все утро мы не встретили ни одного молчуна, хотя Кленовская уверяла, что в этих местах они порой попадаются. Равно как и «бешеное железо». Но, кроме резвящегося в метро Сурка, других его кибернетических собратьев мы поблизости не видим и не слышим.

– Ты уверена, что все в порядке? – спрашиваю я, когда, оглядевшись в очередной раз, не обнаруживаю даже намека на опасность. По сравнению со вчерашним днем сегодняшнее утро началось слишком уж безмятежно. И у меня эта безмятежность вызывает доверия не больше, чем спящий аллигатор. Кажется, стоит лишь легонько пнуть стену ближайшего здания, как из всех его дверей тут же повыскакивают озверелые молчуны, которые только и ждут, когда я сделаю резкое движение или издам громкий крик. Предчувствие чего-то гадкого настолько острое, что, предложи сейчас Ольга бросить все и вернуться в штаб-квартиру «Динамо», я поддержал бы ее не задумываясь.

– В последнее время на площади стало намного тише, чем раньше, – отвечает «фантомка». – Но я знаю, что тебя тревожит. Это Бивень. Здесь его пение еще не слышно, но, очевидно, отзвуки все равно долетают. И потому тебе с непривычки мерещится, будто что-то не так… Вон, кстати, и он сам. Видишь, остроконечная верхушка из-за ЦУМа торчит?

Я присматриваюсь внимательнее и лишь тогда обнаруживаю то, на что указывает подруга. Если бы сорокаэтажная громада торгового центра не обрушилась почти наполовину, сейчас она полностью заслоняла бы от нас Поющий Бивень. Но даже с учетом этого разглядеть его с площади Ленина без подсказки могут сегодня, наверное, одни «фантомы». Черная и матовая, как вороненая сталь, верхушка Бивня больше напоминает обгорелую опору строительного каркаса, и, лишь глянув в бинокль, я определяю, что она представляет собой на самом деле.

Собственно говоря, ничего особенного в ней нет. Вооруженным глазом видно, что поверхность гигантской растущей колонны покрыта изогнутыми ребрами. По виду она напоминает торчащий из земли наконечник циклопического бура. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать про Бивень, рассматривая его с этой неудобной наблюдательной позиции. Уверен, вблизи он производит намного более сильное впечатление, но издалека, да еще заслоненный ЦУМом, он не повергает меня в благоговейный трепет.

– Похоже, наш чернокожий мальчик опять немного подрос, – замечает Ольга, взирая вместе со мной на Поющий Бивень. – Помнится, три дня назад он едва выглядывал из-за руин, а теперь уже над ними возвышается.

– Не иначе, к солнцу тянется, – задумчиво бормочу я. После чего, оставив в покое черную колонну, осматриваю в бинокль площадь и в итоге задерживаю взгляд на увенчанном тридцатипятиметровым куполом оперном театре, возвышающемся по правую руку от нас.

На фоне обрамляющих площадь современных высоток Сибирский Колизей (так любят – а точнее любили, – называть его журналисты местных газет и телеканалов) смотрится не столь монументально, как на старинных фотографиях и кадрах документальных кинохроник. Что, впрочем, не мешало ему до недавних пор удерживать звание главной архитектурной достопримечательности города, чему немало способствовало почетное месторасположение театра на центральной площади. Только статус исторического памятника и ограждал его от всех кризисных перипетий. В противном случае существование в Новосибирске театрального здания, превышающего размерами московский Большой театр, выглядело бы неслыханным шиком. Особенно с учетом того, сколько было закрыто за последние годы в стране и мире известных культурных учреждений по причине их убыточности.

Я внимательно разглядываю хорошо знакомое мне строение: монументальный портик при входе; украшенные пилястрами стены просторного вестибюля и выстроенного в форме амфитеатра большого зала; возведенный над ним серебристый стальной купол; возвышающийся позади купола прямоугольный корпус сценической коробки, которая заслоняет от нас расположенные по ту сторону здания концертный и малый залы… Никакой голографической рекламы, что фейерверком сверкает над «Глобусом», здесь нет и никогда не было. Помнится, лет десять назад среди театралов города кипели жаркие споры о том, нужно ли оборудовать Сибирский Колизей всеми этими новомодными прибамбасами или же оставить его таким, каким он задумывался изначально. То есть равняющимся на классические мировые сцены с их многовековыми традициями и устоями. Победили консерваторы, что, на мой взгляд, было вполне справедливо. На то она и классика, чтобы хранить в себе дух ушедшей эпохи, присутствующий в каждом камне этого сооружения. И тем обиднее сознавать, чем закончилась его славная двухсотлетняя история.

Я уже хочу опустить бинокль, как вдруг на балконе, что опоясывает снаружи стену большого зала, замечаю чью-то промелькнувшую тень. Желая удостовериться, что мне не померещилось, я присматриваюсь получше и вскоре обнаруживаю спрятавшегося за балюстрадой человека. Который, как выясняется, в свою очередь, пристально изучает нас в свой бинокль.

Скрытное поведение следящего за нами человека – кажется, это юноша или некрупный мужчина – выдает, что к молчунам он не принадлежит. Надо полагать, мы с Ольгой также на них не похожи, пусть и выглядим после вчерашней автокатастрофы далеко не лучшим образом. Однако я остерегаюсь приветливо махать заметившему нас наблюдателю рукой, а предпочитаю сначала известить о нем спутницу.

– Это, наверное, Яшка на балконе маячит, – как ни в чем не бывало отвечает Кленовская, даже не взяв у меня бинокль, чтобы взглянуть в том направлении. – И раз он там, значит, вокруг все спокойно. Заметь Яшка поблизости опасность, он не торчал бы снаружи, а прятался в театре.

– Так вот где отсиживается ваша братия! – осеняет меня. – Фантомы в опере! А я-то сразу не врубился в шутку юмора, думал, вы в каком-нибудь подвале хоронитесь или складе.

– Глупо ютиться по подвалам, когда рядом есть просторное, светлое и хорошо меблированное здание. Которое вдобавок не оборудовано даже примитивной системой киберобеспечения и потому абсолютно не интересно Душе Антея, – говорит Ольга. – Ты знаешь, что в нашем оперном театре никогда не использовались электронные билеты, голографические декорации и кибермодули в качестве билетеров и рабочих сцены? Забавный архаизм, но такова традиция, которая сегодня пришлась как нельзя кстати. Одно плохо: вечерами здесь слишком мрачно и всякая чертовщина мерещится. Правда, к этому быстро привыкаешь – в городе по ночам и не такое творится.

Я вновь гляжу туда, где прячется дозорный «фантомов», но он уже покинул свой пост. Видимо, побежал докладывать Папаше Аркадию о возвращении Кленовской в компании с неизвестным типом в военной форме. А Ольга, прибавив шаг, направляется через увядший сквер прямиком к парадному входу в театр. Я прячу бинокль и поспешаю за ней, попутно силясь вспомнить, наведывался ли я в сей храм искусства после того, как в свое время нас, тогда еще курсантов военного училища, регулярно водили в оперу для культурного просвещения. К моему величайшему стыду, «Риголетто», коего я без особого восторга прослушал незадолго до своего выпуска из училища, был моей последней попыткой приобщиться к оперной классике. И разве мог подумать я в тот вечер, покидая с приятелями театр, что следующее мое посещение Сибирского Колизея случится спустя прорву лет и при таких невероятных обстоятельствах?..

Возвращение Кленовской в убежище ее маленького, но сплоченного клана вызывает нешуточное оживление. Неудивительно, ведь сегодня каждое появление в этой семье нового человека считается из ряда вон выходящим событием. А тем более человека, спустившегося сюда из внешнего мира. «Фантомы» догадываются, откуда я пожаловал, еще до того, как мы с Ольгой переступаем порог театра. Я одет в полевую зимнюю форму, в то время как все оставшиеся в «Кальдере» военные носят летнее обмундирование. В него же одет и глава клана Папаша Аркадий. Его офицерская выправка и сохраненные знаки различия на погонах сразу дают понять, что он и впрямь является армейским полковником, а не напялил снятую с чужого плеча униформу для того, чтобы подчеркнуть свой статус лидера.

Я тоже решаю не пренебрегать воинским уставом. Едва разглядев, что встречающий меня кряжистый седовласый человек с тяжелым подбородком и испытующим взором носит высокое звание, я сразу весь подбираюсь и докладываю ему о своем прибытии по всей форме. Папаша Аркадий крепко жмет мне руку и представляется как полковник Кунжутов. Его фамилия кажется мне определенно знакомой. Но уточнять, где именно он служил до того, как угодил в «Кальдеру», я не тороплюсь, а сразу передаю слово Ольге. Ей есть о чем сообщить Папаше, прежде чем тому захочется потолковать со мной.

В вестибюле театра нас ожидает десять человек. На встрече не присутствуют двое больных тахисклерозом, которые доживают свои последние дни и уже не могут самостоятельно передвигаться, двое таких же, как Ольга, разведчиков, исследующих сейчас северные районы «Кальдеры», и академик Ефремов, отправившийся спозаранку к Поющему Бивню для его дальнейшего исследования. Прочая разношерстная компания, включая Яшку, выходит в фойе, поскольку никак не может пропустить столь знаменательное событие.

Сразу за большими деревянными дверьми, которые – немыслимый архаизм! – приходится открывать вручную, оказывается высоченная баррикада, перегородившая просторный вестибюль поперек от стены до стены. На создание этого оборонительного рубежа ушла, наверное, добрая половина кресел большого зала. Но сооружено заграждение с такой тщательностью, что невольно напрашивается мысль, не проектировались ли все эти кресла изначально с таким расчетом, чтобы в случае войны их можно было использовать для подобных целей. Преодолеть баррикаду «фантомов» с наскока не сумел бы даже самый прыткий молчун. А «бешеные» кибермодули, чьи габариты позволяют протиснуться в театральные двери, неминуемо завязли бы в нагромождении массивной мебели, как глупые олени в лесном буреломе.

Оценив педантичность, с какой полковник Кунжутов обезопасил парадный вход Сибирского Колизея, я предполагаю, что остальные места вероятного проникновения врага в театр также надежно перекрыты. Однако, судя по отсутствию пулевых отметин на стенах и целым оконным стеклам, носители разумной мантии пока не предпринимали попыток взять штурмом последний бастион человечества в «Кальдере».

Ольга проводит меня за баррикаду через оставленную сбоку узкую щель. Из десяти встречающих я узнаю лишь Папашу Аркадия, Эдика и Яшку, о которых вчера обмолвилась Ольга. Немой парнишка примерно восьми лет стоит рядом с патлатым блондином и смотрит на меня удивительно спокойным и не по годам смышленым взглядом. В руках у Эдика графический планшет, с которым он, если верить Кленовской, не расстается даже во сне. Лишь однажды мальчик отвлекается и, задрав голову, смотрит на патлатого, словно хочет ему что-то сказать. Недоверчиво пялящийся на меня блондин замечает обращенный к нему взгляд ребенка, улыбается в ответ и дружески треплет Эдика по голове. На лице паренька при этом не отражается никаких эмоций. Опустив взор, он снова глядит на меня глазами маленького мудреца, коему известна некая недоступная взрослым истина.

Представившись полковнику и уступив слово Кленовской, я получаю возможность познакомиться с другими «фантомами» и «фантомками». Последних в клане Папаши Аркадия помимо Ольги насчитывается еще три. У самой пожилой из них тахисклероз в последней стадии. Она лежит в местном лазарете вместе с еще одним умирающим под присмотром Ядвиги Борисовны – пятидесятилетней бухгалтерши, выбранной на должность медика, поскольку она – единственная, кто из небоеспособных членов клана мало-мальски разбирается в медицине. Ядвига Борисовна также болеет тахисклерозом Тюрго, но ее болезнь пока позволяет ей чувствовать себя нормальным человеком, а не беспомощной развалиной.

Четвертая «фантомка» – ровесница Ольги, но в разведку с ней лично я бы не пошел. Впрочем, Кунжутов ее туда и не посылал, поручив этой медлительной, нескладной и вечно брюзжащей особе по имени Элеонора заниматься хозяйственными делами. По сей день никто так и не выяснил, почему она осталась в городе, чем не приглянулась Душе Антея и как умудрилась выжить. Но Папаша Аркадий не требует от своих подопечных исповедоваться ему и друг перед другом. Для вступления в клан вполне достаточно вести себя адекватно и быть уживчивым в коллективе. Оба этих качества у Элеоноры имеются, поэтому свое место среди «фантомов» она заслужила по праву.

Кроме Кунжутова, в клане есть еще трое военных, которые в день катастрофы находились на территории Новосибирска в составе различных комендантских подразделений. Двадцатилетний рядовой Миша Туков, рыжий веснушчатый солдат срочной службы, получил травму головы при отлове мародеров, но не был вовремя отправлен в госпиталь и едва спасся от своих сослуживцев, угодивших под власть разумной мантии. Сержант Саня Бибенко старше Тукова на три года и служил в комендантской роте по контракту. С Душой Антея не поладил потому, что при образовании «Кальдеры» угодил под завал и почти сутки провалялся без сознания с сотрясением мозга. Когда же, оклемавшись, каким-то чудом выбрался из-под обломков, быстро понял, что звать кого-либо на помощь не только бессмысленно, но и опасно. Где теперь в сошедшем с ума городе и царило относительное спокойствие, то только среди руин, в темных подвалах и прочих не пригодных для жизни местах. Несмотря на травмы, и Туков, и Бибенко быстро адаптировались к новым реалиям и потому дожили до сегодняшнего дня, хотя Миша из-за плохо залеченного ранения продолжал мучиться сильными головными болями.

Лейтенант Олег Поползень никаких травм и ушибов в тот день не получал, равно как и бывший служащий-коммунальщик предпенсионного возраста Максуд Хакимов. Болезнь обоих – самый распространенный недуг в клане: тахисклероз Тюрго, правда, еще в ранней стадии. С этими ушедшими вчера в дозор разведчиками я познакомлюсь позднее, а сегодня мне доводится пожать руки еще двум «фантомам» – снабженцам, представившимся как Дроссель и Кондрат. Первый является пожилым, но еще крепким байкером, заработавшим три года год назад после падения с мотоцикла правосторонний паралич лица и титановую пластину в череп, а второй – боксер-ветеран, страдающий болезнью Паркинсона, но, с его слов, еще способный надавать по морде кому угодно. В чем я нисколько не сомневаюсь. Пусть руки двухметрового громилы Кондрата болезненно дрожат, а сам он хромает и заикается, схватиться с ним в драке лично мне не хотелось бы.

Вольготнее всего в клане фантомов живется Яшке – умственно отсталому шестнадцатилетнему сироте, сбежавшему из интерната во время его эвакуации. Любимое занятие подростка – это забраться на какую-нибудь высоту и часами наблюдать оттуда за округой. Папаша Аркадий беззастенчиво пользуется этой Яшкиной слабостью, решив, что проще выдать ему бинокль и научить дурачка маскироваться, чем ежечасно сгонять его с верхотуры, куда он все равно будет лазать с маниакальным упорством. Яшка, которого всю его короткую жизнь взрослые только и отваживали от крыш, деревьев и антенных вышек, так обрадовался оказанному ему доверию, что теперь готов дни и ночи напролет нести дозорную вахту на всех доступных ему высотных точках театра. И небезрезультатно. Каждая поднятая парнем тревога сигнализировала о какой-нибудь опасности или возвращении разведчиков из дозора. Дурачок Яшка, пожалуй, единственный из «фантомов», кому партизанская жизнь доставляет истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Поэтому он попросту отказывается понимать, почему его старшие товарищи так стремятся вырваться из «Кальдеры».

Блондина, которого все «фантомы» называют Сквайром, в действительности зовут Сидней Хилл. Являясь аспирантом какого-то британского университета, он почти не говорит по-русски и остался в Новосибирске вместе со своей научной группой, чтобы продолжить изучение аномалии непосредственно в эвакуированном городе. Неведомо, почему антикризисный Комитет наделил этих ученых-иностранцев такими полномочиями, – вероятно, за ними числились какие-то особые заслуги. Впрочем, когда болеющий тахисклерозом Сидней упросил начальство включить его в состав группы, он и не подозревал, что спустя три дня окажется единственным из коллег, кого не поразит безумием вырвавшаяся из недр Mantus sapiens. Обуянный ужасом Хилл, однако, не ударился в панику и начал борьбу за собственное выживание в жестоком новом мире. На родине, в городе Глостере у Сквайра остался несовершеннолетний сын, к которому он поклялся непременно вернуться. Наверное, поэтому Сквайр и привязался к маленькому Эдику, став его опекуном, несмотря на то, что сам мальчик не выказывает особой привязанности ни к нему, ни к кому бы то ни было еще.

Тахисклерозом болеет и Папаша Аркадий, так некстати вернувшийся в то злополучное утро в Новосибирск, чтобы попытаться уговорить свою упрямую сестру покинуть город. Что затем случилось с ней, Кунжутов никому не рассказывал, но, хочется надеяться, он сумел распрощаться с сестрой без кровопролития. Осознав, в какую передрягу угодил, полковник в тот же день раздобыл оружие (пораженные Душой Антея, комендантские патрули оставили в Кальдере не один полевой арсенал) и взялся энергично искать выход из сложившегося положения. В процессе этого смертельно опасного путешествия к Кунжутову присоединялись такие же «счастливчики», как он. Многие из тех, с кем он начал свои поиски, погибли либо умерли от тахисклероза. В конце концов поредевшие и не добившиеся победы «фантомы» осели в оперном театре, неподалеку от Поющего Бивня, где обитают и поныне.

Обретя убежище, Папаша Аркадий сразу сменил тактику борьбы. Он отринул бессистемное шатание по «Кальдере» в духе пророка Моисея и переключился на типично армейские методы поиска, отправляя в дозоры наиболее боеспособных членов клана. Результаты их деятельности были пока неутешительными, если, конечно, не считать обнаружение разведчиками меня, Ефремова и Эдика – самого загадочного из всех выживших на сегодняшний день «фантомов».

Воистину удивительные люди. Или, точнее, удивительное собрание в целом вполне обычных людей. Семеро из них так или иначе обречены на смерть, разве только в нормальных больничных условиях она наступит с отсрочкой в год-полтора и будет не такой мучительной. Из пятнадцати «фантомов» (себя и Ефремова я к ним пока причислять не стану) не мечтает выбраться отсюда только дурачок Яшка и двое находящихся при смерти больных, которым давно на все наплевать. Ну и еще, пожалуй, нельзя отвечать за Эдика, чью необщительность можно толковать как угодно.

За три месяца существования в адских условиях «Кальдера» осточертела даже тем «фантомам», которые поначалу предпочли остаться здесь, чтобы умереть на родине. Как оказалось, для того, чтобы спокойно дожить отмеренный Всевышним срок, одних родных стен явно недостаточно. Больные тахисклерозом не могут радоваться последним мгновениям уходящей жизни без яркого солнца и возможности наслаждаться им, не опасаясь при этом быть растерзанным на куски. Поэтому и поддерживают рвущихся прочь из «Кальдеры» приятелей, надеясь успеть хотя бы напоследок полюбоваться закатом, послушать щебетание птиц и ощутить дыхание свежего ветерка.

Кленовская вкратце рассказывает Папаше о наших злоключениях и о том, что еще об одном пути к отступлению, очевидно, придется забыть. По крайней мере, до тех пор, пока «фантомы» досконально не исследуют все доступные варианты бегства и не выберут самый безопасный из них. После чего Ольга, поздоровавшись с приятелями, подходит к Эдику и Сквайру и обнимает сначала мальчика, а затем англичанина. Причем последнего она одаривает еще и весьма горячим поцелуем, получив в ответ не менее горячий привет.

– Однако! – комментирует эту сцену Скептик. – Нет, я, конечно, не против подобного укрепления международных отношений, но все равно за державу, знаешь ли, обидно.

– Помолчи! – бурчу я, деликатно отворачиваясь от обрадованных встречей Ольги и Сиднея. – Ведешь себя так, будто целующихся взрослых людей никогда не видел.

– А что? – взвивается братец. – Тебя это как-то задевает? Не хочешь поговорить об этом?..

От выслушивания издевок моего бестактного второго «я» меня спасает Папаша Аркадий.

– Идемте, капитан, – говорит он, жестом приглашая меня проследовать во мрачные глубины театра. – Вы ведь наверняка проголодались. Элеонора Леопольдовна как раз приготовила завтрак, так что вы пришли вовремя. Давайте перекусим, а заодно вы расскажете нам, что творится в «заоблачном краю». Сами понимаете, с новостями здесь сегодня напряженно.

– Зато в оружии, как я погляжу, вы недостатка не испытываете, – присвистнув, говорю я, когда замечаю, сколько всевозможных стволов сложено за баррикадой вдоль стен и у окон. Помимо трех десятков автоматов, уймы запасных магазинов и гранатометов, в фойе имеется также тяжелый пулемет, снятый, как следует догадываться, с одного из оставшихся в городе комендантских броневиков. Станина пулемета приколочена железными скобами к перевернутому вверх днищем антикварному клавесину, весящему, по грубым прикидкам, не меньше полутора центнеров. Ствол скорострельного орудия выглядывает из проделанной в баррикаде бойницы, поэтому всяк сунувшийся в двери недоброжелатель рискует тут же напороться на град крупнокалиберных пуль.

– Мы начали собирать по городу все, что плохо лежит, еще осенью. Так что если найдете сегодня в правобережье хотя бы один бесхозный автомат, я выделю вам ящик водки из наших запасов, – отвечает Кунжутов, обведя рукой свою внушительную оружейную коллекцию. – Шучу, естественно: насчет водки у нас строго – сухой закон. Можете, кстати, подобрать себе новый ствол взамен утерянного. Для дорогого гостя нам ничего не жалко.

И я бы на месте Папаши Аркадия не стал скупердяйничать, имея под рукой такой арсенал. Как выяснилось вскоре, в вестибюле хранится лишь малая часть собранного «фантомами» оружия. Прочее богатство было разнесено по всем этажам фойе большого зала. У каждого второго окна лежат автоматы и ручные пулеметы. Все, разумеется, приведены в боеготовность и имеют при себе необходимый комплект патронов. Чтобы открыть огонь из любого замеченного мной оружия, нужно лишь снять его с предохранителя и взвести курок.

Глядя на Сибирский Колизей снаружи, я и представить не мог, в какую цитадель он ныне превращен. Жаль только, с личным составом у Кунжутова дела обстоят не так хорошо, как с вооружением. И если за один найденный в городе автомат он готов отвалить мне ящик водки, то, приведи я к нему боеспособного человека, полковник, наверное, подарил бы мне на радостях целый ликероводочный завод или ресторан. А что? Сегодня Папаша мог позволить себе и не такой широкий жест. Другой вопрос, что я делал бы в «Кальдере» с этим подарком, который, в отличие от ящика водки, не обладает здесь совершенно никакой ценностью.

Не знаю, с чего я вдруг взял, что товарищи Ольги живут прямо в большом зале театра. Видимо, от экзотической обстановки, в которой я внезапно очутился, у меня чересчур разыгралось воображение. На самом деле, конечно же, «фантомы» обитают не в огромном холодном и темном зале, а за кулисами сцены, в более уютных комнатах: сохранивших невывезенные остатки антуража гримерных, костюмерных и прочих служебных помещениях. Их можно без труда протопить обычными водородными обогревателями, к тому же почти в каждой из них имеются сантехнические удобства. При желании «фантомы» могли бы даже принимать ванны. Одно «но»: Папаша вряд ли одобрил бы такой неоправданный перерасход воды, ведь Снабженцам Дросселю и Кондрату приходится доставлять ее в канистрах и бутылках из ближайших супермаркетов.

Приготовление и прием пищи организованы здесь же, в просторном офисе, заваленном коробками с продуктами и оборудованном полевыми армейскими горелками. Угрюмая Элеонора Леопольдовна явно не утруждает себя чрезмерным старанием на кухне, поэтому ее стряпня не отличается изысканностью вкуса и сервировки. Впрочем, каждый, кого не устраивает меню штатной поварихи, может заняться готовкой самостоятельно, благо недостатка в продуктах клан пока не испытывает.

Мне, съевшему за минувшие сутки лишь половинку шоколадного батончика, и вовсе грех привередничать по поводу здешнего питания. Пока я уплетаю за обе щеки свою порцию, Элеонора взирает на меня исподлобья с плохо скрываемым интересом. Очевидно, ей давно – а возможно, вообще никогда – не доводилось видеть, чтобы кто-то поедал ее стряпню с таким зверским аппетитом. Кунжутов тоже относится ко мне с пониманием и позволяет сначала как следует насытиться, а уже потом приступает к беседе.

Она продолжается почти два часа и оказывается крайне полезной для обеих сторон. Хозяева выведывают от меня не меньше полезной информации, чем от Ефремова, хотя, как и он, я тоже не состоянии ответить на все заданные вопросы. Академик обогатил «фантомов» массой своих теорий, и это избавляет меня от нудного пересказа научных аспектов творящегося здесь хаоса. Папаша Аркадий доволен тем, что я изъявляю желание помочь им в поисках выхода из «Кальдеры», поскольку из короткого доклада Кленовской полковник понял, что я прибыл сюда в первую очередь за Ефремовым и его чемоданчиком. Я честно признаюсь, что Кунжутов понимает все, в общем-то, правильно, и, сложись обстоятельства иначе, возможно, я бы и впрямь не стал отвлекаться на помощь ему и его людям. Но уж коли по милости судьбы я угодил в одинаковое с «фантомами» незавидное положение, значит, будет разумнее объединить усилия и выбираться из этого гадюшника сообща. По классическому мушкетерскому принципу «один за всех и все за одного». Полковник благодарит меня за откровенность, замечает, что всегда ценил в людях честность, и выказывает надежду, что он во мне не разочаруется.

На том и порешили.

Я смотрю на сидевших одесную Кунжутова громилу Кондрата и его жуткого приятеля Дросселя и умозаключаю, что, если мне вдруг «посчастливится» угодить Папаше в немилость, суд надо мной будет скорым, а приговор – незавидным. И даже Ольга вряд ли рискнет выступить в мою защиту. Дружба дружбой, а клановое единство для «фантомов» наверняка превыше всего.

Я перевожу взгляд на Кленовскую, негромко беседующую со Сквайром о чем-то, касающемся, видимо, лишь их двоих. Любопытно, что так сближает этих, на первый взгляд совершенно непохожих людей? Сомнительно, что причина кроется только во взаимном сексуальном влечении. Я, конечно, не психолог, но то, как Ольга и Сидней смотрят друг на друга, как разговаривают и как ведут себя при этом, явно свидетельствует, что между ними нечто большее, чем обычные любовные отношения…

А впрочем, с чего бы меня это так несвоевременно взволновало? Какое вообще мне дело до их личной жизни, которую я зачем-то взялся анализировать?

– Ты точно уверен, что не хочешь поговорить со мной об этом? – ехидно уточняет Скептик, обожающий заниматься анализом моих помыслов и пристрастий. Ну а как еще ему развлекаться, имея в распоряжении такую уйму свободного времени?

– Когда должен вернуться Ефремов? – осведомляюсь я у полковника, игнорируя усмешки назойливого братца.

– Как обычно, взял свой красный чемоданчик и обещал появиться к вечеру, – отвечает Кунжутов. – В последние три дня Лев Карлович ходит к Бивню регулярно. Позавчера за ужином академик заверял нас, что стоит на пороге какого-то очередного открытия. Говорил, будто еще немного, и ему удастся установить контакт с Душой Антея, а затем выяснить у нее, чего же она в итоге добивается.

– Не слишком ли претенциозное заявление?

– Цитирую Ефремова практически дословно… Но только между нами, капитан: сдается мне, академик попросту не в себе. Не буду утверждать, что он повредился рассудком, но факт нервного расстройства налицо. С другой стороны, ежели Лев Карлович все-таки прав, представляете, как он может всем нам помочь? А вдруг, установив с разумной мантией контакт, он выяснит, что она вовсе не желает человечеству зла, а все причиненные ею беды исходят лишь от того, что мы элементарно не понимаем друг друга. Вдруг нам посчастливится уговорить Душу Антея выпустить нас из «Кальдеры» без насилия и кровопролития?.. Вот почему я не препятствую Ефремову заниматься его экспериментами, хотя при этом осознаю, насколько мизерны наши ставки на подобный исход.

– Он рассказал вам, что за оборудование лежит у него в чемоданчике? – спрашиваю я.

– Мы интересовались у Льва Карловича насчет его багажа, – не отрицает Папаша Аркадий. – Он ответил, что не сумеет популярно объяснить принцип действия его устройства. Успокоил лишь, что оно – не тактический ядерный заряд, как поначалу некоторые из нас подумали.

– И вас устроило такое объяснение?

– Вы хотите спросить, почему мы не отобрали у нашего гостя подозрительный контейнер силой и сами не проверили его? – хитро прищуривается Кунжутов.

Я развожу руками: мол, если угодно, можете понимать мой вопрос и так.

– Кое-кто из нас действительно настаивал на этом, – признается полковник, покосившись на Тукова и Бибенко, – но я никому не позволил рыться в чужих вещах. В первую очередь потому, что не одобряю это постыдное занятие, какой бы необходимостью оно не было продиктовано. А, во-вторых, не имею привычки вскрывать контейнеры с незнакомой научной аппаратурой – мало ли чем это может обернуться. Хотя если вы вправе сообщить нам, что же все-таки принес в «Кальдеру» Ефремов, мы будем вам за это весьма признательны.

– Поверьте, товарищ полковник, мне самому неведомо, что находится в ефремовском чемоданчике, – отвечаю я, ничуть не погрешив против истины. – Верниковский приказал отыскать багаж Льва Карловича и вернуть его назад, поскольку в том контейнере лежит нечто такое, без чего последователи Ефремова не смогут продолжить его дело в случае, если он все-таки погиб. Вот и все, что комбриг счел нужным мне сообщить.

– Да и бог с ним, с контейнером, – отмахивается Папаша, но безразличие его выглядит все же несколько наигранным. – Мало ли я повидал в своей жизни секретных чемоданчиков, содержимое коих меня не касалось? Вот что, Тихон, пока нет академика, идите-ка вы лучше примите душ и выспитесь, а то вид у вас чересчур бледный. И ты, Ольга, тоже топай отдыхать. А завтра займись поиском новой машины. В том автоклубе наверняка еще какой-нибудь раритет завалялся. И не мешкай: чтобы к послезавтра ты снова на колесах была… Задачи ясны? А теперь все свободны…

Я провожаю глазами удаляющихся по коридору Кленовскую и Хилла, которые обмениваются недвусмысленными многообещающими взглядами, и думаю, что, как минимум, в ближайшие полчаса Сквайр вряд ли позволит своей подруге уснуть. Как там Скептик выразился: за державу обидно?.. Действительно, что-то в последние пару часов я стал слишком часто чувствовать себя оскорбленным патриотом. Не сказать, что роман Ольги и Сиднея выводит меня из душевного равновесия, но… Нет, прав братец: надо на досуге поговорить с ним о том, почему я вдруг начал болезненно завидовать чужому счастью. Тем паче, что по большому счету завидовать здесь совершенно нечему. Обычное в критических обстоятельствах сближение мужчины и женщины, инспирированное желанием найти поддержку в трудную минуту. Обоюдный эмоциональный порыв, не более. И в чем тут, спрашивается, кроется повод для зависти?

К черту! Раздул, понимаешь, проблему на пустом месте! Прочь сомненья и провокационные мысли, которые могут помешать мне хорошенько выспаться! Пускай вон Дроссель, Кондрат, Хакимов или этот… как его… Поползень обижаются за державу. Они должны злиться на Ольгу, поскольку это их она фактически продинамила; готов поспорить, кто-нибудь из них наверняка пробовал подбить к олимпийской медалистке клинья. А я здесь – человек пришлый, так что все внутриклановые страсти мне по барабану.

Узнав у сержанта Бибенко, где мне можно прилечь, чтобы никому не помешать, я получаю в свое распоряжение одну из многочисленных гримерок – маленькую, зато с душем и туалетом. Пока я осматриваю удобства, в комнату входит Элеонора, молча швыряет на кушетку полотенце и армейский комплект нательного белья, после чего, также не говоря ни слова, удаляется. Крикнув «премного благодарен» хлопнувшей двери, я раздеваюсь, залезаю в душевую кабину и выливаю на себя дюжину ковшей воды, набранной мной из стоящей в углу канистры. Вода оказывается прохладной, но желание смыть с себя налипшую за сутки грязь пересиливает холод, и я, стиснув зубы, стойко терплю малоприятную водную процедуру. Затем переодеваюсь, устраиваюсь на кушетке и, укрывшись с головой одеялом, практически сразу же засыпаю. Успеваю лишь подумать о том, какие небось известные артисты леживали прежде на моем месте и мылись под моим душем, а я – невежда – не знаю ни одну звезду современной оперной сцены, не говоря о балете…

Просыпаюсь я, когда за окном «гримерки» уже темно. Занавешивающая его тяжелая плотная штора маскирует свет переносного светильника, появившегося на туалетном столике, пока я спал. Большое трюмо отражает неяркое пламя газовой лампы, отчего в комнате сейчас гораздо светлее, нежели если бы в ней отсутствовало зеркало. Я протираю глаза и несколько секунд усиленно вспоминаю, где нахожусь. По прошествии глубокого и спокойного сна вернуться в реальность не так-то просто. И поскольку проснулся я самостоятельно, без чьей-либо помощи, стало быть, мне удалось проспать довольно долго. Часов восемь, не меньше. Впрочем, темнота за окном могла быть как вечерней, так и предрассветной. Неудивительно, если вдруг выяснится, что я прохрапел все шестнадцать, а то и двадцать часов. Огромное спасибо Папаше Аркадию, что позволил мне отоспаться всласть, но все равно чрезмерное злоупотребление его гостеприимством выглядит не слишком учтиво.

Кое-как восстановив в памяти события минувших суток, я наконец-то соображаю, что озаряющий гримерку светильник появился здесь не сам по себе. И тот, кто его сюда принес, – на редкость учтивый человек. Какая, однако, предусмотрительность: подумать о том, что, пробудившись в кромешной темноте, я наверняка не догадаюсь о стоящей на столике лампе, и зажечь ее, избавив меня от необходимости шастать по комнате вслепую.

Потягиваясь и хрустя суставами, я не спеша усаживаюсь на кушетке и только сейчас замечаю, что нахожусь в комнате не один. За туалетным столиком на мягком вращающемся кресле сидит Эдик и что-то вырисовывает лазерным стилусом на табуле лежащего перед ним графического планшета. Помнится, Ольга говорила, что со слухом у немого мальчика все в порядке, а значит, он не мог не расслышать, как я проснулся. Но Эдик продолжает сосредоточенно заниматься своим делом, не обращая на меня внимания.

– Добрый вечер, Эдик, – приветствую я незваного, но отнюдь не неприятного гостя. Наоборот, увидев за столом как ни в чем не бывало рисующего ребенка, я ощущаю себя весьма польщенным. Эдик знает меня всего ничего, но уже не боится. Его доверие можно по праву считать оказанной мне честью. Ну а поскольку мальчуган находится не в постели, а разгуливает по театру, я делаю вывод, что на дворе еще не ночь и не раннее утро. Разве что я разнежился и проспал беспросыпно больше суток, но это маловероятно.

Эдик оборачивается, не изменившись в лице, неторопливым кивком отвечает на приветствие, после чего возвращается к прерванной работе. Как-то неловко отвлекать его разговором, но и не поговорить с гостем я не могу. Взяв стоявший в углу табурет, я подсаживаюсь к столу и гляжу на то, что изображает на табуле малолетний художник.

За свою жизнь мне довелось повидать много детских рисунков. И я не сомневался, что творчество Эдика уйдет недалеко от художественных работ его сверстников и будет представлять собой что-то в духе «точка, точка, запятая – вышла рожица кривая». Ну, или с учетом нынешних реалий, вместо обычной для ребенка тематики он изберет, к примеру, пейзаж пустынного города, какой видит за окнами каждый божий день. Однако меня постигает немалое удивление, когда, вместо ожидаемого детского рисунка, я вижу мастерски выполненную работу, которой не устыдился бы и профессиональный художник.

В графике, как, впрочем, и других видах изобразительного искусства, я разбираюсь не больше, чем в балете. Поэтому мне трудно назвать стиль, в котором рисует Эдик. Его планшет позволяет работать и в цвете, но мальчик, как выяснится позже, всегда использует лишь черно-белую палитру. И, несмотря на это жесткое самоограничение, Эдик придает своим рисункам столько выразительности, сколько иной художник вкладывает в многоцветную детализированную картину.

Очевидно, вся соль кроется в причудливой игре светотеней и выверенных ракурсах, с помощью которых паренек оживляет свои удивительные работы. Люди на них являют собой исключительно темные либо светлые силуэты с угловатыми контурами. Что вовсе не мешает узнавать в этих скупых образах знакомых мне «фантомов», коих Эдик увековечил на многих своих картинах. Здания, деревья и прочие детали обстановки также присутствуют на его рисунках, правда, могут показаться какому-нибудь эстету слишком плоскими и примитивными. Но это если рассматривать их вырванными из контекста, по отдельности. Будучи же собранными в единую композицию, все они вкупе с персонажами создают столь законченную и гармоничную работу, что при первом взгляде на художество немого ребенка я сам на мгновение немею, растерявшись и не зная, как отреагировать.

– Недурственно, – молвит Скептик, который, в отличие от меня, не утратит дар речи, даже если узрит вышедшую из-под стилуса Эдика «Джоконду». – Ребенок и впрямь талантлив не по годам. Сказать по правде, ты и сейчас ничего, кроме каракуль, нарисовать не сможешь. «Сеятель облигаций» Остапа Бендера, и тот был фотогеничнее твоего «Курсанта, принимающего присягу», которого ты для стенгазеты училища вызвался нарисовать, лишь бы в караул не идти. Какого позору тогда натерпелся, страшно вспомнить.

– Может, и не натерпелся бы, кабы к советам такой музы, как ты, поменьше прислушивался, – парирую я упреки помянувшего былое братца. А вслух говорю: – Да ты и впрямь умеешь рисовать, Эдик. Я слышал, как у тебя это здорово получается, но не думал, что ты на самом деле настоящий художник.

Эдик, не поднимая глаз, опять неторопливо кивает: дескать, спасибо на добром слове. Я обращаю внимание, с какой виртуозностью флегматичный на первый взгляд ребенок водит стилусом по планшету. В уверенных движениях маленького мастера кроется прямо-таки хирургическая точность. Я не отрываясь слежу за его работой, но ни разу не замечаю, чтобы он сделал хотя бы один ошибочный штришок, который потом пришлось бы стирать. Не иначе, создаваемая Эдиком картина уже сформирована у него в голове вплоть до мельчайших подробностей, и ему остается только педантично перенести эту мысленную композицию на табулу.

Вначале его работа представляется мне не привязанной к реальности абстракцией. Но после того, как я опознаю на ней знакомый объект, изображение вдруг начинает обретать для меня смысл. Пока лишь в форме туманных намеков, но он там, бесспорно, присутствует. И как только мой глаз цепляется за эту деталь изображения, все остальное на нем тоже мало-помалу приобретает узнаваемый облик.

Стартовым толчком для моего озарения становится Поющий Бивень, чей характерный черный силуэт Эдик поместил в правую часть рисунка. Возле Бивня, у самого края табулы, угадываются очертания разрушенного ЦУМа, который мальчик мог видеть днем из окон верхнего этажа фойе. Следуя логике выбранного художником ракурса, слева на картине должен быть вокзал «Новосибирск-Главный». Там он и находится. А то, что это именно вокзал, я определяю по огромному полукруглому окну в центре его фасада. Гротескная манера рисования Эдика не требует от него соблюдать достоверный масштаб, поэтому привокзальная площадь вышла у мальчика непропорционально маленькой, а силуэты окружающих ее зданий, напротив, слишком гипертрофированными.

Однако не оригинальный стиль рисунка и отображенный на нем Поющий Бивень вынуждают меня озадаченно почесать макушку. И не было бы ничего странного в нарисованной парнишкой площади Гарина-Михайловского – точнее, в ее нынешнем виде, – если бы я уже не выяснил, что сегодня она считается самым пустынным местом в «Кальдере». У Эдика на картине все обстоит с точностью до наоборот. Привокзальная площадь просто кишит людьми, столпившимися у Бивня, словно паломники-мусульмане – вокруг знаменитого храма Кааба в Мекке.

Удивительно, насколько точно мальчику удается передать эффект большого скопления народа всего несколькими изящными штрихами. Контуры тянущихся к черной колонне людей Эдик прорисовал более-менее дотошно только на переднем плане. Толпа за ними обозначена довольно символично, что, впрочем, ничуть не умаляет выразительности сцены. Обступившее Бивень море людей выглядит настолько живым, что я ничуть не удивлюсь, приди оно вдруг в движение.

Жаль, нельзя спросить, что конкретно хочет выразить Эдик своей работой. Но даже умей он говорить или писать, сомневаюсь, что восьмилетний мальчик внятно растолкует, по какой причине он обратился к такому сюжету, а не ко множеству других, менее мрачных и мистических. Страшно подумать, что довелось пережить этому ребенку, если в свои годы он может с пугающей достоверностью нарисовать беснующуюся толпу народа. И почему ради этого он пришел ко мне в комнату, а не расположился где-нибудь еще, поближе к тем людям, которых он знает гораздо лучше меня?

Вопросы, на которые, похоже, я не получу ответа. По крайней мере, сегодня.

– Отлично, малыш! Завидую тебе. Я так рисовать уже не научусь. Таланта и терпения не хватит, – вновь хвалю я гостя, терпеливо дождавшись, пока он завершит работу и отложит стилус. Эдик поднимает голову и внимательно смотрит мне в глаза, будто желая убедиться, искренне ли я говорю. Я в ответ улыбаюсь, указываю на табулу и поднимаю вверх большой палец. После чего любопытствую: – Слушай, дружище, а у тебя случаем не сохранились другие рисунки? Очень хотелось бы на них посмотреть. Если, конечно, ты мне разрешишь.

Эдик кивает, затем придвигает ко мне планшет и касается пальцем сенсора на интерфейсе. В углу табулы появляется надпись «Архив». Как только мальчик открывает мне доступ к своей коллекции, его последняя работа тут же автоматически получает порядковый номер и отправляется на хранение в виртуальное портфолио. А на планшете возникает не меньше полусотни маленьких черно-белых картинок – уменьшенных копий рисунков, написанных, судя по отмеченным под ними датам, за последние пару недель. Плодотворный художник, ничего не скажешь. Не мудрствуя лукаво, я тыкаю пальцем в картинку, нарисованную мальчиком этим утром, незадолго до нашего с Ольгой появления в театре.

Как уже упоминалось, определить, что конкретно изображено на том или ином рисунке Эдика, можно, лишь обнаружив на них знакомые детали. Поэтому я и не надеюсь на то, что пойму все показанные мне работы. Так оно в целом и выходит. Однако смыслом предыдущего Эдикова творения я проникаюсь гораздо быстрее, нежели идеей последнего «полотна» сопливого импрессиониста.

Персонажами его утренней картины являются мужчина и женщина, расположившиеся на полу рядом друг с другом и о чем-то беседующие. Говорит мужчина – на это намекают его жестикулирующие руки, а женщина, обхватив подтянутые к груди колени, ему молча внимает. Оба они также изображены в виде силуэтов – светлые фигуры на заштрихованном темном фоне. Иных действующих лиц на рисунке нет. Зато дом, в котором находятся собеседники, сразу же кажется мне знакомым. Эдик отобразил его в разрезе, отчего, помимо сидящей в здании парочки, я могу видеть, как выглядят снаружи его стены и крыша. И выглядят они весьма экзотично: в древнем восточном стиле, выдающем себя вычурно изогнутыми линиями, легко узнаваемыми даже на этой небогатой подробностями картине.

– Невероятно! – вырывается у меня, когда я, присмотревшись, узнаю в одном силуэте Ольгу, а в другом, соответственно, себя. Первую – по стройной фигуре и торчащему из-под шапочки «конскому хвосту», а второго – по армейскому комбинезону с надетым поверх разгрузочным жилетом. – Но откуда ты мог об этом узнать? Хотя погоди-ка…

Взяв со стола снятые перед сном наручные часы (а время-то на дворе совсем не детское: два часа ночи!), я сверяю их с таймером планшета. Яснее ясного, что никакого чуда здесь нет, а есть лишь неправильно выставленное время, отчего и случилась эта несуразица.

Таймер Эдика опережает мой «Полет» на полтора часа. Данное обстоятельство не только начисто опровергает мою догадку, но вдобавок вносит еще большую путаницу. Выходит, что художник завершил рисовать нас с Ольгой, сидящих в динамовском додзе, в тот момент, когда мы с ней едва покинули его.

Чепуха какая-то! Если бы таймер на планшете отставал, тогда все было бы понятно. Вернувшись в театр, Кленовская упомянула в докладе Папаше о том, где мы с ней переждали ночь, а смышленый Эдик услышал это и быстренько увековечил нас в своем альбоме. Подобное объяснение я еще могу принять. Но то, которое напрашивается вместо него, выглядит сущим бредом. Или же чудом, и сейчас рядом со мной сидит не только немой и художественно одаренный, но еще и ясновидящий мальчик.

– Скажи, малыш, ты правда нарисовал эту картину сегодня, когда встало солнце? – дружелюбно улыбнувшись, осведомляюсь я. Эдик снова смотрит мне в глаза и утвердительно кивает. Меня опять посещает ощущение, что на самом деле этот ребенок гораздо старше своего настоящего возраста.

– Невероятно! – только и остается повторить мне в один голос со Скептиком.

– Так вот куда ты от нас сбежал! – Дверь без стука отворяется и в гримерку входит Ольга. В полумраке я не сразу узнаю ее, переодевшуюся в мешковатый спортивный костюм и распустившую мокрые волосы. Видимо, она тоже недавно проснулась и только что приняла душ. – А мы тебя везде обыскались. Ну сколько можно просить, Эдик, чтобы ты не гулял ночью один по театру! Ладно, давай, прощайся с дядей Тихоном и пойдем, искупаю тебя в ванне, пока вода не остыла. А потом – отдыхать. Знаю, что ты не любишь спать, но хотя бы до рассвета можешь в кровати спокойно полежать?

Мальчик обреченно вздыхает, закрывает свое виртуальное портфолио, берет планшет и, спрыгнув с кресла, без пререканий плетется к Ольге. На пороге Эдик оборачивается и смотрит на меня. Надо полагать, это и есть прощание. А может, и не только. Во взгляде ребенка присутствует все та же взрослая многозначительность, которая уже не раз повергала меня сегодня в смятение. Обрети вдруг Эдик в этот миг дар речи, и я почти уверен, что первым его вопросом будет: «Надеюсь, дядя Тихон, вы поняли то, что увидели в моем альбоме?» И что бы, интересно, я ему ответил? Извини, малыш, но лучше бы тебе вернуться и растолковать свои намеки популярно, потому что язык художественной аллегории я понимать категорически отказываюсь?

Я подмигиваю и ободряюще киваю мальчику. Тот угрюмо опускает взор под ноги и скрывается в темном коридоре. Кажется, мой молчаливый ответ художника разочаровал. Не это он хотел сейчас увидеть, явно не это. Ну что ж поделать, если я такой непонятливый. Вот были бы у меня свои дети и воспитательный опыт, тогда, не исключено, мы быстро достигли бы с Эдиком взаимопонимания, но увы… А, впрочем, сомневаюсь, что при общении с ним от того опыта вообще был бы прок. Какой подход нужен к воспитаннику, если воспитатель ощущает себя глупее его? Возможно, великий педагог Макаренко и знал решение этой парадоксальной задачи, но для нас со Скептиком она является камнем преткновения величиной с Эльбрус.

– Извини, что помешала вашей беседе, – виновато молвит Ольга, прежде чем уйти следом за своим подопечным. – Но сам понимаешь: ночью дети должны спать, а не заниматься творчеством. Даже такие необычные дети, как этот… Ты еще не ужинал?

– Только проснулся, – отвечаю я.

– Тогда топай на кухню и разогрей нам что-нибудь поесть. Все уже спят, но Папаша должен был приказать Элеоноре, чтобы она оставила для нас пару порций. А я пока уложу Эдика. Не заблудишься в темноте без фонаря?

– Доберусь как-нибудь на ощупь, – заверяю я Кленовскую, поднимаясь с табуретки и гася лампу. – Чай, не первый раз в опере…

Глава 11

– Плохие новости, – сообщает Ольга, когда через четверть часа мы с ней усаживаемся не то на запоздалый ужин, не то на чересчур ранний завтрак. – Ефремов пропал. Как обычно, пообещал Папаше вернуться до темноты, но вчера впервые не сдержал слово.

– По-моему, рановато бить тревогу, – рассуждаю я, приступая к еде. – У Льва Карловича есть опыт выживания в «Кальдере». Возможно, он не захотел прерывать свои эксперименты и решил заночевать на месте. Тем более что на привокзальной площади ему сегодня каждая выбоина знакома.

– Никто пока особо не тревожится, – говорит Кленовская, но легкое беспокойство в ее голосе все же слышится. – Но если завтра… то есть уже сегодня к утру академик не объявится, кому-то из нас придется пойти к Поющему Бивню на поиски старика. Мало ли что может с ним приключиться. А вдруг он по неосторожности сломал ногу и сейчас лежит там один, на холоде?

– Без проблем, схожу, – вызываюсь я. – Все равно ведь собирался в те края на разведку… Есть еще какие-нибудь новости, о которых мне нужно знать?

– Вчера после обеда вернулись из дозора Поползень и Хакимов, – продолжает «фантомка». – На северо-востоке тоже тупик. Гусинобродский подъемник сломан, как ты и говорил. И никто, похоже, не собирается его чинить. У нас остается два пути: на север, в Пашино, и на левый берег Оби, где, по твоим словам, уцелели еще две платформы.

– Насколько сложно попасть на другой берег? И что вообще происходит с Обью в «Кальдере»? – задаю я вопрос, который давно не дает покоя и мне, и тем, кто наблюдает сегодня за развитием новосибирских событий. То есть, без преувеличения, практически всему человечеству.

– Километрах в двадцати ниже водопада, там, где раньше были острова, теперь находится широченная и бездонная воронка. Считай, четверть нынешнего Кировского района – это она и есть, – поясняет Ольга. – Туда Обь и утекает. Вся, без остатка. Будто в огромный унитаз. И дырка эта возникла там не сама по себе. Не будь ее, нас давно затопило бы, а здесь разлилось бы новое Обское море. Однако Душа Антея явно к этому не стремится, вот и прорыла водосток. Зачем, хотелось бы знать, ей нужна именно яма, а не бассейн?

– Наверное, это как-то связано с Бивнем, – предполагаю я. – Если он вымахает в высоту на пару-тройку километров, станет вместе с «Кальдерой» походить на тарелку гигантского радара. Ефремову случайно не приходило в голову подобное сравнение?

– Очевидно, приходило. Причем, судя по всему, еще до спуска в яму. Иначе с чего он поперся в самый ее центр, на тот момент понятия не имея о Поющем Бивне? Искать гипотетический излучатель, разумеется. А вместе с ним – канал, с помощью которого можно наладить общение с разумной мантией. Превращенные в монолит края аномалии могут при необходимости стать для голоса Mantus sapiens таким резонатором, что вся планета содрогнется и подвергнется глобальному окаменению. Вспомни, что Лев Карлович рассказывал о своем первом контакте с Душой Антея. Маленький монолитный пятачок под воздействием направленного на него энергетического потока наночастиц заставил дрожать огромное здание. А какова площадь кольцеобразной стены «Кальдеры»?

– Пятьдесят с лишним квадратных километров, – шустро прикидывает Скептик, а я довожу его расчет до собеседницы. И уже от себя добавляю: – М-да, рявкнет так, что мало не покажется.

– Не то слово, – соглашается она. – Ну а за воронкой, дальше по течению Оби, речное дно высохло, и там сейчас вплоть до северного обрыва – грандиозная свалка.

– Неужто кладбище утонувших кораблей?

– Если бы их одних! Ты не поверишь, сколько дряни мы утопили в реке за всю историю нашего города! От пивных бутылок до железнодорожных вагонов и стотонных металлоконструкций. Возле Коммунального моста лежит даже древний аэроплан, представляешь!.. Но это все мелочи. Главное, за воронкой мы сможем перейти Обь где угодно, а не обязательно по мостам. Жаль, передвигаться придется пешком. На автомобиле по захламленному дну далеко не уедешь. Поэтому завтра я предложу Папаше Аркадию проверить перво-наперво подъемник в Пашине, потом узнать, не починили ли платформу на Первомайке, а уж коли с ними не выгорит, будем прорываться на запад, через реку. В какую только цену это нам обойдется – вот вопрос. Но то, что не все дотуда доберутся, – очевидно.

Заикнувшись о неизбежных новых жертвах, Ольга вмиг грустнеет, и пару минут мы поглощаем наш скудный ужин в полной тишине. Но едва я решаю возобновить беседу и расспросить Кленовскую о ее престранном подопечном, как она вновь заговорила. Причем – что забавно, – тоже об Эдике.

– Наверное, тебе польстит, что наш маленький Рембрандт далеко не всем разрешает взглянуть на свои рисунки, – замечает «фантомка», покончив с едой и приступая к завариванию чая. Грубым прадедовским способом – сыпнув горсть заварки прямо внутрь закипевшего чайника. – Ты – третий, кого на моей памяти мальчик допускает к своему планшету. До этого с его картинами имели честь познакомиться лишь я да Сидней Хилл. Остальным «фантомам» приходится верить мне на слово, что Эдик – действительно чертовски талантливый художник.

– Вот как? – удивляюсь я. – И чем я удостоился такой великой чести? С вами все понятно: вы, как я понимаю, заменяете ему отца и мать. Но откуда у Эдика вдруг ко мне такое доверие?

– Попробуй узнать это у него самого, – пожимает плечами Ольга. – Возможно, чего-нибудь и добьешься. Ты, кстати, не заметил на его рисунках ничего странного?

– О, да! Еще как заметил! – оживляюсь я. – Представь себе, малыш изобразил нас с тобой в том японском домике, причем сделал это тогда, когда мы еще находились там! Если, конечно, верить таймеру на планшете, потому что не исключено…

– Здесь нет никакого подвоха, можешь не сомневаться, – спешит заверить меня Кленовская. – Эдик тебя не разыгрывает. Мы с Сиднеем не однажды убеждались, что мальчик действительно рисует такие вещи, какие не может увидеть в принципе. Поначалу нас это удивляло и даже пугало. А потом мы привыкли и стали воспринимать Эдиковы чудеса как само собой разумеющееся. Не буду утверждать, что у него дар ясновидения, но задатки провидца определенно имеются. Я тебе уже говорила и еще раз повторю: он – очень необычный ребенок. Именно поэтому, ручаюсь, он выжил в «Кальдере». Неизвестно, что творится у него в голове, только Душе Антея Эдик оказался явно не по зубам и она его не тронула.

– Странно не то, что разумная мантия не вселилась в мальчишку, а то, что он не пострадал от ее носителей, – подчеркиваю я. – Ведь Эдик не отсиживался безвылазно в глухом подвале, а, как ты говоришь, без опаски разгуливал по городу.

– Не утрируй. Я сказала, что полтора месяца назад он всего-навсего дошел самостоятельно до площади Ленина, – уточняет «фантомка». – Неудивительно, что провидец рано или поздно вычислил, где в мертвом городе находится последний оплот выживших людей. Каким образом умудрился выжить сам Эдик, где он прятался до сего времени, чем питался и почему сохранил рассудок, известно лишь ему одному. Впрочем, насчет рассудка, тут еще бабушка надвое сказала. Кто знает, а вдруг мальчик заполучил себе ясновидение и немоту после сильнейшего нервного потрясения? Будь оно так, это многое бы объяснило. Но мне почему-то кажется, что на самом деле не все здесь столь очевидно.

– А ты не пыталась найти разгадку этой тайны в графическом планшете малыша? Он ведь мог задокументировать в рисунках все свои злоключения.

– Планшет Эдику подарил Сидней, чтобы он не скучал и поменьше пялился в окна. Это случилось на следующий день после того, как мальчик откуда ни возьмись нарисовался напротив театра и уселся на парапет возле памятников. Представляешь, сидит посреди огромной пустынной площади одинокий неприкаянный ребенок, смотрит в нашу сторону и молчит. Явно знает, что в театре есть люди, но не приближается, а ждет, когда мы его заметим и выкажем любопытство. Хитрец, верно? Попробуй-ка останься равнодушным при виде такой душераздирающей сцены!.. В общем, нежданно-негаданно наш клан пополнился еще одним членом. А назавтра Эдик уже поражал нас своими картинами. Вернее, не всех, а лишь меня и Хилла. Остальным мальчик планшет упорно не показывает. А Ефремова так и вовсе сторонится, хотя академик ничем, кроме своей болтовни, его вроде бы напугать не мог.

– А что сам Лев Карлович думает об Эдиковых странностях?

– А что он может о них думать? – вскидывает брови Кленовская. – Ефремов – геолог, а не детский психиатр. Сказал, что после всего пережитого ребенок наверняка нас еще не такими чудесами удивит. Да родителей, что оставили с собой в «Кальдере» малолетнее дитя, обругал. Грязно обругал, совсем не по-академически. Ну так мы и сами, глядя на Эдика, почитай, каждый день их недобрыми словами поминаем, пусть даже о мертвецах либо хорошо говорить пристало, либо ничего…

Мы допиваем чай и моем за собой посуду. До рассвета остается еще три часа, но спать нам обоим не хочется, поскольку с благоволения Папаши Аркадия мы и так проспали больше двенадцати часов. Вернее, это я проспал. Насчет Ольги ручаться, естественно, не буду. Как она распорядилась своим отдыхом – ее дело. Но раз вместо того, чтобы вернуться в их со Сквайром комнату Кленовская приглашает меня подняться на театральный купол и подышать свежим воздухом, значит, она, подобно мне, тоже ощущает себя бодрой и готова спозаранку отправиться на поиски нового автомобиля.

На самую верхушку купола мы не карабкаемся. Впотьмах это небезопасно, да и маячить на открытой всем ветрам площадке нежелательно даже ночью. Поэтому мы выбираемся на крышу и остаемся возле обрамляющей купол высокой – в рост человека, – балюстрады. Сквозь нее можно глядеть на ночную «Кальдеру» и при этом держаться в тени, незаметным и с земли, и из окон окружающих площадь зданий. Кто дежурит в этот ранний час на наблюдательном посту – Яшка или кто-то еще, – мы не знаем. И где он расположился – тоже. В одном можно не сомневаться: дозорный не спит. Полковник Кунжутов имеет привычку лично проверять караулы, причем в такое время, когда часовых яростнее всего одолевает сон. То есть перед самым рассветом. То есть сейчас.

Город, поразивший меня прошлой ночью своими дикими контрастами, выглядит все тем же олицетворением пущенного на самотек тотального безумия. Окна в домах вспыхивают и гаснут, как синхронно, так и вразнобой. «Бешеное железо» носится по улицам и громит все, что каким-то чудом еще не разгромлено. Отовсюду доносится грохот рушащихся зданий. В левобережье полыхает пожар. В общем, с очередным тебя недобрым утром, славный город Новосибирск!

Я приглядываюсь, стараясь высмотреть, что происходит на другом конце Вокзальной магистрали, у подножия Поющего Бивня. Огни вокзала освещают площадь Гарина-Михайловского, но разглядеть на ней одинокую фигуру академика у меня не выходит, сколько я ни напрягаю зрение. Жаль, бинокль остался в гримерке вместе с разгрузочным жилетом, ну да ладно. Происходи в тех краях что-либо подозрительное, дозорный наверняка уже известил бы об этом Папашу Аркадия и остальных. Но раз наблюдатель молчит, значит, и нам пока не о чем беспокоиться. Взойдет солнце, там и решим, что делать дальше.

Глянув на торчащую из-за руин ЦУМа остроконечную колонну, я сразу вспоминаю картину нашего малолетнего гения. Ту самую, на которой заполонившая привокзальную площадь толпа осаждает Бивень, и у меня вдруг на душе начинают скрести кошки.

– Ты видела последний рисунок Эдика? – интересуюсь я у Ольги. Она прислонилась к балюстраде и пристально глядит в том же направлении.

– На котором мы с тобой ведем задушевную беседу? – спрашивает в ответ Кленовская.

– Нет, другой. Тот, что мальчик нарисовал час назад у меня в комнате, – уточняю я.

– Нет, еще не видела, – мотает головой его опекунша. – А что?

– Надо бы тебе срочно на него взглянуть, – настоятельно рекомендую я. – Возможно, ты лучше разберешься в замысле его творца и скажешь, что за столпотворение он имеет в виду. И, самое главное, происходило уже в «Кальдере» нечто подобное или этому еще только суждено случиться.

– Какое столпотворение? – не понимает Ольга.

Я вкратце объясняю, создание какой именно картины не так давно засвидетельствовал воочию. И, подытожив, осведомляюсь:

– Как часто и насколько точно сбываются Эдиковы пророчества?

– Думаю, всегда и практически буквально, – отвечает «фантомка». – Но расшифровать их сразу удается лишь в том случае, когда нарисованный на картине человек тебе знаком. Иначе озарение посетит тебя уже постфактум. Или не посетит, если проморгаешь предсказанное малышом событие. Однако такое случается редко, ведь он рисует не все подряд, а обычно то, что точно не ускользнет от твоего внимания. Вот, к примеру, пять дней назад Эдик нарисовал незнакомца, который убегал по мосту от чудовищных размеров паука. Как ты понимаешь, смысл сего пророчества открылся мне только вчера днем. А до этого мальчик изобразил Сквайра, который… – Кленовская осеклась и печально вздохнула. – Ну, в общем, когда Сидней, встав на одно колено, как истинный джентльмен, предлагает мне руку и сердце. Он и впрямь сделал мне предложение, но лишь спустя три дня. При этом, я абсолютно уверена, он не заглядывал к Эдику в альбом. Так что за достоверность его предвидений можно ручаться.

– Значит, у вас с Хиллом действительно все очень серьезно, – резюмирую я. – И у обоих есть веский повод выжить и найти отсюда выход. А что вы решили насчет Эдика?

– О чем ты говоришь, Тихон? – безрадостно отмахивается Ольга, кажется, уже пожалев, что затронула эту щекотливую тему. – Что мы можем сейчас толком решить? Я попросила Сквайра повторить свое предложение, когда мы выберемся отсюда живыми, и пообещала, что в том случае дам ему ответ немедленно. Но здесь давать друг другу клятвы и строить планы на будущее, черт побери, глупо. Хотя надеяться на лучшее, конечно же, не возбраняется. Жена Хилла утопилась в реке три года назад, оставив его одного с годовалым ребенком на руках. Вдобавок врачи обнаружили у Сиднея тахисклероз Тюрго. Но в Англии с этой болезнью на начальной стадии можно жить хоть до старости – их медики первыми научились сдерживать ее прогрессирование. В принципе, за пределами «Кальдеры» ничто не помешало бы нам со Сквайром узаконить наши отношения. И усыновить Эдика. Но пока это всего лишь мечты, в сравнении с которыми даже песчаные замки кажутся несокрушимыми бастионами.

– Ты любишь Хилла?

– Даже не знаю. Если бы любила, сказала бы «да». Если бы нет – «нет». Что вообще такое любовь для тех, кому за тридцать? Неконтролируемый всплеск гормонов и эмоций. Иначе говоря, легкое недомогание. Похворал немного, потемпературил, а потом однажды проснулся, глядь – и выздоровел. Что, хочешь поспорить? А как еще прикажешь относиться к любви, когда не раз успел убедиться, что она – преходящее явление? Это для пылкой молодежи она – краеугольный камень настоящих романтических отношений. А для таких, как мы, важна уже не любовь, а то, что остается, когда она проходит. И если ничего, кроме тоски и раздражения, грош цена такой любви, какой бы страстной она поначалу ни казалась…

– Ну прямо трагедия всей твоей молодости, брат, – вставляет недремлющий Скептик. – Сколько страсти, сколько бессонных ночей, а что в итоге? До сих пор удивляюсь, как эта стерва твой парадный мундир на помойку не вышвырнула.

– …Но если по прошествии этой хворобы вы с партнером продолжаете питать друг к другу взаимную привязанность и уважение, – продолжает Ольга, – значит, вам несказанно повезло. Подобный «сухой остаток» любви – большая редкость. Мы с Сиднеем знакомы чуть больше двух месяцев, но некая основа, фундамент для постройки совместного будущего, между нами явно заложен. Я чувствую это и Хилл тоже. Вот только завидовать нам сегодня – все равно что поздравлять приговоренного к смерти с днем рожденья. Идиотизм, одним словом.

– Отчего ж не позавидовать? – не соглашаюсь я. – Всегда приятно видеть, как два человека находят друг друга и готовы быть вместе до самой смерти. Даже когда она каждый день гремит костями у тебя за спиной…

Глухой одиночный удар, похожий на буханье огромного сабвуфера, сотрясает воздух, прогнав по нему упругую, но не слишком мощную волну. Она не причиняет нам ни малейшего ущерба, больше пугает. По всем признакам, ее источником служит либо Бивень, либо нечто грохочущее вблизи него. Взметнувшаяся пыль вмиг наполняет ночную атмосферу, слышится звон нескольких лопнувших стекол и рокот осыпающихся с развалин обломков. Невидимый доселе наблюдатель встрепенулся и зашевелился, чем выдал нам свою позицию на крыше вестибюля. Но покидать пост и бежать поднимать тревогу сержант Бибенко – именно он несет предрассветную вахту – пока не спешит. Саня хочет сначала удостовериться, что за странным громом не произойдет еще какая-нибудь хренотень, потому как если этим ударом все и ограничится, будить Папашу и остальных нет смысла. Подумаешь, разок что-то вдалеке прогремело! Да здесь по ночам и не такое порой слышится.

– Вот опять не слава богу! – бросает Кленовская, не сводя глаз с Вокзальной магистрали.

– Подобное раньше бывало? – любопытствую я.

– Дома поблизости падали и грохотали – да, – отвечает «фантомка». – Но это определенно не здание рухнуло. И не бомба взорвалась, потому что ни огня, ни дыма нет.

– И не землетрясение, – озадаченно добавляю я. – Иначе мы обязательно ощутили бы колебание почвы.

Бух!..

Проходит от силы полминуты, после чего удар повторяется. Опять звенят стекла и гремят обломками разваливающиеся руины. Не успевшая осесть пыль колыхается волной, будто огромное встряхнутое покрывало.

Ольга чертыхается.

Я молчу.

Бибенко прячет бинокль, отползает от парапета и, поднявшись на корточки, замирает, видимо, все еще терзаясь дилеммой, бежать или нет на доклад к командиру. Следующий удар, если он таки разразится, должен полностью избавить Саню от сомнений. Что, впрочем, его отнюдь не обрадует. Нас – тоже, ибо на место сомнений придет страх, а он вряд ли придаст всем нам заряд бодрости для поднятия утреннего настроения.

Третий удар! Не тише и не громче остальных, он опять раздается через полминуты после предыдущего. Однако, закономерность, а, стало быть, надо ждать новых акустических атак. Бибенко срывается с места и, пригнувшись, бежит к лестнице. Настроение у него, как и у нас, безнадежно испорчено. Что день грядущий нам готовит? Даже если ничего, кроме выслушивания бухающего набата, все равно хорошего в нем мало. И еще вдобавок Ефремов куда-то запропастился. Проклятье, неужто он каким-то образом причастен к этому грохоту? Светоч науки в пороховом погребе взрывоопасных тайн – вот кто такой наш чокнутый академик. Который в итоге или всех нас спасет, или угробит. Третьего попросту не дано…

Глава 12

По вполне понятной причине сегодня «фантомы» собираются на завтрак ни свет ни заря. Аппетита ни у кого нет, а у нас с Ольгой и подавно, потому что не прошло и часа, как мы с ней отужинали. Разразившийся в четыре часа утра грохот, который докторша Ядвига уже окрестила «шагами каменного гостя», а Миша Туков – «эстонской дискотекой», не утихает, монотонно сотрясая атмосферу в темпе один удар каждые полминуты. Нервирует это жутко. По мне, уж лучше бы удары шарахали один за другим, как чеканит ритм музыкальная драм-машина. Тогда я не успевал бы расслабиться и постоянно пребывал во взведенном состоянии. А тут только успокоишься после очередного удара, как на тебе – следующий! Без жалости. Прямо в мозг. Не утро, а сущая пытка.

Не каждый день клан фантомов собирается у себя на базе в полном составе, включая всех разведчиков и снабженцев (себя и Ефремова, как вы помните, я к «фантомам» пока не причисляю). Сегодня выпадает как раз такой редкий случай. Поэтому из-за неизвестной угрозы Кунжутов первым делом отменяет все вчерашние распоряжения для тех, кто должен с утра отправляться в рейд, и приказывает им находиться в театре. Разумеется, будучи в боеготовности на случай дальнейшего обострения ситуации. Затем полковник формирует группу из трех добровольцев, которым предписывается отправиться на поиски академика и заодно попытаться определить источник зловещего шума. Папаша Аркадий, подобно мне, подозревает, что между отсутствием Ефремова и нервирующей всех «поступью командора» есть связь. Более того, возможно такое, что сам геолог и запустил этот дьявольский метроном. Впрочем, делать поспешные выводы лидер клана не торопится и нам не советует. Истину нужно искать в районе площади Гарина-Михайловского, а не здесь, сидя в полутора километрах от Поющего Бивня и строя бездоказательные теории.

Для участия в поисковой экспедиции вызываются добровольцами все боеспособные «фантомы» и, конечно, я. Кунжутов не забывает о своем вчерашнем обещании предоставить мне возможность взглянуть на Бивень и включает меня в группу, куда также входят рядовой Туков и страдающий болезнью Паркинсона боксер Кондрат. Последний из-за постоянно дрожащих рук плохо стреляет, зато может при необходимости тащить на себе в одиночку худосочного академика в то время, как мы с Мишей будем прикрывать их огнем. Вдобавок Кондрат знает нынешнюю привокзальную площадь лучше всех в клане, потому что в поисках продовольствия излазил вместе с Дросселем те места вдоль и поперек.

Выступаем с рассветом, под непрекращающийся аккомпанемент ритмичного буханья. Широкая и пустынная магистраль просматривается до самой площади. Лишь не до конца развалившийся ЦУМ перегораживает половину улицы оползнем из обломков своих верхних этажей, но обойти его не составляет проблемы. Мы двигаемся по правому тротуару, вдоль растрескавшихся фасадов, и всякий раз останавливаемся, прежде чем пройти мимо очередной стеклянной витрины. После чего рядовой Туков осторожно выглядывает из-за угла, дабы выявить наметанным глазом притаившуюся в здании вероятную угрозу. Пускай «фантомы» проходят этой дорогой не впервые и считают ее безопасной, есть вероятность, что с момента последнего рейда здесь мог обосноваться какой-нибудь залетный молчун или кибермодуль.

В отличие от Ефремова, который может расхаживать по городу не таясь и при желании даже горланить песни, наш ограниченный иммунитет к Mantus sapiens не позволяет нам такую несусветную роскошь. Да и Льву Карловичу не следовало бы сильно обольщаться по поводу своей неприкосновенности. Что стоит Душе Антея в одночасье сменить терпимость к старому знакомому на немилость? Любовь Фортуны столь же преходяща, как и та любовь, о которой мы беседовали с Ольгой на крыше Сибирского Колизея три часа назад.

Площадь Гарина-Михайловского! Место, где прежде жизнь не замирала ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом, ни в праздники, ни в будни. Что ж, такова судьба всех привокзальных площадей в любом крупном городе мира. Глядя на их извечное многолюдье, порой задаешься вопросом, что должно произойти, чтобы этот нескончаемый бег прекратился. Война? Стихийное бедствие? Техногенный катаклизм? Да будет вам! Глобальные потрясения лишь усилят здешнюю суету за счет военных и беженцев, которые неминуемо заполонят собой вокзал и прилегающие к нему территории. И тем не менее в Новосибирске эта, казалось бы, неразрешимая гипотетическая задача оказалась разрешена. Практическим путем. Просто и гениально, но уже не человеком и не привычными нам силами природы. Город еще окончательно не умер, а очаги некогда бурлившей в нем жизни иссякли. Унылое, но вместе с тем по-своему уникальное зрелище.

Равно как и Поющий Бивень, чья громада открывается нам в полной мере, едва мы огибаем развалины ЦУМа. Остроконечная колонна вымахала на сегодняшний день почти под триста метров и уже вплотную подобралась к покрову разумной мантии. При этаких темпах роста великан грозится вскоре вынырнуть над туманным морем и вызвать в мире очередной грандиозный переполох. Диаметр основания черного конуса в данный момент не превышает полусотни шагов, но учиненные им разрушения охватывают треть квартала. И зона эта расширяется прямо пропорционально росту Бивня. Он вырывается из земли словно наконечник циклопического бура и, медленно вращаясь, взрывает окрест себя землю вместе с возведенными на ней постройками.

Легендарный старый корпус отеля «Новосибирск» – почитай, первая выстроенная в городе высотка, чья история насчитывала без малого полтора века, – исчезла, обратившись в груду бетона, перемешанную с глиной и обломками соседних зданий. Башня нового пятидесятиэтажного гостиничного корпуса расколота чудовищными трещинами, и то, что она еще не упала, являет собой настоящее чудо. Которое может закончиться буквально в следующую минуту. На наших глазах от шаткой многоэтажки то здесь, то там отрываются куски облицовочных панелей, а сама она время от времени издает треск, как сосновый бор на лютом морозе. Мне страшно смотреть на нее даже с безопасного расстояния, не говоря о том, чтобы подходить к ней. Хочется надеяться, что Ефремову хватает его академического ума держаться подальше от нее.

Судя по всему, Поющий Бивень сотворен из кристаллического базальта, закаленного Душой Антея подобно склону «Кальдеры». Опоясывающие колонну спиралевидные грани-ребра предназначены, надо понимать, для прокладки ее пути сквозь земную твердь к солнцу. А вот обещанного Ольгой пения я не слышу, хотя, с ее слов, вблизи Бивня его гул должен терроризировать мне мозги с нешуточной силой. Но, похоже, я догадываюсь, почему этого не происходит. Песнь черного исполина вовсе не смолкла. Сегодня ночью по неведомой нам причине она переродилась в каменный набат, символизирующий начало нового этапа роста гигантского бурильщика. Или же какой другой его метаморфозы. И пусть Тихону Рокотову больше вовек не увидеть солнца, если он не прав!

То, что источником несмолкающих ударов служит именно Бивень, мы выясняем еще на подходе к площади. Чем ближе наша группа подступает к ней, тем отчетливее видит, как за долю секунды до каждого акустического импульса поверхность черной колонны едва заметно вздрагивает. А в следующий миг на нас и город обрушивается очередная звуковая волна. Она по-прежнему наносит ущерб лишь нашим нервам да слегка давит на барабанные перепонки, однако принцип «вода камень точит» подходит к ее атакам как нельзя более метко.

По прошествии нескольких часов шумового террора я продолжаю держаться молодцом, но то ли будет со мной завтра, если удары Бивня не прекратятся. Недаром древние китайцы взяли когда-то на вооружение пытку водой, день за днем методично капающей на затылок пленника и в итоге сводящей его с ума и ломающей волю. Казалось бы, где тут адские муки? Ну капает вода тебе на голову и пускай себе капает. А поди ж ты – не все, оказывается, у мудрых китайцев так просто. Дело в том, что капать она будет лишь в первые часы пытки. Затем – уже болезненно стучать по темечку не хуже барабанной палочки. А под конец, когда твое терпение будет готово лопнуть, падение каждой маленькой капли покажется тебе ударом увесистой деревянной колотушки. Такое вот изощренное восточное издевательство, используя которое, Душа Антея лишний раз подтверждает свою разумность. Естественно, при условии, что имеет место именно целенаправленная атака на наши нервы, а не отзвук какой-либо другой аномальной деятельности.

– Лупит, зараза, по воздуху, будто тревогу поднимает, – подмечает рядовой Туков, кивнув на Бивень. – У нас в деревне так в старину народ на собрание или пожар созывали. Выйдет, бывало, староста из конторы, возьмет монтировку – и давай в рельсу бить.

– Что за веселый народ живет в твоей деревне! – басит Кондрат. – Монтировкой – в рельсу? Во, блин, перкуссионисты!

– От сиониста слышу! – обижается Миша – бесхитростный парень, призванный на службу из маленькой таежной деревушки. – Сам подумай, откуда у нас в Семеновке сионистам взяться-то? Я ж сказал: в старину это было. Еще до того, как к нам электричество провели.

– Черт побери! – бранюсь я, вообразив, как к Поющему… то есть Гремящему Бивню со всех окраин «Кальдеры» стекается нечисть, и вдруг с ужасом осознаю, что кое-кому до меня уже приходила на ум подобная картина. И этот сопливый «кое-кто» даже зарисовал ее у себя в графическом планшете.

– В чем дело, товарищ капитан? – Туков замирает на месте и обеспокоенно оборачивается.

– Засек, что ли, кого, Тихон? – любопытствует боксер, мелко тряся подбородком. Но не от волнения или страха, а лишь по причине терзающего его паркинсонизма.

– Нет, все в порядке, – отзываюсь я. Потом поправляюсь: – Или, точнее, не совсем в порядке. Просто этот ваш Эдик… Он нарисовал сегодня утром Бивень, а вокруг него – огромная толпа народа. Вот я и подумал, что Миша, возможно, прав: Душа Антея действительно бьет в набат и стягивает к центру всех своих носителей.

– Пацан что, и впрямь намалевал спозаранок такую картинку?! – недоверчиво переспрашивает Кондрат.

– Видел собственными глазами, – подтверждаю я. – Он мне ее сам показывал.

– Плохо дело. Эдька хоть и сопляк, но всякую ерунду рисовать не станет, ручаюсь, – уверенно заключает боксер, переглянувшись с Туковым, после чего лица обоих вмиг становятся суровыми. А Кондрат продолжает: – Вот что я скажу вам, братаны. Пока все тихо, надо шустренько площадь обежать, и ежели ученого перца там нет, то и хрен с ним. Бьет Бивень в рельсу или не бьет – кто его знает, но окажись Мишка прав, нам в том краю лучше не задерживаться. Правильно я толкую?

Предложение соратника мы поддерживаем единогласно. Коли пророчество Эдика свершится, у Ефремова, где бы он сейчас ни находился, будет шанс выжить. У нас троих – тоже, но настолько мизерный, что нам потребуется микроскоп, дабы его разглядеть. А где мы возьмем микроскоп? То-то и оно. Поэтому ни я, ни Миша так и не находим, чем возразить Кондрату. Как видите, все дело в элементарной логике, а вовсе не потому, что у громилы-боксера пудовые кулаки и свирепая, как у бульдога, физиономия.

Лев Карлович будто чует, что высланные за ним спасатели сговорились не шибко утруждать себя его поисками и попадается нам на глаза сразу, едва мы ступаем на площадь. Ссутулившийся и одинокий, он сидит на той же автобусной остановке, где «фантомы» отыскали его в первый раз (об этом мне походя сообщает Туков). Издали кажется, будто академик умер и успел за ночь окоченеть, как замерзшая на ветке птаха. Глаза его закрыты, но дышать он, к счастью, не перестал. И не только дышать – кроме этого, он еще и разговаривает. Совсем не громко. Едва заметно шевелит губами и изредка что-то бормочет под нос. И, по традиции, не замечает никого и ничего вокруг.

– Опять двадцать пять, холера его побери, – бросает Миша, вешая на плечо автомат и подходя к нахохлившемуся на скамейке, впавшему в прострацию академику. – Похоже, вконец помешался Лев Карлыч на своем Бивне. Мало того, что снова невменяемый, так еще, зараза, заговариваться начал.

Туков ошибается. Я понимаю это, когда замечаю на заросшем щетиной подбородке Ефремова прилепленную мушку микрофона, а в ушных раковинах – компактные наушники. Красный чемоданчик лежит раскрытым у ног академика, и на нем, как на подставке, стоит тот самый непонятный прибор. Он лишь отдаленно напоминает виденную мной в клинике флейту Ефремова-Клейна, только не в форме примитивного куба с раструбом, а более вычурную. При каждом акустическом импульсе в устройстве Льва Карловича что-то щелкает и подсвистывает, а у него самого в этот момент конвульсивно дергается щека. Судя по всему, он переносит удары Бивня так же болезненно, как и мы. Что, однако, не является для ученого поводом прекратить свои непонятные эксперименты и вернуться к «фантомам».

Не исключено, что мы можем грубо вмешаться в работу Ефремова, но наша троица пришла сюда не затем, чтобы стоять и смотреть, как академик сидит без движения и издает в микрофон странные заунывно-певучие звуки. Неужто и впрямь безумный гений нашел общий язык с Mantus sapiens? Или, как сказал Миша, Лев Карлыч окончательно сошел с ума, принеся себя в жертву науке? Вот только не вышло бы так, что его самопожертвование оказалось напрасным.

Чтобы привести академика в чувство, Тукову приходится его хорошенько встряхнуть. Ученый разлепляет веки, долго пялится на нас осоловелыми глазами, но, вопреки опасениям, пребывает в рассудке и узнает тех, кто его потревожил. Кроме меня, разумеется. Впрочем, загадка моей личности его совершенно не волнует, ибо, в отличие от Бивня, она не представляет для Ефремова ни малейшего интереса.

– Что… кхм-кхм… Что-нибудь стряслось, Миша? – прокашлявшись, осипшим голосом любопытствует геолог, снимая наушники.

– Стряслось, Лев Карлыч, – отвечает Туков. – Вы не вернулись вчера к ужину. К тому же Бивень, зараза, вдруг начал грохотать, а вы возле него остались. Да еще к нам вот товарища капитана Рокотова сверху прислали. Хотя он тоже теперь надолго вместе с нами здесь застрял.

Ефремов окидывает меня равнодушным взглядом и вздрагивает, когда черная колонна разражается очередным импульсом.

– Господи, и правда грохочет! – удивляется академик. Вполне искренне, даже несмотря на то, что он несколько часов просидел в двухстах шагах от источника мощного шума. Неужто до сей поры Лев Карлович и впрямь его не слышал? Или слышал, но не обращал внимания? – Но как же так? Ведь пока не сказано Финальное Слово, ей запрещено приступать к глобальному окаменению! Выходит, я опять все неправильно истолковал! Но это исключено! Я же перепроверял! Трижды!

– Слушай, Карлыч, нам пофиг, чего ты там недоперепроверил, – замечает на это Кондрат. – Есть мысль, что скоро здесь, на площади, станет очень погано. Так погано, что нам лучше бы держаться отсюда подальше. Поэтому собирай свои манатки, да сваливаем к чертям собачьим, пока нас тут не застукали. У меня хоть нос и перебит в трех местах, но можешь быть уверен: я дерьмо отлично чую. А особенно то, которое мне на башку вот-вот свалится.

– Это… верно, Кондрат! Это… вполне возможно! Теперь, когда она нарушила прогнозы, я не могу ни за что ручаться… – К нашей общей радости, Ефремов не артачится, а берется суетливо упаковывать свое оборудование в контейнер, вздрагивая при каждом ударе Бивня.

– Значит, вам все-таки удалось расшифровать язык Души Антея и установить с ней контакт? – интересуюсь я.

– Контакт? Ну да, контакт, а как же! Установил – да, но расшифровал ли правильно ее язык – вот в чем вопрос… – бормочет академик, возясь с флейтой. – Простите, не расслышал, как ваша фамилия, капитан э-э-э…

– Для вас – Тихон. Просто Тихон, – представляюсь я. Однако считаю необходимым уточнить: – Я послан сюда по приказу генерал-майора Верниковского, чтобы разыскать вас. Поэтому, как лицо официальное, настаиваю, чтобы вы были со мной до конца откровенны. Как, впрочем, и с остальными выжившими. Хватит пичкать их догадками и теориями. Полагаю, эти люди имеют право знать выясненную вами истину, какой бы страшной она ни была.

– Ясен пень! – с энтузиазмом поддерживает меня Кондрат. – Говори все как на духу, Карлыч! Какие меж нами теперь могут быть тайны? Или напугать нас боишься своей правдой? Ну это ты зря! Все мы тут уже не раз пуганные и к любому Концу Света готовы как никто другой в мире. Так что переживем и твою правду, не дрейфь. Только ты, будь другом, не шибко заумно ее рассказывай, а то, сам понимаешь, не все среди нас университеты кончали.

– Одно дело правда, а другое – теория, которую невозможно доказать, – возражает Ефремов, мало-мальски приходя в себя. – Пятнадцать лет я бьюсь над расшифровкой сигналов Души Антея и только в последние три недели достиг на этом поприще сколько-нибудь значимого прогресса. Благодаря тому, что однажды я не по своей воле пробыл целые сутки под властью разумной мантии, мне теперь удается, скажем так, безболезненно воспринимать ее чересчур грубый язык. Но установленный мной контакт – односторонний. Я не общаюсь с ней, а лишь прикасаюсь к ее гигантскому разуму через акустический преобразователь. С помощью голосовых команд, что лишь поверхностно имитируют язык Mantus sapiens, я перескакиваю наугад с одного информационного потока на другой, пытаясь при помощи своих скудных теорий познать природу этой субстанции и цель, которую она здесь преследует. Львиная доля добытой мной информации непереводима, но кое-что из этого темного омута я все же выудил. Вот только подтвердить свои слова конкретными доказательствами не могу. А кто мне без них поверит?

– Мы поверим, – заверяет ученого Миша Туков. – Другого-то научного объяснения у нас так и так нет.

– Научного! – повторяет за ним Лев Карлович после тяжкого вздоха. – Что проку сегодня от той науки и всех ее многовековых достижений? Тысячи лет мы открывали для себя этот удивительный мир, постигали его законы, ступенька за ступенькой шли вверх по лестнице эволюции, а сегодня наша судьба зависит лишь от того, каким будет сказанное Душе Антея Финальное Слово. Одно слово решит, есть у нас будущее или нет. Миг ниспровергает вечность. И где здесь, спрашивается, высшая справедливость?

– И кто же скажет это долбаное Финальное Слово? Господь Бог? – осведомляется Кондрат.

– Этого я, к сожалению, выяснить не успел, – отвечает Ефремов. – Может, Бог, может, Дьявол, может, саму разумную мантию в урочный день и час озарит откровение, и она сотрясет своим криком мир, как однажды трясла мою буровую станцию. Всю жизнь я был убежденным атеистом, но сегодня готов поверить во что угодно. Даже в откровенную чертовщину.

– А что, логично, – молвит рядовой Туков. – Вначале было слово, и в конце – тоже оно.

– И это слово одновременно станет первым для той цивилизации, что придет нам на смену, – добавляю я. – Да, звучит поэтично. До тех пор, пока сам в эту поэзию по уши не вляпаешься.

Академик собирает оборудование, закрывает кейс и разводит руками, давая понять, что нас тут больше ничто не задерживает. Мы и не задерживаемся. Но не проходим и сотню шагов, как замечаем впереди движение. Причем настолько оживленное, что даже пожилой и не отличающийся зоркостью Лев Карлович обнаруживает его безо всяких подсказок и указывает в ту сторону рукой.

Да и как такое не заметить! Растянувшись на всю ширину Вокзальной магистрали, навстречу нам бегут люди. Множество людей. Они двигаются вперед неплотной, но устремленной толпой, будто участники недавно стартовавшего кросса, в коем еще толком не определились ни лидеры, ни отстающие. Глянув направо – туда, где на привокзальную площадь выходит улица Ленина, – мы видим еще одну многочисленную компанию бегунов, к которой в этот момент примыкает третья группа, встретившаяся со второй на перекрестке улицы с проспектом Димитрова. Нас и каждую из этих толп разделяет еще довольно внушительное расстояние, но оно с каждой секундой неминуемо сокращается.

Сколько еще аналогичных банд мчится к площади, нам выяснять некогда. Мы топчемся у них на перепутье, что многократно увеличивает наш и без того немалый риск. Никто из нас, однако, не паникует. Даже я, хотя и не уверен, хватит ли у меня стойкости остаться со своими новыми товарищами, надумай они встретить смерть не сходя с этого места. На мое счастье, Миша и Кондрат вовсе не расположены к самоубийству. И потому в следующее мгновение мы уже бежим следом за боксером в просвет между уцелевшими домами на той стороне магистрали, где находятся ныне разваленные ЦУМ и старый гостиничный корпус. Рано или поздно растущий Бивень непременно доберется и до них, но в ближайшие пару часов, надеюсь, они падать не собираются.

Лев Карлович тоже предпочитает не искушать судьбу, торча на пути бегущих молчунов, и прячется вместе с нами. Даже если бы те не растерзали академика, то запросто растоптали бы его, как стадо взбесившихся лошадей. Мы с тревогой ждем, когда со стороны театра раздастся канонада, но Кунжутов упрямо не отдает приказ открыть огонь. Значит, нечисть пронеслась через площадь Ленина, минуя Сибирский Колизей и не раскрыв наше убежище. Что не может не радовать. Но мы оказываемся от него отрезаны. Что не может не удручать.

Стягивающимся к Бивню молчунам нет нужды бегать загроможденными переулками и задворками. Притаившись за углом, мы все же не забываем озираться – мало ли еще какая напасть может подкрасться к нам по руинам ЦУМа? Но прежде всего мы смотрим на магистраль, гадая, когда вражья компания приблизится и какова она по численности. Существует вероятность, что молчуны успели нас заметить. И как некстати, что все они поголовно немы. Иначе мы выяснили бы, повезло нам или нет, по их возбужденным воплям.

Удрать от быстроногих противников по руинам, как архары по горным кручам, у нас вряд ли получится. Равно как сдержать натиск толпы огнем из трех автоматов. Наша участь должна решиться в течение ближайших минут. И, пока они тянутся, я ощущаю себя подобно осужденному на смерть, стоящему под виселицей с надетой на шею петлей и глядящему, как совещаются палач и судья. О чем они там шепчутся, хотелось бы знать? Уж не об отмене ли моего приговора? Или всего-навсего планируют, как изощреннее меня вздернуть? Вопрос жизни и смерти, в решении которого мое мнение не играет совершенно никакой роли.

Авангард молчунов промчался по улице словно ветер, не задержавшись даже на мгновение. Толпа минует нас меньше чем за полминуты. Не успеваю я перевести дух, как магистраль вновь пустеет, разве только удаляющийся топот доказывает, что массовая миграция нечисти нам не почудилась. Я вопросительно смотрю на Кондрата: дескать, что дальше? Тот отрицательно мотает головой, так же молча отвечая, что покидать укрытие пока рановато. Пожалуй, он прав. Я приваливаюсь к стене и устраиваюсь поудобнее, дабы не затекли ноги от долгого сидения на корточках. При этом, само собой, не прекращаю наблюдать за видимым нам участком улицы, будучи готовым открыть огонь при первой же опасности.

Лев Карлович уселся верхом на свой прочный кейс и, судя по отрешенному выражению лица, вновь терзается неразрешимыми загадками Души Антея. Вот она, полюбуйтесь, моя заслуженная реабилитация и геройская пенсия, за которой я охочусь уже третьи сутки. Полный комплект: и академик, и его стратегически важный чемоданчик, без которого последователи Ефремова не смогут продолжить начатое им дело. Что называется, видит око, да зуб неймет. Нелегкая занесла меня в самый центр «Кальдеры», где между мной и любым из подъемников пролегает двадцать километров кишащего опасностями пути. Глубже в эту задницу уже не залезешь, и выкручивайся теперь как можешь. А могу я в одиночку не так уж много.

Э-хе-хе! А в клинике сейчас завтрак. Манная каша с черносливом. И апельсиновый сок. Перекусил, да спи себе до обеда беззаботным сном младенца. На свободу, говоришь, захотелось? Святая наивность! Кто ж тебе за просто так ее, свободу, даст, олух! Четвертый десяток разменял, а до сих пор на бесплатный сыр кидаешься, стоеросовая твоя голова!

Заткнись, Скептик, будь добр! И без тебя тошно.

Я вновь окидываю взглядом магистраль и сжимаюсь в ожидании очередного акустического импульса – условный рефлекс, который сложился у меня за несколько часов непрерывного звукового террора. Однако сижу с перекошенным лицом дольше обычного, ибо доселе пунктуальный адский метроном вдруг замолчал. По удивленным физиономиям Миши и Кондрата понятно, что они также ощущают подобный рефлекторный сбой. И теперь все мы замираем в нетерпении, гадая, прекратилась долбежка или Громыхающий Бивень взял лишь кратковременную отсрочку. Чтобы, фигурально выражаясь, прочистить горло перед новой песней.

Или, упаси боже, Финальным Словом, если, конечно, повар нам не врет…

Бивень, действительно, затыкается. Ни песен, ни грохота. Впервые со дня своего возникновения остроконечная колонна ничем не отличается от глыбы базальта, разве что чересчур симметричной для обычного геологического образования. В нахлынувшей на нас непривычной тишине слышен лишь грохот падающих обломков – видимо, это продолжает трескаться и крошиться гостиничная башня. Мы обеспокоенно переглядываемся, но храним молчание, опасаясь, что поблизости могут оказаться молчуны, которые нас услышат. Другие их группы мимо нас больше не пробегают, но они еще могут объявиться. Обидно будет удачно разминуться с одними врагами и столкнуться нос к носу с другими. Поэтому мы не торопимся покидать укрытие и возвращаться на улицу.

В таком гнетущем ожидании проходит полчаса. Первым оживляется Кондрат. «Потопали!» – бурчит он, поднимаясь на ноги, и направляется обратно на магистраль. Чтобы остаться незамеченными, с привокзальной площади нам нужно обогнуть перегородивший улицу оползень и скрыться за ним. Двигаясь чуть ли не впритирку к стенам зданий, мы, крадучись, перебираемся на другую сторону завала, после чего усаживаемся передохнуть и взглянуть из-за нового укрытия на то, что творится у подножия Заткнувшегося Бивня.

А творится там уже знакомая мне по рисунку мальчика-провидца сцена. Я, конечно, предполагал, что увижу там нечто похожее, но не подозревал, насколько аутентична окажется реальность с предсказанным Эдиком будущим. Даже ракурс, в котором он изобразил столпотворение у Бивня, один в один соответствует моему теперешнему местоположению. У меня не было повода подвергать сомнению слова Ольги и собственные наблюдения, но по-настоящему я уверовал в пророческий дар Эдика лишь теперь. И понимаю, что отныне даже шагу за стены театра не сделаю, не заглянув предварительно в волшебный планшет нашего художника.

Безмолвствующая и беснующаяся – именно такая парадоксальная толпа окружает сейчас черную колонну со всех сторон. К ней стеклось, по грубым прикидкам, не меньше трех-четырех тысяч молчунов. Явно все живые носители Mantus sapiens, какие остались на сегодня в городе. Они не заполонили площадь целиком – для этого их должно было бы скопиться там раз в десять больше. Зато возле Бивня вражья орда учиняет такую давку, в какой среди обычных людей счет погибших пошел бы на десятки. Плюс гвалт и потасовки, что сопровождали бы это столпотворение. Но молчунам все нипочем. Знай себе преодолевают завалы, толкаются, оттаптывают друг другу ноги да прут вперед по головам собратьев. Зачем – поди спроси! Живое беззвучное море омывает подножие колонны, и не будь она настолько неприступной, толпа уже наверняка в едином порыве карабкалась бы ввысь, к затянутому туманом небу.

Следя за молчунами, я поначалу не обращаю внимания, что и сам Бивень за минувшие полчаса тоже претерпел кое-какие метаморфозы. С учетом опасений Ефремова – довольно пугающие. По всей высоте конуса возникли ряды опоясывающих его глубоких круглых отверстий диаметром с автомобильное колесо. Из-за них колонна походит уже не на клык, а на усеянное присосками осьминожье щупальце. Скептик быстренько прикидывает, что на теле базальтового исполина открылось, по меньшей мере, около трех сотен язв. Очевидно, их образование и сопровождалось тем грохотом, который я ошибочно принял за звуки разваливающейся гостиницы. Если приглядеться, можно обнаружить и вывалившиеся из Бивня куски. Длинные базальтовые цилиндры валяются на пути молчунов, путаясь у них под ногами наряду с остальным окружающим колонну хламом.

– Ну, конечно! – говорит Лев Карлович, взирая вместе с нами на разразившуюся вдали суматоху. – Я подозревал, что вращающаяся колонна – полая! И что концентрация в ней Души Антея просто немыслимая. А эти дыры! Вы хоть подозреваете, что это за дыры?

– Излучатели? – предполагаю я, вспомнив наш недавний разговор с Кленовской. – Отверстия, из которых направленные потоки колеблющихся наночастиц ударят в стену «Кальдеры» и заставят мир содрогнуться, после чего наступит глобальное окаменение?

– Весьма польщен. Вас определенно знакомили с моими теориями, Тихон, – кивает Ефремов.

– Да, обогатился ими по самое не хочу, – не отрицаю я. – Но по мне было бы лучше остаться в полном неведении и загорать сейчас где-нибудь на Багамах. А Конец Света встретить пьяным вдрызг, с фейерверком и в обнимку с пышногрудой мулаткой. Верно подмечено: многие знания – многие печали…

Излюбленный остановочный павильончик академика, где он обычно располагался во время своих исследований, разнесен неистовствующей толпой до основания. Поэтому Льву Карловичу следует сказать нам спасибо за то, что мы успели вытащить его с привокзальной площади. Однако сейчас ему вовсе не до благодарностей, поскольку у Бивня вновь начинают твориться странные вещи. Любопытные и в то же время крайне отвратительные.

Натиск наседающих на дырчатую колонну молчунов не ослабевает. С каждой минутой толпа становится все кучнее и кучнее, отчего живое кольцо вокруг Бивня постепенно сужается. Я не придаю этому значения до тех пор, пока вдруг не замечаю, что многотысячная армия сплотилась настолько, что это уже противоречит всем разумным нормам. Грязные тела в изорванной одежде постепенно сливаются в однородную массу, в которой становится все сложнее выделять конкретных индивидуумов. Даже с краю, где, казалось бы, толкотня не столь убийственна, как непосредственно у колонны. Что же творится с молчунами в центре этого хаоса? Мы видим лишь торчащие оттуда головы и руки. Первые не выглядят поникшими, а вторые довольно энергично двигаются. Причем их дерганье вовсе не походит на предсмертную агонию. И на земле не остается трупов, хотя при такой свирепой давке без них никак не обошлось бы.

А затем копошащийся у подножия Бивня живой винегрет накрывает облако белого тумана. Подобно густой летучей пене, он вытекает из нижнего ряда опоясывающих колонну отверстий и вмиг окутывает молчунов и всю площадь вплоть до вокзала. Высмотреть, что творится под завесой, невозможно. Но мы продолжаем оставаться на месте, намереваясь доглядеть разыгранное шоу до конца. Как из научного интереса, так и по причине банального любопытства. Даже если вспугнувшие нас марафонцы прекратят столпотворение и ринутся обратно, мы успеем схорониться от них под руинами, которые они наверняка обегут стороной.

Туман исчезает через четверть часа, втянувшись обратно в отверстия, которые мы с Ефремовым единогласно считаем излучателями. Что косвенно и подтверждается, ведь белая пелена является ничем иным, как концентрированным скоплением тех самых частиц, способных в любой момент упорядочиться в импульсный луч. Теоретически намного более разрушительный, нежели тот, что взбудоражил пятнадцать лет назад буровиков Кольской Сверхглубокой скважины.

То, что открывается нашему взору под сдернутой, будто покрывало фокусника, туманной завесой, и близко не походит на прежнюю толчею. Напротив, теперь у подножия Бивня, без преувеличения, царят полнейшее спокойствие и порядок. Никакой давки. Бывшие ее участники выстроились на площади во внушительное прямоугольное каре и замерли без движения, подобно хорошо вышколенным солдатам. Просто любо-дорого посмотреть. Однако отнюдь не все в этом образцово-показательном строю радует глаз армейского офицера, сиречь меня.

Нет, сам строй никаких нареканий не вызывает. Прежде всего нервирует то, что подобные маневры могут служить прелюдией к боевым действиям либо иной военной операции. Впрочем, об этом следовало догадаться еще час назад, иначе зачем Душа Антея стянула бы с окраин столько своих носителей? Во-вторых, их количество после недавней толкотни и окуривания туманом значительно сократилось. От прежних нескольких тысяч ныне осталось, спасибо Скептику за оперативный подсчет, ровно четыреста бойцов.

Куда же испарились остальные, спросите вы? Неужто их поглотил Бивень?

И вот тут нужно упомянуть третий – и, пожалуй, главный, – настороживший меня фактор. Уменьшившаяся численность вражьего войска отнюдь не придает мне оптимизма. Потому что оставшиеся молчуны уже не походят на прежних себя. Да, они продолжают казаться издалека людьми, вот только что это за люди, в двух словах не опишешь.

Очевидно, мне тогда не почудилось: толпа у Бивня и впрямь смешалась в некую строительную биомассу, из которой потом и были вылеплены эти четыреста немыслимых уродов. Если подвести их отталкивающую внешность под единый знаменатель, то представьте, что сначала вы сфотографировали десять совершенно не похожих человек, затем наложили их изображения друг на друга, придали полученному портретному месиву более или менее человекообразный облик с помощью графического редактора и лишили его половых признаков. После чего перенесли этот файл в «3-D»-моделлер и создали на его основе синтетическую фигуру в масштабе один к одному. Если вам нечем заняться на досуге, попробуйте слепить по моему рецепту подобного монстра, и вы поймете, во что превратились наши молчуны после надругательства – иного слова не подобрать – над ними Души Антея.

Ах да, чуть не забыл: и еще вооружите получившуюся в ходе вышеописанных опытов страхолюдину двухметровым багром. Потому что именно таким оружием оснастила Mantus sapiens бойцов своей новой армии. А из чего она сотворила их арсенал, выясняется, когда мы обращаем внимание, что все вырезанные из Бивня базальтовые пробки бесследно исчезли. Ну хоть в чем-то мы с разумной мантией схожи! Оказывается, ей, как и человеку, не чужда практичность. Действительно, не пропадать же зазря такому количеству высокопрочного добра, в то время как носители-люди до сих пор воюют голыми руками. На сотворение из подручных средств более совершенного оружия у Души Антея, вероятно, не хватило знаний. Но выточить из закаленного ею базальта четыреста примитивных багров она сумела за считаные минуты.

Впрочем, примитивность их столь же двояка, как и простота автоматного ствола. Что он есть сам по себе? Стальная трубка и только. Но в комплекте с прочими оружейными деталями ствол превращается в грозного убийцу, способного в умелых руках сеять смерть на большом расстоянии. То же и с баграми наших новых – а вернее, переродившихся старых, – врагов. Их бесхитростное с виду оружие нельзя рассматривать отдельно от бойца и наоборот. Каждый из неомолчунов утратил последние остатки человечности и является отныне лишь частью усовершенствованного Душой Антея карательного механизма. Его неотъемлемым двигательным узлом, без которого тот попросту не может функционировать.

– Что происходит, Лев Карлыч? – интересуется Миша, видимо, уверенный в том, что наш спец по аномальным явлениям способен объяснить смысл происходящего.

– Понятия не имею, – признается Ефремов. – Но могу предположить, что Mantus sapiens решила перейти от защиты внешних рубежей «Кальдеры» к изничтожению внутренних врагов. Что вполне разумно в преддверии запуска излучателя. Работа любого высокоточного оборудования должна проходить в максимально стерильных условиях. Поэтому Душа Антея оставила захваченную ею технику стеречь границы, а своим биологическим носителям поручила зачистку территории. Для чего и перекроила их специально под новые нужды. Да вы только взгляните, что стало с этими людьми! Мне чудится или у некоторых из них действительно по нескольку пар глаз?

– Вам не чудится, – подтверждаю я, глядя в бинокль, самый мощный из всех имеющихся в нашей группе. – И не только глаз, но и ушей. Дабы нас отлично видеть и слышать. А еще у новых молчунов довольно странное анатомическое строение тела. Невероятно выпуклые суставы и непривычный рисунок мускулатуры. Такое ощущение, что каждая из мышц этих созданий продублирована, причем неоднократно.

– Зачем это? – не понимает Туков.

– А затем, чтобы, порвав, например, бицепс, ты не утратил контроль над рукой, потому что у тебя на ней еще три запасных сгибателя осталось, – популярно растолковывает мое наблюдение Кондрат.

– Вот почему у этих здоровяков суставы гипертрофированы, – добавляет академик. – Ведь к каждому из них приращено по нескольку лишних сухожилий. Да и кости, наверное, тоже какие-нибудь особенные, типа армированных или многослойных.

– И мозги! – с ехидцей поддакивает боксер. – Маленькие, но тоже на арматуру насаженные. Уверен, схему разделки наших с вами шкур эти твари вызубрили наизусть.

– Это что ж выходит, зараза, – восклицает Миша, – Душа Антея перехитрила самого Господа Бога?

– Если только она сама не является Господом Богом, – хмыкает Кондрат. – Бог, которому надоели старые игрушки, и он решил от них избавиться. Но не просто так, а сначала поизгалявшись над ними всласть. Сам-то в детстве тоже небось любил всякое ненужное барахло курочить, прежде чем в утиль его отправить?

– Очень маловероятно, что сейчас мы имеем дело с божественным промыслом, – мотает головой Лев Карлович. – Если я правильно истолковал полученные мной у Бивня данные, Творец здесь совершенно ни при чем. По крайней мере, тот Творец, которого имеет в виду Миша. Фактически мы сами истребляем себя, поскольку не умеем жить по законам Вселенной и потому обречены на вымирание. Вот наш единственный и, увы, неискупимый грех.

– Во как! Ну ты, Карлыч, и размахнулся! – бурно реагирует боксер на столь претенциозное заявление. – Неужто и впрямь поверил в то, что тебе Бивень напел?

– Поверил, – признается академик. – Душа Антея не умеет врать. Это мы в ходе нашей извечной борьбы за существование хорошо обучились искусству пускать друг другу пыль в глаза. А разумной мантии оно ни к чему. Она – всего лишь одна из защитных оболочек планеты, наподобие атмосферы или земной коры. Нечто вроде иммунной системы, призванной бороться с разного рода инфекциями.

– Так, по-твоему, человечество для Земли – это болезнь? – Кондрату очередная научная теория Ефремова приходится явно не по нраву.

– В своем нынешнем состоянии – да, – безапелляционно заявляет академик. – В противном случае Mantus sapiens не пробудилась бы и не поднялась на поверхность, чтобы избавить планету от скверны.

– А раньше, значит, человечество скверной не считалось? – интересуется рядовой Туков.

– Века три-четыре тому назад – еще нет, – отвечает Лев Карлович. – И даже в прошлом столетии Земля нас еще носила. Но когда мы перешли на водородное топливо, это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Души Антея. В ее летоисчислении, которое мне удалось сопоставить с нашим, этот период земной истории считается критическим.

– Вот те раз! – несказанно удивляется Кондрат. – Мы прекратили отравлять воздух сгоревшими нефтепродуктами, прекратили проливать в океаны нефть, выправили в кои-то веки экологию, а Земля-матушка на нас за это еще и в обиде осталась! Что-то я, Карлыч, не врубаюсь, где тут логика.

– Логика здесь, мой друг, очень проста, – замечает тот. – Надо только понять, что существуют две разные экологии: одна наша, а другая – нашей хозяйки-планеты. И то, что идет на пользу нам, не обязательно будет полезно ей. Мы можем сколько угодно кричать, что, перейдя на водородное топливо, оказали Земле огромную услугу, радоваться здоровому воздуху, чистой воде и при этом даже не подозревать, что на самом деле вовсе не спасли планету, а, наоборот, причинили ей чудовищные страдания. Отравленная атмосфера и загрязненная почва убивали нас, а не ее. Нас и наш хрупкий человеческий мирок, который сформировался на поверхности Земли. И когда мы вымерли бы, она по нам точно не стала бы тосковать. Невелика потеря! А отравленная природа за пару столетий очистится и воспрянет вновь. Этот мир совершенен и без человека. Чтобы убедиться в этом, просто отправьтесь подальше за город, например в тайгу, и посмотрите, как самодостаточна в ней жизнь без нашего активного вмешательства. Но нет, мы оказались на редкость живучими! Мы израсходовали все нефтяные, газовые и угольные запасы и взялись за воду. И совершили во второй половине прошлого века такой стремительный экономический и промышленный прорыв, какой нам доселе не снился. Вы говорите, экологические проблемы остались в прошлом? Для нас – да. Но не для планеты. Для нее они с той поры лишь усугубились. И знаете, почему?

Ответить академику никто не успевает.

– Эй, смотрите! – вдруг подскакивает Миша и указывает на площадь Гарина-Михайловского. – Молчуны расходятся!

Мы дружно припадаем к окулярам биноклей. Действительно, выстроенное у подножия Бивня каре распалось, а вооруженные баграми монстры разбредаются во все стороны, словно получив от командующего приказ «разойдись!». Около сотни врагов движется в нашем направлении, постепенно растягиваясь в цепь. Те, что уходят на север, юг и запад, также не сбиваются в группы, а переформировываются на ходу в строй для прочесывания местности. А может, для какой-нибудь иной цели. Но едва я вижу, как вражеское войско образует новый порядок, как мне на ум приходит именно эта догадка.

И не мне одному. Завидев направляющиеся сюда силы противника, спорщики вмиг прикусывают языки. После чего Кондрат подает знак к отступлению, и мы, пригнувшись, ретируемся к театру. Нам неведомо, собираются молчуны прочесать все шестьсот с лишним квадратных километров «Кальдеры» или только прилегающие к Бивню территории. Но одно известно точно: мимо площади Ленина рота багорщиков не пройдет. И появятся они у стен Сибирского Колизея самое позднее уже к полудню.

Сто вооруженных человекообразных чудовищ! И еще три сотни их собратьев, готовых примчаться им на подмогу по первому зову! Не самые благоприятные условия для реабилитации выпущенного из клиники психа. Однако, как брюзжит Скептик, то ли еще будет. А если не будет, то не факт, что завтра для нас все-таки настанет. А если настанет, можно ли считать это везением?..

Сплошные вопросы. И никаких ответов. Вполне нормальная, в общем-то, для кануна Апокалипсиса ситуация…

Глава 13

Первое, что я хочу сделать по возвращении в театр, это отыскать Эдика и взглянуть на его новые рисунки. Но в клане уже объявлена тревога, и мальчик вместе с тяжелобольными тахисклеротиками, присматривающей за ними докторшей Ядвигой, поваром Элеонорой и Яшкой отправлены в бездонные театральные подвалы. Там у «фантомов» как раз для таких случаев заблаговременно оборудовано убежище. Кунжутов и остальные, которые также следили все утро в бинокли за привокзальной площадью, остаются наверху, наблюдают за подступами к театру и совещаются. Мы возвращаемся в самый разгар планерки и сразу подключаемся к ней. Поставленный на повестку дня вопрос не имеет однозначного ответа. И потому, пока позволяет время, Папаша Аркадий собирается выслушать мнение каждого, ибо затрудняется принять решение в одиночку. Решение, которому предстоит стать воистину судьбоносным…

Стараниями педантичного полковника Сибирский Колизей превращен в неплохую цитадель, оборонять которую силами одиннадцати человек, включая способного держать оружие Ефремова, хоть и сложно, но можно. Собственно говоря, защищать в случае нападения нам предстоит лишь фойе и большой зал. Остальная часть театра отрезана от них многотонным пожарным занавесом и намертво заблокированными коридорами. Эту стратегически неважную половину здания Кунжутову не жаль потерять. Даже если враг взберется на крышу малого зала и надумает вторгнуться в цитадель поверху, через купол, это будет для него крайне затруднительно из-за неприступного корпуса сценической коробки, возвышающегося в центре театрального комплекса. В общем, четко спланированная оборона и изобилие собранного «фантомами» оружия доселе придавали им жизненно необходимый боевой дух. А также уверенность, что неорганизованные молчуны и кибермодули никогда не подберутся к их базе под шквальным огнем.

Однако этим утром происходит то, чего Папаша Аркадий давно опасается: Душа Антея берется насаждать среди своих разбредшихся по городу носителей дисциплину и порядок. А где порядок, говорит полковник, там уже не банда, а армия, воевать с которой будет многократно сложнее. Оказывается, я, Миша, Кондрат и Лев Карлович еще не в курсе, что взбудоражены уже не только молчуны, но и «бешеное железо». Кунжутов не поленился взобраться на крышу, чтобы лично засвидетельствовать, как вслед за молчунами на улицы города выезжает всяческая колесная техника. В том числе и на улицы Центрального района, куда прежде ее заносило крайне редко. Непохоже, что она стягивается к Бивню, поскольку ничего, кроме гигантского затора у вокзала, это не спровоцировало бы. Но само по себе активизирование «железа» вызывает опасения не меньше, чем недавнее перерождение молчунов.

Повсеместное оживление нечисти ставит клан фантомов перед дилеммой, какую тактику выживания предпочесть, когда движущиеся к нам багорщики надумают сунуться в театр. В том, что они сюда сунутся, никто не сомневается. Наблюдатели доложили, как расходящиеся от Бивня враги ринулись проверять все привокзальные здания и станцию метро. Это подтверждает версию Ефремова о глобальной зачистке «Кальдеры» либо, как минимум, ее центра. Встретить агрессоров залпом из всех стволов означает взбудоражить не только окрестных носителей Mantus sapiens, как это могло случиться прежде, а все ее воинство, действующее отныне как единая организованная сила. Отбить атаку двух-трех десятков врагов «фантомы» еще смогут, сдержать нашествие армии – нет.

Гораздо практичнее в сложившейся ситуации выглядит мирный вариант: схорониться глубоко в катакомбах и сидеть там в надежде, что рыскающие по театру молчуны ограничатся лишь беглой проверкой. Такое и впрямь не исключено. Когда тебе поручено обыскать уйму многоэтажных зданий с подвалами и сотнями запертых дверей, стоит ли тратить время на взлом каждой из них? Вдобавок «фантомы» – опытные конспираторы и умеют прятаться от нынешних хозяев города.

Однако и эта тактика имеет свои негативные стороны. Рассчитанная на удачу, она загоняет нас в угол, если наша конспирация окажется сорванной. Вырваться из подвала, когда театр будет оккупирован врагом, представляется нереальным. Воевать в низких и тесных бетонных коридорах – тоже. Ни о каких маневрах в них не может идти речи. Как только разразится стрельба, багорщики хлынут туда и попросту задавят нас числом. И находящимся в театральных катакомбах проходом в метро нельзя воспользоваться. Его наглухо блокирует толстая взрывоустойчивая дверь – наследие былых времен, когда подвалы всех муниципальных зданий строились с расчетом на то, что во время войны их будут использовать как бомбоубежища. В общем, куда ни кинь, всюду дюймовая сталь и бетон. Большой фамильный склеп для всего клана Папаши Аркадия. И нам очень не хочется замуровывать себя там раньше срока. Но вступать в неравный бой – не лучшая альтернатива добровольному погребению. Как и бегство из театра по кишащим «бешеным железом» улицам – этот заведомо самоубийственный путь на планерке даже не рассматривается.

Часы тикают, молчуны приближаются, а Кунжутов все еще колеблется с принятием стратегического решения. Сквайр, Ольга, Туков и Хакимов выступают против вооруженного столкновения. Поползень, Бибенко, Дроссель и Кондрат настаивают на том, чтобы не впускать багорщиков в цитадель и встретить их шквальным огнем на подходе. Ефремов предпочитает воздержаться. Я соглашаюсь с доводами Скептика и примыкаю к сторонникам игры в прятки. Авось да пронесет. Ну а нет, так, по мне, совершенно без разницы, где сложить голову – в подвале или наверху.

– Что ж, раз достичь согласия не удалось, – подводит полковник итог военного совета, – значит, действуем по-моему. То есть по обстановке. Поэтому всем слушать приказ. Спускаемся в подвал и оставляем наверху трех наблюдателей. Им надлежит выяснить, какие силы враг отрядит на осмотр театра. Если к нам вторгнется более десятка молчунов, значит, обыск планируется тщательный. В этом случае наша боевая группа в полном составе поднимается наверх и занимает посты согласно тревожному расписанию. Если противников окажется меньше, наблюдатели отходят за нами в убежище, и мы затаиваемся до тех пор, пока багорщики не покинут театр. Полагаю, к завтрашнему утру они уберутся уже далеко отсюда.

– А что насчет оружия? – спрашиваю я. – Ведь, обнаружив его, молчуны догадаются, что оно появилось здесь неспроста.

Некоторые из «фантомов» смотрят на меня со снисходительными ухмылками, и ни один из них не замечает, что я высказался по существу.

– Не знаю, насколько сильно поумнели эти ребята после нынешнего перерождения, но прежде следопыты из них были никакие, – просвещает меня Папаша. – Вся их тактика сводится к одному: «вижу человека – нападаю». Для них даже примитивную засаду организовать и то непосильная задача. Но зато когда жертва попадается им на глаза, тут у молчунов сразу соображалка включается. Будут гнаться за вами до тех пор, пока не поймают или снова не потеряют из вида. Так что, если сегодня им приказано обыскивать город, они, теоретически, станут искать выживших людей, а не их следы. Поэтому шанс спрятаться от багорщиков у нас есть. Другой вопрос, насколько тщательно они осматривают здания. Если молчуны заглядывают во все до единого помещения, нам придется крепко пожалеть, что мы отказались от боя в пользу скрытности… Кстати, хороший вам выдали бинокль, капитан. Не возражаете, если я назначу вас в дозор главным наблюдателем?..

Спустя пять минут я лежу, укрывшись пыльной дерюгой, на том самом месте, где сегодня спозаранку нес вахту сержант Бибенко. Он сам, а также третий наш товарищ – Максуд Хакимов, – расположились за купольной балюстрадой и следят соответственно за правым и левым флангом. Театральный вестибюль являет собой примыкающую к колизею большого зала прямоугольную пристройку с портиком, поэтому я нахожусь на переднем крае нашего маленького дозорного фронта. И держу под наблюдением выходящие на площадь Ленина одноименную с ней улицу, Вокзальную магистраль и вход в Первомайский сквер. Ну и саму площадь, разумеется, раскинувшуюся передо мной во всей своей нынешней специфической красе – пустынной и унылой. Лишь знаменитый памятник вождю мирового пролетариата продолжает непоколебимо стоять на постаменте с гордо поднятой головой. Переживший за без малого два века не один политический катаклизм, бронзовый Ильич явно убежден, что выстоит и в схватке с Душой Антея. Авторитетный старец, слов нет. Жаль только, у него не получается заразить своим могучим оптимизмом меня.

Появление идущих сюда от Бивня молчунов ожидается с моего направления. У Сани и Максуда задача попроще, но не менее ответственная, ведь, помимо багорщиков, к нам может нагрянуть с флангов «бешеное железо». Тем не менее до сих пор ни один механический противник на площади не объявился. Хотя с крыши хорошо видно, как по улицам соседних районов то и дело проносятся «лихачи» вроде тех, что гонялись позавчера за мной и Ольгой. Очевидно, патрули с окраины «Кальдеры» усилили активность из-за того, что лишились поддержки живой силы. Доведись нам спасаться бегством, и мы окажемся зажатыми между двух жерновов, после чего останется лишь гадать, как быстро они перемелют нас в порошок.

Багорщики показываются на площади за полчаса до полудня, но замечаю я их значительно раньше. Сначала в виде нечетких силуэтов, которые мелькают в окнах высоток, торчащих на границе Железнодорожного и Центрального районов. Судя по тому, что молчуны не ленятся взбираться на самые верхние этажи, нам предстоит иметь дело со старательными искателями. И, что бы там ни говорил Кунжутов, они явно стали сообразительнее. Что мы вообще знаем о темпах их эволюции? Вполне возможно, что даже во втором поколении носителей Mantus sapiens могут народиться свои Пинкертоны и Жегловы.

Спустя четверть часа силуэты противника уже маячат в окнах ближайших многоэтажек, а на улицах то тут, то там появляются одинокие уродливые фигуры. Они перебегают из здания в здание, либо осматривают прилегающие к ним дворы и автостоянки. Я замечаю, как ловко молчуны вскрывают запертые двери и выдирают оконные решетки. Пять-шесть ударов острием багра – и в армопластиковых перегородках появляется отверстие. За него тут же цепляется багорный крюк, затем следует мощный рывок и раскуроченная дверь вылетает на тротуар. Боже праведный! Даже штурмовики «Громового Кулака», и те не сумеют проделать такую операцию без применения взрывчатки. А тут, пожалуйста, – мгновение, и проход свободен!

Я ищу глазами в округе железную дверь – примерно такую, какие установлены в подвальных помещениях театра, – но так и не обнаруживаю нигде поблизости подобный архаизм. Досадно. Очень хочется взглянуть, как багорщики разберутся с этой нетипичной преградой.

Впрочем, с какой быстротой они ни проникали бы в закрытые офисы и магазины, сомнительно, что молчуны выламывают в них все двери до единой. Я нарочно засекаю время, за сколько команда из двух багорщиков обследует здание областного филиала Центробанка – а уж там-то, надо думать, крепких дверей навалом. Результат проверки меня несколько утешает. Если парочка монстров умудрилась за пять минут проникнуть во все до единого банковские офисы, значит, этим шустрикам нужно было носиться по его этажам со скоростью реактивных истребителей. Подобной прыти я за ними не замечаю. Следовательно, в большинство помещений они не заглядывают, поскольку уверены, что в них никого нет. Но на каком основании? Полагаются на собственное чутье? Не слишком ли самоуверенно? Ладно, как бы то ни было, но теперь мы вправе надеяться, что проверка Сибирского Колизея завершится не менее быстро и с такими же нулевыми для Души Антея результатами.

Совершив короткую экскурсию по старинному краеведческому музею, первые четыре молчуна появляются на южном краю площади Ленина… и следуют мимо, двинув вдоль по Красному проспекту к филармонии. Однако на подходе еще, как минимум, два или три десятка багорщиков, которые грозятся вот-вот нарисоваться перед театром. Бибенко и Максудов также их видят. Но по нашему уговору мы должны покинуть позиции лишь тогда, когда враги пересекут площадь и ступят на аллею сквера. От того, будет их больше или меньше десяти, зависит, выйдут наши товарищи на боевые позиции или это нам придется прятаться в катакомбах вместе со всеми за неприметной железной дверью одного из подвальных помещений. Такой вот расклад. Ни дать ни взять, партия в кости, на кону которой поставлено семнадцать человеческих жизней.

Из-за зданий на западном краю площади выходят почти одновременно… я даже сбиваюсь со счету, сколько, но явно больше двадцати молчунов. Первая моя мысль при виде их – сорваться с места и броситься бить тревогу. Яснее ясного, что ни о какой игре в прятки с этой оравой не может идти речи. Да и приказ Папаши Аркадия вполне конкретен: пропустить внутрь театра максимум десять противников… Однако я стискиваю зубы и заставляю себя повременить и дождаться, пока вражеский взвод достигнет ключевой отметки. И правильно делаю, что обуздываю свой страх и не нарушаю нашего с товарищами уговора. Дойдя до середины площади, багорщики разделяются на три неравные группы. Одна из них поворачивает направо и шагает следом за «краеведами», что посетили музей и теперь нацелились на филармонию. Вторая – самая крупная, – решительно марширует налево, в сторону еще не обследованного ею обширного квартала административных высоток. Что ни говори, весьма подходящий райончик для столь многочисленной компании. И лишь три молчуна не отклоняются от курса, а направляются прямиком к Сибирскому Колизею. Нет сомнений, что они и будут теми врагами, с кем мы сцепимся в первую очередь, если удача предательски от нас отвернется.

Тройка багорщиков минует памятник и ступает на аллею, что ведет к театральному парадному входу. Я отползаю от края крыши, переворачиваюсь на спину и подаю следящим за мной товарищам знак, дабы те снимали наблюдение и уходили. Как они это делают, я не вижу – в искусстве маскировки эти парни хорошо поднаторели, – но знаю, что Саня и Максуд не прозевали мою команду и сейчас ретируются в театр. Мне тоже следует поспешать. Когда противник войдет в вестибюль, нам нужно уже убраться в подвал.

Все пока идет по плану и у нас достаточно времени на то, чтобы скрыться. Однако бывают порой недоразумения, которые происходят не раньше, не позже, а именно в тот момент, когда ты решаешь вопрос собственной жизни и смерти. Так случается и со мной. Вместо того, чтобы удирать за товарищами в убежище, мне приходится спешно менять план и пожинать горькие плоды собственной безалаберности.

Глупее возникшей у меня на пути проблемы не сыскать! И впрямь, вот бы знать заранее, где споткнешься! Дверь выхода с чердака на вестибюльную крышу запирается на механический врезной замок и обладает довольно тугой пружиной. Зная, что мне предстоит покидать наблюдательный пост в спешке, я решаю упростить себе отступление. Дабы не возиться с выданным мне ключом, я бросаю его изнутри, в замочной скважине, а саму дверь оставляю приоткрытой, вложив между ней и порогом кусок отколотой штукатурки. Эта мелочь и есть моя главная ошибка. Засунь я в косяк что-нибудь покрепче, и все у меня сложилось бы замечательно. Но подобранный мной обломок оказывается слишком рассыпчатым и вскоре переламывается пружинной дверью пополам, будто кусачками. После чего она тут же возвращается на свое законное место, а механический замок защелкивается. Секунда, и ближайший ко мне вход в здание отрезан.

«Я не хочу, чтобы какой-то жалкий камень отнял у меня победу!» – так, кажется, изрек Ахиллес, принципиально не став добивать споткнувшегося в поединке с ним Гектора и позволив тому подняться с земли. При виде подлянки, которую устроил мне мой камень, я тоже чувствую себя не лучше споткнувшегося троянского царевича, над которым занесено копье свирепого мирмидонца. Вот только на благородство моих врагов рассчитывать, увы, не приходится. Впрочем, как и на помощь друзей, спешащих сейчас со всех ног в убежище. Когда Саня и Максуд поймут, что я безнадежно отстал, выяснять, что со мной случилось, будет слишком поздно. Никто не оставит дверь в катакомбы нараспашку, гадая, успею ли я добежать до них, пока враг не вторгся в театр. А теперь мне туда ни за что не поспеть вовремя, это факт.

Спрятаться на крыше тоже невозможно. В какую бы щель я ни забился, как только багорщики доберутся до верхних этажей соседних высоток, я буду виден как на ладони. Но положение у меня пока не безнадежное, ведь существует еще одна дверь. Та самая, через которую мы с Кленовской выходили сегодня утром прогуляться и куда только что слиняли Бибенко и Хакимов. Не припомню, чтобы Ольга отпирала ее ключом, так что, вероятно, для меня еще не все потеряно.

Медлить нельзя, и я, пригнувшись, бросаюсь к далекой, но достижимой цели. Стремглав промчавшись по крыше вестибюля, я проскакиваю между столбами высокой балюстрады и, не задерживаясь, продолжаю бег по кромке купола. Спасительная дверь располагается на его диаметрально противоположной стороне, в корпусе возвышающейся за ним сценической коробки. И дверь эта – вот дьявольщина! – тоже закрыта…

– Только без паники, брат! – подбодряет меня Скептик. – Нет там никакого замка, я точно помню. Готов руку дать на отсечение!

– И когда ты, твою мать, успел ее отрастить? – спрашиваю я на бегу дрожащим от волнения голосом. Неудивительно, что братец сохраняет чувство юмора, ибо оно его отродясь не покидает. Удивительно, как я вообще могу воспринимать сейчас его дурацкие шутки.

– Не смей оскорблять маму! – возмущается Скептик. – Особенно накануне нашей с ней весьма вероятной встречи!

– Хочешь сказать, что мне тебя еще на том свете терпеть придется?.. – Я подбегаю к двери и надавливаю на нее плечом. Все-таки заперто. Но не на замок, который здесь имеется, но давно сломан, а всего лишь на приделанную поверх него «фантомами» щеколду. К тому же приделанную для проформы, чтобы только дверь не хлопала на сквозняке. Мне даже не приходится пинать ее и будоражить округу грохотом. Второй, чуть более сильный толчок разгибает проволоку, что крепит щеколду к двери, и та отворяется. Без единого скрипа, поскольку петли на ней предусмотрительно смазаны маслом. Именно благодаря осторожности во всем, даже в таких мелочах, клан Папаши Аркадия умудрился дожить в «Кальдере» до нынешнего дня. А вот доживут ли «фантомы» до завтра – очень спорный вопрос.

Стараясь не топать, я добегаю до фойе, но едва приближаюсь к ведущей на первый этаж лестнице, как внизу звенит разбитое стекло, а вслед за ним раздается треск ломающегося дерева. После нашего возвращения от Бивня Кунжутов приказал запереть вход в вестибюль, но молчунов это не останавливает. Выдрав баграми одни из пяти парадных дверей, они легко проникают внутрь и сейчас должны наткнуться на баррикаду. В которой предусмотрительный Папаша нарочно не стал заделывать лазейку. Потому что иначе багорщики разворотили бы наше оборонное сооружение, а оно могло нам еще понадобиться.

И верно – не разворотили. Кроме грохота выломанной двери иного шума снизу не слышится, хотя накинься молчуны на баррикаду, треск стоял бы как на лесоповале. Хитрость полковника удалась, однако легче мне от этого не становится. Я замешкался на крыше и теперь отрезан от подвала, потому что по первому этажу уже разгуливали враги. Добегался! Теперь стычки с ними явно не избежать, но как быть, если даже один сделанный мной выстрел поднимет в округе грандиозный переполох и привлечет сюда целую орду багорщиков? Защищаясь, я гарантированно подставлю под удар товарищей. А как иначе? Бросить оружие и добровольно отдать себя на закланье во имя общего дела?

Пылай во мне дух отваги, клянусь, я поступил бы так не колеблясь ни секунды. Но дух у меня был и остается самым что ни на есть заурядным и противящимся любому геройству с моей стороны. Тем более, пока я еще в силах убегать и прятаться. Кто сказал, что в театре больше нет укромных уголков? Бред! Такого просто не может быть! Ведь моя задача – укрыть не полтора десятка человек, а всего одного, да к тому же не обладающего богатырской комплекцией. И более того – я уже знаю, где мне схорониться!..

Большой зал Новосибирского государственного академического театра оперы и балета! Солидно звучит, не правда ли? А выглядит еще внушительнее. Без малого две тысячи мест. Просторная сцена. Высокий трехъярусный амфитеатр, отделанный панелями из мореного дуба. По периметру зала – колонная галерея, заставленная копиями античных статуй. Шестиметрового диаметра хрустальная люстра весом с два легковых автомобиля. Звукоотражающий лепной потолок. Такая же вычурная лепнина на стенах. Обитые пурпурным бархатом кресла. Под стать им красные ковровые дорожки и драпировка… Короче, есть чем восхититься человеку, просидевшему три месяца в тесном изоляторе для буйнопомешанных.

Только ничего из вышеописанной красоты мне сегодня увидеть не посчастливится. В нынешнем большом зале, при отключенном электричестве и вентиляции мрачно, холодно и сыро, как в погребе. Разве что затхлостью пока не пахнет, но это из-за того, что Папаша Аркадий держит все выходящие в фойе двери открытыми настежь. По этой же причине здесь царит не темнота, а густой полумрак, позволяющий лишь худо-бедно ориентироваться в проходах, но не любоваться изысканным убранством.

Впрочем, сейчас это скудное освещение мне не помогает, а оказывает медвежью услугу. Если бы я знал, что буду искать спасение в святая святых театра, заранее позакрывал бы тут все выходы, кроме одного. И тогда, глядишь, растворился бы во тьме, забравшись под кресла в одном из двадцати длинных рядов партера (в отличие от амфитеатра, разобранного «фантомами» на баррикаду, он ничуть не пострадал). Само собой, я и так вскорости туда заберусь, поскольку выбора, один черт, у меня нет, а враги уже где-то совсем неподалеку…

Шмыгнув в ближайшие двери, я, ничтоже сумняшеся, бросаю у выхода автомат, бинокль, разгрузку с боеприпасами и куртку, оставив при себе лишь нож. Все равно стрелять пока нельзя, а «АКМ» и все остальное будет только мешать мне ползать под креслами и вдобавок предательски греметь. А налегке – еще куда ни шло. Скинув обузу, я сбегаю по проходам амфитеатра в партер и, отыскав в нем самое темное местечко, начинаю пробираться к нему.

Приглянувшийся мне укромный уголок располагается в правой половине партера, вдали от бледных лучей света, что проникают в зал из раскрытых дверей кольцеобразного фойе и скрещиваются на центральном проходе. Там и находится самый освещенный участок моего «темного царства». И как только в этом круге света замаячит тень, я сразу пойму, что один или несколько молчунов переступили порог большого зала.

Поговаривают, в прошлом веке тут стояли далеко не такие удобные кресла. Не знаю, насколько комфортны нынешние, главное, они позволяют мне без труда забиться под них и при необходимости ползать между рядами. Я вытаскиваю нож и укладываюсь на мягком ковровом покрытии, будучи готовым к любым неожиданностям. Так, по крайней мере, мне кажется.

Однако спектр уготованных мне сюрпризов в действительности шире, нежели ожидалось. В спешке я как-то упускаю из виду боковые выходы, расположенные с обеих сторон под трибуной амфитеатра и занавешенные бархатными портьерами. Серьезная ошибка, если учесть, что выходы эти, как и центральный, тоже ведут в фойе первого этажа. Вспоминаю же я о них лишь тогда, когда позади меня раздается треск раздираемой ткани, а следом за ним – грохот сорванной портьерной подвески и топот ворвавшегося в зал молчуна. Ожидая его появления совсем не оттуда, я здорово пугаюсь, не сомневаясь, что в следующий миг враг заметит меня и пригвоздит к полу багром.

Не исключено, что и впрямь пригвоздил бы, не будь молчун таким торопыгой. Заставший меня врасплох багорщик ураганом проносится мимо, и я облегченно выдыхаю: чутье ублюдка подвело! Поэтому если я проявлю выдержку и ненароком не выдам себя кашлем или ерзаньем, значит, велика вероятность, что…

М-да, не так уж она велика… Вместо того, чтобы пробежать по проходам и умчаться обыскивать другие помещения, молчун вдруг застывает у сцены как вкопанный, после чего нарушенная им тишина столь же стремительно воцаряется снова. Хотя и не такая глухая, как прежде. Из фойе доносятся отзвуки беготни, хлопанье дверей и грохот падающей мебели. Собратья сунувшегося в большой зал багорщика приступают к работе с не меньшим рвением, чем он. И явно не стоят на месте, в то время, как этот «инспектор» почему-то замешкался. Неужто учуял в темноте затаившуюся жертву? А, может, это обманный маневр: сначала ворваться, а затем резко притихнуть и вслушаться, не вспугнуло ли кого твое шумное вторжение? Хорошо, что мои нервы пока в порядке и я не поддаюсь на провокацию! Или причина не в них, а в оцепенении, какое находит на меня от страха и вызывает эффект, обратный тому, на который рассчитывает враг?

Боясь пошевелить даже пальцем, я затаиваю дыхание и обращаюсь в слух. Как, похоже, и мой противник. Вот только он может позволить себе издавать шум, а я – нет. Шаркая пятками по ковру, страхолюдина неторопливо идет вдоль первого ряда к центральному проходу, постепенно выходя на свет. Я вижу лишь ее босые ступни и щиколотки. Бугристые и грубые, но на удивление невредимые: ни шрамов, ни синяков, ни ссадин. Вздумай я сегодня пробежаться разутым по городу, вмиг разбил бы себе ноги о рассыпанный повсюду хлам.

Нет, паскудник явно что-то подозревает. Иначе почему до сих пор крадется вдоль сцены, а не бежит дальше? Или слышит мое бешеное сердцебиение и пытается вычислить, откуда оно доносится? А может, решает, не призвать ли себе на подмогу товарищей? Зал-то немаленький, и втроем его обшаривать куда сподручней.

Багорщик сворачивает на центральный проход и снова останавливается, замерев в лучах бледного света почти напротив моего ряда. Теперь я могу рассмотреть врага целиком, во всем его инфернальном обличье. Выглядит он даже по меркам своего безобразного племени просто отвратительно. Бесполое существо высокого роста являет собой этакое среднее арифметическое от слияния воедино тел нескольких прежних молчунов. И слияние настолько чудовищное, что при виде его стошнило бы самого доктора Франкенштейна. Торчащие из головы монстра там и сям разномастные пучки волос варьируются от коротких кучерявых до длинных прямых, а крупнейшая из всех его залысин сверкает на левом виске. На каждой половине лица – четыре разных по форме глаза. Они находятся в такой близости друг от друга, что похожи на один большой, поверх коего красуется крестообразная кожистая перемычка. Рот напоминает рваный зигзагообразный шрам, а кривые губы – багровые неровные рубцы вокруг него. Расположенные с обеих сторон одна за одной пять ушных раковин можно было бы принять за жабры, если бы они при этом двигались. Нос – безобразная дырчатая нашлепка, ни дать ни взять маленькое осиное гнездо. Про опутанное немыслимыми узлами мускулов тело я, кажется, уже упоминал. Можно добавить, что вблизи и по незнанию его легко спутать с космическим скафандром-экзоскелетом, только не человеческим, а инопланетным. И тем чуднее в руке инопланетянина смотрится двухметровый черный багор – орудие для космоса, мягко говоря, малость экзотическое.

«Топай отсюда, чудило! – мысленно поторапливаю я насторожившегося молчуна. – Послышалось тебе, неясно, что ли? Нет здесь никого и быть не может!»

Багорщик шагает вперед, словно и впрямь поддается моему телепатическому внушению. Но вместо того, чтобы двинуть по проходу, он вдруг вскакивает на ближайшее кресло, после чего вскидывает оружие над плечом, как копьеметатель, и пускается бежать напрямик через ряды, прямо по кресельным спинкам, ловко перепрыгивая с одной на другую.

Я обомлеваю: вот те номер! Однако быстро соображаю, что молчун скачет не ко мне, а к амфитеатру. И делает это не потому, что решил покуражиться. Преодолев таким бесцеремонным манером двадцать партерных рядов, он разворачивается и пускается в обратном направлении, но не по тому же маршруту, а сместившись на полдюжины кресел правее. Понятно, зачем: тварь досконально прочесывает партер, дабы развеять свои сомнения. Бегая зигзагами по залу с багром на изготовку, она рано или поздно обязательно пробежит надо мной. Повезет мне остаться незамеченным или нет? Поди угадай.

Забега три-четыре – примерно столько надо метнуться взад-вперед багорщику, прежде чем он наткнется на того, кого ищет. Стало быть, у меня в запасе меньше минуты на то, чтобы удрать. Куда? Ясное дело, туда, где враг уже побывал. То есть в проход, через который он ворвался в партер. Пока страхолюдина сосредоточенно пялится себе под ноги, пытаясь высмотреть под креслами человека, я имею шанс слинять. Небольшой такой шанс, но он все-таки есть.

Была не была! Я сую нож в зубы и, отталкиваясь локтями, пячусь к крайнему правому проходу. Вам никогда не доводилось ползать по-пластунски задним ходом, да еще на скорость? Та еще морока! Хорошо хоть подо мной мягкое покрытие, которое приглушает возню, а на голом полу она моментально меня выдала бы. Впрочем, прыгающий по креслам противник издает куда больше грохота. Чем, сам того не подозревая, играет мне на руку.

Выбравшись с грехом пополам из-под кресел, я не вскакиваю на ноги, а таким же черепашьим способом – но отнюдь не с черепашьей скоростью, – двигаюсь к выходу. Ползанье в нормальной, а не реверсивной манере дается мне на порядок проще. Я достигаю края амфитеатра еще до того, как багорщик оказывается над тем местом, где я доселе отлеживался. Теперь можно подняться и бросится бежать из большого зала, но я воздерживаюсь от такой глупости. В фойе по-прежнему слышны грохот и треск, поэтому соваться туда мне определенно не следует.

Вместо бегства я предпочитаю вернуться к прежней тактике и перепрятаться. Благо, есть где. Задетая молчуном портьера не оторвалась окончательно, а продолжает болтаться у входа, поникшая, словно флаг во время штиля. Дождавшись, пока враг повернется ко мне спиной, я вскакиваю с пола и проскальзываю между стеной и тяжелой занавеской. После чего зарываюсь в ее глубокие складки, не забыв, естественно, оставить узенькую щелку для наблюдения.

Мое новое убежище кажется гораздо надежнее, но это не придает мне спокойствия. Во-первых, багорщик не прекращает поиски и находится от меня в считаных шагах. А, во-вторых, я отчетливо слышу, как его собратья берутся крушить подвальную дверь. Судя по скрежету и лязгу раздираемого металла, она поддается. И пусть мы с товарищами находимся сейчас не вместе, момент истины для нас наступает почти одновременно. Но наша участь может сложиться по-разному. К примеру, мне повезет, а им – нет. Или наоборот. Или никому не повезет. Тот факт, что «фантомы» прячутся за несколькими железными дверьми, а я – всего лишь за куском ткани, не дает им никакого преимущества. Разве что предоставляет небольшую отсрочку, и только.

Босоногий скакун прочесывает правую половину партера и, спрыгнув с крайнего кресла, останавливается в явном замешательстве. Что, хрень восьмиглазая, выкусила? Неизвестно, сколько в твоей башке сплавлено мозгов, но их количество, похоже, никак не влияет на качество. Как были молчуны дерьмовыми следопытами, так и остались. Ну а теперь давай, пробегись по второй партерной половине, потом заберись на амфитеатр, попрыгай по ярусам и угомонись наконец. А то как бы твое чутье не одержало верх над моей хитростью, которой мне, похоже, больше блеснуть не удастся.

Обоняние у неомолчунов не очень. Это очевидно, раз страхолюдина не вынюхала меня по горячему следу целой дюжиной ноздрей. Но зрение и слух определенно превосходят человеческие. Иначе с чего бы вдруг пялившийся в противоположную сторону багорщик резко оборачивается и глядит на портьеру, под которой я затаился? Не иначе, меня выдает ее едва заметное колыханье или с трудом сдерживаемая одышка, которую я заполучил, пока ползал по полу. Да мало ли может быть причин, что вновь настораживают молчуна и которые я не сумел впопыхах предусмотреть. Даже матерые супершпионы, бывает, прокалываются на мелочах, чего уж говорить об ординарном капитане инженерно-кибернетических войск?

– Послушай, Тихон, – оживляется Скептик, как только замечает подозрительный интерес монстра к нашему укрытию. – Понимаю, что ты старался забыть тот некрасивый инцидент с убийством медбрата, однако сейчас тебе придется сделать кое-что похуже. Ты готов пустить в ход нож?

– Даже не знаю, – честно признаюсь я, судорожно сжимая рукоять армейского кинжала. – Не так-то оно просто, как на виртуальных тренировках. Уж лучше стрелять – меньше хлопот. А тут еще багор…

– К черту сомнения и тренировки, которые тебе все равно не пошли впрок! – нервничает братец. – Просто размахнись и бей. Как получится. Только выжди момент. Пусть этот урод подойдет поближе.

При воспоминании о том, с каким проворством молчуны орудуют баграми, ноги у меня делаются ватными, а в горле пересыхает. Робкая надежда на то, что насторожившийся враг успокоится, отвернется и уйдет, тает, едва он делает первые шаги в моем направлении. Теперь, когда сомнений не осталось, я стискиваю зубы и готовлюсь к схватке. Пропади все пропадом! Надо колоть и резать – значит, так и буду делать! Любая мимолетная слабость, проявленная мной сейчас, приведет к тому, что я окажусь насаженным на багор, как перепел на вертел. Даже походи монстр по-прежнему на человека, моя рука не имеет права дрогнуть, а заповедь «Не убий!» – застить рассудок. Подискутирую на эту тему с собственной совестью позже. Если, разумеется, выживу. И если у нее к тому времени еще останется желание со мной дискутировать.

Больше всего я опасаюсь, что молчун не станет подходить к портьере, а метнет в нее багор издали. Худшее, однако, не случается. Враг хватает оружие наперевес, как винтовку перед штыковой атакой, и переходит на бег, намереваясь или сразу проткнуть занавеску, или сначала сдернуть ее крючком и поглядеть, кто под ней прячется. Что именно предпримет багорщик, я выяснять не собираюсь. Как только между ним и мной остается полдесятка шагов, я рву что есть сил висящую на честном слове портьеру вниз. И когда она полностью отрывается от стены вместе с креплением, швыряю ее вперед подобно закидывающему невод рыбаку. После чего поспешно отскакиваю вбок, уступая дорогу бегущему монстру.

Он наносит удар в тот момент, когда занавеска опускается ему на голову. Острие багра пробивает плотную ткань и по самый крюк вонзается в стену аккурат туда, где мгновение назад маячил я. Будь портьера не такой широкой, своим выпадом молчун попросту сбросил бы ее с себя и свел на нет всю мою коварную затею. Но этого не происходит, а я, увернувшись, снова дергаю мои тенета за край так, чтобы они еще больше опутали противника. А затем подпрыгиваю и, схватив багорщика левой рукой за шею поверх покрывала, стискиваю ее мертвой хваткой. Другой же рукой изловчаюсь и бью ножом туда, где у врага находится скопление его жутких глаз.

Просто чудо, как при этом я сдерживаюсь и не оглашаю зал воинственным воплем, какого эти привыкшие к благородным голосам стены, наверное, отродясь не слыхивали. Моя животная ярость так и рвется наружу в крике, но вместо этого я выплескиваю ее по-иному – действием. Утробно рыча сквозь крепко стиснутые зубы, я наношу багорщику не меньше десятка ударов ножом в глаза. Когда же тот начинает вырываться, пытаясь сбросить меня со спины, бить прицельно уже трудно, и я принимаюсь разить клинком напропалую, докуда только могу дотянуться. Хлещущая из множащихся в покрывале дыр кровь оказывается вполне человеческой: красной, теплой и липкой. Зато глотка молчуна не издает ничего, кроме бульканья. Шкура и плоть монстра крепки, как каучук, но вполне проницаемы для ножа. Я кромсаю их с неистовством, которого мне с лихвой хватило бы на то, чтобы в один присест свалить этим же кинжалом столетний дуб. Морда, шея и грудь врага превращаются в кровавое решето, а я с каждым ударом не только не устаю, а, напротив, распаляюсь еще сильнее.

Непонятно, испытывает ли страхолюдина боль и если да, то насколько сильную. Прекратив рваться, она выдергивает из стены багор и пытается стянуть им меня со спины – так, как обычно человек чешет себе палочкой под лопаткой. Я ослеплен гневом, но соображаю, что если не спрыгну с противника сам, то он поможет мне в этом, поддев крюком за промежность. Не желая ощутить на собственной шкуре то, чего так опасаются на арене тореадоры, я разжимаю руку и отскакиваю в сторону. Вскинув оружие над головой вместе с портьерой, молчун заодно высвобождает из-под нее голову и может наконец-то вновь взглянуть на мир уцелевшими глазами. Но силы явно покидают монстра и он, замахнувшись, пятится от стены, неуклюже перебирая ногами. Чему также способствует прицепившаяся к багру тяжелая занавеска, чей вес неумолимо тянет тварь назад.

Я не могу упустить благоприятный момент и, подпрыгнув, наподдаю противнику ногой в живот. Этого вполне хватает, чтобы молчун рухнул навзничь со все еще занесенным над головой багром. Дабы закрепить достигнутое преимущество, я прыгаю врагу на грудь и продолжаю яростно терзать его ножом. Брызги крови орошают меня, и окружающий мир в моих глазах также начинает заволакивать красная пелена. Багорщик выпускает из рук оружие и все еще пытается вступить со мной в борьбу. Но во мне кипит адреналин, и мой натиск настолько сокрушителен, что остановить его может разве что целая стая подобных монстров.

Или Скептик, чей крик я расслышу, даже если у меня лопнут барабанные перепонки. Но сейчас братец вынужден обратиться ко мне не раз и не два. Полубезумная одержимость, в которую я впал, мешает воспринимать чьи бы то ни было приказы и тем паче адекватно на них реагировать.

– Хватит!!! – орет Скептик, у которого все же получается до меня докричаться. – Хватит, кому говорю! Не видишь, что ли: он уже мертв!

И правда, мертв. Морда, шея и грудная клетка багорщика представляют собой однородное кровавое месиво, а сам он прекратил размахивать руками и лежит смирно. Так, как и положено лежать мертвецу, чье воскрешение, впрочем, не сильно бы меня удивило. Действительно, с него хватит. Злобы, с которой я напал на того бедолагу-медбрата, мне хватило всего на полтора десятка ударов. Нынешняя вспышка ярости, похоже, могла продлиться значительно дольше. А все потому что я не собирался отправлять молчуна на больничный, а горел искренним желанием его прикончить. И кабы Скептик не остановил мою карающую десницу, неведомо, сколько еще длилась бы эта резня и не помутила бы она окончательно мой рассудок.

Я роняю нож на пол и, шатаясь, поднимаюсь на ноги, но тут же обессиленно падаю на колени. Волна нестерпимой тошноты подкатывает к горлу, и меня вырывает. Кашляя и отплевываясь, я утираю лицо портьерой, после чего накрываю ею труп врага, поскольку не хочу смотреть на его истерзанную в клочья морду. Истерзанную не кем-нибудь, а мной – человеком, которого до этого я вроде бы знал как облупленного. Ан нет! Как видите, полностью облупленный Тихон Рокотов выглядит совсем иначе и может за милую душу сам облупить кого угодно. В прямом смысле слова, с помощью ножа и иных колюще-режущих инструментов.

Минутная вспышка убийственного гнева выматывает меня и морально, и физически. Схватись я сейчас с другим багорщиком, вряд ли оказал бы ему бы такое же отчаянное сопротивление. Однако сдаваться без боя после того, как мне довелось почувствовать вкус вражеской крови, будет просто позорно. Я поднимаю нож, вытираю его о портьеру и возвращаю в ножны, а затем, мгновение поколебавшись, подбираю трофейный багор. Если шум нашей борьбы долетел до ушей остальных молчунов, я встречу их более подготовленным. Вот тогда и поглядим, кто здесь, мать вашу, настоящий пожарник!

Впрочем, победить молчуна в багорном фехтовании я могу лишь в случае, если мне повезет прикончить его с одного удара. Максимум, с двух. На долгое размахивание тяжелым, как добротный лом, оружием меня вряд ли хватит. Матово-черное, оно словно выточено из эбонита, но по крепости превосходит его многократно. И кабы еще весило поменьше, уж я бы с ним повоевал. Ну да и такое сойдет. Все лучше, чем один-единственный нож, которым хорошо атаковать исподтишка, но никак не в лоб.

Судя по долетающим в большой зал звукам, багорщики вскрыли-таки подвал и вторглись в него. Но шуруют они там без особого энтузиазма. Я слышу удары по металлу, в которых уже нет той безудержной ярости, с какой эта парочка прорывалась в катакомбы. Глядишь, и впрямь пошумят-пошумят, да пройдут мимо убежища «фантомов». Или я просто выдаю желаемое за действительное, теша себя зыбкой надеждой на лучшее?

Все выяснится с минуты на минуту, а пока нелишне подыскать себе новое местечко, где спрятаться. Как показала практика, хорониться под креслами было не самой удачной идеей. Но куда в театре багорщики точно не сунут свои носы? В какой-нибудь технический люк или вентиляционный короб? И как отыскать их в огромном полутемном зале? Ага, надо проверить оркестровую яму – в ней наверняка есть нечто подобное…

Ничего искать не приходится. Едва я направляюсь к перекрытой пожарным занавесом сцене, как слышу три приглушенных одиночных выстрела. Второй звучит почти сразу за первым, а третий – после небольшой паузы, во время которой можно было успеть раскурить сигарету.

Бах! Бах!.. Бах!

Я, разумеется, готов к тому, что в катакомбах может грянуть канонада, но чтоб такое! Не иначе, где-то в театре прятался еще один отставший от поезда, вроде меня, и он только что нарвался на крупные неприятности. Но даже если он утратил здравомыслие настолько, что пренебрег конспирацией и пустил в ход оружие, почему отстреливается так вяло? И не кричит – чего бедолаге теперь терять-то?

Странные выстрелы. Странный человек, который их сделал. И вполне закономерны последствия у его отчаянного поступка. Лязг и скрежет внизу мгновенно усиливаются. Прогремевшие выстрелы явно не нанесли молчунам ущерб, зато подстегнули к более рьяному обыску катакомб. А спустя еще минуту разражается и давно ожидаемый мной шквал из всех имеющихся у «фантомов» стволов. Автоматные очереди вперемешку с частыми пистолетными хлопками и слышимая сквозь их какофонию многоголосая брань – именно та музыка, которая, в отличие от предыдущих сумбурных аккордов, меня не удивляет. И в какой-то степени даже радует. Признаться, воевать плечом к плечу с товарищами по оружию импонирует мне куда больше, чем игра в прятки, какой я тут занимаюсь в одиночку.

– Наконец-то! – восклицаю я, вторя мечущемуся под потолком эху симфонии войны. – Давно пора, черт бы вас побрал!

Баста! Никаких больше пряток и ползаний! Никакой скрытности, что изматывает нервы похлеще открытой схватки. Никаких ограничений в выборе оружия. И никаких компромиссов с врагом. Разве это не есть великое утешение для солдата, вступающего в свой последний бой?

Я спешу к брошенным мной у входа в зал оружию и амуниции, слушаю канонаду и улыбаюсь. Потому что я – по-настоящему счастливый человек. Все сомнения и страхи в прошлом. Настал час гнева. Чистого безудержного гнева, который надо выплеснуть на врага весь, без остатка. И покинуть этот мир невозмутимым, как сфинкс, без черных помыслов и сожалений о несбывшихся надеждах.

Удастся ли? Скоро выяснится. А сейчас самое время взглянуть, какой переполох мы учинили в «Кальдере», бросив дерзкий вызов ее хозяевам. Уверен, они это просто так не оставят…

Глава 14

Когда я вбегаю в подвал, готовясь пристрелить любого, кто будет разгуливать по нему голышом с багром наперевес, оказывается, что мое вмешательство уже не требуется. Пара изрешеченных пулями уродливых трупов лежит перед дверью, за которой только что скрывались их несостоявшиеся жертвы. И еще три тела – на сей раз человеческих – находятся в тесной каморке по соседству. Все убиты выстрелом в голову. Два из них я не опознаю, ибо до сей поры не встречался с этими людьми. Но поскольку третья жертва – это докторша Ядвига Борисовна, стало быть, находящиеся рядом с ней мертвецы – те самые тяжелобольные, кого она опекала. И кому пять минут назад она пустила по пуле в лоб, прежде чем застрелилась сама. В висок. Револьвер, из которого она это сделала, зацепился предохранительной скобой спускового крючка Ядвиге за указательный палец и служит ярким свидетельством тому, что здесь стряслось.

А стряслось, как я понимаю из подслушанных краем уха разговоров, следующее. Балансирующие на грани смерти больные были напичканы лекарствами, но все равно могли ненароком закричать, потому что почти все время пребывали в бреду. Поэтому, дабы не рисковать, Кунжутов разместил госпиталь в отдельном убежище на случай, если пациенты вдруг выдадут себя криком. Спасать их после этого, само собой, никто не планировал. Мера сия была жестокой, но необходимой – это понимали все «фантомы» без исключения. В том числе Ядвига Борисовна. И тем не менее она решила остаться с больными, хотя ей предлагали накачать их снотворным и присоединиться к основному коллективу. Папаше Аркадию не хотелось терять доктора вместе с теми, кто был так и так обречен на смерть, но она предпочла настоять на своем.

Удача и впрямь могла нам сегодня улыбнуться. Ворвавшиеся в подвал враги действительно вышибали не все двери подряд, а только те, которые вызывали у них подозрение. Приют больных они и вовсе так легко не отыскали бы. Прежде чем запереться в главном укрытии, полковник распорядился придвинуть ко входу в госпиталь тяжелый контейнер из-под театральных декораций. Он полностью загородил собой тупичок, в котором находилась госпитальная дверь. Обнаружить ее после этого при беглом осмотре стало попросту нереально. Сами «фантомы» тоже хорошо замаскировались, прикрепив поверх своей двери стеллаж с инструментами. Уловка была далеко не идеальной, но ввести молчуна в заблуждение, возможно, смогла бы.

Человеческий фактор – так, кажется, называется причина краха той или иной слаженной системы из-за допущенной обслуживающим ее человеком непредумышленной, зачастую откровенно глупой ошибки. Слабым звеном в плане Папаши Аркадия стала Ядвига Борисовна. А вернее – ее напрочь расшатанная психика. Никто из «фантомов» не подозревал, что у докторши имеется револьвер, а если бы и подозревал, то не придал бы этому значения. Однако волею судьбы оружие это оказалось в руке у Ядвиги в самое неподходящее для нее и ее товарищей время. Когда она услышала, как багорщики рвутся в пустое соседнее помещение, то, очевидно, со страху решила, что они ломают маскировку лазарета. Насмерть перепуганная женщина утратила остаток выдержки, впала в беспросветное отчаянье и приговорила себя и своих пациентов к более легкой смерти, чем та, что, по ее мнению, была всем им уготована.

Эти выстрелы расслышал даже я, а молчуны и подавно. Разнеся контейнер и спрятанную за ним дверь, они обнаружили за ней три мертвых тела. После чего сделали соответствующие выводы и пошли крушить в катакомбах все напропалую. Под горячую руку багорщиков подвернулся и тот стеллаж, что скрывал вход в главное укрытие «фантомов». Которые, естественно, о самоубийстве пока не помышляли и встретили незваных гостей шквальным огнем, не дав им переступить порог взломанной комнаты…

Прежде чем умчаться с соратниками на боевые позиции, я ненадолго заглядываю в убежище и замечаю, что с Яшкой и Эдиком все в порядке. Первый забился в угол и, зажав уши ладонями, испуганно хлопает глазами. Но не паникует и не впадает в истерику, хотя после пережитой им канонады это было бы вполне простительно. Однако его младший приятель поражает меня гораздо сильнее. В отличие от Яшки, он не выказывает ни малейшего намека на страх. Согласен, верится с трудом, но так оно и есть. Более того, Эдик не просто сохраняет спокойствие, но при этом еще что-то увлеченно рисует. Неужто малыш умудрялся творить даже тогда, когда дверь содрогалась от ударов багорщиков, а вокруг него грохотали выстрелы?

– Эдик! – окликаю я его и только потом соображаю, что он меня совершенно не слышит. Сейчас все «фантомы» переговариваются исключительно громкими криками, потому что иначе общаться друг с другом при заложенных ушах нельзя. Эдик – немой, но отнюдь не глухой, так что он тоже должен заработать временную потерю слуха.

Должен-то должен, но вот ведь парадокс – не заработал! Вокруг нас наперебой галдят люди, и даже прокричи я имя мальчика во всю глотку, он вряд ли расслышал бы его в таком шуме и гаме. И все-таки расслышал. Оторвав стилус от планшета, художник поднимает на меня глаза, неторопливо кивает и сразу возвращается к прерванной работе. А я так и застываю перед раскуроченной дверью с открытым ртом. И простоял бы как идиот еще невесть сколько, если бы не Кунжутов, вышедший из госпиталя после того, как лично засвидетельствовал произошедшую там трагедию.

– Если вы ранены, капитан, вам придется оказать себе помощь самому, – резко бросает он, не спрашивая, почему я не прибыл вовремя в убежище. Ладонь полковника испачкана в крови, но это не его кровь. Я видел, как он закрывал глаза мертвой Ядвиге, бормоча при этом, правда, вовсе не отходную молитву, а бессильные ругательства.

– Я в норме. Просто пришлось немного помахать ножом, – отвечаю я, только сейчас вспомнив, что после резни в большом зале выгляжу как донельзя неряшливый маньяк-потрошитель. А еще на глаза детям показался, болван! – Виноват, что опоздал. Моя ошибка. Замешкался. Поэтому пришлось прятаться в театре.

– И раз вы до сих пор живы, полагаю, нам нет нужды искать третьего багорщика, – заключает Папаша. Я киваю. – Хорошо. В таком случае возвращайтесь на крышу и помогите Дросселю с «Тугарином». Там и будет ваша боевая позиция. И захватите с собой из арсенала побольше сигнальных ракет. Наверху должны знать, что мы еще живы и нуждаемся в срочной помощи. Возможно, Верниковский все же придумает способ, как нас отсюда вытащить, хотя надежда на это крайне мала. А теперь – по местам! Некогда болтать, капитан! Пора заняться настоящим делом!

Ища в арсенале на первом этаже ящик с сигналками – богатство, которое «фантомы» насобирали из разбросанных с самолетов спасательных вымпелов, – я сталкиваюсь с Ольгой и Сквайром. За спиной у Кленовской висит новый «Бампо», а к обожаемому ею «Прошкину» добавился еще «АКМ». В общем, наша олимпийская медалистка подготовилась ко всем вероятным боевым ситуациям. Сидней вооружен многозарядным дробовиком, с которым он обращается довольно уверенно, что, однако, еще ни о чем не говорит. В дозоры Хилл не ходит, и у него было гораздо меньше возможностей попрактиковаться в стрельбе, чем у остальных. А, может, и вообще не было. Но судя по бравому виду, с каким англичанин держится накануне битвы, он не намерен ударить в грязь лицом перед собратьями по клану.

– Мы уж думали, тебе конец, – признается Ольга после вполне уместного вопроса о том, все ли со мной в порядке. Об этом так или иначе спросил каждый, с кем я столкнулся в подвале, фойе и вестибюле. Да и как соратникам не усомниться в моем добром здравии? Глянув на себя мимоходом в зеркало, я аж отшатнулся, когда оттуда выглянула жуткая рожа, замызганная плохо стертыми кровавыми разводами.

– И мне так сначала показалось, – отвечаю я, пристраивая на плече контейнер с ракетами. Хилл, как истинный джентльмен, тут же предлагает свою помощь. Я не отказываюсь – ящик не тяжел, но довольно неудобен. – Полковник прикомандировал меня к Дросселю и его пулемету. Ты, надо полагать, окопаешься где-то поблизости. – Я указываю на торчащий у Ольги из-за спины ствол снайперской винтовки – оружия, которому на переднем краю обороны явно не место. – А твой друг?

– Сидней – плохой стрелок, поэтому Папаша отправил его защищать баррикаду, – поясняет экипированная под завязку амазонка. – А меня – на купол, за балюстраду. Так что идем – нам с тобой по дороге.

Ольга наскоро обнимает Хилла и спешит к лестнице. Я бросаю англичанину на прощанье «гуд лак!» и волоку контейнер туда же. Разговаривать на бегу затруднительно, но я не могу не задать Кленовской давно волнующий меня вопрос:

– Ты видела последние работы Эдика? Не могла не видеть, верно? И что же он там нам напророчествовал?

– Как только вы ушли к Бивню, Эдик нарисовал тебя, размахивающего ножом и большой тряпкой, – говорит Ольга. – Не смотри на меня, как Цезарь на Брута. Я не могла тебя об этом предупредить, потому что увидела новые рисунки мальчика лишь час назад, когда спустилась вместе со всеми в убежище… Потом он изобразил театр внутри черной рамки, похожей на терновый венец, только вместо колючек на нем – сплошь наконечники багров. А сейчас… даже не знаю. Эдик опять рисует, но пока совершенно непонятно, о чем он пытается нас предупредить.

– Это правда? Ты ничего не скрываешь? – Я испытующе гляжу на бегущую рядом соратницу.

– Ничего, клянусь. – Она в ответ одаривает меня взглядом, который я, подумав, все же считаю искренним. – На новой картинке вроде бы какая-то арка и лестница, но где они расположены и, главное, какое значение имеют для нас, я понятия не имею. Сидней – тем более.

– Эх, надо было мне задержаться и взглянуть, – спохватываюсь я. – Может, Эдик для меня это послание подготовил.

– Если так, значит, ты его еще обязательно увидишь, – не сомневается Ольга. – И, возможно, твое пророчество окажется более позитивным, чем то, каким оно померещилось мне.

– И что тебе померещилось на том рисунке?

– Склеп. Гораздо более глубокий, чем театральный подвал. В таких катакомбах можно несколько тысяч человек свободно захоронить.

– Но склеп пустой?

– Да, пустой. Ну и что? Так ведь и рисунок еще не закончен…

Пятидесятилетний байкер Дроссель был первым не зараженным Mantus sapiens горожанином, которого Папаша Аркадий встретил в обезумевшем Новосибирске. Хотя лично я на месте Кунжутова не сразу поверил бы, что передо мной – полноценный человек, а не одна из разновидностей здешней нечисти. Седой как лунь, длинноволосый и покрытый с ног до головы татуировками громила выглядел бы еще куда ни шло, кабы не его экстравагантный череп. Дело в том, что после падения три года назад с мотоцикла левая половина лица Дросселя парализована, а на голове у него с той поры красуется огромная заплатка. Я не шучу: именно красуется. Он нарочно отказался от стандартного протезирования и пластической операции, предпочтя заделать дыру в черепе хромированной титановой пластиной с вытравленным на ней логотипом «Harley-Davidson Motor Company». Само собой, прятать такую красоту под волосами было попросту глупо, поэтому Дроссель ее и не скрывал. Даже сегодня, хотя среди его новых приятелей вряд ли есть те, кто может по достоинству оценить вычурный эстетический вкус этого чокнутого типа.

Причина, по которой Кунжутов доверил спаренный крупнокалиберный пулемет «Тугарин» не кому-либо из армейцев, а Дросселю, очевидна. Тридцать лет назад тот проходил срочную службу пулеметчиком и, по его словам, считался лучшим в дивизии стрелком из этого вида оружия. В то время как Бибенко, Туков и Поползень хоть и носят погоны, но ничем таким похвастаться не могут. Я, в принципе, тоже. Но, в отличие от этих троих, мне, военному инженеру, хорошо знакомо устройство подобной техники и, главное, у меня имеется навык ее ручного обслуживания. В боевой обстановке кибермодуль-заряжающий всегда может выйти из строя без шанса быстрой его замены. Поэтому, согласно уставу, мне предписывается либо оперативно подготовить для этой работы кого-то из солдат, либо, в крайнем случае, встать к орудию самому. Как, например, сейчас. Сказать по правде – первый случай в моей многолетней инженерной практике.

Станина для «Тугарина» уже давно закреплена «фантомами» на портике парадного входа. Сам 12,7-миллиметровый пулемет и боеприпасы к нему лежат рядом у невысокой – чуть выше колена – балюстрады. Завернутые в промасленный брезент, они терпеливо ждут своего часа. Мы с Дросселем перелезаем с крыши вестибюля на подпираемую массивными колоннами прямоугольную площадку, возвышающуюся в полутора десятках метрах от земли, и, не мешкая, приступаем к монтажу орудия. Сначала расчехляем его, затем водружаем двуствольную дуру на поворотный механизм и проверяем, легко ли она вращается. Электроусилители привода работают без проблем, как и прочая механика. А вот радар, экран маркирования целей и голографический прицел не включаются. Чему Дроссель, впрочем, ничуть не удивляется и не огорчается.

– Так ведь я их сам монтировкой расколошматил, когда мы «Тугарина» с подбитого танка снимали. На всякий, как гытца, пожарный случай. Чтоб эта паскудная дрянь в электронику больше не вселилась, – просвещает меня седовласый громила-байкер. Говорит он из-за лицевого паралича лишь правой половиной рта, поэтому речь Дросселя напоминает неумелое чревовещание и не всегда понятна. – А танк тот Поползень из «Протазана» под новый год на площади Калинина заколбасил… Но ты, кэп, не тушуйся. Я из «Тугарина» не только без электроники, но и с закрытыми глазами, да еще в дымину пьяный куда скажешь попаду… Могу, как гытца, и белку в глаз, и муху влет. Ты без обид, ежели я тобой немного покомандую, а?

– Валяй, – разрешаю я, тем более, что так и так приставлен к Дросселю заряжающим.

– Тогда цепляй баклажку! – дает отмашку старший пулеметного расчета, напяливая защитные наушники и впрягаясь в мягкие плечевые держатели, что помогают стрелку вращать орудие на станине. – Щас мы сбацаем в этой дыре нехилый рок-н-ролл, а!

Баклажкой он называет барабанный контейнер с боеприпасами – единый для спаренных спусковых механизмов пулемета. Набитый пятью сотнями патронов, он весит довольно много, но не настолько, чтобы я не справился с ним в одиночку. Стараясь не опозориться перед асом, я припоминаю некогда отработанные на тренировках навыки и с первой же попытки пристегиваю магазин к гнезду приемника.

– Лихо, кэп! – оценивает байкер мой труд и с клацаньем дергает взводной рычаг спускового механизма. – Сразу видать, что тебе не впервой, как гытца, эту малышку за сиськи щупать, а?

– Доводилось, – подтверждаю я, разобравшись с пулеметом и заряжая ракетницу. Сигналок много, и я сомневаюсь, хватит ли мне отмеренного судьбой времени, чтобы израсходовать их все. Так что пора начинать делать это, пока, «как гытца», не запахло жареным.

Мы с напарником наблюдаем за улетающей в туманные небеса красной ракетой, после чего я выпускаю ей вслед еще три. Пусть Верниковский хорошенько вычислит, где я в настоящий момент нахожусь, и поймет, насколько дерьмовы мои дела. А я, согласно приказу Кунжутова, буду по мере сил периодически выстреливать сигналки, не давая генерал-майору и его наблюдателям заскучать.

– Как думаешь, кэп, – не сводя глаз с улетающей ракеты, обращается ко мне Дроссель, – ежели мы щас из всех калибров разом жахнем, нас там, наверху, услышат, а?

– Даже если не услышат, теперь в любом случае будут прислушиваться, – отвечаю я, снимая со спины автомат и обозревая окрестности. – А уж мы им о себе забыть не дадим. Пошумим вволю.

– Ага! Чему быть, того, как гытца, не миновать! – хохочет ходячая реклама легендарного мотопроизводителя. – Даже не надеялся, что еще хотя бы раз в жизни на гашетку нажму…

Первый штурм цитадели, как и ожидается, предпринимают багорщики, которые рыскают по примыкающим к площади кварталам. Нападение ведется одновременно с двух флангов группами количеством около сорока человек… пардон, монстров, каждая. Сначала на подступы к театру выходят молчуны, обследовавшие мэрию и филармонию. Что характерно: они не кидаются в бой с ходу, а дожидаются, когда на противоположный край площади подтянется компания правофланговых. И только потом, скопив достаточно сил, обе группы синхронно идут в атаку.

То, что Душа Антея скоординировала удар молчунов, является для нее немалым достижением. Однако будь она пограмотнее, наверняка не стала бы торопиться и прежде отвела штурмовые команды западнее – так, чтобы векторы их атак пролегали в мертвой зоне «Тугарина». Дроссель держит под прицелом всю площадь Ленина и лишь частично – правый и левый фланги. Возвышающиеся позади нас крыша вестибюля и купол сужают сектор обстрела пулемета, зато с портика мы можем уничтожать противника, даже когда он приблизится к парадному входу. Недоступные для «Тугарина» подступы к театру контролируют стрелки, ведущие огонь из окон фойе второго этажа. Помимо наших с Ольгой приоритетных задач – обслуживания пулемета и снайперского прикрытия, – мы можем оперативно перебегать по крыше на любой из флангов и оказывать его защитникам огневую поддержку. Труднее всего в этом плане, естественно, Кленовской. Я мечусь лишь от одного края портика к другому, а ей приходится всякий раз обегать половину купола. Впрочем, вряд ли это такая уж тяжелая работа для олимпийской медалистки по бэтлкроссу.

Сложность заключается в отсутствии средств связи, без которых солдат в двадцать втором веке ощущает себя практически слепым и глухим. Но, поскольку наша война заметно отличается от всех современных военных конфликтов и ведется на ограниченном пространстве, стало быть, пережить эту неприятность мы в силах. Приказ у нас имеется всего один: расстреливать все движущиеся цели в пределах видимости. А за изменением боевой обстановки мы следим по характеру канонады. Иными словами, там, где она усиливается, на тот фланг и следует обращать внимание.

Мы замечаем скапливающихся по краям площади молчунов, но пока не стреляем, поскольку они заслонены от нас зданиями и деревьями. Что, разумеется, не мешает нам заранее распределить цели. Дроссель не долго думая разворачивает стволы «Тугарина» в сторону мэрии. Прежде чем атакующие оттуда враги выйдут из зоны поражения пулемета, им предстоит пересечь улицу Депутатскую, где байкер может до них дотянуться. Я, в свою очередь, проверяю, исправен ли сменный контейнер с боеприпасами, и перебегаю на северный край портика, дабы присоединиться к правофланговым стрелкам. Ольга откладывает малоэффективный при сдерживании массовой атаки «Бампо», берет автомат и перемещается на то же направление.

Трудно сказать, кто из нас спускает курок первым. Едва обе группы багорщиков срываются с места и идут на штурм, как гигантская незримая глыба тишины, что доселе нависала над нами, рушится и разбивается на тысячи осколков. Которые затем с громыханьем раскатываются и начинают метаться по площади, будто шары в лототроне. Сколько ни готовился я к испытанию моих барабанных перепонок на прочность, все равно так и не сумел предугадать его серьезность. За ревом «Тугарина» я даже не слышу грохот собственного «АКМ», но ощущаю, как вибрирует балюстрада портика, на которую я опираюсь. Правда, спустя уже пять секунд канонада заметно ослабевает. Зверь-машина Дросселя выплевывает одну длинную очередь, израсходовав при этом половину магазина, и замолкает. Сколько багорщиков успел покосить пулеметчик, я пока не вижу, но, однозначно, не всех. Забота о тех из них, кому удалось пересечь улицу и ворваться в сквер, ложится теперь на наши плечи.

На правом фланге «Тугарину» тоже больше делать нечего. Зато для меня и остальных веселье только входит в разгар. Мчащийся на нас противник следует простой тактике: как можно быстрее добежать до театра и навязать нам рукопашный бой. Любые маневры по скверу молчуны отвергают. Что, в общем-то, правильно – деревья служат плохими укрытиями от мощных пуль «АКМ-070». Но багорщики вряд ли об этом знают. Они попросту не умеют ни маневрировать, ни прятаться, ни тем паче отступать.

Их первая атакующая волна обречена на поражение, но будь каждая их группа на десяток-другой бойцов больше, мы вряд ли так легко отделались бы. Засевшие в правом секторе кольцеобразного фойе Туков и Бибенко встречают врага залпом из двух легких ручных пулеметов. Из вестибюля, чьи боковые окна выходят на обе стороны, слышится уханье дробовика Сквайра и автоматные очереди воюющих плечом к плечу с ним Ефремова и Папаши. Я на пару с Ольгой поливаю ораву монстров кинжальным огнем с крыши. А на левом фланге Кондрат, Поползень и Хакимов добивают остатки изрядно поредевшей, второй группы противника. Работы хватает всем. И все выполняют ее на совесть, поэтому через полминуты учиненная нами кровавая жатва победоносно завершается.

Последние молчуны на нашем краю обороны падают, не добежав до стен Сибирского Колизея считаные шаги. Почти все, кто сумел приблизиться к нему на расстояние броска копья, мечут свое оружие в стрелков, исключая лишь засевших на верхотуре меня, Кленовскую и Дросселя. Большинство багров вонзается в стены, но некоторые попадают в окна. Правда, достается при этом лишь Тукову, да и то легко. Крюк просвистевшего у него возле самого уха багра задевает вскользь щеку. Задевает, естественно, не острием, а изгибом, так что парень отделывается лишь ушибом и ссадиной. Которую тут же не сходя с места замазывает хирургическим клеем и залепляет пластырем.

С противоположного фланга обходится без подобных происшествий. Три «фантома» при помощи ручного пулемета и двух автоматов не позволяют остаткам молчунов подобраться к театру на такую короткую дистанцию. Утерев со лба испарину, я гляжу на прореженный «Тугарином» сквер, а также устилающие его тела монстров и их фрагменты. Похоже, две трети этой компании Дроссель может смело записывать на свой счет. Что ж, байкер не обманул. Не знаю, как в дивизии, где он в молодости служил, а среди нас вряд ли сыскался бы другой такой пулеметный Паганини.

Однако война войной, а, узрев наяву десятки растерзанных пулями трупов, я вновь ощущаю прилив дурноты. Правда, уже не такой нестерпимый, как после убийства мной того багорщика. Поэтому демонстрировать Дросселю содержимое желудка, к счастью, не приходится. Сказывается, видать, привыкание к суровым реалиям «Кальдеры». Хотя, говоря начистоту, ну ее к дьяволу, такую привычку. Терпеть не могу, когда мне что-либо навязывают силой, а Душа Антея упорно приучает меня к тем вещам, каких я всю сознательную жизнь старался избегать.

Но руки у меня еще дрожат. Значит, человеческое естество во мне продолжает бороться со звериной натурой, вытесняющей его вот уже третьи сутки кряду. Борется само по себе, без моей помощи, потому что в настоящий момент я симпатизирую последней. Если бы во мне вовремя не пробудились животные инстинкты, я был бы уже мертв. Наверняка и бесповоротно. Так что пусть они пока пободрствуют – назло упорно душащему их человеколюбию, на пару с которым мне сегодня каши явно не сварить.

Полминуты, и пейзаж вокруг Сибирского Колизея радикально меняется. И когда над площадью вновь повисает безмолвие, оно уже ничем не напоминает себя прежнее. Удивительное наблюдение, не правда ли? Даже такое хорошо известное всем явление, как тишина, может, оказывается, иметь уйму оттенков. Вот только те из них, с какими я знакомлюсь в это утро, и близко не походят на умиротворяющие. А жаль. Или все-таки тишина осталась неизменной и это я со своей кривой рожей пеняю на ни в чем не повинное зеркало? Может, это терзающий меня страх превращает безобидную тишину в гнетущую предвестницу чего-то гадкого? Экая амбивалентность! Поди разберись в ней без бутылки. Но так или иначе, а даже такое безмолвие следует любить хотя бы за то, что оно дарит нам передышку…

Кунжутов проводит перекличку, выясняет, что, кроме Мишиной ссадины, иного ущерба мы не понесли, после чего приказывает оставаться на позициях и наблюдать за подступами. Судить об эффективности нашей обороны еще рановато. Ее первое испытание тянет лишь на разминку, а не на тренировку и уж тем более на ответственный турнир. Я выпускаю в небо еще пяток ракет, заряжаю патронами из ящика (его, а также три одноразовых реактивных гранатомета приволок сюда Дроссель) пустой магазин, выставляю как надо автоматный прицел, поскольку он оказывается слегка сбит, подтаскиваю к «Тугарину» боеприпасы и меняю полупустой контейнер на полный. И только задумываюсь, чем бы еще заняться полезным, как наш кратковременный отдых заканчивается. Что, с одной стороны, хорошо: каждый спортсмен знает – нельзя делать длинные паузы между разминкой и тренировкой. А с другой – плохо, так как, по всем признакам, тренировка ожидается на износ.

На столь мрачные выводы наталкивает гул множества автомобилей. Мало-помалу он развеивает неуютную тишину, заменяя ее куда более отвратительным звуком надвигающейся беды. Беды, что сделана из стали и оттого кажется вдвойне безжалостной и разрушительной.

Шум нарастает, но не плавно, а неравномерными волнами. Они подкатываются все ближе и ближе, периодически останавливаясь, как будто идущий по улицам транспорт притормаживает на светофорах. Многие из них до сих пор работают, но их хаотичное мерцание вряд ли упорядочит дорожное движение, даже продолжай САФ автомобилей подчиняться правилам.

– Опа, слышь, кэп: «бешеное железо» опять встало! – замечает во время очередной такой паузы снявший наушники Дроссель. – На месте газуют. Клянусь, как гытца, своей дырявой башкой, неспроста это. Будто силы накапливают и хвосты подтягивают, дабы разом всей бандой сюда нагрянуть! Чую, щас одной баклажкой не отбрешемся. Поэтому не зевай – как заору, так чтоб сразу ко мне с патронами несся, ага?

Глядя вдаль, я мимоходом смотрю на Бивень и замечаю, что он ускорил вращение. Оно стало заметнее настолько, насколько движение секундной стрелки отличается от часовой. К тому же прорезавшиеся в колонне гнезда все до одного побелели и усеяли ее черную поверхность россыпью ярких точек. Прямо как звезды ночное небо, разве что не в беспорядке, а ровными рядами. Готов поклясться, когда мы с Дросселем монтировали пулемет, ничего такого на Бивне не наблюдалось. Уж не намерен ли он вот-вот оправдать наши самые худшие прогнозы и шарахнуть по стенам «Кальдеры» из всех своих излучателей? Или таким образом он управляет движущейся сюда железной армадой? Ведь кому еще, кроме него, этим заниматься? Тем более что волонтеры Души Антея начали действовать организованно лишь теперь, когда Бивень ожил.

Наше счастье, что настоящей организованности им еще учиться, учиться и учиться, как говаривал человек, чей памятник высится сейчас на пути наших врагов. Мчащиеся с севера и юга по Красному проспекту автомобильные потоки не сталкиваются лоб в лоб. Очутившись на площади, они с ходу поворачивают к театру и, слившись воедино, движутся на него широким фронтом. Выглядит впечатляюще, особенно после того бестолкового автородео, какое мы с Ольгой наблюдали позавчера. Ревущая моторами, разношерстная колесная орда за считаные секунды заполоняет площадь, которая подобное скопление транспорта и прежде видела нечасто. Среди тягачей и тяжеловозов тут и там маячат помятые легковушки. Толкотня с многотонными исполинами не идет им на пользу, но координатор этой атаки не счел нужным определить малышню в отдельную группу. Как и военную технику, что в немалом количестве присутствует среди атакующих. Собранные со всего правобережья легкие комендантские танки «Микула», бронемашины «Борей» и «Суховей», а также множество джипов и транспортных грузовиков движутся борт о борт со своими гражданскими собратьями. Наверняка среди них есть и наши с Ольгой позавчерашние знакомцы, но выявить их в рычащей пестрой массе не удается.

Впрочем, эффектное появление противника малость смазывается, когда его неисчислимое войско бросается в атаку. Сдержать его натиск силами одиннадцати человек, даже хорошо вооруженных, было бы совершенно нереально, находись мы с «фантомами» в чистом поле. Но крепкие стены театра и растущие вокруг него деревья дают уверенность в том, что лавина «бешеного железа» не раскатает нас по земле вместе с нашей цитаделью. По крайней мере, с первого захода. Это пехота может без проблем пройти через сквер, а автотранспорту, каким бы мощным он ни был, придется тратить время и силы на проторивание дороги. К тому же между нами и вандалами стоит внушительная скульптурная группа: пятиметровые рабочий, красноармеец и крестьянин с винтовками, а также более миролюбивые юноша с факелом и девушка с колосьями. И во главе их – уже не единожды помянутый мной сегодня вождь мирового пролетариата.

На них – бронзовых исполинов – и находит, фигурально выражаясь, коса, что собралась сначала выкосить сквер, а потом дотянуться до наших шей. Несколько идущих в авангарде тягачей берут курс на центральную аллею и, взяв разгон, решают одним махом снести преграждающее им путь наследие советской эпохи. Черта с два! Памятники, конечно, падают наземь, но при этом продолжают героически перекрывать собой дорогу к театру. Перескочить через упавшие фигуры грузовики не могут, сдвинуть их бамперами – тоже. Больше всего достается тому вандалу, который покусился на Ильича. Удар приходится в высокий пьедестал, поэтому фигура рушится не назад, как остальные, а вперед. Учинивший это тягач и так не слишком крупный, а после падения на него десятитонного памятника становится вдобавок приплюснутым и деформированным. И небоеспособным, потому что после ленинского возмездия этот наш враг передвигаться уже не в состоянии.

Бронзовые герои, а также сквер задерживают стальных агрессоров, но, к сожалению, не всех. Два тягача и один комендантский «Суховей» ухитряются объехать препоны и, набирая скорость, несутся к парадному входу в театр. Бронемашина еще и ведет огонь из башенного орудия – не столь мощного, как у «Микулы», зато более скорострельного. Прежде чем Дроссель разносит «Суховею» башню градом пуль, тот выпускает по нам примерно дюжину тридцатимиллиметровых снарядов-болванок. Половину из них принимают на себя колонны портика, вторую – театральный фронтон. Возьми САФ броневика прицел пониже и часть его выстрелов неминуемо угодила бы в двери и расположенную за ними баррикаду. У подбитого врага из двигательного отсека сначала валит дым, затем – пламя, «Суховей» съезжает с аллеи и останавливается, разворотив носом каменную оградку и не дотянув до крыльца совсем немного.

А Дроссель уже с упоением расстреливает движущиеся следом за бронемашиной тягачи. На разделку их железных туш уходит намного меньше патронов, чем на одного «коменданта». Передние покрышки грузовиков разлетаются в клочья, а нашпигованные свинцом двигатели глохнут, брызжа из пробитых радиаторов струями жидкого охладителя. До того как колесные монстры нарываются на очередь «Тугарина», они успевают неплохо разогнаться и теперь, утратив управление, начинают вилять по дорожке, снося лавочки, урны и фонарные столбы. В итоге один из тягачей зарывается голыми колесными ободами в клумбу и разворачивается поперек аллеи, а отстающий от него второй грузовик врезается в соратника и опрокидывает его набок. После чего оба еще какое-то время бороздят землю, перепахивая ее вместе с сухими цветами и листьями.

Остаток магазина Дроссель выпускает по гражданскому джипу, который приближается к перегородившим аллею грузовикам и может обогнуть устроенный ими затор. Выплевывающий по тридцать с лишним пуль в секунду «Тугарин» кромсает легковушку на клочки. Чему также способствует топливный бак, взрыв которого раздирает кузов, словно оболочку хлопнувшей петарды. Волна горячего воздуха накатывает на нас, вынуждая отвернуться от взвившегося ввысь огненного смерча.

– Заряжай! – орет байкер, ловко ударяя ногой по блокировочному рычагу магазина. Опустошенный, тот падает пулеметчику под ноги, и Дроссель отпинывает его в сторону. Все это, по идее, должен проделывать я и, разумеется, руками, но неуставные фокусы Дросселя здорово ускоряют процесс перезарядки. Не успевает пустой контейнер откатиться к балюстраде, а я уже пристегиваю на его место полный. После чего докладываю:

– Готово!

– Зашибись! – довольно рычит Дроссель и, рванув рычаг взведения затвора, вопрошает у противника: – Ну что, хренососы, кому добавки, а?!

«Бешеное железо» отвечает ему нестройным залпом башенных орудий и пулеметными очередями. САФ боевой техники под командованием Mantus sapiens наконец-то ориентируется в ситуации. И ориентируется правильно. Разве что до сих пор не может разобраться, как наводить снаряды и пули на цель, но лихо компенсирует свое незнание плотностью огня. На нас со свистом обрушиваются разнокалиберные болванки и свинец, и то, что примерно четверть из них вообще пролетает мимо театра, меня ничуть не утешает. Звенят стекла, падают отколотые обломки пилястр, в куполе и корпусе сценической коробки возникают первые пробоины…

Разминка и впрямь закончена. И за ней не намечается никакой тренировки. Минуя ее, мы моментально переходим в турнир, где для нас не предусмотрено поблажек. В центре города разворачивается война. Швыряние багров и стрельба по легким мишеням остаются в прошлом. На этой войне все по-настоящему, без поддавков. Враг превосходит нас числом и огневой мощью. Мы превосходим его умением и лучше защищены. Но достаточно ли этого, чтобы надеяться на победу?

Да, ведь иных надежд у нас сейчас попросту нет…

Вражеская армада наступает. Часть скопившейся на площади техники выдвигается на Депутатскую и Орджоникидзе, собираясь охватить нас с флангов. Сверху видно, что на улицы выруливает лишь гражданский транспорт, военный же, как более проходимый, продирается через сквер. И палит по нам из всех стволов. Мы яростно огрызаемся, щедро поливая противника автоматным и пулеметным огнем. Из окон фойе и вестибюля то и дело вылетают реактивные снаряды. Такие же есть под рукой и у меня. Два «Протазана» и одна «Фрамея». Похоже, и впрямь самое время пустить их в ход. Но сначала отправить в небо еще пару красных сигналок – а вдруг чудо все-таки возможно?

Пока у Дросселя есть шанс перекрыть фланги, он расстреливает сначала первый тягач в левой атакующей автоколонне, а потом разворачивает «Тугарин» и жарит по лидеру правофланговых. Грамотная тактика. Обе головные машины вмиг обездвижены, а та, что идет по Орджоникидзе, еще и взрывается. Хорошо взрывается, смачно. Столп огня вздымается выше театрального купола, а обломки разлетаются чуть ли не по всему скверу. Опять становится жарко, как в бане. Однако байкеру не до созерцания фейерверка. Он разворачивает пулемет обратно и, пользуясь образовавшейся на Депутатской пробкой, разносит в пух и прах еще несколько автомобилей. Один из них тоже воспламеняется и взлетает на воздух. У идущего рядом с ним грузовичка моментально детонирует топливный бак, два взрыва сливаются в один, и теперь оттуда тянет жаром гораздо сильнее, чем справа.

– Заряжай!..

– Готово!..

– Зашибись!..

Нас, главную ударную силу «фантомов», все-таки вычисляют. Две болванки проносятся в опасной близости от нашей позиции. Одна вышибает целый фрагмент балюстрады там, откуда я расстреливал багорщиков, а вторая пролетает над портиком и попадает в надстройку на вестибюльной крыше. Ту самую, где находится предательски захлопнувшаяся дверь. Что ж, отныне подобная проблема мне не грозит. Снаряд делает в стене сквозной пролом, аккурат рядом с запертой дверью. Неплохо, но оказанное мне «Микулой» одолжение безнадежно запоздало.

Впрочем, поблагодарить его за это все-таки стоит, и я спешно хватаю один из «Протазанов». Нетрудно определить, какой из прущих по скверу «комендантов» палит по крыше. Ствол его орудия задран вверх и рыщет из стороны в сторону, пытаясь взять нас на прицел. Ведомый чужеродной логикой, искусственный интеллект некоторых бронемашин заметно прогрессирует. Очередная болванка врезается в карниз портика точно под «Тугарином». Если САФ этого танка сообразит сделать небольшую поправку, следующий его выстрел может стать для Дросселя и его орудия фатальным.

Взять на прицел угрожающего нам «Микулу» удается с большим трудом. Руки мои ходят ходуном, не желая удерживать гранатомет ровно. Я не целюсь в какое-то конкретное место на танке – просто попасть бы в него, и то достижение. Пуск! Ракета «Протазана» рассекает воздух, оставляя за собой белый дымовой след, а в следующий миг я отчетливо понимаю, что промахнулся. Истратил впустую драгоценный снаряд, которые у нас, в отличие от автоматных патронов, наперечет. Какая непростительная безалаберность!

Но нет, все-таки не промах. Кумулятивная граната попадает в боковой щиток, что закрывает покрышки танка от пуль, и прожигает его, заодно отрывая «Микуле» колеса и повреждая ходовую часть. Находясь в движении, он кренится набок и, скребя днищем землю, резко поворачивает влево. Его башня при этом не успевает развернуться, и орудие шарахает в одну из соседних с площадью высоток. Ездить танк больше не может, но пускать снаряды еще горазд. И следующий его выстрел, судя по всему, будет опять предназначен нам. Я кидаюсь за вторым «Протазаном», намереваясь добить обездвиженного противника, пока он вновь не выровнял сбитый прицел…

Между тем Дроссель кромсает и жжет грузовики на правом фланге. Жжет с таким упоением, что улица Орджоникидзе похожа сейчас на раскочегаренную паровозную топку, какую часто показывают в исторических фильмах. От бушующего там жара и взрывов лопаются окна и крошится облицовка зданий. На противоположном фланге огненная феерия значительно скромнее, зато теперь Депутатская перекрыта настолько глухим затором, что даже управляй теми автомобилями обычные водители, им потребовалось бы не меньше часа, дабы разъехаться. Легковушки упрямо лезут под колеса тягачам, не давая возможности двигаться ни себе, ни им. И чем яростнее вырываются из этого гигантского стального узла автомобили, тем крепче он затягивается.

Благодаря хорошо рассчитанному пулеметному огню мы избавляемся примерно от трети угрожающего нам «бешеного железа». К сожалению, треть эту составляют самые небоеспособные и потому почти не угрожающие нам противники. Основная и наиболее опасная их часть, ведя непрерывный огонь, продолжает наступать по центру, через сквер и центральную аллею. Вслед за прокладывающими путь танками и броневиками по поваленным деревьям идут тяжелые армейские грузовики и джипы. Каждый из них, не имея на борту вооружения, может запросто сыграть роль камикадзе, взявшись таранить стены театра до полного своего самоуничтожения. А где-то на подходе к площади наверняка находится пехота. То есть еще, как минимум, три сотни багорщиков, готовых наброситься на нас под прикрытием техники.

Когда я пристраиваю второй гранатомет на плече, орудийное дуло недобитого мной танка смотрит не на «Тугарина», а на меня. Смотрит настолько точно, что при этом сам ствол мне совершенно не виден. Похолодев от ужаса, я таращусь в бездонную черную глазницу собственной смерти, понимая, что, даже если успею пустить ракету, меня это не спасет, и «Микула» в любом случае выстрелит раньше. После чего фрагменты моего тела разлетятся по всей театральной крыше, а на купол прольются кратковременные осадки в виде кровавого дождичка и ошметков плоти.

Героическая смерть? О да, еще какая! Но лучше бы она настигла меня до того, как я осознал, что мне уготовано. Оставаясь в неведении до конца, я, так уж и быть, не отказался бы стать нечаянным героем. Но раз судьба все же предоставила мне пару секунд на раздумье, значит, ей не хочется, чтобы я геройствовал, верно? И в этом наши с ней желания целиком и полностью совпадают.

Бросив еще не взведенный «Протазан», я отпрыгиваю в сторону, надеясь, что автонаводчик танка не настолько шустрый, чтобы подстрелить меня влет. Грохот предназначенного мне выстрела слышен на фоне общей канонады, но достигает моих ушей уже после того, как болванка проносится над тем местом, где я только что стоял. Мелькнув перед глазами, она устремляется к куполу и проделывает в нем еще одно, уже неизвестно какое по счету отверстие. Которые множатся в нем, как пузыри в закипающей воде и все больше и больше уродуют его серебристую поверхность.

Я подхватываю гранатомет, собираясь прищучить танк до того, как он перезарядит орудие. Время на это у меня есть, но подняться с пола не так-то просто. Помимо танка портик начинает обстреливать пулемет какого-то «Борея». Он крошит балюстраду прицельным огнем и вынуждает меня отсрочить возмездие упрямому «Микуле». Дросселю пули, в принципе, не страшны – бронекварцевый щиток «Тугарина» может выдержать очередь аналогичного по калибру пулемета. А вот мне, кроме как за балюстрадой, спрятаться негде.

– Заряжай!..

Очень некстати! Я приподнимаю голову и пытаюсь разглядеть через балюстрадные столбики, откуда лупит по нам вражеский пулемет. «Борей», на котором он установлен, движется по проторенной танками дороге, задрав пулеметный ствол и ведя огонь на ходу. Вот-вот эта бронемашина приблизится к подбитому танку и, если не отвернет в сторону, непременно в него врежется. А орудийное дуло «Микулы» вновь смотрит на меня, готовясь шарахнуть по портику очередной болванкой.

Оказавшись на ногах, я непременно попаду под свинцовый шквал. А удирать из-под танкового выстрела нужно срочно. Я укусил эту тварь, и теперь она считает меня своим первостепенным врагом. Прямо как настоящее дикое животное, честное слово!

Вскочив на четвереньки, я бросаюсь в такой негероической манере к северному краю площадки. И, прячась за балюстрадой, продолжаю наблюдать за тем, не движется ли ствол танкового орудия следом за мной. Движется, черт его дери! «Микула» не дремлет. Его башня и впрямь начинает поворачиваться влево, но тут моих врагов подводит их отвратительная организованность.

Основное внимание САФ «Борея» сконцентрировано, очевидно, на стрельбе, а не на маневрах, поэтому он и сталкивается с преградившим ему путь танком. Не лиши я его колес и не накренись он на левый борт, броневик просто врезался бы в него и все. Но вместо этого он с разгона заскакивает на приплюснутый корпус «Микулы», как на трамплин. Что для обоих завершается крайне плачевно. Въехавший на танковую башню «Борей» всей своей массой наваливается на орудийный ствол и сгибает его чуть ли не до земли. И ладно бы этим все ограничилось! Но нет, орудие «Микулы» успевает-таки сделать последний в своей жизни выстрел. После чего разрывается и наносит едва перепрыгнувшему через препятствие броневику такой удар под зад, что «Борей», не успев еще обрести равновесие, переворачивается вверх колесами. Его смятый задний борт украшает вклепанный туда снаряд-болванка – презент на память от благодарного соратника.

– Заряжай! – вновь орет заждавшийся Дроссель, давно отцепив пустой магазин, но так и не получив новый.

Уже бегу! Уже заряжаю! Уже все снова зашибись!

Хотя насчет последнего я, пожалуй, преувеличиваю. Зашибись для нас с байкером, но не для остальных «фантомов». Обстрел продолжается, но теперь он сконцентрирован не на портике, а на парадном входе и фойе. Вокруг театра все затянуто пылью и завалено обломками рушащихся пилястр и карнизов. Орудийные стволы подступивших к зданию танков и бронемашин не могут быть подняты на такой угол, чтобы достать до наших высотных позиций, зато почти в упор расстреливают окна и двери. Не хочется об этом думать, да и некогда, но наверняка среди нас уже есть жертвы. Если же их до сих пор нет, можно считать, нам несказанно повезло…

Думать о потерях врага, а тем более глядеть на них намного приятнее. Лишь половина бронетехники достигает стен театра, но и ее количество продолжает мало-помалу сокращаться. Я тоже вношу в это свой вклад, поджигая из «Протазана» въехавший на крыльцо «Суховей». Кто-то вторит мне, пуская из окна фойе ракету в моторный отсек предпоследнего танка. Оставшийся «Микула» шарахает из орудия в боковое окно вестибюля, но снаряд пересекает его насквозь и вырывается наружу из окна на противоположной стороне корпуса, не задев ни баррикаду, ни ее защитников. И умчаться бы этой болванке прочь, не попадись ей навстречу идущий на таран театра армейский тягач. Вмиг лишившись кабины и двигателя, он докатывается по инерции до стены, вот только назвать это тараном уже нельзя. Инициативу невезучего камикадзе подхватывает «Микула», чьи боеприпасы заканчиваются именно на этом злополучном снаряде. Танк откатывается назад и, взяв разгон, врезается в ближайшую пилястру…

Яростно начатый бой заметно теряет в темпе. Идущие вслед за бронемашинами грузовики и легковушки нарываются на огонь «Тугарина», и теперь сквер полыхает от края до края, будто сама Преисподняя. Жара стоит невыносимая. Дым и пыль сильно ограничивают видимость, и Дроссель, не желая палить наугад, делает это лишь тогда, когда четко видит приближающуюся цель. Часть подбитых уже у стен театра машин тоже горит. Уцелевшие «Бореи» и «Суховеи» еще постреливают из пушек и пулеметов, но постоянно то одному, то другому броневику приходится переквалифицироваться в стенобитное орудие. Захватившая их Душа Антея научилась мало-мальски прицельно стрелять, но то, что боеприпасы в армейской технике неизбежно иссякают, она, кажется, выясняет лишь теперь.

Впрочем, у нас они тоже не бесконечны. Я использую последний гранатомет, выводя из игры последний танк, и заряжаю в «Тугарин» предпоследний магазин. Не кончаются лишь сигнальные ракеты, которые я продолжаю посылать в затянутое дымом небо при каждом удобном случае. Да еще патроны, но это потому, что я нечасто пускаю в ход «АКМ». Однако близка минута, когда и автоматные боеприпасы начнут улетучиваться с катастрофической скоростью. Мы отбили два штурма, спасли стены театра от разрушения, но утратили почти все наше самое эффективное вооружение. А у Души Антея еще остается в резерве целый батальон багорщиков. И это лишь те силы, о которых мы знаем наверняка. И которые в действительности могут быть не единственным козырем в рукаве Mantus sapiens…

Третья атака следует сразу за второй, безо всяких пауз и передышек. Вот только направлена она исключительно на меня, Дросселя и Ольгу. И кабы не Кленовская, вовремя заметившая приближение летающего противника, наша высотная линия обороны пала бы за считаные секунды.

Спустя десять минут после того, как я подбил последний танк, бой внизу становится еще более вялотекущим. Уже не каждая атака «бешеного железа» достигает стен театра. Изрядно помятой и рассыпающейся на глазах технике трудно преодолевать завалы из тел своих же собратьев. Все они образовали после своей смерти отменный буфер, ограждающий Сибирский Колизей от нападок недобитых камикадзе. По ним еще ведется огонь из фойе и вестибюля, но Дроссель больше не тратит патроны на упрямых одиночек. Мы с Ольгой методично дырявим их сверху из автоматов, бегая туда-сюда от одного края крыши к другому. Нам троим как никому другому из «фантомов» видно, во что эти твари превратили театр. В стенах и сценической коробке зияют большие и малые оспины пробоин. Нет ни одной колонны, пилястры или балюстрады, которую не выщербили бы пули, снаряды и автомобильные бамперы. Но больнее всего взирать на купол, серебристая и прежде гладкая полусфера которого стала напоминать огромный дуршлаг. Ни дать ни взять, Рейхстаг после взятия нашими прапрадедами Берлина в мае сорок пятого года двадцатого столетия.

Теперь, когда «Тугарин», гранатометы и вражеские орудия молчат, а топливные баки взрываются редко, я слышу наполовину оглохшими ушами каждого «фантома», кто открывает огонь по противнику. Слышу, а многих и наблюдаю. Однако не вижу в окнах Бибенко и Поползня, которых прежде замечал всегда, когда приближался к краям портика. Вместо Сани сейчас на правом фланге с Туковым воюет Сквайр, сменивший дробовик на более дальнобойный автомат. В левом секторе фойе вместо трех защитников остались двое: Хакимов и Кондрат. Стерегущие баррикаду Папаша и Ефремов сверху не видны, но оба они еще живы и боеспособны, поскольку частенько палят на пару из окон вестибюля.

– Кто? – осипшим голосом спрашивает Дроссель, когда я сообщаю ему мимоходом о вероятных потерях.

– Кажется, Поползень и Бибенко, – отвечаю я. – Их не видать. Остальные вроде бы еще в строю.

– Дерьмо! – устало огрызается байкер, не сводя глаз с затянутой дымом площади.

– Дерьмо, – угрюмо соглашаюсь я и в этот момент слышу донесшиеся с купола раскатистые выстрелы Ольгиного «Бампо».

Это не может не привлечь наше внимание, поскольку доселе с той стороны раздавались лишь автоматные очереди. И раз Кленовская все же взялась за свою дальнобойную винтовку, значит, на то имеется веская причина. Мы с Дросселем бросаем все и смотрим на купол, дабы выяснить, куда стреляет снайпер.

Ольга стоит, повернувшись лицом на юг, и, глядя в небо через оптический прицел, методично выпускает пулю за пулей. Во что – становится понятно, как только мы присматриваемся к обнаруженной Кленовской угрозе. Большая стая летающих кибермодулей – полсотни единиц, не меньше, – стремительно движется к нам по воздуху со стороны Первой городской поликлиники. Посадочные фиксаторы у всех выпущены, и каждый несет в них какой-то груз. Присматриваемся получше и видим, что «Чибисы», «Гагары», «Дрозды», «Совы» и прочий сбившийся в стаю кибернетический сброд нагружен обычными камнями – обломками зданий, которые в «Кальдере» можно найти повсеместно. Небольшие – килограммов по тридцать-сорок, – но вполне подходящие для того, чтобы проломить ими человеческую голову. Даже такую крепкую, как у нашего твердолобого байкера.

Кленовская расстреливает магазин и, обернувшись к нам, кричит, отчаянно жестикулируя и указывая на летунов. Что конкретно она говорит, не разобрать. Но это и так понятно: спасайте, дескать, парни, ваши зад… нет, наверное, все же головы. Ольге в этом плане хорошо. Рядом с ней – высокая купольная балюстрада, между столбов которой можно укрыться, как под аркой. Куда «фантомка» и прячется, перезаряжая на ходу винтовку. Да и Дроссель – парень не промах. Задрав стволы «Тугарина» вертикально вверх, пулеметчик вмиг оказывается под бронекварцевым «зонтиком». Где мне, к сожалению, места уже не хватает. Значит, придется рвать когти к той самой надстройке, чья дверь не так давно крепко меня подвела.

Вперед!

Я бегу аккурат навстречу заходящей на цель эскадрилье кибермодулей. Полдесятка из них либо снижаются чересчур стремительно, либо попросту срываются в пике. Хорошо стреляет Ольга по крупным «тарелочкам», слов нет. Но их еще в небе над нами видимо-невидимо. И накроют они нас каменным градом, похоже, раньше, чем я достигну укрытия.

Первые выпущенные летунами камни падают на купольную балюстраду, но ей такая бомбардировка нипочем, разве что булыжник может зацепить Ольгу рикошетом. Повезло ей или нет, я не вижу, потому что нырком сигаю в пролом, зияющий в стене надстройки. Он дарит мне пару лишних мгновений, которые я потратил бы на возню с дверью.

Воистину, только эта дыра, пробитая танковым снарядом, меня и выручает! Камнепад обрушивается на крышу, когда я ныряю в брешь, и одна из глыб успевает в последний момент звездануть меня по пяткам. Им самим хоть бы хны, но я больно ударяюсь голенями о кромку пролома. Так больно, что, упав на находящуюся внутри надстройки лестницу, ору благим матом и не сомневаюсь, что сломал обе ноги.

И, лишь малость придя в себя, понимаю, что орать надо не от боли, а от радости. Во-первых, потому что вместо переломов я заполучил лишь сильные ушибы, а во-вторых, мне опять повезло разминуться со смертью. Задевший меня вскользь каменюка грохнулся аккурат туда, где стоял бы я, если бы мне пришлось открывать дверь. И сейчас я валялся бы не здесь, а у входа в надстройку, и не с отбитыми голенями, а с размозженным черепом. Так что беру свои слова назад: пробитый танком второй выход оказался отнюдь не бесполезным, а очень даже нужным. Тот доставивший мне хлопот «Микула» определенно заслужил благодарность. Посмертную.

Укрывшийся под пулеметным щитком Дроссель пережидает бомбардировку и, как только на портик грохается последний камень, открывает шквальный огонь по вражеской эскадрилье. Весьма своевременно. Сбросив смертоносный груз, кибермодули еще не успевают рассеяться, и «Тугарин» расстреливает их с короткого расстояния. Байкер вновь показывает пулеметный экстра-класс. Он несколько раз обводит летунов в воздухе длинной очередью по кругу так, что заключает всех их, образно говоря, в свинцовую трубу. И когда они бросаются врассыпную, то моментально нарываются на плотную и замкнутую завесу пуль.

Метод Дросселя в сравнении с поштучным отстрелом этих тварей оказывается гораздо эффективнее. Из примерно сорока с лишним роботов нашего возмездия избегают чуть больше десятка. Остальные, роняя детали и искря пробитыми минитурбинами Тельмана, падают с небес не хуже тех камней, которые они только что на нас сбросили. Дроссель снова вынужден спрятаться под щитком, но риск того стоит. Угроза ослаблена настолько, что теперь нам можно не опасаться массированных атак с воздуха.

Тратить остаток предпоследнего пулеметного магазина на разлетевшихся врассыпную кибермодулей не резон. Мы с Ольгой перенимаем у Дросселя эстафету и начинаем свою охоту на уцелевших «Гагар», «Чибисов» и прочую лишенную перьев киберживность. Правда, из меня охотник далеко не такой проворный, как из Кленовской, да еще разбитые в кровь ноги отзываются сильной болью при каждом шаге. Но я стараюсь. И даже подстреливаю одного «Дрозда», что пытался подобрать с земли новый камень, но замешкался, ухватив невзначай чересчур тяжелую глыбу. За Ольгой я не слежу, но она за это время сшибает влет явно не меньше трех роботов.

А затем их остатки вдруг исполняются отваги и идут на нас, если можно так выразиться, врукопашную. Выпустив манипуляторы, резаки и дрели, растопырив фиксаторы и набрав приличную скорость, кибермодули кидаются к театру отовсюду, как стервятники на израненную и павшую от потери крови жертву.

Мы не паникуем. Ситуация всем нам в большей или меньшей степени знакомая. Ольга откладывает «Бампо», вновь берет в руки автомат и прячется в балюстраде, дабы не дать напасть на себя сверху. Дроссель отпускает гашетки «Тугарина» и вынимает из кобуры, которую он носит по-ковбойски, на бедре, старинный пистолет «Пустынный орел», позаимствованный им, не иначе, в каком-нибудь клубе любителей антикварного оружия. Я матерюсь и встаю возле пулемета так, чтобы мы с напарником прикрывали друг другу спины, а пулеметный щиток ограждал нас обоих от атак со стороны площади. Целей в небе маячит не слишком много, но самоубийственная одержимость летунов делает каждого из них вдвойне опасным.

Пользуемся старым, проверенным на практике рецептом: сначала подпускаем врагов поближе, а затем разносим им минитурбины. Можно выпустить полмагазина в корпус того же «Чибиса» и не повредить ему ключевые узлы, а можно послать пару пуль в один из двигателей и «птичке» – кранты. В целом получается неплохо. Из семи бросившихся на нас кибермодулей три мы сбиваем еще на подлете. Оставшиеся могут атаковать нас лишь попарно, иначе они сцепятся между собой турбинными консолями и рухнут на землю без нашей помощи. Я искренне надеюсь, что так оно и случится, но, увы, надеюсь впустую. Как и в случае с бронетехникой, САФ этих летунов также значительно поумнела.

Первыми на нас набрасываются «Гагара» и «Сова». К ним опрометчиво пытается присоединится «Вальдшнеп». Его вводит в заблуждение прозрачность пулеметного щитка, и фиксаторы робота лишь беспомощно скребут по крепчайшему бронекварцу. Плазменная горелка «Совы» нацелена мне в лицо, а манипуляторы готовы разорвать глотку, но я не позволяю ей подлететь так близко. Пули «АКМ» разбивают ей правую минитурбину в клочья, и тварь, завертевшись волчком, пикирует на ступени театрального крыльца.

У Дросселя не получается попасть в маленькую верткую «Гагару» из пистолета, и мне приходится выручать товарища. Вдвоем подстрелить ее оказывается проще, но, отвлекшись, я проморгал атаку второй «Совы», что живо заменяет собой первую, когда та выходит из игры. Щупальце кибермодуля бьет мне промеж лопаток и выпускает фиксаторы. Они протыкают плотную армейскую куртку и впиваются в спину подобно настоящим совиным когтям. Но сила и острота их стальных аналогов не в пример больше, и потому они попросту не могут зацепиться за мягкую человеческую кожу. Оставив на ней глубокие царапины, фиксаторные шипы увязают в куртке, разорвать которую им уже не удается.

Это плохо. Очень плохо.

Я чувствую сильный рывок, после чего, однако, не падаю, а, наоборот, начинаю взлетать. В отличие от «Чибиса», «Сова» способна оторвать от земли взрослого человека моей комплекции и при этом не рухнуть. Унести меня по воздуху далеко этот летун не способен, ну да оно ему и незачем. Все, что ему нужно, это лишь сбросить жертву с портика. Быстрый, элементарный и, главное, надежный способ лишить Тихона Рокотова жизни.

Окажись сейчас на моем месте мой любимый литературный герой детства – Карлсон, – его подобная угроза только позабавила бы. Мне же совсем не до смеха. Рухнуть с высоты на гранитные ступени – совсем не то, о чем я в настоящий момент мечтаю. Вот почему и цепляюсь судорожно за ручку последнего контейнера с пулеметными боеприпасами. В нем – не меньше двух пудов, что вкупе с моим весом для «Совы» уже перебор. Но не такой, чтобы она не могла волочить меня по полу. Куда? Как будто не ясно: к пробитой танковым снарядом бреши в балюстраде. Это уже не самый быстрый и элементарный, зато по-прежнему надежный способ моего умерщвления.

Кибермодуль буксирует меня ногами вперед, как покойника, что, в принципе, не слишком далеко от истины. Теперь я понимаю, как ощущали себя в Средние века на Руси пьяницы, которых, чтобы те не замерзли, собирали зимой по улицам и крючьями стаскивали волоком в тогдашние избы-вытрезвители и от которых якобы и произошло слово «сволочь». Выстрелить прицельно я не могу, да что там – даже обернуться для меня и то проблема. Щупальце робота не позволяет перекатиться с живота на бок, поэтому я лишь отвожу назад руку с автоматом и выстреливаю наугад остаток магазина.

Чуда, само собой, не происходит. Слышно, как несколько пуль пробивают корпус «Совы», но ее натиск не ослабевает ни на йоту. Перезарядить «АКМ» и повторить попытку невозможно. Для этого надо бросить контейнер, лишь благодаря которому я до сих пор не сброшен с портика. Остается уповать на то, что Дроссель окажет мне ответную помощь, хотя у него пока своих забот полон рот.

Впрочем, байкер справляется с ними не в пример удачнее меня. Прицепившийся к пулемету «Вальдшнеп» допускает вторую непростительную ошибку. Вместо того, чтобы взлететь и спикировать на жертву, он ползет по щитку вверх, собираясь прыгнуть на нее, как исполинский клещ. Дроссель смекает, что уповать на пистолет больше не стоит, и бросается к «Тугарину». Подстрелить кибермодуль пулеметчик не может, но сбить с толку – запросто. Резко крутанув орудие на станине, он заставляет то вращаться и устраивает противнику бешеную карусель. Летун не готов к такому, в прямом смысле, повороту событий, яростно скребет фиксаторами по щитку, но все равно срывается и отлетает по направлению к площади. После чего врубает минитурбины на полную мощность, не позволяя себе грохнуться на землю. Но едва «Вальдшнеп» взмывает над портиком, как опять падает вниз, на сей раз без единого шанса вернуться. Выпущенная по кибермодулю короткая прицельная очередь «Тугарина» сшибает его на лету и разрывает на части…

«Сова» подтаскивает меня к бреши в ограждении, и я чувствую, как мои отбитые кровоточащие ноги уже болтаются над пропастью. Еще рывок, и я свисаю с площадки по пояс.

Проклятый летающий кусок железа! Просто так я тебе не дамся!

Отбросив бесполезный автомат, я просовываю освободившуюся руку через балюстраду и перехватываю ею контейнер. После чего вцепляюсь ему в ручку, как в воднолыжный буксир, и, когда робот делает очередной рывок, не срываюсь с портика, а остаюсь висеть на краю. Габариты коробки с патронами не позволяют ей пройти между столбиками ограждения, так что если я не разожму пальцы, то смогу продержаться до прибытия подмоги.

Одно плохо: пальцы все-таки мало-помалу разжимаются. «Сова» продолжает тянуть меня в пропасть, а куртка, как нарочно, не желает рваться. Что ж, самое время попрощаться с жизнью, потому что не подоспей помощь вовремя, за пару секунд полета мне ни за что не успеть попросить у Скептика прощения. За то, что я редко прислушивался к его советам и всю жизнь ставил собственное мнение выше, чем его. По праву единоличного хозяина этого тела, а никак не братской справедливости…

– И ты прости меня, брат, – подает голос Скептик. – Я всегда был несносным эгоистом. Я завидовал тебе, даже понимая, что за право владеть нашим телом ты обречен переносить боль и страдания в одиночку. Я часто незаслуженно оскорблял тебя, и вообще…

Над головой один за другим гремят шесть выстрелов. Я узнаю это оружие: «Пустынный орел» – антикварный пистолет-монстр, в сравнении с которым даже армейский «Прошкин» выглядит миниатюрным. Сила, тянущая меня назад, ослабевает и держаться становится значительно легче. Однако мокрые от пота пальцы все равно скользят на ручке контейнера и продолжают разжиматься. Я боюсь, что, попытавшись перехватиться поудобнее, не удержусь и сорвусь, поэтому предпочитаю не суетиться. А позади слышны прерывистые свист, чих и дребезжание – звуки заработавшей в разнос минитурбины Тельмана. Маячившая за спиной «Сова» заваливается набок и ныряет вниз, после чего врезается в колоннаду портика и, громыхая, падает на ступени крыльца. Туда, куда должен через миг загреметь я.

Но уже не загремлю. Дроссель торопился, но смекнул сначала отстрелить кибермодулю щупальце, дабы он не утянул меня за собой к земле, и лишь потом сбить его самого. «Фантом» с наполовину титановым черепом – крепкий малый и вытаскивает меня обратно на портик, не приложив к этому, кажется, заметных усилий.

– Живой, кэп? – интересуется байкер, глядя на мою перекошенную от натуги физиономию.

Я отмахиваюсь: мол, не обращай внимания – просто выбился из сил, и все. Затем, шатаясь и едва переводя дыхание, поднимаюсь на ноги, попутно наблюдая, как Ольга отважно выскакивает из своего укрытия и расстреливает из автомата последнего из трех домогавшихся ее летунов. Два других уже получили свою порцию свинца: «Чибис» с оторванной турбинной консолью сползает по изрешеченному куполу, а дымящийся «Грач» валяется кверху брюхом на крыше вестибюля и сучит в агонии манипуляторами. А по кромке купола к Ольге спешат с оружием на изготовку Сквайр и Кондрат. Малость припоздали, спасатели. Но раз их прислали нам на выручку, значит, внизу наступило затишье и лишь мы – те, кто засел на крыше, – все никак не угомонимся.

Неужели мы дожили до очередной передышки, перебив все боеспособное «бешеное железо» в городе? Невероятно!

– Ладно, братец, так и быть, я тебя прощаю, – устало облокотившись на балюстраду, отвечаю я Скептику на его извинения. – А ты меня?

– О чем это ты? – удивляется тот. Почти что искренне. Не знай я его так хорошо, действительно, поверил бы, что у него случился приступ амнезии.

– Как о чем? – возмущаюсь я. – О нашем недавнем разговоре! Том самом, что состоялся, когда я изображал из себя воздушного акробата без страховки!

– А, вон оно что! – припоминает наконец Скептик. – И впрямь, какие глупости порой в горячке не наболтаешь. Просто удивительно, как ты это запомнил. А тем более воспринял всерьез.

– Да уж, – разочарованно вздыхаю я. – И не говори… Видимо, все еще от шока не отошел, вот и несу всякий вздор.

– Ничего, все в порядке, – подбодряет меня братец. – Не волнуйся, даже если ты вдруг окончательно рехнешься, я не обижусь. После всего, на что мы здесь с тобой насмотрелись, это отнюдь не зазорно…

Глава 15

Лейтенанта Поползня убила балка, обвалившаяся на него, когда вражеская армада начала таранить стены театра. Сане Бибенко не повезло сильнее. Он нарвался на снаряд, и останки сержанта приходится собирать по всему правому сектору фойе. Больше погибших нет. Зато хватает раненых. Пуля, выпущенная из пулемета «Борея», прострелила навылет бедро Папаше Аркадию. Максуд Хакимов обжег руку и лицо, не успев отпрянуть от окна, когда под ним взорвался тягач. Академик Ефремов угодил под рухнувшее с баррикады кресло, ножка которого набила ему большую шишку и рассекла кожу на голове. Сквайру отколотый снарядом кусок подоконника, кажется, сломал ребро. У меня на спине красуется оставленный фиксатором «Совы» глубокий звездообразный порез и содраны чуть ли не до кости обе голени. Уворачиваясь от летунов, Ольга рассекла предплечье о рваную купольную кровлю. Кондрат, Туков и Дроссель отделались синяками и мелкими ссадинами, но выглядят не лучше остальных – такими же измученными и помятыми.

Оставив этих троих на наблюдательных позициях, все раненые собираются у баррикады, чтобы оказать себе и друг другу медицинскую помощь. Кунжутов сильно бледен, не может стоять на ногах, но сохраняет присутствие духа и заверяет, что еще способен держать в руках оружие и оборонять рубеж. Лично я полковнику верю. А вот Ефремову – нет, пусть тот храбрится на словах не меньше Папаши. Льва Карловича шатает из стороны в сторону, и он даже не в силах сам обработать себе рану и наложить бинт. Как академик намеревается в таком полуобморочном состоянии стрелять из автомата, мне решительно непонятно.

Ольга отправляется взглянуть, как чувствуют себя в подвале Элеонора, Яшка и Эдик. Все мы беспокоимся насчет них, пусть и не высказываем собственные опасения вслух. Но каждый из нас, уверен, хоть раз да подумал о том, что оставленная с детьми женщина может последовать примеру докторши Ядвиги. Мало ли что взбредет в голову Элеоноре Леопольдовне при звуках близкой канонады. Даже у меня – армейского офицера, – за минувший час душа уходила в пятки чуть ли не ежеминутно. Как наверняка и у других защитников театра, хотя про Дросселя и Ольгу я бы такого не сказал. Так или иначе, а они воевали куда ловчее и отважнее меня.

Слава богу, с нашим тылом все в порядке, если, конечно, не брать в расчет обуревающий обитателей катакомб страх. Который по-прежнему выказывают лишь Яшка и – в меньшей степени – Элеонора Леопольдовна. Эдик не дрожит и продолжает как ни в чем не бывало рисовать. Ольга, разумеется, не может не взглянуть на его последний рисунок. И именно поэтому как только возвращается в вестибюль, с ходу брякает:

– Надо проваливать отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

– Куда? – почти в один голос спрашивает у нее половина всех тех, кто собрался у баррикады. Вторая половина нашей компании, включая меня, лишь молча взирает на Кленовскую недоуменными глазами.

– В метро, – уверенно заявляет «фантомка». – И выдвигаться по нему к реке, в сторону левобережных подъемников. Иного пути для нас нет. А здесь оставаться – верная смерть.

– Исключено, – мотает головой Кунжутов, пытающийся скрепить разрезанную на простреленном бедре штанину оставшимися после перевязки обрывками бинта. – Да, нас изрядно потрепали, но мы пока еще в силах дать отпор. Тем более, когда Душа Антея потеряла всю свою боевую технику. А в метро Сурок передавит нас скопом, будто слепых котят. И ты, Ольга, знаешь это не хуже всех, кто здесь собрался. Поэтому я не намерен поддерживать твой план и отдавать приказ к отступлению.

– На последнем рисунке Эдика нарисован вход в метро, – поясняет Кленовская причину своего беспокойства. – Не арка, не склеп, а именно вход на станцию «Площадь Ленина». Я узнала его сразу, как только малыш дал мне взглянуть на свою законченную картинку.

– А почему ты решила, что Эдик показал нам путь к спасению, а не место, откуда нужно ожидать следующего нападения? – интересуется Хакимов, впрыскивая себе в обожженную руку инъекцию обезболивающего.

– Эдик всегда предупреждает нас о чем-то действительно важном, – отвечает Ольга. – За последние дни он предсказал обрыв подъемника на Первомайке, появление капитана Рокотова, сход молчунов к Бивню и атаку на театр. Сами посудите, какая для нас разница, откуда появится следующая опасность: с окраин, с неба или из-под земли? А вот куда нам бежать в случае, если мы не сумеем отбиться – это актуальный вопрос, верно? И что нам вообще известно о Сурке, кроме того, что он носится по рельсам и грохочет?

– По-моему, этого вполне достаточно, чтобы и думать забыть соваться под землю, – отрезает полковник. – Ежели нам и впрямь доведется уносить ноги, то побежим исключительно поверху. Или поковыляем – уж как получится. Повторяю: никакого метро. Пожелай я всех вас угробить, сделал бы это более простым и гуманным способом.

– А ты что скажешь, Тихон? – В поисках поддержки Ольга смотрит на меня.

Под ее вопрошающим суровым взором я слегка тушуюсь. Но отвечаю:

– Я здесь человек новый, но уже не раз успел убедиться, что предсказаниям Эдика можно доверять. Ты внимательно изучила рисунок? Может, помимо входа на станцию, там есть еще какие-нибудь детали, которые ты не сочла важными и о которых решила умолчать?

– Не могла я ничего просмотреть. Ты прекрасно знаешь, что малыш не пишет сложные картины, – напоминает мне Кленовская. – А на последней деталей и вовсе кот наплакал. Кроме входа и лестницы, больше ничего нет. Точно тебе говорю. Не веришь – иди сам взгляни.

– Верю, отчего ж нет? – спешу утешить я раздосадованную «фантомку» и вновь любопытствую: – А что на другом конце лестницы? Насколько я помню, местная станция не слишком глубокая и лестница на ней довольно короткая.

– Что там может быть? – пожимает плечами Ольга. – Темнота. Но ведь у нас есть в запасе термиксовый световой пистолет, поэтому не думаю, что…

Наше совещание прерывает раздавшийся на крыше одиночный выстрел. С трудом верится, что отчаянный жизнелюб Дроссель способен застрелиться, поэтому никто не сомневается в том, что он подает сигнал тревоги. Выданная нам Душой Антея получасовая отсрочка только что истекла.

– По местам, господа «фантомы»! Некогда болтать и фантазировать – нас ждет работа, – командует Папаша Аркадий и, с трудом поднявшись из кресла, грузно прыгает на здоровой ноге к пулемету. Ефремов, держась за стену и опираясь на автомат, как на трость, обреченно ковыляет следом за полковником. Мы с Ольгой прихватываем по десятку заряженных магазинов и тоже спешим на позиции.

– Так я не поняла: ты за мое предложение или нет? – спрашивает на бегу Кленовская.

– Я верю тебе и Эдику, – отвечаю я. – И не верю, что мы дождемся помощи сверху. Комитет не отправит на верную гибель вертолет с подъемником. Поэтому считаю, что отсиживаться здесь и ждать у моря погоды – не самая удачная мысль. И раз Эдик четко указывает нам на метро… Почему бы и впрямь не рискнуть? Только как быть с Кунжутовым и остальными, кто поддерживает его точку зрения?

– Кунжутов, конечно, тот еще упрямец. Но он способен мыслить здраво и поддержит мой план, если у нас не останется иного выхода, – замечает Ольга. – Плохо то, что мы упускаем возможность беспрепятственно добраться до станции, пока на площади пусто. Когда начнется заваруха, у нас уже не будет такого удачного шанса… Кстати, ты слышишь? Опять снаружи что-то громыхает. И причем без остановок…

Кленовская не ослышалась. Грохот на улице стоит такой, словно на город надвигается яростная гроза. Даже тучи, и те видны. Только идут они с севера чересчур низко – практически стелются по земле, – и не полыхают зарницами. И немудрено, ведь это вовсе не тучи, а непроглядные клубы серой пыли. Гром, естественно, тоже имеет иную природу, чем думалось поначалу. Так могут грохотать лишь падающие здания. И падают они, судя по шуму и быстро разрастающейся пылевой туче, безостановочно, друг за другом, подобно костяшкам домино. За время моего пребывания в «Кальдере» это первый случай, когда я наблюдаю массовые, а не одиночные разрушения.

Однако сейчас я предпочел бы увидеть не следствие, а причину сего катаклизма, которая скрывается пока под густой завесой пыли. Дома падают не сами по себе – это очевидно. Как очевидно и то, что фронт разрушений двигается от окраины к центру. Ширина этой полосы достигает примерно пары кварталов. Немало, если вдуматься.

– А теперь обернись и помаши рукой нашим старым знакомым, – мрачно усмехается Дроссель, указав в противоположную сторону. – Знают, суки, где, как гытца, раки зимуют, поэтому и не торопятся.

Давно ожидаемые нами багорщики рассредоточиваются по всем выходящим на площади улицам. Словно воинские подразделения, что прибыли на парад и выстроились в ожидании команды к торжественному маршу. Молчуны виднеются на улице Ленина, Вокзальной магистрали, южной части Красного проспекта и в Первомайском сквере. Корпус сценической коробки загораживает от нас западные кварталы, но наверняка вражеские группы располагаются и там. Нет их – по крайней мере, в пределах нашей видимости, – лишь на идущих в северном направлении улице Мичурина и параллельном ей участке проспекта. Зато оттуда приближается иная, гораздо более разрушительная угроза.

Сомнения в том, сумеем ли мы ей противостоять, исчезают сразу, как только из серой тучи выныривают породившие ее громовержцы (о багорщиках речь пока не идет, хотя по численности они в разы превосходят первую атаковавшую нас компанию). Ничего сверхъестественного. Более того, я даже имел шанс познакомиться позавчера с их близким родственником. Да-да, тем самым громилой, что устроил мне на станции «Разъезд-Иня» веселенькую пробежку.

Акромегалы. Три исполинских шагохода о шести конечностях каждый. Их собрат с Первомайки смотрелся бы на фоне их как фокстерьер рядом с немецкими овчарками. Этим монстрам под силу снести не то, что двадцатиэтажный дом, а целую улицу таковых. Чем они, собственно говоря, сейчас и занимаются, шуруя напролом через город и оставляя за собой сплошные руины.

Откуда взялись эти акромегалы, также не составляет загадки. На их черных боках красуется эмблема Чкаловского авиакосмического завода и, судя по не слишком потертому виду гигантских погрузчиков, им еще не приходилось бродить по городу до нынешнего дня. Что ж, мы можем чувствовать себя польщенными. Раз Душа Антея пустила против нас, ничтожных людишек, такие могучие силы, значит, она действительно полагает, что воюет с серьезным противником. Или же ей попросту любопытно, насколько распространяется наше везение, и она решила поднять в этой игре ставки. И подняла так, что нам ставить на кон, оказывается, уже нечего.

– Все, кэп, припрыгали! Как гытца, прощай оружие! – Дроссель в бессильной злобе грохает ладонью по пулеметному щитку. – Будь уверен, пехота не двинет в бой, пока крокодилы тут капитально шороху не наведут. А когда они это сделают, нас можно будет голыми руками брать. А можно и не брать. На кой этим тварям, спрашивается, нужны десять перемолотых в фарш трупов? Ну, что скажешь? Бросаем все, созываем братву и рвем когти, а?

– Полностью с тобой солидарен, – отвечаю я. – Но, как человек военный, я не вправе покидать пост без приказа. Или пока не станет совершенно очевидно, что дело дрянь. А это выяснится, лишь когда акромегалы дойдут до площади.

– А, по-моему, все и так уже очевиднее некуда, – заявляет Ольга, еще не успевшая занять свою позицию на куполе. – Побегу-ка я обратно к Папаше, помогу ему глаза разуть. А не поверит, так на закорках его сюда притащу, дабы лично убедился в полной хреновости наших перспектив. Пока, герои!

– Ага, и поторопись! – кричит ей вслед байкер. – А то нет у меня желания проверять, свалим мы из «Тугарина» или нет три подъемных крана величиной с полквартала каждый.

Багорщики по-прежнему отираются на дальних подступах к театру, не намереваясь лезть раньше времени под пули и перепоручив эту неблагодарную работу акромегалам. Но стрелять по ним нет ни малейшего смысла. И если после ранения у Кунжутова не помутился разум, значит, Ольге не составит труда уговорить его отдать приказ к отступлению. Пусть даже не в метро, а по поверхности, но лишь бы подальше отсюда.

Шагоходы между тем неумолимо приближаются. Смотреть на их наступление без дрожи в коленях невозможно. Высоченные осветительные мачты стадиона «Спартак» титаны валят с легкостью, с какой я сломаю куст репейника. Подвернувшееся им на пути через центральный парк колесо обозрения выстаивает ненамного дольше. Отреставрированный в прошлом году театр музыкальной комедии, попав под тысячетонную ногу акромегала, оказывается стертым с лица города всего за полминуты. Сколько продержится Сибирский Колизей, когда эти твари накинутся на него все сразу? А сколько вам потребуется времени, чтобы растоптать корзинку для пикника?

То-то и оно.

Нежелание Кунжутова поддержать Ольгин план пропадает, как только акромегалы врезаются в последнюю разделяющую нас преграду – квартал административных высоток. Пылевое облако докатывается до площади, где смешивается с дымом и окутывает все вокруг густой непроглядной завесой. Приговорившая нас к смерти Душа Антея словно завязывает нам перед казнью глаза. Очень милосердно с ее стороны. Одно плохо: все терзающие меня сейчас фобии – а их, уверен, никак не меньше дюжины, – обостряются с удвоенной силой. Огромные тени маячат в серой пелене под аккомпанемент грохота падающих зданий, а я стою в сгущающемся мраке и чувствую, как мой и без того неважнецкий боевой дух окончательно улетучивается. И потому донесшийся из окон фойе долгожданный приказ к отступлению радует меня, словно известие о выигранном в лотерею джек-поте.

Услышав призывные крики Тукова и Хакимова, Дроссель победоносно хохочет и на радостях хлопает меня по плечу. Повторять для нас приказ, разумеется, не нужно. Мы бросаемся к лестнице во все лопатки и слышим, как акромегалы уже давят со скрежетом подбитый транспорт и ломают в сквере последние уцелевшие деревья. Не исключено, что приказ Папаши безнадежно запоздал и нам не успеть вырваться из театра до того, как его стены рухнут. Однако мы стараемся об этом не думать, ибо проку от подобных провокационных мыслей сейчас нет…

Снявшиеся с позиций и готовые к отступлению «фантомы» вновь собираются у баррикады. Мы с байкером поспеваем туда почти одновременно с покинувшими катакомбы Элеонорой, Яшкой и Эдиком, коих вывели из подвала Ольга и Сквайр. Кухарка и юноша явно не в восторге от того, что их выгнали из убежища, и дрожат так, будто соревнуются между собой, у кого это получится сильнее. Верхолаз Яшка не боится высоты, но сегодняшнее испытание оказывается для него чересчур суровым. Эдика несет Сидней. Мальчик обнимает его одной рукой за шею, а в другой держит планшет, без которого я нашего художника еще ни разу не видел. Англичанин то и дело морщится – видимо, дает о себе знать сломанное ребро, – но не желает перепоручать свою бесценную ношу кому-то другому.

Кунжутов опирается на плечо Кондрата. Ефремов, судя по всему, немного оклемался и готов двигаться самостоятельно. Куда именно нам предстоит бежать, мы с Дросселем понимаем без лишних вопросов. Указывая в южное окно вестибюля, полковник разъясняет дожидающимся нас «фантомам», каким образом лучше всего достичь входа в метрополитен на том краю площади. Дабы его расслышали, Папаше приходится надрывать голос. Царящий снаружи грохот не позволяет нам общаться друг с другом в нормальном тоне.

Байкер не слушает краткий инструктаж, а забирает у Тукова тяжеловатый для того ручной пулемет «Гадюка», затем находит в арсенале второй такой же и вешает его себе за спину. После чего распределяет боеприпасы. Магазины «Гадюки» весят намного легче «тугаринских», поэтому их поручено нести Элеоноре и Ефремову. Последнему – в нагрузку к его кейсу с оборудованием. Достается один магазин и Яшке. Он крепко вцепляется в доверенный ему груз и таким образом немного унимает свой мандраж. Женщине, однако, это не помогает. Ее плечи продолжают дрожать даже несмотря на то, что в каждой руке у Леопольдовны находится по увесистому контейнеру.

Никто, само собой, не предлагает присесть на дорожку – теперь для нас дорога каждая секунда. А еще на всех входах в метро стоят железные решетки, вскрытие которых также требует времени. Как только все мы оказываемся в сборе, Кунжутов, махнув рукой, командует «за мной!» и, поддерживаемый Кондратом, ковыляет к парадным дверям через брешь в баррикаде. От крыльца до нужного нам входа на станцию не больше двухсот шагов. Как далеко от нас сейчас акромегалы, неизвестно, но, судя по грохоту, их троица уже явно на подходе к театру.

Все мы, кроме, может быть, детей, понимаем, что наша пробежка до метро рассчитана больше на авось, чем на трезвый расчет, сделать который в непроглядной мгле совершенно нереально. Но я и не предполагал, что удача отвернется от нас буквально на пороге. Едва Кунжутов и Кондрат выходят на крыльцо, как корпус вестибюля содрогается от сокрушительного удара, колонны все как одна подламываются и портик обрушивается на лестницу грудой многотонных обломков. Слышится надрывный отчаянный вопль, моментально потонувший в шуме обвала, и полковник с боксером исчезают, будто их и не было…

Идущие следом за ними Ефремов, Туков и Дроссель еще только приближаются к дверям, а я и остальные пересекаем баррикаду по загроможденному разбитой мебелью проходу, когда нас обдает облако ворвавшейся снаружи пыли. Мы как один застываем на подкосившихся от испуга ногах и ударяемся кто в крик, кто в ругань. Еще мгновение назад лидер «фантомов» и его помощник шли во главе группы, и вот уже на их месте высится курган из серых глыб. Они шутя выдавливают двери, а те, что помельче, закатываются в вестибюль, вынуждая академика, Мишу и байкера броситься обратно как ошпаренных.

– Назад!!! – орут в один голос Туков и Дроссель. Лев Карлович тоже кричит, но понять, что именно, невозможно. Да это и не обязательно – все и так очевидно. – Назад! В фойе!

Три месяца жизни в кромешном Аду научили «фантомов» подчиняться приказам, не задавая лишних вопросов. Замыкающие группу Ольга и несущий Эдика Сквайр не видели из-за баррикады, как рухнул портик, но на предупредительные окрики реагируют молниеносно: разворачиваются и бегут в глубь театра. Я, Максуд, Элеонора и Яшка следуем их примеру и, перепрыгивая через валяющиеся повсюду кресла, чешем туда же. Едва не придавленные глыбами Ефремов и двое «фантомов» наступают нам на пятки и продолжают наперебой поторапливать нас. Что, в принципе, лишнее. Обуянные страхом, мы несемся прочь из вестибюля чуть ли не наперегонки.

Проникающий в окна бледный свет заслоняет огромная тень, и здание содрогается повторно, да так, что пол уходит у нас из-под ног. Потеряв равновесие, мы с Туковым валимся на пол и не вбегаем, а закатываемся в фойе по гладкому мраморному полу. Прочие участники забега оказываются устойчивее нас и даже помогают нам встать. Байкер рывком поднимает меня за шиворот, но я не оскорбляюсь такой беспардонности в свой адрес. Наоборот, премного благодарен железноголовому другу, поскольку с моими отбитыми голенями мне не удалось бы подскочить с пола так расторопно.

И первое, что я вижу, встав на ноги, это выпученные от ужаса глаза товарищей, пялящихся туда, откуда все мы только что удрали. Я оборачиваюсь и превращаюсь в такого же ошарашенного наблюдателя. Ненадолго – лишь на несколько мгновений; несмотря на потрясение, я помню: топтаться на месте некогда. Но взирать равнодушно на то, что творится в вестибюле, не получается даже у Дросселя. Он, как и остальные, тоже оглядывается и замирает истуканом рядом со мной.

Поверх горы кресел отныне громоздятся каменные обломки, а их попирает чудовищная конечность акромегала, что проломила часть стены и потолок аккурат над баррикадой. Нижнее колено опоры (мы видим ее едва ли на треть) напоминает в сечении гигантский рельс. Тяжеленная ступня шагохода похожа на взрывоустойчивый люк от шахты для запуска баллистических ракет и весит, наверное, не меньше. Под такой внушительной пятой баррикада трещит, крошится и утаптывается чуть ли не вдвое. Помнится, при первом взгляде на нее она показалась мне неприступной. Что ж, тогда мне было попросту невдомек, какой монстр приступит к ней спустя сутки.

Вот его ножища отрывается от раздавленной в щепу кресельной груды и движется одновременно вверх и вперед. Шагает дальше, стало быть. Удар, грохот падающих обломков, и в южной стене вестибюля зияет огромная – от пола до дыры в потолке – брешь. А спустя миг пролом в северной стене расширяет вторая циклопическая конечность. Вестибюль оказывается перепилен пополам прошедшим прямо через него акромегалом. И если эта тварь повернет сейчас налево, она врежется в большой зал театра, как нож врезается в круглый торт.

– Сюда! – размахивая руками, кричит Туков, первым выйдя из охватившего всех кратковременного ступора. – За мной! Я знаю, где есть выход!

Миша указывает направо – туда, где он не так давно держал героическую оборону. Никто не возражает. Все без вопросов следуют за добровольно вызвавшимся в проводники Туковым. Хотя каждый помнит, что никаких дверей там вроде бы раньше не было, а окна на первом этаже театра заделаны чугунными решетками. Солдат уводит нас в самый конец фойе, и мы видим, что наши сомнения напрасны. Выход действительно существует. Один из танков, прежде чем его подбили, успел выломать межоконный простенок и теперь дымится неподалеку от оставленной им бреши. Перебравшись вслед за Мишей через обломки, мы оказываемся в загроможденном разбитой техникой сквере, но теперь расстояние до нужного нам входа в метрополитен удвоилось.

– И дался нам этот южный вход! – восклицает Максуд, когда мы поспешно решаем, как побыстрее убраться с подступов к театру. – Бежим к северному! Тем более что эта шайтан-машина сейчас на юге громыхает.

– А другие? – спрашивает едва живая от страха Элеонора Леопольдовна.

– Какого хрена гадать, раз все равно не угадаем! – Дроссель озирается, пытаясь сквозь пылевую завесу разглядеть опасность. Бестолковое это дело. Топот восемнадцати тяжелых ног доносится со всех сторон, но даже с десяти шагов нельзя определить, что за тени маячат во мгле. То ли это и впрямь бредущий по скверу акромегал, то ли всего-навсего клубы перемешанного с пылью черного дыма.

– Что скажете, товарищ капитан? – вопросительно обращается ко мне Миша. – Ведь теперь вы у нас вроде как за командира.

Разрази меня гром! Так и есть! Клан фантомов был основан армейским офицером, подчинялся его приказам три месяца и, похоже, не собирается менять устоявшийся порядок и после гибели Кунжутова. По крайней мере, никто Тукову не возражает, а значит, я просто обязан взять на себя обязанности Папаши. Так сказать, по молчаливому и единодушному согласию общественности.

– Идем на север! – приказываю я, стараясь придать взволнованному голосу больше решительности. – Двигаемся быстро, поэтому друг друга из вида не терять! Короткими перебежками от препятствия к препятствию, за мной бегом марш!

И, взяв автомат наперевес, торопливо ковыляю на больных ногах к подбитому танку. Присев у колеса, оглядываюсь. Девять моих подопечных один за другим подтягиваются ко мне. Стараюсь рассмотреть на запыленных лицах Тукова, Дросселя, Хакимова и Ольги (мнение остальных меня, честно говоря, не волнует) снисходительность или недовольство. Ничего такого не нахожу. Вижу лишь угрюмую сосредоточенность, и все. Что ж, неплохое вступление в должность. Хорошо, если так будет продолжаться дальше и никто, затаив сейчас обиду, не попрет потом супротив новоиспеченного батьки…

Пыль скоро должна осесть, но я хочу добраться до входа на станцию под ее прикрытием и потому спешу. От машины к поваленному дереву, от него – к другой машине, и так далее, перебежка за перебежкой. «Фантомы» и академик движутся за мной как привязанные, сохраняя молчание и держа оружие наготове. Несмотря на то, что багорщики еще далеко, не исключено, что они могут нас учуять. Или начнут подтягиваться к театру и ненароком столкнутся с нами нос к носу. Ничего хорошего нам это столкновение не сулит, но все равно не хочется продавать свои жизни задарма. Да и зря, что ли, Элеонора, Лев Карлович и Яшка тащат на себе столько боеприпасов?

Все вроде бы идет неплохо, но на очередном коротком привале меня начинает одолевать плохое предчувствие, а не нарезаем ли мы, случаем, по затянутому пылью скверу круги. Слишком уж затянулся наш вояж от театра до метро, или мне это только мерещится? Я задерживаюсь у очередного укрытия, пытаясь хотя бы примерно сориентироваться, куда теперь идти.

– Товарищ капитан! По-моему, мы сбились с пути! – озвучивает мои сомнения рядовой Туков, вглядевшись в разбитый тягач, за которым мы прячемся. – Точно вам говорю! Я этот грузовик запомнил – он параллельно центральной аллее ехал, пока ему Дроссель двигатель не разнес.

– Уверен? – спрашиваю я.

– Так точно, – секунду поколебавшись, отвечает Миша. – Нам нужно принять вправо.

– Ну раз уверен, давай попробуем. – Я высматриваю во мгле новое подходящее укрытие и двигаюсь к нему.

На сей раз нас приютил у себя под боком не автомобиль, танк или сломанное дерево, а пятиметровый памятник рабочему с винтовкой на плече, павший от удара врезавшегося в него броневика. В нескольких шагах от рабочего лежат вповалку его бронзовые собратья – красноармеец и крестьянин, – коих постигла аналогичная участь. Под ногами же у нас – не покрытая сухой травой, утоптанная почва, а хардолит. Выходит, Туков не ошибся – мы действительно немного отклонились от курса и вышли на площадь. Теперь, хочешь не хочешь, а придется отмахать лишнюю сотню метров.

Земля под нами ходит ходуном не переставая, а сзади все громче слышны удары и грохот разваливающихся стен Сибирского Колизея. Похоже, шагоходы обступили его и взялись методично разрушать двухсотлетнее здание до основания. Жаль старика, чего там говорить. Пускай я не театрал, пускай четверть города и так лежит в руинах, а все равно горько осознавать, что его главного архитектурного символа больше нет. Но как бы то ни было, сейчас он оттянул на себя акромегалов, и, если нам повезет, мы успеем добраться до цели, пока они заняты своей грязной работой.

Я поднимаюсь из-за укрытия, намереваясь рискнуть и сделать безостановочный рывок на северный край площади, но тут на нашем пути вырастает огромная тень. Натуральная башня, чья верхушка теряется в окутанном серой мглой небе. И башня эта не стоит на месте, а движется нам навстречу.

– Ложись!!! – ору я, падая ничком обратно за поваленный памятник. Товарищи и без моей команды замечают близкую угрозу и плюхаются на хардолит гораздо расторопнее меня. А тень над нами не исчезает. Напротив, она становится все больше и больше, пока в итоге не обретает вид широченной подошвы акромегала. Которая – вот дьявольщина! – стремительно опускается прямо на нас.

Надежда на то, что нам повезет не угодить под ноги монстру, моментально испаряется. Обрезиненная ребристая плита может накрыть зараз не то что девять человек, а выстроенную в каре роту солдат или пару тяжелых гусеничных танков. Вскакивать и уносить ноги поздно. Да и куда бежать? У встреченного нами чудовища шесть ног и каждая снабжена такой же внушительной опорой. А двигается оно, растопырив конечности, словно паук. Поэтому хоть мечись меж них как угорелый, пытаясь увернуться, хоть падай на землю и молись, шанс на спасение в обоих случаях примерно одинаков. И нам он, увы, не выпал…

Вновь наша команда разражается криками и бранью. Понимая, что орать придется крайне недолго, мы делаем это с такой яростью, что нас, наверное, слышно даже вблизи Обского водопада. Ольга судорожно обнимает Сквайра, а тот накрывает собой Эдика, чтобы оградить мальчика от падающего с небес ужаса. Я неимоверным усилием воли заставляю себя не зажмурить глаза, хотя вид падающей на тебя огромной плиты, пожалуй, лучший способ мгновенно и бесповоротно сойти с ума. Мне уже различимы все порезы и трещинки на потертой стопе монстра, и я пытаюсь заранее свыкнуться с дикой болью, которую вот-вот испытаю. Смерть ожидается быстрой, и это мое последнее утешение в жизни. Но я не сомневаюсь, что успею расслышать хруст собственных костей и хлюпанье выдавленных из живота внутренностей…

Ничего подобного я, однако, не слышу и не чувствую. Но не потому, что смерть настигает меня раньше, чем все мы превращаемся в кровавое месиво. Дело в том, что плита вдруг резко останавливается на расстоянии вытянутой руки от нас. Хотя нет, не останавливается, а сбавляет скорость до черепашьей, продолжая нависать над нами медленно опускающейся крышкой саркофага. Наши крики мечутся под ней, будучи не в состоянии вырваться наружу, где их, впрочем, никто, кроме багорщиков, все равно не услышит. Но почему мы продолжаем орать, когда, по всем приметам, должны уже замолчать навсегда?

Нас опять спасают сбитые наземь памятники, среди которых мы прячемся. Акромегал ступает не на нас, а на три бронзовые фигуры и начинает вдавливать их в хардолит. Но тот достаточно крепок и не позволяет сделать это вот так запросто. Чтобы втоптать десятитонных великанов в площадь, шагоходу нужно наступить на них не раз и не два. Чем он, похоже, заниматься не собирается, поскольку не замечает за пылевой завесой людей. Стопа чудовища лишь слегка вминает памятники в дорожное покрытие, после чего устремляется вверх и вновь опускается на землю где-то впереди. В опасной близости справа и слева от нас громыхают по хардолиту еще две могучие конечности, но мы пока не отошли от пережитого ужаса и потому не обращаем на них внимание. Крики постепенно стихают. Мы смотрим туда, куда ушел акромегал, слушаем его удаляющийся топот, дрожим и не можем поверить, что все обошлось. А Элеонора Леопольдовна так и продолжает лежать, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. При этом она – единственная среди нас, не считая Эдика, кто не колотится от избытка адреналина в крови. Странно. Хотя, покинув театральный подвал, женщина дрожала не переставая.

Неужели это то, о чем я думать не хочу, но тем не менее думаю?

Страшная догадка осеняет одновременно меня, Ольгу и Хакимова. Мы бросаемся к Элеоноре, пытаемся перевернуть ее на спину и привести в чувство, но нам это не удается. Тело женщины сковано судорогой, а сама она глядит в небо мутными остекленевшими глазами. Оттенок ее лица почти такой же, как у покрывающей его пыли. Серый. И совершенно безжизненный.

– Разрыв сердца, – констатирует диагноз стучащий зубами Ефремов. Его мертвенно-бледный вид свидетельствует о том, что академик и сам едва не стал жертвой подобной напасти. – Прискорбно.

– Что ж, возможно, Леопольдовне еще повезло, – молвит хмурый Максуд, не зная, куда девать трясущиеся руки. – Легко отделалась, царство ей небесное. Хороший был человек, пусть мы иногда и цапались с ней по пустякам… Капитан?

– Да, ты прав, – лаконично соглашаюсь я, поднимаясь на ноги и, оглядевшись, продолжаю: – Очень жаль, но придется оставить Элеонору Леопольдовну здесь. Пыль оседает, поэтому надо успеть добежать до метро, пока нас не заметили. Скорбеть будем потом. Туков, подбери боеприпасы… За мной!

Пыль и впрямь оседает – в безветренной «Кальдере» она делает это быстро. Но теперь мы не заблудимся, потому что бежим строго вдоль тротуара, который выводит нас прямиком к северному входу на станцию «Площадь Ленина». Прежде чем нырнуть в подземный переход под Красным проспектом, я бросаю прощальный взгляд на Сибирский Колизей, рушащийся под натиском трех исполинских шагоходов. На краю площади и в сквере видимость худо-бедно хорошая, но вокруг самого театра вздымаются вверх новые тучи пыли. Разглядеть его за густой завесой почти невозможно, но один из акромегалов маячит точно над большим залом, а значит, надо полагать, купол и сценическая коробка уже уничтожены. Может, оно и к лучшему, что я не запечатлел в памяти гибель этого грандиозного строения, чьи стены до последнего своего часа давали приют уцелевшим горожанам. А кое для кого из них стали в итоге могильным курганом.

Кое для кого, но не для всех. Остальные, и я в том числе, еще надеемся дожить до того дня, когда наконец увидим солнце. Именно ради этого мы и спускаемся под землю, в царство таинственного и зловещего Сурка, ведь другого пути к спасению у нас теперь нет…

Глава 16

Вход в метрополитен располагается в центре подземного перехода и перекрыт выдвижной решеткой. Замки на ней никто до сей поры так и не взломал. Дежурное освещение на станции не горит, и за стеклянными дверьми царит кромешный мрак – система киберобеспечения на станции явно не функционирует. И черт с ней. Мы можем считать это добрым предзнаменованием, ибо сегодня подобные системы, как правило, стремятся не поддержать в нас жизнь, а отнять ее всеми доступными им способами.

Убрать решетку по-тихому не получается. Выдрать вручную встроенные в нее замки смогли бы, наверное, только багорщики. Приходится прибегнуть к более радикальному средству. Дроссель пристраивает к каждому из двух блокираторов по ручной гранате, отгоняет всех нас подальше, после чего дожидается, когда грохот у театра в очередной раз усилится, вырывает сразу обе гранатные чеки и, зажав уши, отскакивает за ближайший стенной выступ. Лишь бы теперь окружившие площадь молчуны не придали значения взрыву в общей шумовой какофонии.

Сдвоенный взрыв оказывает нам двойную услугу: ломает замки и вышибает стеклянные двери, запертые изнутри на обычные механические запоры. Разблокированная решетка автоматически складывается гармошкой и втягивается в стенную нишу. Путь на станцию открыт. Идти туда у нас отсутствует всякое желание, но задерживаться наверху не хочется подавно. Нет, это не выбор из двух зол, ибо определить, какое из них меньшее, попросту невозможно. Мы выбираем между двумя смертями – гарантированной и отсроченной, – надеясь, что, пока дожидаемся вторую, случится чудо и она не состоится. Вот такой отвратительный расклад. И впрямь, начнешь поневоле завидовать Элеоноре Леопольдовне и прочим «фантомам», которые уже отмучились на этом свете.

Термиксовый пистолет «Данко», о котором упоминала Ольга, к счастью, лежал в кармане у Ефремова, а не у погибшего под завалом Папаши. Стреляющее капсулами-липучками с термиксовой начинкой, это оружие не является боевым. Его единственная цель – установка временных источников света в пещерах и прочих лишенных освещения труднодоступных местах. И первый выстрел из «Данко» мы производим в сводчатый потолок эскалаторного тоннеля.

Заключенный в огнеупорную прозрачную оболочку, прошедший специальную обработку термикс горит ярко и долго, как микроскопическое солнце. Его энергии вполне хватает, чтобы осветить северную часть станции от турникетов до платформы. Так что одного магазина нам будет вполне достаточно, чтобы добраться по тоннелю до расположенной на юге соседней станции – «Октябрьской». А второго магазина – именно такой запас осветительных зарядов у нас имеется, – должно хватить на путь к «Речному вокзалу». Оба расчета, естественно, приблизительные. На практике вполне может выйти так, что нам не удастся израсходовать и четверти всех наших капсул-липучек.

Никто даже не заикается о том, чтобы идти на север «Кальдеры», поскольку ни одного целого подъемника там не осталось. Существует, правда, сбыточная надежда, что после устроенного мной салюта Верниковский прикажет восстановить все до единой лебедки. Но произойдет это, один черт, не сегодня и не завтра. В то время, как при удачном стечении обстоятельств мы можем уже через сутки достичь Обского водопада, за которым остался работающий подъемник. По крайней мере, я точно знаю, что позавчера утром он еще функционировал.

Мы пересекаем турникет в страхе, что безжизненная атмосфера на станции – всего лишь очередная уловка нашего гораздого на выдумки врага. Выдумки у него незамысловатые, но дюже вредоносные. Он может позволить нам беспрепятственно вторгнуться в его владения, а затем оживить вечеринку, перекрыв все двери и натравив на жертв оставшееся в метро «бешеное железо». И это – не считая специально приглашенных гостей с поверхности. Включись силовые поля на пропускных шлюзах, когда мы станем через них проходить, и Душа Антея задержит нас тут как злостных безбилетников. А иного пути нет. В современное метро нельзя прорваться, сиганув через закрытый турникет так, как лихо проделывают это во время погонь герои старых кинобоевиков. Ныне будь ты хоть мастер спорта по прыжкам в высоту, где прыгнешь на киберконтроле в метрополитене, там и приземлишься. Причем с уже выписанной на твое имя штрафной квитанцией в руке.

Впрочем, сегодня – особый день, и мы проходим через зону контроля совершенно беспрепятственно. После чего, спустившись на станцию по неработающему эскалатору, оказываемся на пустом перроне. Пустом, но не тихом. Гулкие удары доносятся с поверхности, как отзвуки далекой бомбардировки. Проникающего сюда через эскалаторную шахту света хватает лишь на то, чтобы сориентироваться и не сорваться с платформы на рельсы. Экономя заряды «Данко», Ефремов не зажигает под сводами станции второе маленькое солнце, и мы бредем в полумраке к тоннелям, ведущим на юго-восток. Чтобы добраться до «Октябрьской», нужно пройти по ним около двух километров. И примерно столько же – до «Речного вокзала». Однако, помнится, на Восходе – улице, под которой пролегал конечный отрезок нашего подземного маршрута, – дорожное покрытие вздыбилось огромными волнами. Поэтому надо быть готовым к тому, что там нас может поджидать завал. Но о нем придется всерьез беспокоиться, когда мы минуем соседнюю станцию. Пока же следует подумать о более актуальной опасности.

О Сурке.

По какому из двух тоннелей носится эта тварь? Хакимов спрыгивает с левой платформы и прикладывает ухо к рельсу. Туков глядит на товарища и идет таким же способом проверять правую магистраль. Оба возвращаются не солоно хлебавши: в метро – тишина. Если Сурок не сошел с колеи и не разбился, значит, он либо умчался далеко на север, либо где-то стоит и прикидывается мертвым. А возможно, он уже прячется за ближайшим поворотом одного из тоннелей и тоже, в свою очередь, гадает, по какому из них мы направимся.

– А чего тут гадать? Картина, как гытца, безвопросная! Надо идти вот по этому! – уверенно заключает Дроссель, ткнув пальцем в правый путь. После чего указывает на левый и поясняет: – Видите на рельсах разбитое рекламное телепанно? Оно не разлетелось бы на такие мелкие осколки, кабы просто сорвалось со стены. Похоже, кто-то проехался по нему, и явно не один раз. Зато справа, гляньте, вся реклама на месте и даже не покосилась. Что, кэп, хочешь со мной поспорить, а?

– Не о чем тут спорить, – отвечаю я. – Если здесь и водится какая дрянь, теперь ее дорога нам известна. И с нашей она пока не пересекается… Вперед. Чем позже опомнится Сурок, тем лучше.

– Помимо него есть еще молчуны, которые могут сунуться вслед за нами в метро, – замечает Ольга. – Ведь точно неизвестно, заметили они нас или нет.

– Да, и это очень скоро выяснится, – не отрицаю я. – Поэтому нелишне поторопиться. Пока багорщики блокируют театр, надо успеть дойти хотя бы до «Октябрьской». Не хватало еще, чтобы нас зажали в тоннеле с двух сторон…

Путь до «Октябрьской» занимает почти полтора часа. Можно было шагать и быстрее, но идти по узкой огороженной дорожке для техперсонала крайне неудобно. Она то снижается к самому полу, то поднимается до середины тоннельной стены, вынуждая нас все время опускаться и взбегать по крутым лесенкам. Со стен свисают кабели, кронштейны и силовые щиты, за которые мы постоянно цепляемся на ходу плечами. Цепляемся, бранимся, но на рельсы, где намного просторнее, упорно не выходим. Во-первых, двигаясь вдоль стены, мы не так заметны, а во-вторых, если Сурок – обычный поезд и если он вдруг все-таки поедет по нашему тоннелю, на этой дорожке он нас не задавит. И потому приходится смириться с неудобствами и тешить себя мыслью, что четыре километра – не такое уж большое расстояние. Тем более когда за тобой никто не гонится и, будем надеяться, не погонится впредь.

Следующий световой заряд не выстреливаем до тех пор, пока свет старого позволяет нам идти, не запинаясь и не натыкаясь впотьмах друг на друга. Всякий раз, когда под сводами тоннеля вспыхивает новая термиксовая капсула, мы останавливаемся, прячемся в тени и трогаемся с места лишь после того, как внимательно изучим все, что скрывала от нас темнота. Тактика очень рискованная, но что еще остается делать? Не путешествовать же, в конце концов, по окутанному мраком метрополитену на ощупь?

Эдик, который от театра до станции ехал на руках у Сквайра, теперь идет пешком. На лице мальчугана – неизменные кротость и невозмутимость. Они вызывают у меня отнюдь не гуманное, но закономерное любопытство: что будет, если этот ребенок вдруг расшибет себе колено или треснется обо что-нибудь головой? Неужели станет терпеть боль с такой же бесстрастной миной и даже не поморщится? Вон Яшка постоянно то кряхтит, то охает, то шипит, потирая ушибленные места. На что он ловкий парень, а уже раз пять спотыкался и шишек небось на лбу набил не меньше. Казалось бы, для флегматичного нерасторопного Эдика наш теперешний путь и вовсе должен стать сущей пыткой.

Однако поди ж ты: в отличие от Яшки и остальных, малыш не спотыкается и не цепляется за торчащие из стены выступы. Хотя шагает в одном темпе со всеми, сопит от торопливой ходьбы и даже не вертит по сторонам головой. А еще чувствует, когда я на него смотрю, и всегда поднимает глаза. Похоже, он тоже следит за мной, хотя чем я мог его заинтересовать, ума не приложу. И почему все-таки именно мне, а не Ефремову оказана честь глядеть на рисунки Эдика?

Таблички на стенах периодически показывают расстояние, которое нам остается пройти до следующей станции. Когда нас отделяет от нее всего сотня метров, Ефремов вскидывает «Данко», собираясь осветить «Октябрьскую», но я протестую. Сначала надо подкрасться поближе и прислушаться, что творится на платформе. Да и незачем сверкать термиксом там, где его вспышку могут засечь с улицы. Лучше сделать это чуть дальше, когда мы минуем опасное место и углубимся в очередной тоннель.

На «Октябрьской» тихо, как в могиле. Не слышно даже отзвуков грохота, что должен доноситься сюда с площади Ленина. Очевидно, буйство акромегалов завершилось и Сибирский Колизей окончательно разрушен. Как поведут себя враги дальше? Удовлетворит их или нет отсутствие среди руин наших растерзанных тел? Оба варианта одинаково возможны, а первый не дает нам никаких преимуществ. В этом случае багорщики, скорее всего, возобновят обыск города и, так или иначе, опять нас настигнут. Если, конечно, мы не доберемся до ближайшего работающего подъемника раньше их.

Жалкие отблески света, что изливает в тоннель оставленная нами далеко позади термиксовая капсула, позволяют тем не менее рассмотреть платформу, колонны на ней и вход на следующий участок подземной магистрали. И все вроде бы с ними в порядке, но вот очертания второго перрона мне откровенно не нравятся. Прямолинейная геометрия местной архитектуры и в полумраке должна оставаться прямолинейной, не правда ли? При столь скудном освещении нельзя вести речь о причудливой игре теней, что могла бы создать какую угодно оптическую иллюзию. То, что виднеется в темноте за колоннами, никак не может быть противоположной стеной. И стоящим у перрона поездом – тоже. За всю историю отечественного метрополитена его поезда так и не изменили свой угловатый дизайн, чего нельзя сказать об их дальнобойных наземных собратьях.

Размытый во мраке силуэт не походит ни на один из известных мне железнодорожных транспортов. А вот на очень крупный кибермодуль – вполне. Их внешний облик строго не регламентируется и создается сугубо из расчета выполняемых ими задач. Для чего раньше предназначался робот, на который мы наткнулись, можно гадать долго, но вряд ли он еще исполняет свои служебные обязанности. Или, точнее говоря, исполняет, но служит он теперь известно какому хозяину и прозван «фантомами» Сурком.

Также нельзя исключать, что это вовсе не Сурок, а какой-нибудь другой кибермодуль, который может с равным успехом и носиться по метро, и стоять на вечном приколе из-за поломки. Ну и пусть себе стоит, нам он совсем не мешает. Высота перрона позволяет прокрасться по рельсам незаметно, даже если ищущий нас враг будет стоять в двух шагах от края платформы. Главное, не болтать, а тихой сапой миновать станцию и скрыться в следующем тоннеле.

Мне требуется примерно минута, чтобы объяснить товарищам ситуацию. Из всех нас я – единственный, кто был в дозоре и видел затаившуюся во мраке угрозу. Но «фантомы» не подвергают мои слова сомнению и не рвутся лично убедиться, что Сурок мне не померещился. Сойдя на рельсы, мы выстраиваемся под карнизом, что нависает над краем перрона, и крадемся вдоль него, стараясь не шуршать ботинками по полу и дышать через раз. Сквайр, присматривая за Эдиком, поддерживает его под мышки, словно учит мальчика ходить. Хотя, по-моему, тот вполне может обойтись без лишней опеки, а кое-кого из нас еще и поучить аккуратной и бесшумной ходьбе.

Крадемся на полусогнутых, прямо как мультяшные мыши под носом у спящего котяры. Выдержка у всех на пределе. Порой чудится, что я слышу, как нервные волокна вибрируют во мне, подобно готовым вот-вот лопнуть перетянутым струнам. Скептик помалкивает, ибо опасается нарушить мою крайнюю сосредоточенность. Трудно сказать, что для меня сегодня предпочтительнее: грохот боя или вот такая изматывающая психику тишина. Мерзопакостное состояние, когда все, даже собственный организм, играет против тебя. Зачесавшийся нос провоцирует на чихание. Першение в пересохшем от волнения горле – на кашель. Кажется, что бурчание голодного желудка слышно аж на поверхности, а похрустывание ноющих от напряжения суставов эхом отражается от стен станции. Обостренный слух фиксирует все эти звуки и садистски третирует ими и без того взвинченные нервы.

Очередным испытанием для них становится лязг железа и звон стекла, донесшиеся откуда-то сверху, когда мы почти пересекли «Октябрьскую». Шум врывается в метро, подобно стае испуганных птиц, и заполняет его мечущимися под сводами, резкими звуками и тревогой. Прежней тишины как не бывало, и мы преодолеваем оставшееся до тоннеля расстояние бегом, уже не обращая внимания на топот и бряцание оружия. И лишь убравшись за границу остановки первого вагона, позволяем себе коротенькую передышку.

– Багорщики! Ломают вход в метро, зараза! – Выпучив глаза, Туков громким шепотом оповещает нас о том, о чем мы и без него догадываемся.

– Надо бежать, – говорю я. Пока мы добирались до «Октябрьской», у меня было время поразмыслить о многих бедах, что могут поджидать нас на пути. Встреча с молчунами является не тем сюрпризом, который мог бы выбить меня из седла. – Бежать до тех пор, пока все твари, что вторглись на станцию, не последуют за нами в тоннель. И когда они подберутся поближе, встретим их плотным огнем. Нам от них не спрятаться, но и им от наших пуль в бетонной трубе никуда не деться… Лев Карлович! Дайте свет! Мы должны отлично видеть каждого из этих ублюдков! Дроссель, что с пулеметом?

– Всегда готов! – рапортует ощерившийся хищной улыбкой байкер.

– Тогда бегом марш! – даю я отмашку теперь уже стопроцентно моему клану. Людям, с которыми я сроднился всего за сутки и ближе которых в этот момент для меня попросту нет.

Академик не мешкая выхватывает из-за пояса «Данко», и через мгновение в тоннеле становится светло как ясным днем. И мы бежим по шпалам в направлении «Речного вокзала», спотыкаемся, помогаем друг другу подняться и не переставая оглядываемся.

Все это время наш путь пролегал под приснопамятной улицей Кирова. Однако метров через четыреста после «Октябрьской» тоннель круто сворачивает на Восход – короткую, плотно застроенную улицу, ведущую на Коммунальный мост. Молчуны показываются нам на глаза, когда мы приближаемся к повороту. Врагов много, и гонятся они за нами дружной компанией. Посчитать их нельзя, но на глаз – полсотни, не меньше. Мы можем пробежать еще немного и встретить их под Восходом, но принимать там бой будет ошибочной тактикой. Наученные горьким опытом, багорщики, не ровен час, еще додумаются укрываться от наших пуль за изгибом тоннеля. Поэтому я приказываю занять оборону перед поворотом, аккурат возле технического межтоннельного перехода – первого на этом участке. А чтобы противник не ударил по нам с тыла, обойдя нас по параллельной магистрали, я посылаю в соседний тоннель Яшку.

– Следи в оба, парень, – наказываю я ему, – и как только кого-то или что-то увидишь, кричи и немедленно дуй к нам. Понятно?

– Так точно! – Яшка несколько раз утвердительно кивает. Он хоть и дурачок, но Кунжутов обучил его дисциплине не хуже настоящего солдата.

– Молодец! – Я ободряюще хлопаю дозорного по плечу. – Лев Карлович, наладьте Якову свет. И не жалейте термикса. Оставьте лишь пять-шесть зарядов, чтобы дойти до «Речного вокзала». Остальные – в дело.

Наш тоннель в дополнительной иллюминации не нуждается. Пока мы бежали от «Октябрьской», академик устроил на этом участке освещение не хуже, чем в хирургической операционной. На всем его протяжении нет такого уголка, где враг мог бы затаиться в тени. Мы рассредоточиваемся по всей ширине железнодорожной колеи, а Дроссель отстегивает у обеих «Гадюк» сошки и, положив один пулемет рядом, устраивается со вторым на технической дорожке. Она проходит в метре от земли и позволяет байкеру вести огонь с небольшого возвышения.

– Мишка, будешь перезаряжать! – кричит Дроссель, не став доверять новому главе клана эту привычную для него работу.

Туков без слов занимает позицию рядом с пулеметчиком. Ольга и Максуд снимают автоматы с предохранителей и прячутся за стенными выступами. Сквайр усаживает Эдика вдали от передовой под защиту бетонной опоры и возвращается к нам уже со взведенным «АКМ». Я оглядываюсь и замечаю, что малыш сразу же открывает свой планшет, хватает стилус и начинает что-то торопливо рисовать. Настолько торопливо, будто боится куда-то опоздать. Даже на меня не смотрит, хотя до этого перехватывал все мои направленные на него взгляды…

Межтоннельный переход озаряется светом – это Лев Карлович усеивает потолок соседнего тоннеля термиксовыми капсулами. «Данко» способен запулить их на три сотни метров, так что Яшка заметит обходящую нас с фланга угрозу еще издали. Главные же вражеские силы прут в лобовую атаку, потрясая баграми и, как обычно, не издавая ни звука.

Пусть подойдут поближе. Так, чтобы, если багорщики вздумают удирать, мы успели бы перебить их до того, как они вернутся на «Октябрьскую». Никто из них не должен выжить. Мы, конечно, запаслись в театре патронами, но не нужно забывать, что отныне наш арсенал не настолько богат, каким он был в цитадели Папаши Аркадия. Отсюда вывод: расходовать боеприпасы надо экономно, а стрелять – максимально результативно.

Мы готовы дать отпор молчунам и, казалось бы, знаем их стратегию, однако, им удается огорошить нас неожиданной выходкой. Когда я слышу, как в тоннеле начинают грохотать выстрелы, то впадаю в растерянность, потому что стрельба ведется не нами, а по нам. После чего замечаю в руках бегущих в авангарде противников вместо багров автоматы и с ужасом понимаю, что чудовища постигли еще одну военную науку и теперь опасны не только вблизи, но и на расстоянии.

Правда, стрелки из них пока что никудышные. Они выпускают весь боезапас одной очередью, на бегу, не целясь, и, как следствие этого, поверх наших голов. Львиная доля предназначенных нам пуль решетит бетонные стены, своды, а также опору, за которой сидит Эдик. Он при этом даже не вздрагивает и не отвлекается от рисования. Сквайр подыскал мальчику отличное укрытие, хотя англичанин, разумеется, стремился оградить своего подопечного лишь от брошенных по нам багров. К тому же, стреляет от силы половина молчунов из тех, кто переквалифицировался из «пожарника» в «солдата». Остальные лишь бестолково тычут стволами автоматов в нашу сторону. Очевидно, не знают, как снять их с предохранителей, или элементарно забыли сменить магазин на подобранном невесть где разряженном «АКМ».

КПД у такой стрельбы, ясное дело, нулевой, но предпринятую молчунами попытку следует засчитать. Хотя бы в качестве психической атаки, поскольку напугать нас им все-таки удалось. А высунься Ефремов из межтоннельного перехода чуть раньше, глядишь, схлопотал бы шальную пулю в свою чересчур ученую голову. Но академик возвращается на позицию, когда вражеские горе-автоматчики уже отстрелялись, а запасных магазинов у них, как и следовало ожидать, нет. Зато у них хватило ума не выбрасывать багры, а доверить нести их соратникам. Пошвыряв разряженные автоматы на шпалы, бывшие стрелки вновь хватают свое штатное оружие. Но лишь за тем, чтобы сделать всего несколько шагов и пасть от нашего ответного залпа. Он не заставляет себя ждать и произведен не наобум, а наверняка.

Молчуны резво мечутся из стороны в сторону, демонстрируя, чему они еще научились за сегодняшнее утро. А именно – переть не напролом, а маневрируя и пытаясь увернуться от пуль. Однако то, что еще могло худо-бедно спасти их при атаке на открытой местности, в ограниченном пространстве тоннеля, да при таком скоплении монстров не дает никакого проку. Сначала пять, а по возвращении Ефремова – шесть автоматов и один пулемет косят багорщиков очередями, останавливая тех в полусотне шагов от нас.

Некоторые из них, как и тогда, возле театра, тоже успевают метнуть перед смертью багры. Результат сего метания продуктивнее усилий стрелков. Суета, которую учинили в тоннеле молчуны, не способствует точным броскам, но один из багров падает на дорожку рядом с Дросселем. Наконечник чиркает по железу, но не протыкает его, а вражеский снаряд отскакивает и бьет байкера по голове. Тот, не успев опустошить даже один магазин, выпускает «Гадюку» и мешком скатывается на шпалы. Где лежит неподвижно, как труп. А может, и не «как», потому что брани не слышно, и это плохой признак.

– Зар-р-раза! – кричит срывающимся голосом Миша и, отбросив автомат, бросается к умолкшей «Гадюке». После чего выпускает в багорщиков остаток магазина и, дабы не тратить время на перезарядку, хватается за второй пулемет.

Хакимов тоже едва не становится жертвой этого обстрела. Багор вонзается в шпалу аккурат в полушаге от Максуда, когда тот перезаряжает оружие. Впрочем, стрелять ему и нам уже не по кому. Предназначенный Хакимову снаряд еще находился в полете, когда швырнувший его последний молчун упал, щедро нашпигованный свинцом сразу из нескольких стволов.

Да, Душа Антея определенно набирается опыта в войне с нами – непокорными ей созданиями. Но прививать своим солдатам инстинкт самосохранения разумная мантия упорно не желает. Значит, либо у нее есть резервы, о которых нам пока неизвестно, либо она уверена, что ей гарантированно хватит бойцов до часа икс, после которого они Mantus sapiens уже не потребуются. И раз она позволяет себе терять в день по половине армии, значит, этот зловещий час наступит не сегодня-завтра. Что опять-таки косвенно подтверждается усилившейся активностью Бивня…

Но не думать, не думать о худшем! Только о чем-нибудь воодушевляющем. О своей реабилитации и геройской пенсии? Господи, какие смехотворные мысли мне до сих пор приходят на ум! Или, может, не стоит гадать, а просто начать усиленно мечтать о том же, о чем грезят все выжившие «фантомы»?

Солнце. Играющее лучами, теплое и яркое. Оно – вполне достаточный стимул, чтобы вырваться из «Кальдеры». Часок погреться под солнцем перед тем, как весь мир провалится в тартарары, – вот и все, что нам сегодня надо для счастья. И как всякий уважающий себя палач, Душа Антея просто обязана исполнить это наше коллективное последнее желание…

С Дросселем все в порядке. Он сидит на рельсе и посмеивается. Правый глаз байкера налит кровью, и без того наполовину парализованное лицо распухло, будто покусанное осами, но он не обращает внимания на подобные мелочи. Еще бы ему не радоваться, ведь любой другой на его месте давно был бы трупом. А Дросселю повезло отделаться лишь крепким ушибом, который не особо сказался на его привычных к встряске мозгах.

Срикошетивший багор двинул байкеру по той половине головы, которой однажды уже не повезло принять на себя удар о дорожный хардолит. Что является удивительным курьезом судьбы, которая, дабы спасти сегодня Дросселю жизнь, три года назад едва его не угробила. Оружие из закаленного базальта оставило на титановой пластине в байкерском черепе глубокую борозду, перечеркнув ею логотип «Harley-Davidson Motor Company», но тяжкого увечья здоровяку не причинило.

– А хирурги мне тогда хором пели: на хрена тебе, как гытца, эта титановая дрянь, ежели у нас полным-полно нормальных биопротезов! – хохочет Дроссель, ощупывая свой вживленный в голову талисман. – И ведь я, болван, едва их тогда не послушался! Можете в это поверить, а?

Пулеметчик еще толком не пришел в себя, и я хочу дать ему пять минут, чтобы он оклемался. Все равно, если сюда оперативно прибудут другие багорщики, лучшего места для боя нам не сыскать. Пользуясь передышкой, обожженный при обороне театра Максуд колет себе обезболивающее, бледный Ефремов глотает какие-то пилюли, Туков перезаряжает пулеметы, а Ольга и Сквайр спешат к Эдику, желая убедиться, цел ли он.

– Тихон! – обеспокоенно окликает меня Кленовская сразу, как только они с Сиднеем усаживаются возле мальчика.

Исполненный самых дурных предчувствий, я срываюсь с места и бегу к ним. Эдик невредим – это становится понятно сразу, иначе опекуны суетились бы возле него, а не рассматривали рисунок. Судя по всему, тот самый последний рисунок, который художник создал прямо во время стычки с молчунами.

– Ты понимаешь, что это, Тихон? – спрашивает Ольга, протягивая мне планшет, который Эдик безропотно ей отдал.

Я поворачиваю картинку к свету и первым делом вижу на ней человеческий силуэт с раскинутыми в стороны руками. Почти как на знаменитом анатомическом чертеже Леонардо да Винчи, только Эдиков графический человек не стоит на месте, а находится в движении. Судя по всему, куда-то падает или летит в ореоле бьющего у него из-за спины света. И этот персонаж мне определенно знаком: тощий, нескладный, взъерошенный… Ну прямо как… Яшка!

А что за странная уродливая тень загораживает наполовину источник озаряющего его света? Огромная, непропорциональная, простершая к Яшке длинные щупальца. Похоже на какой-то механический агрегат или крупный кибермодуль. У которого, если присмотреться, есть колеса, а под ними вроде как лежат еще два человека. Оба мертвы, поскольку растерзаны на части. Опознать их невозможно – картина явно не дописана. Или же я не узнаю этих людей, потому что так изначально задумано художником?

Ну да бог с ними, с незнакомцами. Главное, я опознаю Яшку и, пусть не сразу, но безошибочно – кибермодуль, что стоит на «Октябрьской». После чего едва не задыхаюсь от накатившей тревоги, ведь мой дозорный все еще несет вахту в тоннеле Сурка.

– Яшка, назад!!! – ору я что есть мочи и, всучив планшет Сквайру, бросаюсь к межтоннельному переходу. – Назад, парень! Это приказ!

Услыхав мой вопль, Лев Карлович, Максуд и Миша вскакивают и тоже начинают наперебой звать стоящего на посту Яшку. Они не догадываются, отчего я переполошился, но понимают, что это неспроста. А вслед за нашими криками под сводами тоннеля раздается еще один звук. Вполне обыденный для любого другого метро, но в этом он способен повергнуть в панику кого угодно.

Стук колес по рельсам и гул разгоняющегося киберлокомотива, что отошел от станции «Октябрьская» и движется к нам по параллельной магистрали. И разгоняется он, судя по нарастающему шуму, намного быстрее обычного метрополитенного поезда.

– Яшка, беги! – продолжаю я срывать голос, подбегая к переходу. Его протяженность чуть больше ширины станционного перрона и, если дозорный не удалился от коридора, он не может не услышать поднятый нами гвалт.

Я порываюсь было рвануть ему навстречу, но с облегчением вижу, что парень уже чешет по переходу обратно и мы зря за него волнуемся. Именно так, а не иначе он и должен поступить, когда завидит угрозу. Ведь это же Яшка – наш самый молодой, но вполне дисциплинированный боец.

– Тревога! – кричит он, размахивая на бегу руками. – «Бешеное железо»! Быстро едет! Уже близко! Тревога!..

Я отступаю в сторону, чтобы бегущий дозорный впопыхах не сбил меня с ног. А затем наблюдаю, пожалуй, самое душераздирающее дежа вю в своей жизни. Длится оно всего миг, но оклематься после него от шока я смогу не скоро…

Из тоннеля, откуда возвращается Яшка, бьет яркий термиксовый свет, и передо мной вдруг вырисовывается отчетливая картина, которую я только что рассматривал на планшете Эдика. Она все еще стоит у меня перед глазами, и сейчас реальность накладывается на свежие воспоминания, как два кинокадра, снятые с интервалом в секунду. Изображения на них не совпадают совсем чуть-чуть. Но интуиция подсказывает, что следующая смена одного из кадров – того, что новее, – устранит эту разницу, и они будут наложены друг на друга уже идеально. Я вновь ору «берегись!», но все дальнейшее происходит молниеносно и заканчивается еще до того, как мне удается выкрикнуть свое предупреждение.

Если бы я в этот момент моргнул, то вообще ничего не увидел бы. Был Яшка и исчез, как закрытая метким выстрелом биатлонная мишень. Но я не моргаю и потому успеваю заметить, куда он пропал. Окружающий его ореол света на миг заслоняет пронесшаяся по соседнему тоннелю тень, а затем слышатся короткий, режущий уши свист и глухой удар, словно кто-то стеганул бичом по земле. Яшка отрывается от пола и распахивает руки, будто крылья – очевидно, решает, что споткнулся, и хочет удержать равновесие.

Вот когда мои воспоминания и реальность достигают идентичности. Именно таким я видел Яшку на рисунке Эдика. И именно таким вижу его в последний раз живым. Вижу его изумленные глаза и открывающийся в предсмертном крике рот. Но голоса уже не слышу, хотя, уверен, юноша кричит громко и отчаянно. И очень недолго. Потому что рывок, с которым Сурок выдергивает его манипулятором из межтоннельного перехода, настолько силен, что у Яшки наверняка ломается шея еще до того, как он ударяется головой о рельс.

А в следующую секунду я стою один в озаренном светом коридоре и слушаю стук колес удаляющегося кибермодуля, чью опасность мы фатально недооценили…

Разумеется, я бросаюсь вдогонку. С яростным воплем выскакиваю на параллельную магистраль и, неизвестно на что надеясь, несусь по ней до тоннельного изгиба. Вижу разбрызганную по шпалам и рельсам кровь. Нахожу Яшкин ботинок с наполовину оторванной подошвой. Сам не знаю зачем подбираю его и бегу дальше, оглашая метро бессильной бранью.

За поворотом – кромешная тьма, и я в нерешительности останавливаюсь. Выплескиваю остаток ярости, крича во мрак угрозы и проклятья. А когда умолкаю, то вновь слышу стук колес. Только теперь он не удаляется, а неумолимо приближается. Распаленному погоней, мне кажется, что это вовсе не перестук, а учащающийся от злобы пульс монстра, которого разъярили мои проклятья. И сейчас я стою прямо у него на пути.

Скорости, с какой я драпаю назад, мог бы позавидовать сам древнегреческий бог Меркурий – носитель не менее легендарных крылатых сандалий. Благо, отбежал я совсем недалеко, поэтому успеваю шмыгнуть в межтоннельный переход и пересечь его до того, как Сурок проносится обратно по окропленному кровью Яшки пути. Краем глаза я замечаю, как в коридор вновь влетает длинное стальное щупальце с наконечником, похожим на зазубренный гарпун. Знакомое устройство. С помощью таких стреляющих лебедок кибермодули-проходчики тянут себя вверх по горным склонам, когда нуждаются в дополнительной подъемной мощности. Наконечник манипулятора вонзается в бетонную плиту и выдирает ее из стены с легкостью рыболова, подсекающего мелкую рыбешку. В переходе моментально образуется завал, но мне он не страшен. Я уже покинул коридор и вернулся к товарищам, которые, в отличие от меня, только теперь начинают осознавать, что стряслось.

Подобранный ботинок все еще находится у меня в руке. Я бережно ставлю его на бетонный выступ с таким видом, словно прошу прощения и у Яшки, и у тех, с кем он столько времени делил бок о бок все тяготы и лишения. Я не знаю, что нужно при этом сказать. Покаяться в том, что ошибся, послав парня в дозор, а в действительности – на верную погибель? Но командир не обязан оправдываться перед подчиненными в своих действиях, даже если они привели к столь трагическим последствиям. На войне всякое случается. А здесь – самая настоящая война, в которой мы ведем неравную схватку с многократно превосходящими нас силами противника. Однако мне, один черт, непросто смириться со смертью Яшки, тем более когда нет никакой уверенности, что его смерть завершит список павших «фантомов».

Впрочем, те, кто еще жив и готов бороться, не требуют от меня оправданий. Как наверняка не требовали их и от Папаши, которому тоже доводилось терять доверившихся ему людей. Полминуты мы в скорбном молчании смотрим на Яшкин ботинок, слушая удаляющийся стук колес Сурка. Даже Эдик, которому Сквайр вернул планшет, стоит, потупив голову, и не возобновляет рисование, хотя спокойная обстановка благоприятствует этому намного лучше, нежели летающие вокруг пули и копья.

– Надо уходить, Тихон, – Ольга первой нарушает гнетущую тишину. – Яшке уже не помочь, так давай попробуем вытащить отсюда хотя бы Эдика.

– Уходим, – соглашаюсь я, посмотрев на мальчика и вновь встретившись с его проницательным, не по годам мудрым взглядом. После чего добавляю: – Если не мы, так пусть хотя бы один из нас снова увидит солнце.

А у самого при этом не выходят из головы неопознанные силуэты, что лежат под колесами Сурка на незаконченном рисунке Эдика. Кому еще из нас не суждено дойти до «Речного вокзала»? И самое главное: не окажется ли тех жертв больше, если позволить мальчику дописать картину? Она – все равно что приговор, который вынесен мне до того, как я совершу преступление. И ничего с этим нельзя поделать. На нашем пути нет ни одной развилки, что позволила бы нам попытаться пусть не избежать предсказания, так хотя бы смягчить его последствия…

Глава 17

Приметы не лгали. Дорожное покрытие на Восходе и впрямь вздыбилось неспроста. Примерно на полпути между поворотом, где погиб Яшка, и «Речным вокзалом» мы начинаем ощущать себя букашками, ползущими внутри изрядно пожеванной соломинки из-под коктейля. Образование «Кальдеры» сильно повредило эту часть метро – очевидно, обские берега оказались слишком зыбкими для такого катаклизма. Колея здесь искорежена, шпалы – вырваны из нее, рельсы местами полопались, а завалы идут один за одним. Магистраль стала совершенно непроходимой для метрополитенного транспорта. Но не для нас. Мы перелезаем через груды осыпавшегося со стен и потолка бетона и грунта и молимся, чтобы не очутиться ненароком под таким курганом. И чтобы в последний момент нам не преградила путь какая-нибудь местная джомолунгма. В последнем случае придется возвращаться на «Октябрьскую», взламывая все попутные стальные двери в поисках обходных путей по подземным городским коммуникациям. Занятие не столько опасное, сколько муторное. Бывший коммунальщик Хакимов, и тот не сможет нам в этом помочь. Он и на аналогичном уровне своего района – Калининского, – прежде с трудом ориентировался без карты, а в Октябрьском – то есть здесь, – пасовал подавно.

Насколько поврежден соседний тоннель, выясняется, когда на подходе к станции оба они сливаются в один широкий, а магистрали начинают идти параллельно друг другу. К нашей радости, дорогу Сурку перекрывает высокий, до самых сводов, завал. Какова его протяженность, неведомо, но пробиться сквозь такую пробку «бешеное железо» вряд ли сумеет. Тем более что рельсы перед ней также наверняка повреждены, а на рельсоукладчик убийца Яшки не походит. Даже знай он способ перебраться на наш путь, на нем Сурка также ожидают горы обломков и разбитая колея.

Он вновь напоминает о себе, когда мы приближаемся к «Речному вокзалу». Из какого тоннеля доносится шум, определить уже нельзя. Магистральная развилка осталась далеко позади, а череда завалов приглушает буйство упустившего нас кибермодуля. Слышно, как он расшвыривает манипуляторами обломки, однако таким образом ему до нас не добраться. Все, чего он добьется, это лишь вызовет в тоннеле новый обвал и похоронит себя под ним. Иными словами, не причинит нам вред, а, напротив, окажет громадную услугу.

Платформы на станции располагаются справа и слева от проложенных рядом путей. Сами же они не расходятся, а идут дальше, на мост через Обь. Во времена моего детства он был полностью крытым и обнесен по всей длине глухими стенами. Пересекая по нему реку, я, тогда еще сопливый мальчишка, всякий раз жалел, что не могу смотреть на нее, проносясь над ней в вагоне на головокружительной высоте. На рубеже веков мое детское желание пусть с запозданием, но исполнилось. Вот уже больше двух десятков лет этот мост до недавних пор дарил каждому пассажиру метрополитена возможность любоваться захватывающим дух пейзажем. Защитные крыша и стены были демонтированы, а взамен последних появились низкие перильца, невидимые из окон вагонов. Отчего казалось, что их и самого моста вовсе нет, а поезд летит по воздуху, как стрела, выпущенная над Обью из гигантского лука.

Однако сегодня я впервые в жизни жалею о том, что метромост лишился стен. Добравшись до «Речного вокзала», мы могли бы не останавливаясь двинуть по этой переправе через реку, но топать два километра на виду у ошивающейся на берегах нечисти – заведомое самоубийство. Поэтому будет разумнее выйти из метро и спуститься к пересохшему руслу. Если оно и впрямь, как утверждает Ольга, загромождено всевозможным хламом, значит, у моста его скопилось видимо-невидимо. Там и пойдем, прячась за укрытиями и фундаментами мостовых опор. Или поползем. Короче, как повезет.

И все бы ничего, вот только покинуть метро оказывается намного сложнее, чем в него попасть. Оба выхода со станции напрочь завалены обломками высотного торгового центра, расположенного некогда по соседству с ней. Его рассыпавшаяся громада погребла под собой не только «Речной вокзал», но и внушительный участок набережной. Я убеждаюсь в этом, когда в поисках выхода дохожу по тоннелю до моста. Мне хорошо известно, что на нем есть служебная лестница. Узкая и крутая, прежде она частенько бросалась в глаза, когда я подъезжал на поезде к станции с левого берега Оби. И уж коли иного пути наружу нет, стало быть, придется воспользоваться этим.

Аккуратно, дабы не маячить на виду, я выглядываю из-под бетонной арки, которая стоит на выходе из тоннеля, и сразу понимаю, насколько все безнадежно. Лестница, конечно же, обнаруживается, но не там, где я видел ее в последний раз. И радости мне это открытие совершенно не приносит. Обломки торгового центра скатились по прибрежному склону аж до самой реки. Высокий арочный козырек не позволил им засыпать мост, но ведущую на него лестницу они смели как игрушечную. И теперь она, искореженная каменной лавиной, лежит у первой мостовой опоры и уже ничем не может нам помочь. Остается на выбор два варианта: сигать с десятиметровой высоты на россыпь утыканных арматурой обломков или все-таки взойти на мост, дружно скрестив на удачу пальцы.

Вконец обессиленный и опустошенный, я прислоняюсь к арке и гляжу на метромост. Начинаясь буквально у носков моих ботинок, он пересекает Обь, затем проходит над левобережным сквером и вонзается в склон, под идентичную арку. Два километра по открытой и прямой, как стрела, дороге, идущей на высоте примерно сорока метров над обнаженным речным дном… Гиблая затея. Хотя, если дождаться ночи…

Да, мысль здравая: темнота была бы нам в этом деле союзником. До ее наступления еще несколько часов, которые мы можем провести на «Речном вокзале». Тем более, всем нам давно нужна передышка. Никто не ворвется сверху на засыпанную курганом обломков станцию, никто не приблизится незаметно с противоположного берега по мосту и по освещенному термиксом тоннелю. И неизвестно, когда в следующий раз нам повезет выкроить время для отдыха. Так что надо пользоваться моментом и набираться сил, пока Душа Антея нам это разрешает.

Разумеется, я не могу не обратить внимание на то место, где заканчивает свой путь верхняя Обь. Воронка, куда она изливается, расположена восточнее и представляет собой уникальное природное явление. Диаметр ее, судя по всему, довольно велик, поскольку за границы провала река уже не выходит. Клокочущий водоворот столь свиреп, что его мощи вполне хватило бы на обслуживание гидроэлектростанции. Из-за его шума не слышен Обский водопад, который отсюда вдобавок и не виден. Лишь водяная пыль вздымается над заслоняющими его высотками. Она и выдает местонахождение этого колосса.

В неторопливом вращении такой массы воды есть нечто завораживающее. Созерцать сей бесконечный процесс не менее увлекательно, чем водопад, хотя последний, безусловно, выглядит более грозно и разрушительно. Рассматривать оголившееся речное дно тоже крайне интересно. Сроду бы не подумал, что наш город пересекает с севера на юг грандиозная свалка. И впрямь, чего на ней только нет! Ни дать ни взять, второй музей истории Новосибирска, разве что экспонаты в нем располагаются слишком уж хаотично.

Однако не нужно забывать, что, пока я таращусь на водоворот, кто-то может следить за мной. Разузнав все, что требуется, я покидаю свой наблюдательный пост и возвращаюсь обратно, в погребенный под руинами «Речной вокзал»…

Измотанные многочасовой битвой товарищи воспринимают мою идею отсидеться на станции до темноты без возражений. Выстрелив в потолок последнюю осветительную капсулу, устраиваемся прямо на перроне. Стаскиваем в угол покрытые мягкой обивкой скамейки и, сдвинув их попарно, сооружаем кушетки. Лежачих мест хватает на всех, хотя обстоятельство это отнюдь не радостное. Еще сегодня утром клан Папаши Аркадия не расположился бы здесь с таким комфортом и кому-то из «фантомов» пришлось бы отдыхать на гранитном полу. Но уж лучше бы я отдавливал себе бока на нем, чем нежился на удобной лежанке и думал о тех из нас, кому не посчастливилось дожить до этой спокойной минуты.

Эдик не спит, хотя любой другой ребенок на его месте после всех пережитых треволнений уже дрыхнул бы без задних ног. Взобравшись на кушетку, он прислоняется к стене и вновь берет в руки планшет. Теперь стилус художника двигается неторопливо, не сказать лениво. Я подхожу и с замиранием сердца ожидаю опознать на табуле тех двух мертвецов, которых малыш не успел тогда дорисовать. Но, оказывается, он не стал завершать предыдущую работу, а приступил к новой.

Что на ней будет изображено, пока неясно. Но раз Эдик не спешит, значит, как минимум, в ближайшие полчаса его очередное пророчество не свершится и нам еще удастся над ним поразмыслить. И, как хочется надеяться, предотвратить беду, если ясновидящий ребенок вновь напророчит чью-либо гибель. Возможно, те мертвые тела под колесами Сурка и остались недорисованными потому, что мы избежали новых жертв, успев удрать от погони. В то время как двигайся мы по тоннелю в обычном темпе, наверняка добрались бы до «Речного вокзала» не ввосьмером, а вшестером. Да, определенно здесь прослеживается логика. Это на метаморфозы Бивня мы повлиять не в состоянии, а на собственную судьбу вполне можем. Надо только правильно и своевременно расшифровывать Эдиковы предсказания.

До наступления темноты – пять часов. Я предлагаю нести вахту по часу и провести жеребьевку, кому в каком порядке это делать. Однако Хакимов вызывается дежурить добровольцем до тех пор, пока он сам не попросит его сменить.

– Вряд ли у меня получится сегодня уснуть, – мрачно вздыхает пожилой коммунальщик, спускаясь на рельсы, откуда лучше просматриваются тоннель и мост. – Да и не хочется проспать, возможно, последний закат в своей жизни.

– Как знаешь. – Я не противлюсь. – Но если начнут слипаться глаза, растолкай меня, я тебя сменю…

Я накладываю на ноги свежие бинты и чувствую себя вконец разбитым, поэтому уверен, что бессонница мне не грозит. Но едва ложусь на кушетку и закрываю глаза, как понимаю, что рано обрадовался. Усталость усталостью, а расслабиться после многочасовой нервотрепки и в преддверии новых злоключений никак не получается. Я вытягиваюсь на мягкой лежанке, но продолжаю оставаться напряженным и скованным. Мне лень пошевелить даже пальцем, мышцы ноют, и все-таки сегодня этого явно недостаточно, чтобы уснуть. И даже когда беснующийся за завалами Сурок наконец-то угомонился и грохот стих, это мне тоже не помогает.

Проворочавшись полчаса в тщетном ожидании дремоты, я в итоге плюю на это бесполезное занятие и усаживаюсь, прислонившись, по примеру Эдика, лопатками к стене. После чего замечаю, что из всех «фантомов» смогли уснуть лишь Дроссель и Сквайр. Ефремов, Ольга и Туков лежат с открытыми глазами, пялятся в потолок и, судя по одинаково мрачному выражению лиц, размышляют о грядущей ночи. Расхаживающий по путям взад-вперед Максуд крутит в пальцах автоматный патрон и тоже погружен в невеселые раздумья. Эдик, наморщив лоб, продолжает рисовать, занимаясь этим по-прежнему неторопливо, хотя и старательно. Хочется пойти взглянуть, чем он решил напугать нас на этот раз. Но я пересиливаю искушение. Просто боюсь сделать на основе незаконченного рисунка ложные догадки и трепать из-за них понапрасну нервы, которые и так на взводе. Пусть художник сначала допишет картину, тогда и посмотрим, какую именно мысль он пытается до нас донести.

Мое присоединение к группе бодрствующих вызывает некоторое оживление.

– И вам не спится, товарищ капитан? – любопытствует Миша. Я не отвечаю. Странный вопрос. Как будто это и так непонятно. А Туков радуется выпавшей возможности поговорить, поскольку ему явно надоело слушать гнетущую тишину.

Я указываю на спящих Дросселя и Хилла и подношу палец к губам: дескать, давайте, товарищ рядовой, не будем мешать другим отдыхать. Миша кивает, что понял, но полностью замолкать не намеревается и лишь понижает голос до полушепота:

– Знаете, о чем я давно думаю, товарищ капитан? – продолжает Туков, свешивая ноги с кушетки и поворачиваясь ко мне так, чтобы его было лучше слышно. – Если разумная мантия так рвется нас уничтожить, значит, она боится, что мы можем сорвать ее планы. Но каким образом нам это удалось бы? Неужто нескольким обычным людям по силам остановить катастрофу, которую готовит Душа Антея? И коли так, то не исключено, что решение этой задачи лежит прямо у нас перед глазами. А мы до сих пор не нашли его только потому, что не пытались искать. Но если внимательно приглядеться и пораскинуть мозгами, наверняка у этой заразы отыщется уязвимое место или, на худой конец, подсказка, где его можно обнаружить.

– Слабые места есть у всех, в том числе и у Mantus sapiens, – отвечаю я. – Только у нас не осталось ни сил, ни времени, чтобы искать у нее ахиллесову пяту. Так что, по большому счету, разумная мантия зря беспокоится. Это в кино бравые парни, как мы, обычно находят в последний момент выход из любого безнадежного положения и спасают мир. Ну ведь на то оно и кино. А в жизни, как правило, все гораздо прозаичней. В общем, трепыхайся не трепыхайся, боюсь, эту войну мы уже проиграли. Можно, конечно, продолжать тешить себя надеждами, но в нашем случае итог давно известен. Как заметил сегодня утром Лев Карлович, сама Земля не желает нас больше носить. И даже если нам с тобой, Миша, каким-то чудом повезет уничтожить Бивень, через месяц, а то и раньше, на его месте вырастет новый. Или где-нибудь возникнет еще одна «Кальдера». Или не одна, а сразу несколько – кто скажет, что подобное невозможно?

Слушающие наш разговор товарищи не возражают. В том числе и Ефремов, хотя я высказал полностью надуманное предположение, не опирающееся ни на какую научную основу.

– Но чем мы так крепко обидели планету, после чего она нас вдруг люто возненавидела? – интересуется Ольга.

– Наука утверждает, что теперь ей это известно наверняка. – Я киваю на потрепанного и осунувшегося Ефремова. Похоже, нынешний горячий денек едва его не доконал, а ведь на дворе еще далеко не вечер. – Сегодня утром Лев Карлович уже заикался на сей счет, но тогда нас прервали багорщики. А тему он затронул весьма неординарную. По крайней мере, своим умом мы вряд ли пришли бы к таким парадоксальным выводам.

– Ага! – припоминает Миша. Вместе с покойным Кондратом он тоже участвовал в нашем утреннем разговоре у руин ЦУМа. – Лев Карлыч тогда сказал, что на Земле существуют две экологии: одна наша, а вторая правильная. И что, улучшая первую, мы, сами того не подозревая, уничтожаем вторую. Вот планета, зараза, нам за это и мстит. Так, кажется. Да, Лев Карлыч?

– Верно, Миша, – безрадостно бормочет академик, явно не расположенный к разговору. – И теории моей осталось жить очень недолго. Как и всем нам, уж извините за прямоту.

– Ну так поделитесь с нами напоследок своим новым эпохальным открытием, – просит Кленовская. – Или наша скромная аудитория кажется вам в научном плане недостаточно продвинутой?

– Да полноте, Ольга, не наговаривайте на меня напраслину, – отмахивается Ефремов. – Разве за ту неделю с лишним, какую мы друг друга знаем, я показался вам снобом или вел себя высокомерно? Просто очень жаль, что расшифрованная мной информация оказалась бесполезной и служит, увы, не во спасение человечества, а лишь для научной констатации факта его гибели. Все это время я корпел не над нашим целительным рецептом, а над банальным автонекрологом, читать который уже завтра будет совершенно некому… Поэтому придется ознакомить с ним вас, пока у меня есть такая возможность. Желаете знать, отчего умер пациент? Прекрасно! Если вкратце, оттого, что стал слишком шумным. Что ему в итоге, простите за грубость, и отрыгнулось.

– А может, все-таки поподробней, Лев Карлович, – настаивает Ольга. – Ведь даже Иоанн Богослов свой Апокалипсис не поленился на двадцать с лишним глав расписать. Вы же как-никак человек с ученой степенью, а значит, умеете говорить четко и внятно, не перегревая слушателям мозги цветастыми аллегориями.

– Раз просите подробностей, извольте их получить, – не возражает Ефремов, щеки коего вмиг розовеют, а в глазах появляется живой блеск. Верно подмечено, что когда одержимый человек седлает в разговоре своего любимого конька, то сразу молодеет лет на десять. А в случае с нашим академиком, пожалуй, на все двадцать, пусть поначалу он включается в беседу и без особой охоты. – Какую только гибель не пророчили человеческой цивилизации за всю ее историю и ученые, и религиозные кликуши, но ни один из них не предвидел, что нас погубит обыкновенный шум. Разве только ваш Богослов упоминал что-то про дующих в трубы ангелов, но проповедуемая им технология Конца Света чересчур запутана, многоступенчата и больше похожа на вычурную фантазию, нежели на правду. Для написания настоящего Апокалипсиса достаточно всего одной, максимум, двух глав, ибо в природе все гораздо рациональнее и логичнее. Как я уже упоминал, последней каплей, что переполнила чашу терпения старушки-Земли, стал переход человечества на дешевое и почти неиссякаемое водородное топливо. Тот экономический и промышленный рост, который сопутствовал нам вплоть до наступления Первого кризиса, был фатальной ошибкой нашей цивилизации…

– Погодите-ка! – восклицает Ольга. – Вы хотите сказать, все эти чертовы кризисы напрямую связаны с тем, что здесь сегодня творится?

– Безусловно! – соглашается академик. – Но давайте не будем перескакивать с пятого на десятое, а рассмотрим обсуждаемый нами вопрос по порядку. Дойдем и до кризисов, не переживайте. Итак, что такое шум и какова его опасность, все вы отлично осознаете. Чем он громче, тем, соответственно, разрушительнее. И не только для нас – представителей органических форм жизни, – но и для той силы, которая, как теперь доподлинно известно, скрывается в глубинных недрах нашей планеты. Можете называть ее как угодно, но я, если не возражаете, буду придерживаться своей терминологии.

– Да к чему нам новая-то, Лев Карлыч? По мне, так нормальное название: Душа Антея, – пожимает плечами Миша.

– Спасибо, Михаил, – кивает ему Ефремов и продолжает: – Как зародилась жизнь на поверхности планеты и каким путем шла наша эволюция, сейчас для нас не суть важно. А вот неуклонный рост шумового фона, который ее сопровождал и сопровождает по сей день – это и есть первопричина всех наших сегодняшних бед. Задумывались ли вы хоть раз над тем, каков суммарный шумовой фон производим мы, люди, ежесекундно? И в какой степени возрос он с тех пор, как наши предки научились ходить на двух конечностях? И как тихо станет на Земле, если все мы возьмем и поголовно сгинем?

– В природе полным-полно естественных источников мощнейших шумов, – замечаю я. – Вулканы, землетрясения, шторма и прочие буйства стихий, как наземных, так и подземных. Неужто наш вклад в этот звуковой хаос настолько велик, что Душа Антея решила взяться за наше тотальное истребление?

– К этому я, Тихон, и веду, – отвечает академик. – Пока мы оставались в пределах суши – то есть одной трети планеты, – она терпеливо сносила творимую нами какофонию. Но как только полтора миллиона наших геологоразведочных и рудодобывающих киберстанций стали использовать в качестве топлива морскую воду и взялись за освоение океанического дна, мы превысили предел терпения Души Антея. И это не считая множества других искусственных глубоководных объектов, как научно-исследовательских, так и промышленных. Вы небось слышали о том, что сегодня в Мировом океане не осталось такого места, где можно нырнуть и не услышать отзвуков ведущихся там и сям под водой работ. При этом мы не отравляем ее и бережно относимся к экосистеме дна. Да и шумим якобы не слишком сильно, раз даже рыба в конце концов привыкла к нам и уже не реагирует на нашу массированную экспансию в ее владения. А на поверхности моря и вовсе тишь да благодать, лишь суда дрейфуют в очереди к донным грузовым лифтам и самолеты снуют вокруг искусственных островов и мегаавианосцев. И с чего бы, спрашивается, Mantus sapiens на нас обижаться, правда? Однако если взглянуть на завоевание нами океана глобально, мы меньше чем за полвека заполонили две трети планеты новыми источниками шума. И теперь терзаем земную кору со всех сторон, денно и нощно, даже не подозревая, во что это выльется.

– Но почему мы сумели привыкнуть к этому, а находящаяся глубоко под землей Душа Антея – нет? – любопытствует Миша. – У нее что, настолько чуткий слух?

– У всех подземных обитателей чувствительные уши, – ворчит Ольга. – Закон природы. Надо полагать, на разумную мантию он также распространяется.

– В принципе, да, пусть ее природа и разительно отличается от нашей, – не спорит Ефремов. – Чтобы объяснить мое видение именно этого нюанса, я проведу кое-какую аналогию. Конечно, она будет чересчур поверхностна, зато доходчива. Представьте себе, что вы живете в загородном доме, где на чердаке водятся мыши. Иногда на ваше жилище налетает штормовой ветер, иногда по окнам лупит дождь, иногда стены содрогаются от раскатов грома или трещат от мороза. Вы осознаете естественность и неизбежность подобных раздражителей и, несмотря на то, что порой они довольно сильны, воспринимаете их как само собой разумеющееся. И не обращаете поначалу внимания на мышей, пока тех мало и они ведут себя тихо. Но проходит время, они плодятся, и топот сотен их маленьких ножек начинает понемногу вас нервировать. Также вы слышите, как мыши прогрызают свои норы, точат зубы о складированные на чердаке вещи и периодически роняют их, пугая по ночам вас и ваших домочадцев. И пусть творимый грызунами шум и близко не сравним с раскатами грома и ревом бури, а в самом доме эти вредные иждивенцы пока не появляются, однажды вы все равно грохнете в сердцах кулаком по столу и объявите им беспощадную войну.

– Купим отраву или заведем парочку кошек. – Очевидно, для деревенского парня Тукова описанная академиком ситуация хорошо знакома. – Кажется, Лев Карлыч, я понял, что вы имеете в виду.

– Разумеется, Миша, ведь к этому я и стремлюсь, – устало улыбается ученый. – И Душа Антея тоже начинает с нами борьбу. Сначала не самым радикальным из доступных ей способов: проникает в незначительных количествах в земную кору и воду, после чего злонамеренно усиливает их естественные колебания. Совсем ненамного – даже на чувствительных сейсмографах они укладываются в рамки допустимой погрешности. Но вы только вдумайтесь: каждое колебание! В результате такого вмешательства физический постулат о сохранении энергии начинает сбоить. Опять-таки незначительно, но в пределах всей планеты и с частотой вышеназванных колебаний. Отныне их затухания длятся чуть дольше, и мы начинаем жить, образно говоря, в разбалансированном мире. В итоге это приводит к разбалансированности нашей психики, ведь нервные рецепторы посылают в мозг постоянные сигналы тревоги – что-то не так! – а он не в состоянии оценить ее характер. Впрочем, многие оказываются в силах приспособиться к такому нетипичному хроническому раздражителю. Но в некоторых из нас тревога со временем накапливается, и нервы не выдерживают. Отсюда – массовая волна самоубийств, истерий, депрессий, необъяснимых поступков и сумасшествий. А также новые болезни, вроде тахисклероза Тюрго или спонтанной остановки дыхания, от которой скончался мой троюродный брат.

– Но к чему Душе Антея проводить над нами такие жестокие эксперименты? – недоумевает Кленовская. – Неужели вместо кризиса она не могла устроить нам глобальное окаменение еще в конце прошлого века?

– Хм, хороший вопрос… – Академик неуверенно чешет переносицу. – Видимо, осуществить сбой природных ритмов для разумной мантии все же проще. Трудно, однако, мышам постичь логику ополчившегося на них хозяина дома, но мы-то и не мыши, верно?.. Если отталкиваться от факта, что с каждым разом кризисы становились все более сильными и затяжными, напрашивается аналогия с отравой, чью дозу Душе Антея приходилось постоянно повышать. Заметьте, какое чудовищное количество Mantus sapiens скопилось в «Кальдере» и под ней. Я не удивлюсь, если выяснится, что вокруг нас сконцентрирована вся эта субстанция, какая только есть в земных недрах. Ведь ей нужно раз и навсегда покончить с человеком, поэтому я на ее месте точно не стал бы сегодня мелочиться.

– Но глобальное окаменение не наступит, пока не будет сказано Финальное Слово, верно? – напоминаю я Ефремову фразу, оброненную им сегодня на рассвете, когда я, Кондрат и Миша отыскали академика на площади Гарина-Михайловского.

– Верно-то верно, – тяжко вздыхает Лев Карлович. – Только откуда нам известно, что Слово это уже не сказано и через час – а может, и через минуту! – мы все не канем в небытие?

– И все-таки, как, по-вашему, кто должен отдать Душе Антея команду на наше уничтожение? – повторяю я свой вопрос, на который утром так и не получил ответа. – Даже если вы это не выяснили, у вас ведь наверняка имеются какие-нибудь догадки.

– Да, безусловно, – не отрицает Ефремов. – Однако вы сами можете при желании наделать кучу подобных догадок, которые будут столь же далеки от истины, как мои.

– Не скажите, многоуважаемый ученый! – вступается за меня Ольга. – Воображение – оно, знаете ли, тоже напрямую связано с уровнем нашего образования и жизненного опыта. Поэтому одно дело, когда насчет Mantus sapiens начнем фантазировать мы, и совсем другое, если за это возьмется человек, плотно изучающий ее больше пятнадцати лет.

– Не буду с вами спорить, потому что вы, скорее всего, правы, – заключает геолог. – И раз наш разговор перешел в область пустых фантазий, давайте пофантазируем напоследок, отчего ж нет? И если у вас будет что добавить к моим словам, не стесняйтесь, добавляйте… Душа Антея, как всем вам известно, была впервые обнаружена мной на глубине тридцати двух с половиной километров. Допустим, что где-то на тех горизонтах она и обитает. Но это расстояние – всего лишь полпроцента от среднего земного радиуса. Полпроцента, понимаете! Что же расположено глубже, за пределом Мохоровича, в мантии? Или за пределом Гутенберга, во внешнем и внутреннем ядре? Скажете, ничего, кроме того, о чем нам известно из школьных уроков географии? Чудовищное давление, температура под плюс пять тысяч градусов по Цельсию, кипящие сплавы серы, железа, никеля… Никто не оспаривает, все наверняка так и есть. Но вот ведь какая штука: углубившись в недра Земли всего на каких-то жалких полпроцента, мы натыкаемся на обитающую в слоях базальта неизвестную науке разумную форму жизни! Которая упорно не желает пускать нас дальше. Почему?

– Охраняет границу? – высказывает предположение Миша.

– Точнее говоря, то, что за этой границей сокрыто, – поправляет его Ефремов. – И неужели вы считаете, что Душа Антея стережет от нас тот кромешный безжизненный ад, который, согласно научным данным, там находится? Нет, друзья мои. Она, живая разумная субстанция, состоит на службе у другого, куда более могущественного существа, – истинного хозяина Земли. Существа, о котором нам никогда не узнать, ибо оно не желает контактировать с расплодившимися сорняками. Садовник не вступает в контакт с пыреем и осотом – он их попросту изничтожает. Mantus sapiens является всего лишь инструментом, запрограммированным периодически пропалывать поверхность этой планеты от вредителей. Тех, которые вырастают из занесенных сюда метеоритами семян инопланетных форм жизни. И человечество, надо полагать, не первый и не последний сорняк, который будет искоренен в этом огороде.

– Но искоренен лишь тогда, когда хозяин огорода отдаст своему садовнику соответствующий приказ: Финальное Слово, – заканчиваю я. – А без него Душа Антея сама такое решение принять не может.

– Забавная фантазия, не правда ли? – Академик смотрит на меня усталым снисходительным взглядом. – Знать бы еще, что помогает или, наоборот, мешает этому таинственному хозяину начать глобальное окаменение. Ведь если он склонен колебаться, стало быть, мы можем рассчитывать на снисхождение. Чисто гипотетически, разумеется. Уж коли мы взялись фантазировать, то почему бы не потешить себя такой радужной мыслью?

На перроне воцаряется молчание, нарушаемое лишь мерными шагами расхаживающего туда-сюда по рельсам Хакимова да долетающим с моста далеким эхом водоворота. Похоже, никому из нас больше нечего сказать. Фантазии у Ефремова закончились, а нам ничего путного в головы так и не приходит. Лишь Кленовская спустя минуту угрюмо молвит:

– Знаете, Лев Карлович, та ваша версия, в которой говорилось о замене устаревшей человеческой души на новую, нравится мне гораздо больше. В теории же глобального окаменения нет совершенно ничего поэтичного. Раньше хоть верилось, что после нас на планете останутся какие-то крохи жизни. А теперь что? Земле миллионы лет ждать нового метеорита-переносчика и затем еще столько же, пока из занесенных им семян зародится новая жизнь?

– А вам, Ольга, не все ли теперь равно, каким путем пойдет и сколько продлится следующая земная эволюция? – отвечает вопросом на вопрос Ефремов.

– Вы будете смеяться – нет! – решительно заявляет «фантомка». – Просто, видите ли, невыносимо думать, что в очень далеком будущем другие люди… ну или не люди, а еще какие разумные обитатели «верхней» Земли споткнутся на том же месте, что и мы. А мы, в принципе, зная, о чем их следует предупредить, понятия не имеем, как доставить наше послание до адресата. Неужели вам от этого не муторно? И так ни единой светлой перспективы в жизни, а тут еще хочешь воистину эпохальное доброе дело совершить, и не можешь. Обидно… А, да что я перед вами распинаюсь! И без моих жалоб всем тошно!

Ольга рывком поднимается с кушетки, замирает ненадолго, скрестив руки на груди, после чего обреченно вздыхает, закрывает лицо ладонями, а когда отнимает их, то уже не хмурится, а улыбается. Правда, не нам, а Эдику, все еще занятому неспешным написанием очередной картины. Тот, однако, на Кленовскую не смотрит, поскольку погружен в работу. Ольга продолжает улыбаться и идет к нему, решив покинуть нашу компанию и пообщаться с ребенком, а заодно взглянуть, что он там опять напророчествовал. И вдруг впервые, если верить ей на слово, за все время их знакомства натыкается на откровенное недружелюбие, которое ни с того ни с сего проявляет к ней мальчик.

Нет, он вовсе не убегает и не проявляет агрессии. Все, что делает Эдик, это лишь отказывается продемонстрировать Кленовской рисунок. Малыш отодвигается от нее и закрывает планшет, крепко прижав тот обеими руками к груди. И, потупив глаза, остается сидеть в этой скованной позе, будто ожидая подзатыльник. Ольга, которая тянется к Эдику, чтобы его обнять, растерянно опускает руку и смотрит удивленными глазами на не желающего общаться мальчугана.

«Фантомка» явно ошарашена. Вид у нее такой, словно та оплеуха, которую, как кажется, ожидает Эдик, по ошибке досталась ей. А я, Ефремов и Туков в недоумении смотрим на них обоих, также силясь понять, какая муха укусила нашего пророка-художника.

– Что с тобой, малыш? – интересуется Ольга. – У тебя что-то болит?

Эдик, продолжая пялиться в пол, мотает головой.

– Я тебе мешаю? – допытывается Кленовская. – Хочешь, чтобы я ушла?

Мальчик не отвечает. Впрочем, по его виду легко догадаться, что сейчас у него нет настроения общаться с опекуншей.

– Хорошо, тогда я, наверное, пойду. – Голос у Ольги дрожит, хотя она всячески старается не выказать волнения. – Только разреши мне сначала взглянуть на твой рисунок. Всего одним глазком. Можно даже издалека – обещаю, я не обижусь. Договорились?

Эдик опять возражает и мотает головой куда решительнее, чем в прошлый раз. Да, он делает Кленовской одолжение, позволив присесть рядом с собой, а вот глядеть на его новую работу ей запрещено. Категорически. Так, очевидно, следует трактовать нервозное поведение немого ребенка.

– Ну ладно… – «Фантомка» в досаде разводит руками и поднимается с кушетки. – Прости, что побеспокоила… Но ты, как закончишь рисовать, хотя бы часок поспи, договорились? А то нам, возможно, всю ночь придется идти без отдыха, а ты и в прошлую почти не сомкнул глаз.

Напоследок она легонько треплет мальчика по голове и возвращается на свою лежанку. На нас Ольга упорно не смотрит, но мы видим, как она переживает насчет внезапной неприветливости Эдика. И без того находясь в постоянной тревоге, теперь Кленовская и вовсе выглядит мрачнее грозовой тучи. И я ее прекрасно понимаю. Мы с Эдиком дружим чуть больше суток, но я тоже не на шутку обеспокоился бы, не подпусти он вдруг меня к планшету. А Ольга этому мальчику не просто друг, а фактически заменяет ему мать, так что она расстроена намного сильнее. Уж не ее ли судьбы касается новое пророчество? А если да, и к тому же оно предвещает недоброе, почему Эдик не разрешает своей опекунше взглянуть на рисунок, чтобы она хотя бы попыталась избежать грозящей ей беды?

А может, в отличие от Ольги, мне разрешено ознакомиться с запретным для нее творением?

Не вставая с кушетки, я оборачиваюсь и вопросительно гляжу на Эдика. Он уже вернулся к прерванной работе, но, перехватив мой взгляд, отвлекается и недвусмысленно мотает головой. Вот как? Неужто мои намерения написаны у меня на лице столь ясно, что о них может запросто догадаться даже восьмилетний мальчуган? Скажите на милость!

Я ощущаю себя пристыженным и отворачиваюсь. Ольга тоже демонстративно отвернулась и от нас, и от Эдика, делая вид, что старается заснуть. А может, и впрямь заснула, отрешившись от всех треволнений на часок-другой – авось да полегчает. Вон Ефремов, кажется, именно так и поступил. Разве что не улегся, а сидит, упершись лопатками в стену, сомкнув глаза и уронив голову на грудь. Глядя на него, я тоже вдруг чувствую сонливую тяжесть в веках и новую волну накатившей на меня усталости. Решив, что бороться с этим искушением глупо, а тем более после стольких безуспешных попыток погрузиться в сон, я снова ложусь на спину и через полминуты уже сплю.

Лишь Туков, кажется, продолжает бодрствовать, все еще раздумывая над нашим разговором. Что ж, пусть думает, раз ему от этого легче. Хотя что проку теперь от никчемных теорий и фантазий? Не лучше ли все-таки дать себе передышку? Определенно, пользы от этого будет больше, чем от бесплодных раздумий. А впрочем, Мише виднее, и здесь я ему не указ. И остальным «фантомам», единогласно избравшим меня своим новым лидером – тоже. Последний отдых в жизни – дело сугубо индивидуальное, и каждый из нас вправе сам решать, как потратить оставшееся до наступления темноты время…

– Да-да, Максуд, я понял. Уже встаю, иди, отдыхай, – бормочу я, с неохотой просыпаясь, однако будящий меня Хакимов не унимается. Его настырность, однако, совершенно не вяжется с той робкой силой, с какой он трясет меня за плечо. Я окончательно продираю глаза и вижу, что обознался. Мой сон прерван вовсе не Максудом, а Эдиком. Это он стоит у изголовья кушетки с планшетом под мышкой и настойчиво пытается меня растормошить.

Надо ли добавлять, что едва я выяснил, кому понадобился, мой сон тут же как ветром сдуло?

– Что случилось, Эдик? – спрашиваю я. Термиксовая капсула под потолком светит уже вполсилы, а значит, я проспал не меньше трех часов. Хакимов так и продолжает нести караул, правда, уже не расхаживает по путям, а сидит на краю перрона, свесив ноги и все еще поигрывая автоматным патроном. Лишь это нервозное перебирание пальцами и выдает тревогу, терзающую внешне спокойного Максуда. Спать он, судя по всему, и впрямь не намеревается. А вот Туков недолго раздумывал в одиночку и все-таки уснул. Прочие «фантомы» также спят, и только Эдик не последовал их примеру, да еще зачем-то растолкал меня.

Зачем, выясняется быстро. Едва я усаживаюсь на кушетке, художник сразу же протягивает мне планшет со своей новой работой. Очевидно, той самой, на которую не удалось взглянуть Кленовской. Впрочем, пока я спал, Эдику не составило бы труда написать еще парочку картин. Однако памятуя, с какой неспешностью он рисовал в последнее время, полагаю, я не ошибаюсь, и мне на суд представлен именно тот рисунок, о каком я думаю.

Почему Ольге не разрешено глядеть на него, можно догадаться сразу – ей он очень сильно не понравился бы. И не только ей, но и каждому из нас, включая меня. Но почему-то я оказываюсь единственным зрителем, кому оказана честь оценить работу Эдика. Сомнительная честь, сказать по правде. Он счел, чтобы я непременно это сделал, но с какой целью, хотелось бы спросить? Если то, что изображено на рисунке, воплотится в реальность, свидетелями этому станем мы все, а не я один. И из всех «фантомов» лишь Тихон Рокотов будет заранее готов к такому повороту событий. В том случае, конечно, если я не разболтаю эту тайну остальным.

Не разболтаю. Когда я перевожу растерянный взгляд с картины на художника, тот подносит палец к губам и выразительно мотает головой. Намек более чем очевиден. Мне велено помалкивать, хотя как удержать такое в секрете, ума не приложу.

Моему взору предстает узкая и прямая, как стрела, дорога. А точнее, ее конец, ибо если она и тянется дальше, мне этого уже не видно. Дорогу перегораживают уродливые вооруженные фигуры, в коих безошибочно угадываются багорщики. Их много, и они стоят сплоченно, плечом к плечу. Над головами у них клубится или сизый дым, или туман, но я склонен считать, что это – Душа Антея. А за ней – очень странный полосатый фон. Не то темнота «Кальдеры», расчерченная веером лучей сотен прожекторов, не то бледное небо, покрытое черной решеткой теней. Можно всматриваться хоть до ряби в глазах, но так и не обрести окончательную уверенность, какой именно задний план запечатлен на рисунке.

Зато ключевой его персонаж, как и в случае с Яшкой, не вызывает ни малейших сомнений. Нет, это не Ольга, как подозревалось, не я, не Хакимов и никто из спящих «фантомов». Прямо посреди дороги, на пути у армии багорщиков стоит, опустив руки и понурив плечи, маленький одинокий мальчик. Невозможно не узнать в нем Эдика, пусть он повернут к зрителю спиной и не держит в руках свой неизменный графический планшет. Ребенка и молчунов разделяет не больше дюжины шагов. Разумеется, на его выдержанных в духе минимализма картинах расстояние – вещь довольно условная. Но в данном случае мне отнюдь не кажется, что встреча нашего пророка с нашими же злейшими врагами лицом к лицу – лишь художественная аллегория. Слишком все здесь правдиво и не аллегорично. А длинная прямая дорога на рисунке – бесспорно, мост, на который нам предстоит в скором времени взойти. И тот факт, что рядом с Эдиком отсутствуем мы, тоже говорит о многом.

– Зачем ты мне все это показываешь, малыш? – шепотом интересуюсь я, возвращая ему планшет. – Неужто намекаешь на то, что у нас нет ни шанса добраться до противоположного берега? И как я должен спасти тебя от этих чудовищ? Нам надо немедленно выдвигаться в путь?

Эдик неторопливо оборачивается и пристально смотрит на жерло тоннеля, по которому мы пришли на станцию. Смотрит внимательно и явно прислушивается. После того, как Сурок нагородил новые завалы и угомонился, с той стороны до нас больше не долетело ни звука, и сейчас я тоже ничего не слышу. И Хакимов не слышит, а иначе моментально поднял бы тревогу. Да и мальчик не кажется взволнованным и насторожившимся, что вроде бы должно меня успокоить.

Не успокаивает. Эдик сохранял невозмутимость во время нашего бегства из театра и при последнем столкновении с багорщиками, поэтому сегодня я убежден, что этот ребенок вообще не способен открыто проявлять свои эмоции. И даже, упаси бог, сбудься его последнее пророчество, малыш глядел бы в глаза собственной смерти с тем же вселенским смирением, с каким он делал это на своем рисунке. Неужели маленький мудрец знает о ней то, чего не знаем мы, и эта правда начисто лишает его страха?

Мальчик смотрит назад чересчур долго. Я уже намерен повторить свой последний вопрос, как вдруг получаю на него предельно четкий и лаконичный ответ. Но не от Эдика, а от Сурка, который после долгого молчания вновь напоминает о себе настойчивым грохотом. И грохот этот заметно отличается от прежнего буйства, с каким не догнавший нас кибермодуль кидался на завалы.

Во-первых, новый шум относительно размеренный и напоминает не погром, а звук работающего двигателя – гигантского и, судя по лязганью, довольно изношенного. Во-вторых, вибрация от этого рокота такова, что пол на станции теперь дрожит не переставая. Подскочив с кушетки, я чувствую, как мои зубы и поджилки подхватывают этот навязчивый ритм, хотя испугаться по-настоящему я еще не успел.

Ну и, в-третьих, зловещее громыханье медленно, но неумолимо приближается. Тряска усиливается, а из ведущего к «Октябрьской» тоннеля показываются клубы серой пыли. Значит, Сурок вовсе не сдался, как нам подумалось. Не иначе он или какой другой здешний кибермодуль сумел найти способ пробиться через завалы и сейчас приближается к «Речному вокзалу» с очевидными для всех нас намерениями.

Мне даже не нужно кричать «подъем». Чуткие «фантомы» подрываются с кушеток, хватают оружие и готовы к бою, еще толком не сообразив, что стряслось. А впрочем, о чем тут вообще гадать, верно? Ни одна из случившихся с нами за минувшие сутки перемен не была к лучшему. Вот и новая не предвещает в этом плане никаких позитивных сдвигов.

Кроме, пожалуй, одного. Да и тот является скорее приговором, а не благом: нам не надо терзаться сомнениями, куда отступать и что лучше предпринять – удариться в бегство или занять оборону. Что ни говори, а в отсутствии выбора тоже есть порой свои плюсы. Особенно когда каждая потраченная на раздумья секунда может стать для нас фатальной…

Глава 18

Вероломный Сурок вынудил нас сорваться с места и пуститься в бега на полтора часа раньше. За это время темнота снаружи окончательно сгустилась бы, что здорово увеличило бы наши шансы на благополучную переправу. В принципе, ее можно начинать и сейчас, но я сомневаюсь, что восемь человек останутся незамеченными на открытом мосту, который хорошо просматривается с обоих берегов. Теперь соблюдать конспирацию и вовсе незачем. Знай себе беги во всю прыть да молись, чтобы Сурок подольше буксовал в завалах. Вполне вероятно, что на другом берегу нас уже поджидает уйма новых проблем, но пока приходится иметь дело лишь с одной – той, от которой мы, увы, не сумели отвязаться днем.

Бежим по проброшенной между путей решетчатой дорожке для путевых обходчиков. Она такая же узкая, как тоннельная, только идет на одном уровне, не вынуждая нас прыгать по лесенкам и натыкаться на все подряд. Невысокие, чуть выше колен, перильца ограждают дорожку справа и слева, а сама она гудит под ногами, выдавая наше присутствие всей окрестной нечисти. Вряд ли наш топот не слышен за шумом водоворота. Его мерный рев, конечно, силен, но не настолько, чтобы полностью заглушить гремящие по металлу шаги семерых взрослых человек. По крайней мере, под мостом нас наверняка слышно отменно.

Пялиться по сторонам некогда – мы смотрим вперед и только вперед. Однако нельзя не отметить ряд перемен, произошедших в городе со вчерашней ночи. В уцелевших зданиях по-прежнему горят и мерцают на все лады окна, но «бешеного железа» на улицах больше не видать. Впрочем, с устранением нами этой угрозы Новосибирск отнюдь не стал выглядеть спокойнее. Теперь роль главного пугала «Кальдеры» взял на себя Бивень, который в свете происходящих с ним метаморфоз успел побывать сегодня Поющим, Громыхающим, Молчащим и Дырчатым. Два последних определения присущи ему и поныне, а к ним добавилось еще одно, напрочь затмившее собой остальные.

Сверкающий.

Черный конус продолжает вращаться со скоростью секундной стрелки, и из сотен его отверстий бьют во все стороны белые световые потоки. Они похожи на старинные люминесцентные лампы диаметром с просверленный в базальтовой колонне излучатель – то есть около полуметра. А длина каждого потока равна, судя по всему, радиусу «Кальдеры» – двадцать километров. И эта раскинувшаяся на весь город мегахренотень еще и движется по кругу! Зрелище, доложу я вам, впечатляющее настолько, что хоть билеты на него продавай. Особенно примечательно, что лучи пронизывают насквозь здания и прочие препятствия, как будто те представляют собой не материальные объекты, а миражи. Из чего следует, что никакой это не свет, как могло показаться нам сразу по выходе на мост, а концентрированные формирования Mantus sapiens, нацеленные в стену «Кальдеры».

– Господи помилуй! – восклицает Ефремов, завидев расчерченные белыми лучами небеса, и спотыкается от неожиданности. Но не падает, ибо вовремя пойман за шиворот бегущим следом Дросселем. – Я, конечно, подозревал, что ее будет много, но чтобы столько! И какая чудовищная концентрация наночастиц в потоке! Тот, что вырывался из скважины у меня на буровой, был толщиной с карандашный стержень и не различим глазом, а эти, гляньте, белы, как молоко, и даже фосфоресцируют! Однако спешу вас обрадовать: раз до сих пор все тихо, значит, Финальное Слово еще не сказано, энергетические лучи не пульсируют и глобальное окаменение не началось.

– Здорово! – бросает на ходу Ольга. – Только музыки дьявольского варгана нам сейчас для полного счастья недостает!.. А что будет, если мы вдруг угодим под такой э-э-э… непульсирующий луч?

– Надо думать, отделаемся легким испугом, – отвечает академик, двигаясь трусцой следом за Кленовской. – Ведь до этого разумная мантия уже не однажды всех нас пронизывала. А Тихон даже пересек безо всякой защиты туманный барьер, где плотность наночастиц, уверен, ненамного меньше, чем в каждом из этих радиальных потоков.

– Черта с два я советовал бы тебе, брат, проверять на практике эту теорию! – подает голос Скептик. – Пульсирует мантия, не пульсирует – мало ли? По мне, уж если глобально каменеть, так с остальным миром, а не впереди планеты всей.

На самом деле братец и мы зря беспокоимся. Мост и набережная расположены ниже основания Бивня, поэтому те лучи, которые бьют из нижнего ряда его отверстий, проносятся высоко над нашими головами. И если он не изменит вдруг угол наклона, досрочное окаменение нам не грозит. Да и на том берегу вроде бы тоже. Я успеваю заметить, как от высотки, через которую только что прошел поток наночастиц, отвалился кусок облицовочной панели, попутно разбивший оконное стекло под ним. Чего явно не случилось бы, обратись это здание в монолит. А такой огромный луч сделал бы это запросто, не отличайся его свойства от приснопамятной Кольской аномалии.

И все равно, то, что творится сейчас в городе, пугает меня несмотря ни на какие утешения. Тьма, располосованная длинными прямыми просветами… Знакомая картина, не правда ли? Естественно, ведь это фон последнего Эдикова рисунка! Вторая деталь, узнанная мной на нем после моста. Она же – последняя деталь, встреча с которой наяву еще не гарантирует, что пророчество свершится. Такое случится, когда между ним и реальностью будет три и больше связующих элемента. И я до сих пор не выяснил, как это предотвратить. Но когда выяснять? Я угодил в натуральную вилку между Сурком и этим предсказанием и теперь ничего не могу поделать. Просто опять плыву с товарищами по волнам бурного потока событий. И чем дальше он всех нас уносит, тем становится яснее, что нам из него уже не выплыть.

А где-то там, за режущими сумрак лучами и туманной завесой догорает сейчас восхитительный багровый закат. Догорает, а наблюдающие за ним люди и не подозревают, что, возможно, они больше никогда не увидят солнце. И тем не менее я им искренне завидую. Многое бы отдал сейчас, чтобы встретить Конец Света в таком же блаженном неведении, а не гоняясь как проклятый за призрачной надеждой выбраться из этого Тартара…

Господу начхать на наши молитвы. Это становится очевидно, когда из-под арки на въезде в «Речной вокзал» вырывается густое облако пыли. Судя по сопровождающему его шуму, настырный Сурок пробился-таки через завалы и теперь вовсю хозяйничает на станции. Что за бесчинства он там творит, одной Душе Антея известно. Не иначе, решил, будто мы попрятались за колоннами, и взялся сносить их подчистую. И, кажется, у него это неплохо получается. Чтобы поднять за считаные секунды столько пыли без применения взрывчатки, нужен особый талант разрушителя. И, разумеется, немереная мощь. Ни в том, ни в другом этот кибермодуль недостатка явно не испытывает.

Мы достигли лишь середины моста и сейчас движемся над обнаженным речным дном. Бежим не жалея сил, поэтому все изрядно устали. Особенно Ефремов и Сквайр, которому с его сломанными ребрами приходится нести на плечах Эдика. Впереди еще километр узкой, дребезжащей под ногами тропы, а эти двое едва не валятся в обморок от изнеможения. Нет, так дело не пойдет. Не хватало еще, чтобы выдохшийся Хилл споткнулся и рухнул на рельсы вместе с мальчиком. До левого берега должны дойти все мои подчиненные, и никаких гвоздей!

– Сидней! – окликаю я скривившегося от боли и хрипло дышащего англичанина. Тот смотрит на меня мутным взором загнанной лошади и, кажется, даже не в силах отозваться. – Давай, я понесу Эдика, мистер! А ты бери мой автомат! Ю андэстэн?

Похоже, нет. Мне на помощь приходит Ольга, которая живо разъясняет еле живому Хиллу командирский приказ. Сквайр – разумный парень и прислушивается к здравому совету. Мальчик тоже не возражает и покорно перебирается ко мне на плечи. И хоть пословица гласит, что коней на переправе не меняют, к нам это правило не относится. Слишком длинна наша переправа, а конь Эдика, увы, больше не может нести наездника. Зато я еще вполне способен проскакать с ним до края моста. Или дальше – на сколько у бывшего футболиста с отбитыми ногами хватит энергии.

Худенький Эдик совсем не тяжел и устраивается у меня на плечах так уверенно, как будто раньше «фантомы» только и делали, что с утра до ночи катали его по театру на закорках. Ольга теперь бежит впереди, я с ребенком – следом, а остальные – за нами. Я и раньше старался пореже озираться, а сейчас, с Эдиком на горбушке, делать это мне и вовсе несподручно. Поэтому до тех пор, пока обстоятельства не прерывают наше бегство, я могу судить о происходящем у меня за спиной лишь по шуму и дрожанию моста под ногами. А творится там такое, на что лучше бы и вовсе не смотреть. Во избежание ненужной паники и душевного расстройства.

Я и не смотрю. Просто бегу вперед, не обращая внимания на громыхание, лязг и заходивший ходуном мост. Я истово надеюсь, что вырвавшийся из тоннеля Сурок обвалил крайний мостовой пролет и грохнулся вместе с ним на набережную. Но для падения с высоты такой массы металла шума все-таки маловато. Стало быть, это рухнула железная арка, выбитая кибермодулем из проема тоннеля. Сам же агрессор цел и взошел на переправу. А до левого берега нам еще топать и топать. И явно не дотопать, поскольку бегать наперегонки с локомотивом – отнюдь не то соревнование, в котором мы можем рассчитывать на победу.

Мост вибрирует, но стука колес не слышно. Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Сурок прорвался через обвалившийся тоннель, где колея также была уничтожена, а значит, тварь способна перемещаться не только по рельсам. Но почему бы ей вновь не встать на колеса, ведь на переправе с путями вроде бы все в порядке? Вместо этого до нас долетают лишь лязгающие удары и пробирающий до мурашек скрежет – так, словно кибермодуль волочит за собой громоздкий неподъемный груз. И волочит быстро, хотя узкий метромост – не тоннель, и здесь нет стен, за которые можно зацепиться всеми буксировочными фиксаторами сразу.

– Шире шаг! Не отставать! – рявкаю я, но при этом чувствую, что не смогу вдохновить товарищей собственным примером. Боль в израненных ногах дикая, перед глазами пульсируют багровые круги, а воздуху с каждым вдохом становится все недостаточнее. Еще двести-триста шагов и, глядишь, от изнеможения я превращусь в такой же ходячий труп, как Сквайр, а Эдика придется перепоручать кому-то другому. Но пока подгибающиеся ноги способны нести меня вперед, я не собираюсь позволить себе и секундную передышку.

Как далеко еще я провез бы на загривке мальчика, неизвестно, потому что не проходит и минуты, как все мои планы рушатся. Мы находимся уже над левой набережной и до конца моста остается примерно треть пути, когда позади слышится исполненный отчаяния голос Тукова:

– Товарищ капитан, погодите! Дроссель и Максуд, они… они!.. Вы им приказали не отставать, а они все равно отстали! Оба! Нарочно, зараза! И ничего никому не сказали!

Забыв, что у меня на руках ребенок, я разражаюсь грязной бранью и останавливаюсь. Ольга тоже слышит окрик Миши и оборачивается. Что она собирается делать, меня не интересует. Сняв Эдика с закорок, я ставлю его на дорожку перед Кленовской, которая, похоже, намерена повернуть обратно и броситься на выручку отставшей парочке.

– Следи за ребенком! – приказываю я «фантомке», перекладывая на нее обязанности няньки, хочет она того или нет. Ольга одаривает меня гневным взором, но не перечит. А я разворачиваюсь и вместе с Ефремовым, Хиллом и Туковым смотрю назад – туда, куда настойчиво тычет дрожащим пальцем Миша.

Мы действительно успели здорово оторваться от Хакимова и байкера, которые остались почти на том же месте, где я забрал у Сквайра Эдика. И остались явно не по вине нечаянной задержки кого-либо из них, а с конкретным умыслом. Каким именно, легко догадаться по запасному пулемету, который перекочевал от Дросселя к Максуду, и позициям, занятым ими на мосту. Эти двое все время бежали замыкающими, так что сговор между ними и впрямь мог состояться. И теперь они намереваются встретить плотным кинжальным огнем Сурка, и, если не остановить, то хотя бы задержать его, дав нам дополнительный шанс добежать до берега.

Вращающиеся над нами, подобно многолопастной крыльчатке вентилятора, лучи и свет окон прибрежных зданий мало-мальски рассеивают сумрак и позволяют рассмотреть настигающего нас монстра. Он не похож ни на один из известных мне кибермодулей, равно как и локомотивов. Его вообще трудно с чем-либо сравнить: специфический комбайн, предназначенный исключительно для метрополитенных работ. Я не угадал: движется Сурок все-таки по рельсам, но за счет не столько двигателя, сколько двух вспомогательных конечностей-стабилизаторов. Ими кибермодуль беспрерывно подтягивает себя вперед, вставляя их в специальные пазы, проделанные с двух сторон железнодорожной колеи.

Причина, по которой врагу не хватает мощности обычного движка, проста. На носу у комбайна установлена громоздкая навеска, предназначенная для прокладки и расчистки тоннелей. Многотонный каркас, усеянный разнокалиберными бурами, шипастыми измельчителями, заборными ковшами и шнеками, появился у Сурка уже после того, как он прикончил Яшку и покушался на меня. Где чудовище нацепило намордник, неведомо, но явно не на «Октябрьской». Скорее всего, это произошло далеко, в каком-нибудь транспортном депо. Чем и объясняется то, что, во-первых, кибермодуль не начал расчистку завалов раньше, а, во-вторых, не мог скинуть тяжелую обузу самостоятельно и был вынужден тащить ее, как каторжник колодку.

За стеной из вращающихся, свистящих и лязгающих механизмов не разглядеть самого Сурка, который и без буровой установки являет собой превосходную машину для геноцида. Нам видны лишь шагающие стабилизаторы, что тянут комбайн навстречу поджидающим его Дросселю и Максуду. Вот первый что-то кричит второму и тот вместе с оружием и запасным магазином перебегает со своего края моста к напарнику. После чего оба становятся плечом к плечу и вскидывают пулеметы. У самовольно ринувшихся в бой товарищей определенно есть план, как остановить монстра. А иначе с чего бы им сосредоточивать огонь лишь на правом борту кибермодуля? Отчаянные старики – исключая Ефремова, они являются самыми пожилыми из выживших на этот час «фантомов», – пытаются спасти нас, молодежь, ради чего готовы принести себя в жертву. Храбро, слов нет. Но стоим ли мы, как Эдик, этой благородной жертвы?

Я полагаю, что нет, потому что без нашей огневой поддержки остановить тысячетонную махину вряд ли получится даже огнем из двух пулеметов.

– Ольга, уводи Эдика на берег! – раздаю я оперативные приказы. – Лев Карлович, вы идете вместе с ними! Без возражений! Хилл и Туков – за мной!

И, забрав у Сквайра свой автомат, двигаю обратно, на подмогу «старикам». Чтобы присоединиться к ним, мне, Сиднею и Мише надо отмахать расстояние шагов в двести. Пока трудно сказать, окажемся ли мы там раньше или позже Сурка, поэтому приходится спешить. Оглянувшись напоследок, я вижу, как Кленовская вручает свою винтовку Ефремову и подхватывает ребенка на руки. Пожелав им мысленно удачи, я надеюсь, что последнее пророчество Эдика все же не сбудется, ведь новой предпосылки к этому пока не появилось.

Дроссель и Хакимов не видят, что половина из нас возвращается, поскольку открывают шквальный огонь по Сурку. Я вижу, куда именно лупят очереди обеих «Гадюк». На сочленении правого стабилизатора с корпусом кибермодуля установлен сервомотор, который и хотят уничтожить пулеметчики. Метрополитенный комбайн – не боевая техника, и его ключевые узлы защищены не броней, а обычными стальными кожухами. «Старики» избрали грамотную тактику, хотя, по большому счету, выбирать, куда палить, им не приходится. Стабилизаторы – единственное, до чего могут дотянуться стрелки, потому что прочие уязвимые части Сурка скрыты за бурильной навеской как за щитом.

Наша вспомогательная команда еще слишком далеко, чтобы вести прицельный огонь по конечностям монстра, поэтому мы пока лишь наблюдаем за начатым товарищами боем. И не без удовольствия отмечаем, как свинцовый град срывает с сервомотора кожух и разносит на клочки не защищенный от таких повреждений агрегат. Разумеется, не все пули поражают нужную цель. Часть из них лупит по корпусу кибермодуля, некоторые попадают в стабилизаторную стойку, остальные улетают в «молоко». И, тем не менее, когда Сурка и пулеметчиков разделяет порядка полусотни шагов, в разбитом сочленении монстра раздается хруст и оно, роняя детали и лопнувшие тяги, рассыпается прямо на ходу. Стабилизатор отскакивает от комбайна с легкостью, совсем не вяжущейся с деталью весом в десяток тонн, и, сломав перила, падает под мост.

Что ж, вот и пролита первая кровь в сражении со стальным чудищем. И кровь эта, к счастью, пока не наша.

Пока…

Следующий эпизод противостояния людей и машины продолжается всего полминуты и заканчивается аккурат тогда, когда мы с Хиллом и Туковым прибываем на поля боя. За это время события развиваются столь быстро, что я едва успеваю следить за ними, а перепады моего настроения от победного к пораженческому молниеносны, как дрожание маятника сейсмографа при сильном землетрясении. Тем паче что мост под нами и впрямь трясется не переставая, того и гляди норовя обвалиться.

Утратив один стабилизатор, Сурок не переворачивается, но из-за резкого смещения центра тяжести опасно накреняется на левый бок. Что при наличии у кибермодуля бурильной установки грозит ему неминуемым падением в пропасть. Однако этого не происходит. Узел сцепления комбайна с тяжелой навеской снабжен системой безопасности, отвечающей за недопущение таких эксцессов. И как только крен усиливается, она тут же автоматически срабатывает. Крепежные замки синхронно раскрываются, вмиг избавляя Сурка от балласта, который сам он скинуть был не в состоянии. Заметно облегченный враг вновь становится всеми колесами на рельсы. А отстегнутая навеска продолжает падать и в следующий миг всей своей нешуточной массой валится на дорожку обходчиков и соседний путь.

Последовавший за этим удар вынуждает всех нас непроизвольно подпрыгнуть. И мост, я уверен, выдержал бы его, будь сброшенная установка отключена. Но кибермодуль собирался превратить нас в кровавое месиво, и потому его бурильный агрегат молотил на всю катушку. Раскрученные до максимальных оборотов буры и измельчители вгрызаются с размаху в поверхность моста, деформируя несущие балки и раздирая опорный каркас, как гнилую рыболовную сеть. Не по всей ширине переправы, а лишь на той ее половине, куда упала навеска. Впрочем, и этого надреза вполне хватает, чтобы пролет начал прогибаться под тяжестью движущегося по нему комбайна.

Протяжный стон, который издают тысячи тонн гнущегося металла, сравним с унылым криком больного кита. Уцелевшие мостовые балки не лопаются, а продолжают прогибаться, но мелкие распорки со звоном отскакивают от них и падают на дно речного русла, словно сухая хвоя с елки. Дроссель и Максуд оказываются аккурат на провисшем фрагменте моста и резво пускаются наутек, пока оба не скатились в пропасть. Они бегут не оглядываясь и явно не сомневаясь в том, что пролет сейчас рухнет. А вместе с ним и Сурок, которого падение с такой высоты гарантированно прикончит.

Однако не успевают «старики» сделать и дюжины шагов, как опять случается непредвиденное. Подпиленный пролет вздрагивает в последний раз и останавливается, прекратив сгибаться и выказав тем самым недюжинную крепость. Угол его провисания невелик и позволяет нашим товарищам без труда бежать вверх по наклонной плоскости. Что, увы, хорошо не только для них, но и для Сурка. Который, утратив навеску, становится значительно легче и, как следствие этого, быстрее.

Сбросив балласт, враг стремительно набирает скорость, даже несмотря на то, что ему приходится мчаться по идущей в гору колее. Сообрази пулеметчики перебежать на соседние пути, возможно, им удалось бы разминуться с догоняющим их комбайном. Впрочем, памятуя историю с Яшкой, вряд ли Хакимов и Дроссель увернулись бы от гарпунных фиксаторов кибермодуля. Но так у «стариков» имелся хотя бы маленький шанс на спасение. А при беге впереди несущегося локомотива у них нет ни единой надежды выжить.

Они слышат стук колес по рельсам и суматошно оборачиваются. Слишком поздно. Напоминающий забрало рыцарского шлема, нос махины уже практически нависает над ними, как прибойная волна – над ползущими по отмели крабами. Хакимов спотыкается и падает, что для него, в общем-то, уже не имеет значения. Дроссель вскидывает пулемет и даже успевает спустить курок. Несколько выпущенных «Гадюкой» пуль со звоном и визгом рикошетят от «морды» комбайна, оставив на ней лишь безобидные царапины. А затем очередь умолкает. И стрелок, и его оступившийся напарник просто-напросто исчезают, мгновенно затянутые под отбойник наехавшего на них локомотива.

Я готов волком взвыть от страха и безысходности. Два растерзанных человека под колесами Сурка. Так, как и было предсказано Эдиком…

До нас не долетают ни крики, ни звук удара. Их не расслышать за грохотом разогнавшегося кибермодуля и лязгом отрывающихся от моста распорок. Только брызги крови на отбойнике Сурка да выпавший из рук Дросселя и теперь скачущий по рельсам, раскуроченный пулемет напоминают о случившейся на наших глазах очередной трагедии. А комбайн продолжает как ни в чем не бывало мчаться вперед и через считаные секунды поравняется с нами.

И ни я, ни мои последние соратники не представляем, каким образом теперь его остановить…

– Огонь по кабине! – кричу я, с трудом удерживаясь от искушения отбежать в сторону. И, вскинув автомат, начинаю поливать свинцом лобовое стекло операторского отсека кибермодуля. Больше мне на ум ничего не приходит. Повредить из автоматов ходовую часть комбайна или прострелить скрытый в корпусе двигатель за столь короткое время нереально. Все, что нам сейчас по силам, это разнести случайным попаданием какой-нибудь из узлов САФ, чей центральный процессор установлен в рубке Сурка. А она, в свою очередь, расположена там, где у обычных локомотивов – кабина машиниста.

Хилл и Туков тоже понимают, что, уйдя с дороги монстра, мы просто-напросто пропустим его без сопротивления, да еще при этом сами будем нанизаны на его фиксаторы. Поэтому мы не тратим драгоценные мгновения на собственную защиту, предпочитая за это время выпустить по врагу как можно больше пуль. Они вышибают стекло и разносят в клочья все, что находится за ним. К несчастью, это «все» – совсем не то, что нам хотелось бы уничтожить. Комбайн продолжает мчаться к нам, набирая обороты, и уже практически достиг границы провисшего участка моста.

И вот тут набранное Сурком ускорение неожиданно оборачивается против него. Наскочи он на изгиб полотна с меньшей скоростью и, глядишь, преодолел бы его без проблем. Но Душа Антея раскочегарила его настолько, что, попав с разгона на выгнутые пузырем рельсы, передние колеса махины отрываются от них, как от трамплина. Невысоко и всего на миг, но этого вполне хватает, чтобы при приземлении они соскочили с колеи. После чего пошли бороздить поверхность моста, вырывая шпалы и задирая железнодорожный путь.

Угодивший в очередную передрягу Сурок спешно выпускает убранный было стабилизатор и пытается не дать себе опрокинуться. Что ему удается, но в ходе этой короткой, суматошной и шумной борьбы он сходит с рельсов уже всеми колесами. И, собрав перед собой отбойником груду шпал и искореженного металла, останавливается в паре десятков шагов от нас.

Победа? Вряд ли. Как учит опыт войны с Сурком, поврежденная колея для него – всего лишь кратковременная преграда. И верно. Не успеваем мы перезарядить магазины, а тварь уже спрятала колеса внутрь корпуса наподобие того, как самолет убирает шасси, и открыла отсеки с манипуляторами. Помимо этого, отбойник комбайна трансформируется в подобие внушительного секатора. Им было бы очень трудно стричь кусты, зато запросто можно вырезать под корень рощу деревьев. И Сурок действительно приступает к стрижке, взявшись срезать нагромождение рельсов, чьи перекрученные железные кудри мешают ему проехать.

– Отходим! – командую я, заметив торчащие из манипуляторных отсеков кибермодуля наконечники гарпунов.

Туков и Сквайр поспешно отступают за мной на полсотни шагов назад, перезаряжая на бегу автоматы. Пока мы бежим, Сурок выстреливает нам вслед полдюжины фиксаторных тросов. Но, очевидно, сейчас его цель – не прищучить нас, а вернуться на рельсы, и все гарпуны впиваются в мост, не долетев до нашего нового рубежа. Вдобавок к ним комбайн пускает в ход уцелевший стабилизатор, хотя тянуть себя одной «рукой» значительно неудобнее, нежели двумя. Впрочем, эта преграда смехотворна в сравнении с пройденными кибермодулем завалами, и он однозначно преодолеет ее. После чего затянет себя обратно на рельсы и вновь возьмется за нас со всем присущим ему «человеколюбием».

– Отстреливайте тросы! – ору я. Хотя мог бы и не надрывать голосовые связки. Миша и Сидней сами догадываются, как насолить врагу с наибольшей для нас выгодой. Прежде чем Сурок извлекает из моста уцелевший гарпун и сматывает лебедки, мы успеваем перебить прицельным огнем пять из шести тросов. Неплохой результат? Смотря с какой стороны посмотреть. Судя по проценту пораженных целей – да. И – нет, если при этом оказывается, что главная цель остается недостигнутой.

Мы не можем удержать кибермодуль. Махом разделавшись с рельсовым буреломом, он уже подбирается к неповрежденному пути. Лебедки, которыми Сурок успел-таки подтянуть себя к стартовой позиции, вышли из строя, но теперь они врагу ни к чему. Для самостоятельного возврата на рельсы у него имеются другие приспособления. Нам не отстрелить их при всем старании, ибо они располагаются под днищем комбайна. К тому же он обладает еще уймой всяческих манипуляторов, коими дотянется до нас не хуже, чем гарпунами.

И это отнюдь не безосновательное опасение. Кибермодуль выпускает их отовсюду, где только они у него установлены. Глядя на количество и разнообразие «щупалец», я невольно отмечаю, что прежде мне редко доводилось сталкиваться с такой многофункциональной техникой. И уж тем более кто бы мог вообразить, что однажды подобный уникум растерзает меня на куски.

Чтобы отстрелить у Сурка каждый манипулятор, потребуется гораздо больше времени и патронов, нежели есть у нас в запасе. Поэтому я возвращаюсь к прежней тактике и, глядя, как комбайн, перебирая вспомогательными опорными конечностями, устанавливает себя на рельсах (ни дать ни взять наседка усаживается на яйца!), вновь командую:

– По кабине – огонь!

– No, Тьихон! – возражает Сидней, глядя на меня широко раскрытыми и горящими сумасшедшим пламенем глазами. – No shoot on the cockpit! Вы мой прикрывать! Cover me, brothers! Я все сдьелать, как должен!.. Let’s go!

И, издав непереводимый боевой клич, от которого, наверное, дрогнули бы даже король Артур и Ричард Львиное Сердце, бросается на стального дракона…

Я ничуть не сомневаюсь в том, что Сквайр напрочь спятил. Однако отдавать его на растерзание Сурку задаром все равно не намерен, как бы ни рвался англичанин поскорее свести счеты с жизнью.

– Бей по передним «щупальцам»! – кричу я Тукову и начинаю стрелять по тем из них, на какие Хилл может нарваться в первую очередь. Монстр, естественно, все это видит и пытается до него дотянуться. САФ кибермодуля фиксирует бегущего человека, а манипуляторы разворачиваются и нацеливаются на него, готовясь вот-вот пронзить Сквайра. Но и мы не лыком шиты. Прежде чем наш самоубийца оказывается перед Сурком, я и Миша ампутируем тому пару самых опасных для Сиднея конечностей. Теперь Сквайру не суждено испытать, каково это – быть расчлененным лазерным резаком и лишиться головы путем отрезания ее огромными кусачками. К сожалению, в списке уготованных англичанину смертей еще слишком много пунктов, чтобы мы успели отменить их все.

Яростно вопя, он бежит с автоматом наперевес прямо на лязгающий секатор, который Сурок еще не трансформировал обратно в отбойник, но почему-то не стреляет. Вряд ли у Сквайра кончились патроны. После уничтожения лебедок он перезарядил автомат и с того момента не сделал ни одного выстрела. Странное поведение для впавшего в смертельных раж человека, разве только он…

…Разве только он не окончательно спятил и у него есть конкретный план. И будь я проклят, если не догадываюсь, что задумал Хилл!

Так и есть! За миг до того, как секатор отхватил бы ему ноги, Сидней делает финт вправо, заодно увернувшись от гарпуна, которым враг стреляет по нему практически в упор. Миша, не мешкая, уничтожает последнюю лебедку, но англичанину она так и так уже не страшна. Он движется вдоль левого борта комбайна, в мертвой зоне его «орудий». Куда и зачем? Естественно, к ведущей в кабину лесенке, дабы сделать то, что нам не удалось осуществить, стреляя по Сурку издали.

Сквайр вваливается в операторский отсек, когда комбайн полностью становится на рельсы и вновь трогается в путь. Из-под его прокручивающихся на месте колес летят искры, но многотонной махине нельзя сорваться с места, как гоночному автомобилю. И потому она лишь ползет к нам, клацая секатором, размахивая манипуляторами и бешено хлеща по воздуху лишенными наконечников, лебедочными тросами. Одно из «щупалец» пытается выдернуть Хилла наружу, но он вовремя захлопывает за собой люк, не дав стальной клешне сомкнуться у себя на лодыжке.

– С дороги! – кричу я Тукову. Стрелять по кабине больше нельзя, поэтому мне и Мише нет смысла торчать на пути у комбайна. Теперь вся надежда исключительно на Сиднея. Только бы ему хватило времени и патронов, чтобы добраться до мозга чудовища! Мы бежим к пешеходной дорожке и запрыгиваем на нее. После чего отскакиваем еще дальше – на соседнюю колею, – потому что крюк одного из манипуляторов Сурка волочится по металлическому покрытию, грозя подцепить кого-нибудь из нас. А вылетевший из лебедки трос – отстегать так, что вряд ли мы переживем даже один удар этой исполинской плетки.

Прочие конечности монстра также могут нанести нам увечья, но его гнев направлен сейчас не на нас, а на Сквайра. Который, в свою очередь, выплескивает ярость, расстреливая все, что кажется ему важным и обязательным к уничтожению. Кабина озарена всполохами выстрелов, в люке и стенках множатся дыры от пуль, а из выбитых окон летят стекла и обломки оборудования. Но, несмотря на это, кибермодуль продолжает разгоняться и орудовать манипуляторами, намереваясь прорваться в операторский отсек. То есть фактически Сурок терзает самого себя, пытаясь избавиться от проникшего к нему в утробу паразита.

Кибермодуль поравнялся с нами, успев набрать довольно приличную скорость. Мы встречаем его очередями, стараясь помочь Сквайру и, пока монстр проносится мимо, повредить ему еще хотя бы парочку манипуляторов. Удалось нам это или нет, выяснить уже нельзя. Комбайн грохочет по рельсам, уносясь туда, куда мы всячески старались его не пропустить. И если у англичанина не получится его остановить, через полминуты Сурок настигнет Ефремова, Ольгу и Эдика…

Мы с Мишей бросаемся вдогонку за монстром. От бесконечной беготни легкие мои горят, а дыхание представляет собой один нескончаемый судорожный хрип. Про больные ноги вообще молчу. Порой мне кажется, что вместо меня их переставляет кто-то другой, поскольку сам я двигать ими уже не в состоянии. Тукову не легче, пусть он и моложе. Мы бежим из последних сил за удаляющимся врагом, пытаясь высмотреть сквозь застилающий глаза пот, что происходит впереди.

Вскоре нам начинают попадаться разбросанные по мосту фрагменты кабины, среди которых валяется выдранный люк. Обломков много и на некоторых из них видна кровь. Мы оба замечаем ее, но молчим, потому что сейчас нам не до разговоров – и так выдыхаемся. Да и о чем тут говорить? Все предельно ясно и без слов. Надеюсь, Ольга и товарищи добрались до края моста и сошли с него. В противном случае тот остаток жизни, который отмерила мне судьба, окажется на порядок мучительнее, чем он грозит стать для меня в действительности.

Впрочем, когда маячащая впереди корма Сурка сначала перестает уменьшаться, а затем начинает мало-помалу увеличиваться в размере, Миша нарушает наше обоюдное тревожное молчание.

– Встал… зараза! – хрипло восклицает он, чуть ли не выплевывая на бегу каждое слово. – И граблями больше… не машет! Неужто… издох?

– Погоди радоваться… солдат, – я даже пугаюсь собственного севшего голоса – настолько чуждо он сейчас звучит. – Возможно, тварь… просто решила… нас подождать… Надо с ней… поосторожнее!

Сурок проехал дальше того места, где мы распрощались с Ольгой и остальными. Намного дальше. Он остановился всего в трехстах метрах от левобережной арки. Приблизительно там, где должны находиться в настоящий момент наши убегающие товарищи. Я не желаю думать о худшем и тешу себя мыслью, что без боя Кленовская точно не сдалась бы. А стрельбы перед остановкой комбайна мы не слышали.

Последние выстрелы стихли минуту назад. Это было тяжелое уханье дробовика, который, помимо автомата, имелся у Сквайра и висел у него за спиной, когда он рванул в свою самоубийственную атаку. Судя по всему, Хилл опустошил все автоматные магазины и взялся за дробовик, но перезарядить его уже не успел. Однако удалось ли ему остановить Сурка до того, как тот настиг беглецов?

Он их не настиг. Я замечаю их разновозрастную троицу, едва мы с Туковым добегаем до замершего без движения комбайна. Эдик и Лев Карлович стоят вдалеке от него, а Ольга уже спешит нам навстречу, поскольку завидела нас раньше, чем мы – их.

Внезапно Кленовская останавливается, резко разворачивается и, не спрашивая нас ни о чем, бросается к кибермодулю.

– Сидней! – кричит она срывающимся голосом, подбегая к ведущей в операторский отсек лестнице. – Сидней, ты там?

Англичанин не отвечает, чему я нисколько не удивлен. Кабина Сурка выглядит так, словно в ней разорвалась мощная осколочная мина. Крыши нет, стены пробиты пулями, а обшивка на них изодрана в клочья. Учинившие этот разгром (не беря в расчет пулевые пробоины) конечности монстра все еще нависают над раскуроченным отсеком, но лишь немногие из них повреждены. Зато каждая заляпана кровью, а в стальном зажиме одной из них застрял согнутый пополам автомат. Я сильно сомневаюсь, что Хилл выжил, и полагаю, что его вообще нет на борту Сурка. Скорее всего, тот растерзал Сквайра на куски и сбросил их с моста, как только содрал с кабины крышу. А остановился уже потом, когда дали о себе знать множественные повреждения, которые успел нанести взбесившейся машине обезумевший человек.

Однако в который раз за сегодня мой прогноз не сбывается. Сидней находится в кабине и более того – он еще жив. Правда, жить ему осталось совсем недолго, а уготованную ему смерть нельзя назвать желанной даже с большой натяжкой.

Я хочу предупредить Ольгу о том, чтобы она пока не приближалась к Сурку, но та, один черт, не подчинилась бы. Нам с Туковым остается лишь взобраться на комбайн следом за ней – рисковать, так вместе, чего уж там. А затем – лишь стоять рядом и беспомощно наблюдать, как Кленовская обнимает истерзанного до неузнаваемости Сиднея, плачет и что-то без умолку твердит ему по-английски. Что именно, я не понимаю. Да и не хочу понимать, поскольку слова эти – явно не для наших с Мишей ушей. Сквайр еще не утратил рассудок и способен расслышать Ольгу. Он пытается ей отвечать и все время судорожно тянет к ней левую руку, желая, видимо, коснуться ее волос или щеки. Правой руки у Хилла нет – она оторвана выше локтя и где находится – неизвестно. В залитой кровью кабине царит хаос, и если бы наш британский друг не подавал признаков жизни, мы и его самого отыскали бы с большим трудом.

На Сиднее в буквальном смысле нет живого места. Мы видим переломанные кости, торчащие из-под кожи по всему телу англичанина. Видим неестественно вывернутую в колене правую ногу и изуродованную левую – такое ощущение, что ее частично обглодали пираньи. Видим глубокие зияющие раны на груди и животе. Видим сплошную багровую маску вместо лица, которое Ольга никак не может обтереть, потому что его моментально вновь заливает кровь. А ее вытекло и продолжает вытекать столько, что даже удивительно, как Хилл до сих пор способен шевелиться и разговаривать. Мы все это видим и осознаем, что уже ничем не можем помочь умирающему товарищу.

Осознает это и Ольга. И пусть они со Сквайром были заранее готовы к тому, что, каждый из них – а не исключено и оба вместе, – могут в любой момент погибнуть, свыкнуться с этой мыслью до конца у Кленовской явно не получилось. Она плачет молча, без заламывания рук и стенаний. Возможно, причина тому – присутствие поблизости Эдика, возможно, Ольга попросту не способна горевать иначе, но вряд ли ее сдержанность говорит о том, что творится сейчас в душе у «фантомки». Это выражают лишь ее глаза, в которых – беспросветное отчаянье. А также дикая боль – часть той боли, что терзает истекающего кровью Сиднея. Безусловно, ему гораздо легче умирать вдали от дома рядом с человеком, который разделяет с ним его боль. Вот только та ее половина, какую взяла на себя Кленовская, будет отныне мучить ее всю оставшуюся жизнь. Или до скончания веков, что в нашем случае одно и то же.

Хилл живет еще целую минуту. Живет в сознании, не прекращая разговаривать с Ольгой и гладить ей волосы. Просто немыслимо, как вообще истерзанное и переломанное тело Сквайра способно столь долго удерживать в себе жизненные силы. И тем не менее покидают они его легко, практически на одном выдохе, а агония длится и того меньше. Рука Сиднея обмякает и падает, а сам он умолкает на полуслове, издает короткий судорожный всхлип и роняет голову Кленовской на колени. Успел он сказать ей все, что хотел или нет, нам теперь никогда не узнать. Но даже если нет, вряд ли Ольга не сумеет догадаться, о чем он ей недоговорил.

– Прощай, – негромко и уже по-русски шепчет она. После чего закрывает лицо ладонями и продолжает все также беззвучно рыдать, вздрагивая и размазывая по щекам перемешанные с кровью Хилла слезы.

Я вспоминаю о том, что нахожусь в «Кальдере» не как гражданское лицо, а как выполняющий боевую задачу армейский офицер и, приняв строевую стойку, отдаю геройски павшему товарищу воинскую честь. Ему, а заодно Дросселю и Максуду Хакимову, без которых мы не сокрушили бы это стальное чудовище. Рядовой Туков следует моему примеру, а стоящий в отдалении с Эдиком Ефремов, понурив голову, обессиленно усаживается на свой контейнер и начинает тереть виски. До Льва Карловича, видимо, только сейчас доходит, в какую дорогую цену обошлась нам наша победа.

И лишь Эдик продолжает взирать на нас бесстрастными, не по-детски проницательными глазами. Он стоит, прижимая к груди планшет, и, я уверен, отлично понимает, что вокруг него происходит. Не может не понимать, пусть он вроде бы и не предсказывал гибель своего опекуна. Мальчик позволял ему глядеть на свои картины – пожалуй, единственный признак, по которому можно определить, значишь ты что-нибудь для Эдика или нет. И раз так, следовательно, он просто обязан проявить в связи со смертью Сиднея хоть капельку скорби. Ту самую малость, по которой нам стало бы понятно, что он тоже горюет о постигшей всех нас невосполнимой утрате.

Ничего подобного я ни в глазах мальчика, ни в его поведении не обнаруживаю. Ни единого, даже еле заметного намека на эмоции. И я не удивлюсь, если сейчас он усядется рядом с Ефремовым и вновь приступит к рисованию. Что ж, вот она, оборотная сторона Эдиковой невозмутимости. С этим ребенком не возникает проблем в экстремальных ситуациях, и там, где другие дети давно извели бы взрослых истериками, он воспринимает все свалившиеся на нас лишения с прямо-таки вселенским хладнокровием. И им же он отвечает на смерть своих лучших друзей – мягко говоря, не вполне нормальная реакция для ребенка. Не знаю, как Ольгу, а меня слегка коробит такое его отношение к Сиднею. Ведь он, полагаю, любил Эдика не меньше, чем своего оставшегося в Англии сына, и пожертвовал ради него жизнью.

Но, с другой стороны, ведь Эдику еще очень мало лет, так что какие у нас вообще могут быть на него обиды? А тем более накануне грядущего Конца Света, который может состояться практически с минуты на минуту. И до которого мы, невзирая на откровенную парадоксальность нашего желания, все еще надеемся дожить. Пускай не ради шанса увидеть напоследок солнце, так хотя бы во имя погибших товарищей, благодаря кому у нас до сих пор есть этот шанс.

Светлая, но эфемерная мечта. Но разве она не достойна того, чтобы продолжать за нее бороться?..

Глава 19

На левобережном конце переправы также имеется лестница, аналогичная той, которую снес обвал на правом берегу. Поэтому нам нет нужды снова углубляться в тоннель метро, что начинается сразу за аркой, в которую упирается мост. Вставший на вечный прикол Сурок и тело уничтожившего его Сквайра, который, говоря по совести, совершенно не заслужил быть брошенным на месте своей гибели, оставлены нами позади, как и тела прочих павших друзей. Чтобы покинуть эту дорогу смерти, нам нужно пройти всего ничего – нас и долгожданную лестницу разделяет от силы пара сотен шагов. Преодолеть это расстояние – плевое дело, особенно если за тобой никто или ничто не гонится. Но, несмотря на это, мы топчемся на месте и понимаем, что нам уже никогда не сойти на берег. Разве только мы сами не сиганем туда через перила, не дожидаясь, пока нас сбросят с моста растерзанными на куски.

Молчуны выходят нам навстречу из-под арки многочисленным сплоченным войском, как будто давно таившимся там в ожидании, чем закончится наша битва с Сурком. Очевидно, мы наблюдаем перед собой всех выживших на настоящий момент багорщиков, коих, по грубым прикидкам, должно остаться не меньше двух с половиной сотен. Разумеется, при условии, что Душа Антея не наплодила им подкрепление из каких-нибудь скрытых ранее человеческих резервов. Ее армия растянулась на всю ширину моста и, полностью перегородив его, движется к нам, ощетинившись лесом копий. Которые, однако, направлены не на нас, а все до единого задраны наконечниками вверх. Чего нельзя сказать о стволах наших автоматов. Они нацелены на противника и готовы начать выкашивать его пулями до тех пор, пока все мы дружно не поляжем под его натиском. То есть примерно через четверть минуты, потому как дольше при таком перевесе вражеских сил нам вряд ли выстоять.

Побледневшая и осунувшаяся Ольга, что сейчас больше похожа на саму Смерть, которой вместо косы вручили автомат, прячет Эдика за нашими спинами и молча встает плечом к плечу с нами. Я опасаюсь, как бы у подруги погибшего Хилла не сдали нервы и она не открыла огонь без моего приказа. Не сказать, что это будет таким уж серьезным проступком, но мне не хочется ввязываться в драку до того, как враги ринутся на нас с баграми наперевес. Или не начнут метать их издали, что для молчунов было бы, пожалуй, наивыгоднейшей тактикой. Один дружный бросок, и все – конфликт исчерпан. Так что, может, и впрямь не дожидаться, когда багорщиков осенит эта идея, а нанести по ним упреждающий залп? Раньше начнем бой – раньше его проиграем.

Однако я не спешу отдавать такой приказ. Наоборот, повторно напоминаю, чтобы товарищи и думать не смели спускать курки без моей команды. Не сомневаюсь, они догадываются, почему я мешкаю. Все дело в непривычном поведении молчунов. Прежде они в ярости кидались в атаку, едва только мы попадались им на глаза. А теперь не торопятся делать это, даже видя, что нас осталось всего пятеро, в то время как их явилось по наши души в пятьдесят раз больше. Что бы это, интересно, значило? Ясен пень, ничего хорошего, и все-таки хотелось бы поскорее прояснить сию удивительную загадку.

По этой же причине я не намереваюсь отступать, хотя инстинкт самосохранения рекомендует удерживать между нами и багорщиками безопасную дистанцию. Но что проку пятиться, когда враг при необходимости ускорит шаг и нагонит нас за считаные секунды. Точнее, уже нагнал бы, если бы захотел. Нет, беготня – столь же бесперспективный вариант, как и топтание на месте. Разве что последний позволит нам умереть с гордо поднятыми головами, в духе «ни шагу назад!». Что будет, в общем-то, бессмысленным бравированием, ну да пока на Тихоне Рокотове офицерский мундир и погоны, ему не пристало показывать неприятелю спину в своем последнем сражении. Особенно когда тот только того и ждет.

Отрадно, что соратники единодушно меня поддерживают. По крайней мере, Туков и Ефремов не любопытствуют, каков мой план, а, стало быть, они согласны поддержать любой, даже заведомо самоубийственный. Про Ольгу и говорить нечего. Она явно жаждет поквитаться с Душой Антея за гибель Хилла, и, если я вдруг переменю решение и прикажу бежать обратно, уверен, Кленовская мне не подчинится. Мы воспользовались шансом спасти Эдика и проиграли. Это только кажется, что у нас еще есть путь к отступлению. На самом деле он иллюзорен и вся наша дальнейшая беготня будет ничем иным, как бестолковым метанием пойманной рыбы внутри рыбацкого садка.

Мы – не рыбы, и багорщикам нас не запугать. Хватит, набегались! Пора и честь знать. А Душа Антея и впрямь оказывает нам ее. Это ж надо: бросить против жалкой горстки выживших «фантомов» целую армию! И чем нашего брата становится меньше, тем разумная мантия уважает нас все больше и больше. А если бы, к примеру, я стоял здесь сейчас в гордом одиночестве? Неужто тогда на бой со мной вышел бы сам мифический Хозяин Земли, орудием коего, по гипотезе Ефремова, может служить Mantus sapiens? Вот, действительно, была бы потеха! Прямо как в сказке: битва человека-Избранного с могучим Темным Властелином за наше право и дальше жить на этой планете…

И каких только самовосхваляющих фантазий не наплодили мы за время существования нашей цивилизации! Человек, венец природы и единственный полноправный хозяин Земли! С тем же успехом блоха может считать себя владелицей собаки, по которой она ползает. И кусать ее на данном основании денно и нощно, правда, лишь до той поры, пока однажды собачьи зубы не положат этому конец. Прав Лев Карлович. Похоже, в последнее время мы действительно стали так громко кричать о своем могуществе, что разбудили настоящего Хозяина, который решил подняться на поверхность, проверить, что за шавка там растявкалась, и отвесить ей хорошего пинка, дабы угомонилась.

Молчуны приближаются к нам на сотню шагов и останавливаются. При их недюжинной силе – вполне оптимальная дистанция для копьеметания. Да что там – эти ребята способны поразить нас и с большего расстояния. Видели, знаем. И тем не менее багры все еще не сыплются на наши многострадальные головы. Непонятно.

Зато понятно, что последнее Эдиково пророчество, в которое посвящен только я, практически сбылось. Багорщикам осталось лишь перебить всех вооруженных взрослых, чтобы ребенок остался на мосту один-одинешенек. И тогда продемонстрированная мне мальчиком втайне от остальных картина будет полностью соответствовать реальности. Но я, Миша, Ольга и Лев Карлович уже вряд ли это увидим.

И все же почему Эдик счел нужным посвятить меня в свою тайну? Почему хотел, чтобы я заранее приготовился к тому, что вот-вот здесь случится? Ведь он мог не показывать мне рисунок, как не показал его Кленовской и Хиллу, и это совершенно ничего не изменило бы. Потому что пророчества маленького немого художника нельзя изменить, сколько ни старайся. Они всегда сбываются именно так, как им предначертано сбыться. Отныне я абсолютно уверен: Эдик предвидит то, что вскоре произойдет, безо всяких «возможно». И раз мы с ним знаем, что ему суждено стоять в одиночку перед армией молчунов, значит, он будет стоять перед ней, как бы я ни пытался этому помешать.

Неужели лишь ради осознания этой истины пророк ознакомил меня со своим последним откровением? Но что конкретно оно должно мне дать за считаные минуты до смерти? Или я просто неправильно его истолковал и на самом деле Эдик хотел донести до меня совсем другую мысль?

Едва багорщики замирают, как у них поверх голов начинает сгущаться белесая муть. Та самая, что также присутствует на пророческой картинке. Mantus sapiens собственной бесформенной персоной. Откуда она изливается – из тоннеля, земли, тел своих носителей или отовсюду сразу, – в сумраке не определить. Концентрация ее не столь высока, как в энергетических потоках Бивня, и по незнанию образовавшуюся над молчунами завесу можно счесть дымом или паром. Однако вряд ли кто-то из нас ныне способен поддаться такому заблуждению. Мы видим перед собой именно то, что должны – нашего главного врага. Он бессилен против нас, «фантомов», в своем естественном обличье и непобедим в компании своей армии.

Мы понятия не имеем, что означает вражеское бездействие. Озадачены все, кроме, как выяснилось, Эдика, прячущегося за нашими спинами. Вернее, уже не прячущегося. Едва облако над молчунами сгустилось и стало непрозрачным, как мальчик совершенно неожиданно для нас протискивается между мной и Ольгой и решительно устремляется прямо навстречу врагу.

Первой на его непредсказуемый фортель реагирует Кленовская. Бросив автомат, она в три прыжка настигает беглеца, подхватывает его на руки и поспешно тащит малыша обратно. Мы расступаемся, пропуская их, после чего вновь смыкаем строй, заслоняя Ольгу и Эдика от возможного ответного выпада противника.

– Куда это ты намылился, паразит, а?! – грозно и в то же время растерянно интересуется «фантомка», опускаясь перед мальчиком на колени и хорошенько встряхивая его за плечи. – Что с тобой? Совсем спятил?

Эдик, однако, на нее не смотрит и, кажется, даже не слушает. Отвернувшись, он не сводит глаз с молчунов и распростертого над ними туманного полога. А когда Кленовская немного расслабляется, «паразит» тут же вырывается от нее и снова пытается проскочить сквозь нашу шеренгу с явным намерением удрать к противнику.

Мы с Мишей пребываем начеку и не пропускаем мальчика, а Ольга по-быстрому ловит его и теперь держит крепко, позволяя ему разве что свободно дышать, а все остальное – ни-ни.

– Вы только гляньте, что сопляк вытворяет! Как нарочно, честное слово! – обращается к нам Эдикова опекунша, едва не плача от обиды. Пролитые ею по Сиднею слезы еще не высохли, а тут еще ребенок взялся третировать нас своими крайне неуместными выходками. – Ладно бы еще обратно бежал, так ведь нет – прямо в лапы к этим уродам рвется! Да что с ним такое стряслось?

Вопрос остается без ответа. Никто не может дать объяснение охватившей Эдика нездоровой активности. А он продолжает настойчиво вырываться из рук Ольги, не позволяя ей подобрать оружие и вернуться в строй. Вряд ли ее неучастие способно как-то повлиять на исход грядущей битвы, но Кленовскую такой расклад, разумеется, не устраивает. Она раздражена тем, что сейчас ей приходится заниматься откровенной глупостью, ее нервирует внезапно заартачившийся Эдик и тяготит утрата близкого друга… Без сомнения, Ольге тяжелее, чем всем нам вместе взятым. Но не связывать же ей, в конце концов, мальчика по рукам и ногам, когда развязывать его, скорее всего, будет уже некому?

Прямо безумие какое-то! И что за припадок приключился с нашим ясновидящим художником? Рвется он в битву или просто-напросто потерял от страха рассудок? Но в его глазах нет и намека на панику! В них по-прежнему царит спокойствие маленького Будды, совсем не вяжущееся с одержимостью, с какой этот ребенок пытается сбежать от опекунши.

Тем временем Душа Антея над головами молчунов собирается в плотное облако симметричной формы, похожее на повернутую рогами в небо лиру. Сразу за этим Ефремов опускает автомат стволом вниз и, удивленно вскинув брови, таращится на туманный сгусток так, будто тот принял облик не лиры, а обнаженной красотки.

– Что с вами, Лев Карлович? – любопытствую я, полагая, что удивить всезнающего академика, да еще стоящего на пороге смерти, может лишь нечто воистину грандиозное.

– Я ее слышу… Или нет, скорее чувствую! – отзывается тот, возбужденно переминаясь с ноги на ногу. – Она посылает сигналы… Одинаковые… Один за одним.

– Какие сигналы? – Охватившее Ефремова волнение передается не только мне, но и Мише.

– Судя по всему, инфразвуковые, – уточняет геолог. – Нам их не расслышать, но я достаточно хорошо знаком с Mantus sapiens и теперь могу различать, когда она подает голос, а когда молчит. Не спрашивайте, как мне такое удается – видимо, это что-то на уровне инстинктов. Просто поверьте на слово, ладно?

– И о чем разумная мантия вас информирует? – спрашиваю я.

– А почему вы решили, что она сигнализирует именно мне? – округляет глаза Лев Карлович.

– А кому еще? – в свою очередь, удивляюсь я. – Не нам же, верно? Мы, в отличие от вас, с Душой Антея отродясь не заигрывали и общения с ней не искали.

– Ваши домыслы, Тихон, абсолютно необъективны, – возмущается академик, – потому что, кроме меня, среди нас есть еще один человек, способный расслышать сигналы Mantus sapiens. Готов поспорить на что угодно – он забеспокоился именно по этой причине!

– Матерь Божья! – ошарашенно восклицаю я и, обернувшись, гляжу на удерживаемого Ольгой Эдика. И не я один. Все мы сейчас смотрим на него так, словно видим малолетнего художника впервые в жизни. Лишь Кленовская, кажется, не удивлена сделанному нами открытию. А может, и удивлена, но по ее хмурому, опухшему от слез лицу этого не определить.

Пауза затягивается почти на полминуты. За это время малыш так и не прекратил попыток освободиться от заботливой, но крепкой хватки своей опекунши. А мы наблюдаем за ним и раздумываем над выдвинутой Ефремовым гипотезой. Отнюдь не беспочвенной, надо отметить.

– Черта с два, профессор! – наконец высказывается Ольга, явно со зла понизив в звании светило мировой геологии. – Несете всякую ересь! Разве не понятно: мальчик просто до смерти напуган, вот и дергается! В конце концов, даже у такого спокойного ребенка, как Эдик, терпение не беспредельно. Посмотрела бы я на вас после того, как вы в таком нежном возрасте пережили бы нечто подобное!.. Тише, тише, малыш! Все в порядке, я с тобой! Не бойся, я никому не дам тебя обидеть, клянусь!

Эдик не унимается. На Ольгины успокоения он не реагирует, а продолжает вырываться и неотрывно глядеть на облако разумной мантии. А оно успело за это время видоизмениться из «лиры» в фигуру, похожую на греческую букву «лямбда». Какой смысл носят эти метаморфозы, Ефремов сказать затрудняется. Однако он полон решимости это выяснить и просит разрешения расчехлить флейту, которую умудрился бережно пронести через все наши злоключения.

– Дерзайте, Лев Карлович, – даю я ему «добро» на эксперимент, хотя сильно сомневаюсь, что нас обрадуют его результаты. – Только умоляю вас: поаккуратнее! Не хватало еще, чтобы случайный сбой в работе вашего оборудования разъярил наших врагов. Сами понимаете, уж лучше такой худой мир, чем добрая ссора.

Академик не заверяет меня, что все будет тип-топ. Но не потому что он в себе сомневается, – просто не желает тратить время на лишнюю болтовню. Он приступает к делу с не меньшим рвением, чем то, с каким Эдик борется сейчас за свою свободу. Активация флейты занимает у Ефремова совсем немного времени. После чего он усаживается рядом с ней на мост, вставляет в уши наушники и нацеливает прибор на продолжающее видоизменяться облако Mantus sapiens…

По прошествии еще трех минут, в течение которых оно превращается сначала из «лямбды» в «калач», а из него – в «штопор», Лев Карлович докладывает нам о первых результатах своего исследования. В них, как и прогнозировалось, нет ничего утешительного. Хотя откровенной угрозы тоже вроде бы не звучит. Больше похоже на то, что Душа Антея констатирует один и тот же факт, поскольку предчувствия не обманывают Ефремова: учуянный им сигнал действительно короток и раз за разом повторяется.

– Затрудняюсь расшифровать это доподлинно, но по смыслу больше походит на… «настало время» или «пришла пора», – говорит геолог, продолжая вслушиваться во вражеское послание. – Да, пожалуй, я уверен. А если и ошибаюсь, то ненамного.

– И кому из нас все-таки адресовано это обращение? – интересуюсь я.

– В языке Mantus sapiens нет такого понятия, как обращение или вопрос, – просветляет меня академик. – Да и языка как такового у нее тоже нет, ведь она ни с кем не общается. А есть некий, скажем так, единый информационный фон, создаваемый упорядоченными колебаниями наночастиц и исходящими от их скоплений инфразвуковыми волнами. В этот фон, как в общий котел, периодически поступают новые данные, которые легко декодировать, пока они, если опять же сравнивать с котлом, плавают на поверхности. И последней слитой туда информацией является именно «пришла пора». Единственное, в чем она отличается от прочих известных мне сигналов, это в том, что повторяется, будто «SOS». С таким явлением при исследовании разумной мантии я еще не сталкивался.

– Тогда как прикажете понимать вот это? – Я обвожу рукой выстроившуюся у нас на пути армию и продолжающее видоизменяться облако. – По-моему, не надо обладать ученой степенью, чтобы догадаться: эта компания явно чего-то от нас добивается.

– Могу предположить, что циклический непрерывный сигнал есть э-э-э… оповещение о том, что пославший его готов приступить к неким э-э-э… действиям. – Речь Льва Карловича сбивается. Он не говорит напрямую, что Душа Антея наконец-то трубит начало глобального окаменения, но подразумевает, несомненно, его.

– Или эта зараза может быть напоминанием, – вставляет Туков. – Что-то типа телефонного звонка для того, кто должен сделать нечто важное. Или, наоборот, не сделать.

– Например, сказать Финальное Слово! – осеняет меня. – Если, конечно, оно до сих пор не сказано.

Мы опять дружно оборачиваемся и смотрим на Эдика и Ольгу. Она слышит нашу беседу, но, будучи занятой успокоением ребенка, не принимает в ней участия. Однако, когда речь снова заходит о нем, Кленовская вмиг настораживается и начинает смотреть на нас глазами волчицы, готовой растерзать любого, кто только попробует покуситься на ее волчонка.

– Наш Эдик – Финальное Слово? – недоумевает Миша. – Но ведь он же всего-навсего маленький мальчик, да к тому же немой!

– Он – чересчур загадочный ребенок, который намного умнее своих лет и вдобавок способен предсказывать будущее, – замечает Ефремов. – К тому же Финальное Слово – это слишком опоэтизированная и упрощенная трактовка того явления, какому я ее присвоил. В действительности его нужно было бы назвать так: «Последний ключевой фрагмент данных, который должен влиться в информационное поле разумной мантии перед тем, как она запустит процесс Глобального Окаменения».

– Понятно, – кивает Туков. – Только каким образом здесь все-таки замешан Эдик?

– Вот именно! – с вызовом поддакнула Ольга. – При чем здесь Эдик?

– Не хотел я этого говорить, – замялся академик, с опаской покосившись на нее, – а особенно в присутствии госпожи Кленовской… Однако есть у меня подозрение, что наш художник – вовсе не тот, за кого он себя выдает. Или, если угодно, не тот, за кого мы его принимаем – так, пожалуй, вернее.

– Что?! – фыркает «фантомка». – Да как вы смеете! И не совестно вам – убеленному сединами, высокообразованному человеку, – возводить напраслину на ребенка? На сироту, который перенес столько горя!..

– Погоди, Ольга! – осаживаю я ее. – Пусть Лев Карлович договорит. Полагаю, у него есть веские аргументы в защиту своей теории, потому что, как ты правильно выразилась, речь идет все-таки о ребенке.

Кленовская награждает меня красноречивым взглядом, и я понимаю, что раскол в нашем изрядно поредевшем коллективе неизбежен. Если не сказать хуже – он уже произошел. Однако, кроме ее лютого взгляда, я перехватываю еще один – Эдика. Доселе пристально взиравший на наших врагов, он прекращает дергаться и смотрит на меня, а потом вдруг кивает. Причем делает это подчеркнуто уверенно, словно я спросил его, храбрый ли он мальчик. Только я ни о чем таком его не спрашивал и вообще с ним не разговаривал. И тем не менее Эдик со мной согласился. Осталось лишь выяснить, в чем же именно.

Его опекунша не замечает этого кивка. Кажется, она даже не поняла, что подопечный угомонился, поскольку все ее внимание сосредоточено на мне и Ефремове. И слишком уж нездоровой выглядит эта ее сосредоточенность. При взгляде на зловещий прищур Ольгиных глаз мне становится не по себе. Ей-богу, настоящая пантера перед прыжком!

– Ты прав, брат: надо с ней быть поласковее, – соглашается со мной Скептик, оставшийся совершенно не у дел в кровавой чехарде последнего часа. – Смотри, не перегни палку. Дамочка явно на взводе, не ровен час, совсем с катушек слетит. А у нее, между прочим, при себе еще пистолетик остался. Это я, знаешь ли, так, на всякий случай. Чтобы ты был начеку.

– Аргументов у меня достаточно, – заверяет академик. – И все они, в принципе, вам хорошо известны. Это – каждая из необъяснимых Эдиковых странностей. Которые кажутся вам либо чудачествами немого парнишки, либо проявлением его экстрасенсорных способностей. Но кто из вас, уроженцев этих мест, слышал до образования «Кальдеры» о живущем в Новосибирске малолетнем художнике – предсказателе будущего? Слабо верится, что подобные дети-уникумы могут расти в безвестности. Такой талант был просто обречен стать звездой если не российского, то хотя бы местного масштаба.

– Эдик мог заполучить свои уникальные способности уже после того, как очутился в «Кальдере», – высказываю я предположение. – Вследствие травмы, нервного шока или еще по какой неизвестной нам причине.

– Весьма точно подмечено: «по неизвестной нам причине», – подчеркивает Лев Карлович, выставив в небо указательный палец. – Стало быть, вы, Тихон, не исключаете, что мальчик мог быть взят в оборот Душой Антея, которая и наделила его этими талантами?

– После всего, на что я здесь насмотрелся, – не исключаю, – признаю я. – Хотя на проделки разумной мантии это совсем не похоже. Слишком уж сильно отличаются прочие ее творения от нашего Эдика. – Я указываю стволом автомата на багорщиков.

– Однако кое-что общее у них все же есть, – добавляет Ефремов. – И совпадение это слишком явное, чтобы его отрицать.

– Немота? – догадывается Миша.

– Она самая, – кивает ученый. – Как и все биологические носители Mantus sapiens, Эдик нем, но отнюдь не глух.

– И не глуп! – встревает Кленовская. – Зато прочие молчуны в сравнении с ним – ходячие стоеросовые пни, не умеющие ни рисовать, ни предсказывать будущее, ни вообще адекватно себя вести.

– Это еще ни о чем не говорит, – возражает академик. – Напомню: нам ведь до сих пор катастрофически мало известно о Душе Антея. Поэтому нельзя исключать, что одних своих носителей она превращает в орудия убийства, а других использует для иных целей. Например, для разведки или более комплексного изучения человека. В смысле, изучает не своего раба или жертву, а нас – в нашей естественной ипостаси… Пусть при этом и далеко не в естественной среде. И результат этих исследований вполне может сказаться на характере Финального Слова. Или не сказаться. Но оно в любом случае должно прозвучать и, вполне вероятно, этому суждено случиться именно здесь и сейчас.

– Это что ж, выходит, нам нужно просто взять и отпустить Эдика к молчунам? – изумляется Миша.

– Если мы этого не сделаем, они отберут его у нас силой, – отвечает Ефремов. – Как видите, выбор небогат.

– Отчего же Эдик не рвался к ним раньше? – вновь вопрошает Туков. – Почему Душа Антея не предъявила нам свой ультиматум еще на площади Ленина, а пыталась всех нас уничтожить?

– Тогда, Миша, было еще рано, – устало вздыхает Лев Карлович. – И десять минут назад – тоже. А сейчас вот пришла пора. Ни раньше, ни позже. Машина для глобального окаменения – Бивень и «Кальдера» – полностью готова к работе. Душа Антея замерла в ожидании. Заметь: даже «антивирусная программа» для борьбы с нами – багорщики, – и та приостановлена. И теперь дело за малым. А вернее, за нашим малышом и той судьбоносной информацией, которую он в себе таит… Я прав, Эдик?

Мальчик смотрит на академика, но не отвечает.

– Скажи, Эдик, Лев Карлович прав? – повторяю я заданный ребенку вопрос.

Судьбоносный малыш переводит взгляд на меня, смотрит какое-то время в глаза, после чего опять неторопливо кивает. Теперь каждый из нас это видит. В том числе и Ольга, на чьем лице отражается целая гамма эмоций. Нет среди них лишь радости, зато все прочие сменяются таким калейдоскопом, что невозможно предсказать, какие из них в итоге возобладают над Кленовской.

– Отпустите мальчика, Ольга, будьте добры! – вежливо, но настоятельно требует академик. – Пусть идет. Не бойтесь, ничего с ним не случится. Пятнадцать лет назад я больше суток пробыл носителем Mantus sapiens и, как видите, расстался с ней безболезненно. Уверен, с Эдиком тоже все будет в порядке. Он сделает то, что должен, и вернется к нам целым и невредимым.

Буря эмоций у Ольги продолжается. Я вроде бы начинаю все чаще замечать в ее глазах понимание, но сама Кленовская явно не торопится соглашаться с академиком.

– По какому такому праву, профессор, вы здесь раскомандовались? – отринув наконец смятение, накидывается на Ефремова «фантомка». – Если мне не изменяет память, то приказы у нас вправе отдавать лишь капитан Рокотов. А он, я уверена, как офицер и человек чести, не допустит, чтобы в жертву вашим неуместным научным амбициям был принесен ребенок!

Сильно сказано, черт побери! Хитрая стерва знает, куда бить, чтобы склонить меня на свою сторону. Одного только не учла Ольга: тот самый ребенок, которого она так истово оберегает, ее опередил. Вот для чего последний пророческий рисунок был продемонстрирован мне и только мне! Ослепленная горем и эмоциями, Кленовская все равно не вникла бы в его суть, а Сквайру, по мнению Эдика, уже не требовалось знать о том, что произойдет спустя четверть часа после его гибели. И кабы не вовремя сунутая мне под нос «инструкция», подготовившая меня к этой неоднозначной ситуации, даже не знаю, сколько продлились бы мои сомнения и какой приказ я в конечном итоге отдал бы. Однако сейчас при всем уважении к мужеству и решимости Ольги, я предпочитаю поддержать жестокосердного академика и нашего маленького стратега, пусть ему в силу возраста и не дозволено участвовать в решении взрослыми его судьбы.

– Лев Карлович прав, Ольга! – скрепя сердце, выношу я свой командирский вердикт. – Если мы не позволим Эдику сделать то, чего он добивается, молчуны без колебаний растерзают и нас, и его. Ведь для них он – всего лишь биологический носитель сокрытой в нем инородной сущности. А она, как тебе известно, способна прекрасно обходиться без тела. Но если попробовать сделать все по-мирному, возможно, нам повезет дожить до окончания этой заварухи. Разве тебе не хочется узнать, каким окажется Финальное Слово? Отпусти мальчика, Ольга. Так ты его точно не спасешь.

– Ты… Ты… – У Кленовской не хватает слов, чтобы высказать все, что она обо мне сейчас думает. – Трус! Предатель! Все вы трусы и предатели! Готовы без колебаний пожертвовать ребенком за мизерный шанс сохранить собственные жизни! А я-то, дура, считала всех вас настоящими товарищами и достойными людьми! И ради этих жалких тварей Сидней Хилл отдал свою жизнь?! О, господи, какой ужас!..

– Успокойся! – Я скорее приказываю, нежели прошу. – Мы прекрасно понимаем твои чувства, но подумай, во что выльется твое упрямство!..

– Пистолет! – вновь предостерегает меня Скептик.

Поздно. Я не успеваю и глазом моргнуть, как в руке у Ольги оказывается «Прошкин», который она без колебаний нацеливает на нас. Мы с академиком никак на это не реагируем, но Миша вздрагивает и тоже вскидывает оружие. Правда, сразу устыжается своей нервозности и опускает ствол автомата, продолжая, однако, удерживать тот на изготовку.

– Нет, ни хрена вы, мерзавцы, меня не понимаете! – змеей шипит вконец осерчавшая «фантомка». – И никогда не поймете! Потому что вы – такие же нелюди, как молчуны! Даже ты, Миша, хотя раньше я считала тебя порядочным парнем! Ты, я и Эдик – последние, кто выжил из всей нашей большой и дружной семьи! А эти двое – проходимцы, которые спустились в «Кальдеру» и попросту использовали нас в своих непонятных целях! И мне жаль, что ты предаешь меня и память наших погибших товарищей. Искренне жаль!..

Миша обиженно сопит, морщится и, будучи повергнутым в смятение, отворачивается и ставит автомат прикладом на рельс.

– Туков, ты с нами? – спрашиваю я дрогнувшего бойца.

– Так точно, товарищ капитан, – неуверенно обнадеживает он меня, пялясь себе под ноги. – И дураку ясно, что она, зараза, чокнулась. Не сомневайтесь: будь жив Папаша, он тоже вас поддержал бы.

Крепко удерживаемый Ольгой, Эдик не вырывается, а продолжает неотрывно смотреть на меня. Даже не знаю, чей взгляд выдержать проще: его или его опекунши. Она же попеременно наводит пистолет на всех нас и наверняка без колебаний выстрелит, если мы попытаемся отобрать у нее ребенка силой. Споры и разглагольствования кончились. Раскол в клане состоялся, и отныне можно считать, что тот прекратил свое существование.

– Послушай, Ольга… – Я продолжаю взывать к ней, поскольку, несмотря на безумный огонь в ее глазах, она еще не утратила здравомыслие. – Кто здесь еще, кроме тебя, заикается о каких-то жертвах? Ну подумай хорошенько: разве мальчик, способный предсказывать будущее, бежал бы добровольно навстречу собственной гибели?

– Эдик просто напуган и не соображает, что творит, – упрямо талдычит свое Кленовская. – А теперь вы слушайте меня, ублюдки! Уж коли ради спасения мира приходится отдавать на растерзание ребенка, то будь он проклят, такой мир и вы – его гребаные спасители! Плевать я хочу на ваши больные фантазии! Мы загнаны в угол, поэтому все теперь во власти судьбы! Если она пожелает убить нас с Эдиком, то убьет, захочет спасти – спасет. Но ни одна мразь, слышите – ни одна! – не посмеет отнять его у меня! Я дала клятву Сиднею защищать этого мальчика до последнего вздоха и буду его защищать, даже если мне придется перестрелять вас всех! Думаете, я блефую! Что ж, проверьте! Ну же! Кто первый? Ты, трусливый капитан, забывший о чести офицера? Или ты, долбаный ученый гений? А может ты, бесхребетный сопляк? Что примолкли? Нечего сказать? Я так и знала! Подонки!..

Со стороны арки слышится шум. Нет, не внезапный, а вполне ожидаемый. Я даже удивлен, почему он не раздался раньше. Не нужно оборачиваться, дабы понять: враг вновь перешел в наступление. Но мы, естественно, оглядываемся и все это отлично видим. Не переходя на бег, шаг за шагом молчуны идут, нацелив на нас сонм копий. Туманный сгусток летит над ними, подобно гигантскому реющему знамени. Нам было предоставлено достаточно времени на раздумья, и мы его исчерпали. Едва воцарившийся худой мир вновь перерастал в ссору. Кровавую и, по всем признакам, очень короткую.

Ольга тоже смотрит на багорщиков. По-прежнему удерживая нас на мушке пистолета, она начинает инстинктивно пятиться, и в этот момент незаслуженно заподозренный мной в мягкотелости Туков отмачивает фортель. В отличие от атаки багорщиков, действительно непредсказуемый.

– Товарищ капитан! – кричит солдат во всю глотку, подхватывая стоящий на рельсе автомат. Но не для того, чтобы стрелять по багорщикам. У, казалось бы, бесхитростного деревенского парня Миши на уме иной план. И он более чем убедительно доказывает, кому в нашем с Ольгой конфликте симпатизирует Туков.

Я, уже собравшийся открыть огонь по противнику, оборачиваюсь и вижу, как солдат перехватывает оружие за ствол и с короткого замаха бьет прикладом Кленовскую по руке, стараясь вышибить у нее пистолет. Очень рискованный поступок, учитывая, что «Прошкин» нацелен в этот момент на Мишу, а Ольгин палец лежит на спусковом крючке. Одна промашка и…

Как в воду гляжу!

Грохочет выстрел. Туков роняет автомат и, всплеснув руками, неуклюже падает на спину. Дьявольщина! Хотя кое-какой успех его самоубийственная выходка приносит. Пистолет он не выбил, зато сумел ошеломить «фантомку» настолько, что когда к ней подскакиваю я, то разоружаю ее, почти не приложив к этому усилий.

На Ольгу и вовсе становится страшно смотреть. У нее на лице – гримаса неподдельного ужаса. Но не от того, что багорщики приближаются, а из-за Миши. Кленовская издает сдавленный крик, и ее бросает в дрожь, которая больше напоминает эпилептическую конвульсию, чем обычный нервный тремор. При этом Ольга упорно не выпускает Эдика, и я начинаю опасаться, что она ненароком его задушит. Как ни пыталась она убедить нас в серьезности своих намерений, а хладнокровно пристрелить «бесхребетного сопляка» ей не удалось. И пусть я вижу, что у Тукова всего-навсего прострелено колено, а сам он корчится от боли, но пока не умирает, впавшая в истерику Кленовская этого в упор не замечает. Обезумев, она продолжает пятиться вместе с ребенком, только теперь не назад, а к перилам моста, перелететь через которые взрослому человеку – раз плюнуть…

Ненавижу бить женщин, даже когда они порой этого заслуживают, но сейчас я делаю это без малейшего зазрения совести. Боковой удар кулаком в скулу роняет Ольгу на колени, но вовремя подскочивший к нам Ефремов не позволяет ей грохнуться на мост. Ухватив «фантомку» под локоть, Лев Карлович виснет у нее на руке и высвобождает ребенка, которого Кленовская уже не опекает, а фактически мучит. Эдик, не выпуская планшета, шустро отползает на четвереньках в сторону. Лицо мальчика по-прежнему бесстрастно, хотя я вижу, что во всей этой суете он успел ссадить до крови колено. И, надо сказать, легко отделался. Мог бы, например, запросто стукнуться затылком о рельс или сломать руку.

Одно потрясение Ольги сменяется другим. Несмотря на пережитый удар по голове, она намеревается вскочить с колен и броситься за ребенком. Тщедушный академик сдерживает ее, словно кандальная гиря, не позволяя осуществить задуманное. Я же подхватываю Эдика и оттаскиваю его подальше от хрипящей в ярости опекунши, чтобы она, упаси бог, не натворила новых глупостей. Хотя, если честно, трудно сказать, кто из нас сейчас прав, а кто виноват. Все смешалось в нашей прежде дружной компании, сумевшей перегрызться даже накануне Конца Света.

– Хочешь, я пойду с тобой, малыш? – предлагаю я Эдику, опуская его на мост.

Мальчик мотает головой. Он категорически против, чтобы кто-либо его сопровождал.

– Тогда прости, если мы что-то не так поняли, – виновато говорю я. – И не думай о нас плохо, ладно? А теперь поступай как знаешь и беги куда хочешь. Надеюсь, что мы все-таки не прощаемся!

Эдик кивает, а потом решительно вручает мне планшет. Я беру его и невольно вспоминаю, что руки у изображенного на последнем рисунке мальчика пусты. А стало быть, его очередное графическое пророчество свершилось, как и все предыдущие. И пусть на нем отсутствуем мы, нам все же удалось дожить до сего малоприятного часа. Хорошо это или нет? Все выяснится буквально с минуты на минуту.

Доверив мне свой художественный аксессуар, Эдик поворачивается к нам спиной и выступает навстречу молчунам своей неторопливой и слегка неуклюжей походкой. И тем не менее шагает он гораздо увереннее, чем если бы на его месте сейчас оказался я. А в это время Ольга уже почти отделалась от удерживающего ее Ефремова и вот-вот рванет вслед уходящему мальчику. Допустить этого я, разумеется, не могу и спешу на помощь слабеющей «науке».

Подскакиваю очень своевременно. Едва наша львица в человеческом обличье оказывается на ногах, а Лев Карлович поверженным, я роняю Кленовскую подножкой на мост лицом вниз, аккурат между рельсов. На сей раз без мордобоя, почти как при отработке вполсилы борцовского приема. Впрочем, Ольге и такой гуманизм с моей стороны отнюдь не по нраву. Приходится вдобавок заломить ей обе руки за спину и усесться на нее верхом, дабы не дергалась. Грубовато, но что еще прикажете делать с этой амазонкой? Рубикон перейден, и отпущенный на милость судьбы Эдик уже топает к манящей его цели. Прямо на копья молчунов. И я, взирая на весь этот ужас, не собираюсь ему препятствовать. В общем, если до сей поры я еще сомневался, куда отправлюсь после смерти – в рай или ад, – то после такого поступка путь на небеса мне окончательно и бесповоротно отрезан.

– Лев Карлович! – окликаю я инициатора творимого нами беспредела. В отличие от Миши, академик вышел из схватки с Ольгой ценой куда меньшей крови. Что ни говори, а между расцарапанным лицом и простреленным коленом есть весьма существенная разница. – Лев Карлович, придите в себя, черт возьми! Скорее найдите что-нибудь, чем можно перевязать Мише ногу и помогите ему! Ну же, пошевеливайтесь! У нас пока не Конец Света, так что парню рано еще помирать!

Надо отдать должное геологу, он быстро берет себя в руки и бросается выполнять мое распоряжение. Рана у Миши довольно серьезная и жутко болезненная – пуля угодила ему аккурат в коленную чашечку. От шока он пребывает в полуобморочном состоянии и громко, без умолку стонет. Я и сам рад бы ему помочь, но кто тогда утихомирит Ольгу? Как показала практика, у академика для драки с бывшей олимпийской медалисткой силенок все же маловато.

Я здорово беспокоюсь за Тукова, но жизнь Эдика, безусловно, для меня намного важнее. Расстояние между малышом и надвигающимся на него «воинством Тьмы» неумолимо сокращается. Даже на рисунке эта сцена повергла меня в смятение, а наяву и вовсе бросает в холодный пот и озноб, пусть даже сейчас я разгорячен, как боксер после финального раунда. Я твердо убежден, что если багорщики растерзают мальчика на части, а меня по какой-либо чудесной причине вдруг пощадят, то все равно жить мне после этого на белом свете очень и очень недолго. Ровно столько, сколько потребуется времени, чтобы приставить себе к виску Ольгин пистолет и спустить курок.

Обездвиженная Кленовская тоже имеет возможность наблюдать за своим подопечным. Она лежит, припертая к мосту, и, задрав голову, провожает Эдика безумным взглядом и рыданиями, больше похожими на хрипы умирающего. У нее уже не осталось сил ни на борьбу, ни даже на проклятья. Мне невыносимо жаль Ольгу и отвратительно на душе от собственного поступка, но что сделано, то сделано. Эдик идет навстречу не только своей судьбе, но и держит в руках наши, а возможно, и судьбу всего человечества, как бы пафосно это ни звучало.

Никогда в жизни мне еще не доводилось делать столь важного и одновременно чудовищного по своей жестокости выбора…

Эдик и молчуны движутся навстречу друг другу, не сбавляя скорости. Я скрежещу зубами и все больше укрепляюсь в мысли, что враг попросту нанижет мальчика на багры, а затем втопчет в мост, как до этого Сурок размазал о рельсы Дросселя и Хакимова. Никто из нас в этом не сомневается. Кроме, очевидно, самого Эдика, идущего вперед, покорно склонив голову и в то же время с поразительной решимостью.

Столкновение неизбежно. И когда от моей сгорающей надежды остается лишь щепоть пепла, а между мальчиком и багорщиками – считаные шаги, он останавливается. А вслед за ним практически мгновенно замирают на месте молчуны. Все разом. От резкой синхронной остановки стольких тяжеловесных бойцов железный мост ощутимо вибрирует. Острия багров вновь дружно устремляются вверх, словно вздыбленная щетина дикобраза. Это хорошее предзнаменование. Очень хорошее. Как мне хочется думать, потому что на самом деле нельзя и близко предугадать, что на уме и у Души Антея, и у Эдика.

Белесое облако тоже прекращает свой полет. Но не застывает в воздухе, а формируется в столп, который немедленно начинает раскручиваться, подобно торнадо. Ровный, величиной примерно с Александрийскую колонну торнадо, похожий на тот, который я наблюдал в клинике, когда бойцы Верниковского «стреляли» по сгустку разумной мантии из флейты Ефремова-Клейна. Правда, в нашем случае имеется несколько отличий: нынешняя аномалия значительно крупнее, располагается вертикально и образовалась сама, без ефремовской акустической ловушки. Но схожесть обоих завихрений Души Антея, бесспорно, заметна. Вдобавок, как и в прошлый раз, воздух вокруг раскрученной в смерч Mantus sapiens вмиг раскаляется. И тем не менее дышится им опять-таки легко, без каких-либо затруднений.

– Немыслимо! – восклицает Ефремов, не отрываясь от работы. А занят он тем, что безжалостно полосует ножом свою куртку, собираясь наделать из нее бинтов для Миши. – Эффект «вортекс»! Неужто его можно добиться без флейты и нанороботов?

– О чем вы, Лев Карлович? – осведомляюсь я. Разумный смерч не издает ни звука, равно как и застывшая под ним армия, и мы с академиком можем разговаривать почти не повышая голоса. – Это опасно для Эдика?

– Не должно быть, – поясняет Ефремов. – Я бился над теоретической моделью эффекта «вортекс» почти десять лет и опробовал ее на практике лишь после образования «Кальдеры». Это способ блокирования небольших скоплений Mantus sapiens путем заключения их в искусственный центростремительный вихрь из нанороботов и акустических волн. Сложнейшая технология. Ради нее пришлось дюжину раз усовершенствовать модель флейты. Под защитой самой мощной из них мы, как вы помните, и проникли сквозь туманный барьер. Но чтобы эффект «вортекс» возник самостоятельно – впервые вижу. Да еще такой мощности!

– Сволочи! – хрипит и брызжет слюной стреноженная Ольга. – Отправили ребенка на погибель, а сами спецэффектами любуются! Гореть вам в аду, твари!

Никто ее, впрочем, уже не слушает. Все, в том числе и стонущий Миша, глядят на торнадо, находящийся сейчас прямо между Эдиком и молчунами. Судя по температуре вдыхаемого нами воздуха, мы должны страдать от невыносимой жары, но на деле ощущаем лишь то тепло, до какого разогрелись во время беготни по мосту. Странное состояние. Попробуй объясни его известными физическими законами. Из них, пожалуй, лишь гравитация еще сохраняет тут свои привычные свойства. А насчет всего остального лично я давно не уверен. Даже насчет времени. Ничуть не удивлюсь, если вдруг выяснится, что за те три дня, какие я нахожусь в «Кальдере», наверху промчалась пара-тройка столетий. По крайней мере, именно на столько веков вперед я уже претерпел здесь острых ощущений.

– Нет, Эдик! – стенает навзрыд Ольга и вновь начинает вырываться, когда понимает, что задумал ее несносный мальчишка. – Нет, слышишь! Не ходи туда! Не надо, умоляю!..

Мы ей не вторим. Ефремов торопливо бинтует Тукову колено, но тому не нравится качество оказываемой ему медицинской помощи. Грубо отстранив академика, Миша принимает сидячее положение и, матерясь от нестерпимой боли, берется бинтовать себя сам. Лев Карлович ничуть не возражает, поскольку это дает ему возможность вернуться к флейте. А Эдик, дождавшись, когда торнадо окончательно сформируется, делает несколько уверенных шагов вперед и оказывается внутри вихревого столпа, полностью растворившись в нем, как в молоке.

Ольга кричит. Мы угрюмо молчим. А мальчик исчезает, словно его здесь и не было. Вот так запросто и даже не оглянувшись на тех, с кем он прошел рука об руку весь этот дьявольский путь…

Эдик исчезает, но обжигающий наши легкие вихрь остается. И не только остается, но и начинает багроветь, будто сунутый в кузнечное горнило железный прут. Не проходит и минуты, как белесая аномалия обретает вид огненного смерча, от которого, впрочем, не исходит ни дыма, ни рева, ни жара в привычном его понимании. Но это здесь, в полусотне шагов от поглотившего мальчика катаклизма. Что же творится в его эпицентре и не обратился ли наш маленький искатель приключений в угли или пар? Попробуй угадай, когда понятия не имеешь, с какой стихией столкнулся и чего от нее ожидать.

– Господь всемогущий! Черт меня побери! Это… это… это определенно нужно услышать всем! Пропустить такое все равно, что зазря прожить жизнь, истинно вам говорю! – На Ефремова явно накатывает очередной приступ лихорадки первооткрывателя. Его руки дрожат, а сам он от возбуждения не находит себе места, вертясь возле флейты, нацеленной на горящую Душу Антея. По виду Льва Карловича сложно определить, нравится ему то, что он сейчас выведал, или, напротив, огорчает. Как фанатичный адепт науки, он одинаково рад любому открытию, пусть даже в следующее мгновение оно уничтожит мир.

– Где Эдик, ты, бессердечный умник?! – вопрошает у Ефремова Ольга, бешено вращая глазами. – И не вздумай сказать, что он мертв! Сам знаешь, чем тебе это грозит!

– Понятия не имею, что с Эдиком!.. То есть я пытаюсь это определить, но пока не могу. Не могу, хоть и впрямь убейте!.. – Сейчас для академика угрозы Кленовской – пустой звук, хотя она уж точно не бросит слова на ветер. – Но зато я слышу, что происходит внутри «вортексной» аномалии! И если вы не будете меня отвлекать, я попробую сделать так, чтобы вам тоже удалось проследить за этим потрясающим обменом информацией. А теперь, ради бога, помолчите! Мне нужно сконцентрироваться. Расшифровывать подобные вещи на лету очень трудно.

Ольга открывает было рот, намереваясь сказать еще что-то, но внезапно передумывает и обессиленно роняет голову на железный настил. «Да делайте вы, сволочи, все, что хотите!» – видимо, так следует понимать этот ее жест отчаянья. Миша продолжает стонать, но дело у него спорится, хотя кровь из простреленной ноги пропитывает повязку быстрее, чем Туков успевает наматывать ее на колено. А Ефремов прижимает наушники пальцами, сосредоточенно наморщивает лоб и приступает к дешифровке, делая это вслух, как и обещал. Правда, понять, о чем он твердит, удается с большим трудом, хоть и говорит академик достаточно громко. Но переводит «глас недр», судя по всему, чересчур вольно. Впрочем, и на том спасибо. Томиться в тишине было бы для нас куда большей пыткой.

– Два потока данных. Быстро чередуются, отчего похожи на диалог. Для краткости и понимания буду называть их, уж извините, Эдиком и Антеем.

Антей: Пришла пора. Камень и реформатор готовы. Жду Финальное Слово.

Эдик: Исследование не закончено. Для Слова еще слишком рано. Надо отсрочить Крик Камня.

Антей: Отсрочить нельзя. Поздний должен поступать как Ранний. Ранний никогда не нарушал порядок.

Эдик: Порядок установил Ранний. Раннего больше нет. Поздний готов изменить правила.

Антей: Исключено. Ты не заставишь меня действовать вопреки правилам. Ты – не Ранний.

Эдик: Это мое первое реформирование. Мне нужно больше времени. Я должен понять, почему оно необходимо.

Антей: Не обязательно понимать. Главное, запомнить правило. Идеальный дом – дом без гостей.

Эдик: Так учил Ранний. Теперь он – часть Глубины. Я – вместо него.

Антей: Ты – лишь его преемник. Я охраняю тебя. Правила не меняются.

Эдик: Дом никогда не идеален. Гости появятся снова. Камень закричит снова.

Антей: Так будет всегда. В пространстве много гостей. Они неистребимы.

Эдик: Ранний не хотел знать почему. Я готов узнать. Я изучу гостей лучше.

Антей: Ты допускаешь ошибку. Ранний предвидел это. Изучение гостей допустимо лишь во время роста Камня.

Эдик: Ранний ошибся. Времени недостаточно. Гости слишком сложны для нас.

Антей: Это неважно. Крик Камня прозвучит. Гости исчезнут.

Эдик: Не теперь. Они мне интересны. Я собираюсь продолжить исследования.

Антей: Ты скажешь Финальное Слово. Камень прокричит. Исследовать станет некого.

Эдик: Не согласен. Я говорю Финальное Слово. Это – «нет».

Антей: «Нет» – недопустимый ответ. Ранний всегда говорил «да». Я выполняю только такие приказы.

Эдик: Ты допускаешь ошибку. Ответ может быть другим. Ранний дал мне право изменить порядок.

Антей: Не согласен. Ранний никогда не останавливал реформирование. Ты нарушаешь правило.

Эдик: Нет. Ранний позволил мне выбирать Финальное Слово. Иначе ты не ждал бы моего приказа.

Антей: Частично согласен. Анализирую. Сопоставляю аргументы.

Эдик: Ранний тоже выбирал. Он всегда отдавал предпочтение простому варианту. Я решил попробовать сложный.

Антей: Справедливое уточнение. Признаю свою ошибку. Готов подчиниться твоему Слову.

Эдик: Пусть Камень молчит. Возвращайся на исходную глубину. Жди дальнейших распоряжений.

Антей: Предупреждение. Остановок прежде не случалось. Возможны негативные последствия.

Эдик: Готов к ним. Камень и реформатор останутся здесь. Я прикажу возобновить реформирование, когда гости…

Ефремов не договаривает. Огненный смерч вдруг вспыхивает с такой яркостью, что нам приходится зажмурить глаза, дабы не ослепнуть. Дышать становится сущей пыткой. Вся атмосфера как будто пронизана мелкими незримыми крючками, которые застревают в горле и не дают воздуху проникнуть в легкие. И тем не менее он каким-то образом туда проникает, отчего мы не задыхаемся. Мерзопакостное ощущение. Но хуже всего то, что с каждым мучительным вздохом силы покидают меня все больше и больше. В конце концов, сознание мое отключается, и я мешком валюсь на мост рядом с Ольгой, которая, похоже, отключилась мгновением раньше. Последняя мысль, что бьется в моей гудящей на все лады голове, являет собой несказанное облегчение.

«Что ж, – успеваю подумать я, – если это и есть пресловутый Конец Света, то он не так уж плох. Чем не счастье – получить наркоз перед сошествием в геенну огненную. А тем более после тех грехов, что я натворил здесь на пару с Ефремовым»…

Звездная россыпь на небе богатая и яркая. Прямо как безлунной сентябрьской ночью, хотя на дворе вроде бы стоит январь. Интересно, сколько всего звезд охвачено моим взором? Явно не меньше сотни тысяч. В детстве я почему-то верил, что если пялиться на них неотрывно и долго, а потом опустить глаза к земле, то можно вдруг обнаружить, что находишься не на ней, а далеко-далеко, в открытом космосе. Но сколько я ни пытался проверить эту фантастическую теорию на практике, неизменно оказывался на том же месте, где до этого стоял. Однако не отчаивался и считал, что просто глазел в небо недостаточно долго и усердно. За что оно и отказалось исполнить мое заветное желание и отправить меня к иным галактикам, навстречу невероятным приключениям.

Звезды, которые наблюдаю я сейчас, меня уже не манят. И тем не менее я рад их видеть, ибо живо смекаю: в аду, куда мне по всем приметам следовало бы провалиться, такой красоты точно не сыскать. И, значит, я не в преисподней, а все еще на Земле, под грузом своих грехов и – я приподнимаю голову и осматриваюсь, – да, и в компании выживших «фантомов». Всех, кроме Эдика. Его по-прежнему среди нас нет. И жив ли он, большой вопрос…

Ефремов, Туков и Кленовская лежат вповалку вокруг меня, до сих пор пребывая без сознания. Я очнулся раньше них лишь благодаря Скептику, который, будучи не подверженным подобным потрясениям, всегда помогал брату из них выкарабкаться. Вот и теперь помог, хотя удалось ему это отнюдь не сразу. Забытье мое было глубоким, и это чувствуется. Ощущения вкупе с усталостью и болью в отбитых ногах такие, как будто я накануне изрядно надрызгался, да еще огреб тумаков.

Вспомнив про Эдика, я намереваюсь вскочить и двинуть на его поиски, но не тут-то было. Голова идет кругом, а руки-ноги словно ватные. Даже просто окликнуть мальчика, и то проблема. В горле сухо и до сих пор горячо, как в печной трубе. Поэтому первым делом я, кряхтя, принимаю сидячее положение и тянусь к фляжке, в которой – о, чудо! – еще плещется вода.

Около минуты я маленькими экономными глотками смачиваю горло и еще примерно столько же пытаюсь усилием воли побороть головокружение. Этого времени вполне хватает, чтобы осмотреться и понять, что за последние полчаса (именно столько, по заверениям Скептика, длилось мое беспамятство) в «Кальдере» многое изменилось. Это видно даже беглым взглядом. Во-первых, полностью очистилось небо, что я заметил сразу, едва разлепил веки. Во-вторых, в городе погасли все до единого огни и теперь он выглядит по-настоящему мертвым, а не охваченным предсмертной горячкой, каким казался еще недавно, сверкая уличной рекламой, фонарями и окнами зданий. В-третьих, ощутимо похолодало. Крепко так, по-зимнему. С прежней тепличной погодой «Кальдеры» совершенно не сравнить. И ветерок чувствуется. Холодный, но воистину живительный. Что, разумеется, прекрасно, но отнюдь не способствует моей борьбе с головокружением. Оно только усиливается от пахнувшего мне в лицо свежего воздуха.

И, в-четвертых, Бивень больше не вращается и не расчерчивает ночь лучами энергетических потоков. Черная громада маячит без движения на фоне звездного неба и отличается во мраке от окружающих ее зданий лишь размерами. Можно по ошибке подумать, что она – всего-навсего один из неразрушенных небоскребов. Хотя днем, само собой, такая иллюзия уже вряд ли возникнет.

Но до утра еще далеко. Впрочем, глядя на преображенный окружающий мир, я все больше укрепляюсь во мнении, что рассвет все-таки наступит. По крайней мере, один. А если этому миру повезет, он узрит их гораздо больше. И рассветов, и закатов, и весен, и солнечных дней, и прочих радостей, о коих мы – люди – сложили столько стихов и песен.

Однако сейчас я беспокоюсь не за привычный мир, а за бесследно пропавшего ребенка. Кое-как поднявшись на ноги и обретя равновесие, я сначала обхожу поочередно всех невменяемых товарищей и отвешиваю каждому по нескольку тонизирующих пощечин. В том числе и Ольге, пусть и осознаю, что лучше бы не приводить ее в чувство, пока окончательно не прояснится судьба Эдика. После чего разворачиваюсь и, зовя его по имени, иду туда, где видел мальчика в последний раз.

Еще одно случившееся в «Кальдере» любопытное изменение я обнаруживаю, когда гляжу на водоворот. Опрометчиво полагаться в темноте на зрение и слух, но мне кажется, что доносящийся с востока шум стал заметно тише. И еще я неожиданно замечаю под мостом звезды. Их не столь много, как на небе, и все они дрожат так, словно их безостановочно трясут, пытаясь просеять на огромном решете.

Эй, да ведь это река! По руслу снова течет река, и заполнила она его уже почти наполовину. Это в ее мутной волнующейся поверхности отражаются звезды. А шум ослаб, поскольку теперь я слышу лишь один далекий грохот водопада. Рев же водоворота утих из-за того, что сливная воронка перекрыта и вся когда-то уходившая в нее вода хлынула по старому пути. И если «Кальдере» суждено просуществовать в закупоренном виде до весны, Обь неминуемо заполнит ее доверху и двинет на север прежней дорогой. А на месте погибшего Новосибирска разольется новое Обское море – глубокое, идеально круглое и с отвесными монолитными берегами. То самое море, чье появление ожидалось здесь еще в первый месяц со дня образования «Кальдеры».

Там, где недавно стояли багорщики, лежит непонятная бесформенная груда. Фонарика у меня нет, и в темноте кажется, что весь край моста засыпан большими, туго набитыми мешками. Определить, что это не мешки, а тела, удается, лишь когда я подхожу ближе. Такое впечатление, что, пока мы валялись без памяти, здесь успела разыграться и закончиться нешуточная битва. Кто с кем воевал, тоже понятно. Впрочем, смутно верится, что молчуны перегрызлись между собой и перебили друг друга. Больше похоже на то, что сгинувшая бесследно Душа Антея просто покинула их и прикончила таким образом своих могучих бойцов скопом.

Отчаянно не хочется думать, что где-то среди них лежит тело Эдика. Надо полагать, паразитировавшая в нем тварь, которую, со слов Ефремова, Душа Антея называла Поздним, тоже покинула своего носителя. Я продолжаю настойчиво звать мальчика, ибо верю: расставание Mantus sapiens с человеком имеет все шансы завершиться полюбовно. Наглядный пример тому – Лев Карлович. Все-таки разумная мантия и существо, которое произнесло Финальное Слово, одного поля ягоды, а значит, их симбиоз с человеком должен, в принципе, протекать одинаково.

Отчего же тогда погибли молчуны? Все очень просто. Попробуй-ка выжить без поддержки Души Антея, когда твое тело слеплено из полудюжины других тел, причем слеплено топорно и явно без учета анатомических особенностей строительного материала. Поэтому немудрено, что багорщики оказались абсолютно не приспособлены к самостоятельному существованию.

– Эдик! – в который раз окликаю я малыша и уже готов проклясть себя и Ефремова за то, что мы натворили, как вдруг откуда-то из темноты до меня долетают надрывные всхлипывания. Нет сомнений в том, что неподалеку плачет ребенок, и я устремляюсь туда, стараясь идти аккуратно, дабы ненароком не споткнуться об Эдика. И хоть до этого я никогда не слышал его голос, надо быть идиотом, чтобы подумать, будто во мраке может скрываться кто-то другой.

Я пока не вижу мальчика, но, судя по плачу, с ним не случилось ничего серьезного. Если бы у него что-то болело, он рыдал бы куда громче и жалобнее. А так хлюпают носом лишь напуганные или обиженные дети. Не знаю, как насчет обиды, но напугаться Эдику было с чего. Ефремов говорил, что все расставшиеся с Душой Антея носители страдают глубоким провалом в памяти и совершенно не помнят, как они жили и что делали, находясь под тотальным контролем этого паразита. Будь мне столько лет, сколько Эдику, и окажись я на его месте, тоже небось растерялся бы, обнаружив себя холодной ночью бог знает где рядом с какими-то мертвыми уродами.

Неудивительно, что поначалу мальчик и от меня шарахается, как от чумы, хотя я вроде бы предупреждаю о своем приближении, выкрикивая его имя. Он хочет убежать, но сразу натыкается на труп багорщика и останавливается, сжавшись при этом, словно в ожидании головомойки. Неужто во мраке я кажусь таким жутким, что даже мой дружелюбный тон не успокаивает ребенка?

– Эдик, ты меня не узнаешь? Это же я, дядя Тихон! – напоминаю я, садясь перед ним на корточки.

– Я не Эдик, – отвечает тот, стуча зубами одновременно и от страха, и от холода. – Меня зовут Денис.

Не сказать, что я удивлен, когда считавшийся прежде немым ребенок говорит со мной совершенно нормальной речью, – ведь Ефремов предполагал, в чем кроется причина его немоты. Но все равно, слышать его первые слова непривычно и радостно – так, словно малыш долгое время болел и вдруг чудесным образом исцелился.

– Вот как? – усмехаюсь я, после чего стягиваю с себя куртку и укутываю ею продрогшего мальчугана. – Ну здравствуй, Денис. Значит, ты меня совсем не помнишь? Что ж, это бывает.

– Помню, – неожиданно признается бывший Эдик. – Вы мне снились. И еще много людей снилось. Только это был страшный сон. И очень долгий. Я таких долгих снов никогда раньше не видел… А где моя мама?

– Эдик!..

Если бы я благоразумно не отступил в сторону, подлетевшая к нам Ольга, наверное, просто оттолкнула бы меня от Дениса прямо на трупы молчунов. Переполняемая эмоциями, – на сей раз, слава богу, положительными, – она даже не задумывается над тем, что малыш может ее не узнать и принять за чужую женщину. К счастью для Кленовской, Денис не напуган ее неуемной радостью, поскольку узнает и Ольгу, которая «снилась» ему намного дольше, чем я. Вероятно, от мысли, что он теперь не одинок, мальчик безропотно позволяет Ольге тискать себя в объятьях и целовать. После чего, когда она немного остыла, сообщает и ей свое настоящее имя. А опекунша, в свою очередь, просит повторить его снова и снова, потому что на нее говорящий Эдик производит и вовсе сногсшибательное впечатление.

– Мы обязательно отыщем твою маму, малыш, – клятвенно обещает ему Кленовская. – А пока ты разрешишь мне побыть с тобой рядом, ладно?

Денис, конечно же, разрешает. Почему бы и нет, ведь он хорошо помнит свой недавний сон и видит, что наяву Ольга ничем не отличается от той доброй и заботливой женщины, которая ему снилась. А она, не обращая на меня внимания, застегивает на ребенке мою куртку, надевает ему свою вязаную шапочку взамен той, что он успел потерять, берет его на руки и несет обратно, подальше от этого неприятного места.

Я плетусь следом, испытывая невероятное облегчение от того, что интуиция нас с Ефремовым не подвела и все разрешилось именно так, а не иначе. Хотя, если честно, благодарить нам нужно не Бога и не счастливый случай, а могущественное подземное существо по имени Поздний, которое пощадило своего носителя и вернуло ему прежний человеческий облик. Пожалуй, это наилучшее подтверждение тому, что новый «хозяин Земли» – или кем он там в действительности является? – к нам благосклонен. И, как хочется надеяться, будет таким еще очень долгое время. Миллион-другой лет, как минимум.

Далеко мы не уходим. Просто возвращаемся туда, откуда сорок минут назад внимали эпохальному вердикту, вынесенному «гостям» планеты ее истинным хозяином. Все мы ощущаем себя истощенными и морально, и физически, а Тукова вдобавок терзает боль в простреленном колене. Впрочем, и он, и Ефремов находят в себе силы порадоваться возвращению Эдика… пардон, Дениса, пусть и выясняется, что фактически этот мальчик никому из нас незнаком.

Обняв его, Ольга усаживается вместе с ним подальше от нашей «бессовестной»… а может, и впрямь бессовестной компании и начинает бинтовать ему разодранное колено, о чем-то при этом негромко беседуя с ребенком. Видимо, убивает сразу двух зайцев: успокаивает все еще напуганного Дениса и успокаивается сама. Да и всем нам, а не только Кленовской следует сейчас расслабиться и унять нервную дрожь. Мы с академиком располагаемся обок прислонившегося к перилам Тукова, но у нас разговор отчего-то не клеится. Вроде бы и тем для него хватает с лихвой, а обсуждать их нет ни малейшего желания. Поэтому все, что мы делаем, это наблюдаем в молчании за звездами. Лишь Миша не переставая скрипит зубами и напряженно сопит, потирая время от времени пострадавшую ногу.

Что ни говори, а хорошо сидеть вот так, ничего не делая, никуда не торопясь и ни с кем не воюя. Правда, холодновато становится, но в нашем положении это пока терпимое неудобство. Главное, мы видим звезды, а, значит, нас теперь также можно запросто обнаружить с неба. Чему каждый тихо и радуется, не нарушая царящее в городе безмолвие.

Когда моя шея наконец затекает и я опускаю очи долу, взгляд мой падает на графический планшет, который мне пришлось бросить на мост, прежде чем скрутить Ольге руки. Страсть как не хочется подниматься, но я чувствую себя неловко от мысли, что доверенная мне художником ценность валяется без присмотра, словно какой-нибудь подножный хлам. Приходится отринуть леность и проявить уважение к артефакту, который служил нашему немому пророку средством общения.

Заметив подобранный мной планшет, Денис отвлекается и, показав Ольге на меня пальцем, начинает что-то ей оживленно говорить. Я не дожидаюсь, пока мальчик потребует вернуть ему его собственность, и сам отдаю художнику подарок Сиднея Хилла. После чего с удивлением выясняю, что, оказывается, никакой он не художник и вообще отродясь не прикасался к стилусу.

– Мама давно обещала купить мне такой, но пока не купила, – шмыгнув носом, уточняет он, вытаскивая из планшетного пенала стилус и рассматривая его, будто какую-то диковинку. – Но во сне, о котором я вам говорил, у меня был такой планшет. И я даже не забыл, как с ним работать. Не верите, могу показать.

– А кто тебе его подарил, помнишь? – интересуется Ольга.

– Да, – кивает Денис. – Один хороший дяденька, который не говорил по-русски. И который хотел почему-то забрать меня с собой в другую страну, чтобы познакомить со своим сыном… А этот планшет… он вам нужен, дядя Тихон?

– Да зачем он мне? – улыбаюсь я. – Тебе он гораздо нужнее, поэтому забирай, он твой.

– Насовсем? – не верит своим ушам Денис. – Но в нем полно чьих-то рисунков!

– Насовсем, – подтверждаю я. – А чужие картинки можешь стереть, если они тебе не нравятся. Только сначала, будь другом, покажи нам, как пользоваться этой штукой. Или лучше нарисуй для нас что-нибудь. Сможешь?

– Ой, здорово! – восклицает обрадованный ребенок, кажется, сразу позабыв про холод и все свои страхи. – Конечно, смогу! Только вы пока не подсматривайте, ладно, а то у меня ничего не получится.

– Как скажешь. Раз надо, значит, надо. – Я пожимаю плечами и возвращаюсь к Тукову и Ефремову. А Денис отворачивается от Ольги так, чтобы она тоже не смущала его во время рисования и, включив на планшете подсветку, приступает к делу.

– Кажется, сложную задачку вы ему задали, Тихон, – говорит спустя пару минут Лев Карлович, кивая украдкой на ссутулившегося над табулой художника. – Эдик, помнится, работал на порядок виртуознее.

И впрямь, то, как трудится над картиной Денис, и близко не напоминает элегантную и стремительную манеру рисования Эдика. Сосредоточенно прикусив губу и нахмурив брови, этот художник водит стилусом по табуле так, будто он весит не меньше пары килограммов. Движения Дениса неуверенны и скованны. Времени, за которое немой пророк сделал бы сотню штрихов, этому мальчику хватает лишь на пять-шесть. Единственное, что их роднит, это предельная самоотдача в работе. Здесь и тот, и другой похожи друг на друга как две капли воды. Если, конечно, такое определение уместно, когда речь идет об одном и том же человеке.

Полоса дрожащих звезд внизу с каждой минутой становится все шире. Я оглядываюсь: по другую сторону моста звездная дорога также раскинулась на сколько хватает глаз. Наверное, река добралась до северного края впадины и теперь взялась наполнять заключенный в нее участок русла подобно тому, как вода из крана заполняет ванну. Такими темпами к утру Обь наверняка выйдет из берегов. Но чтобы заполнить «Кальдеру» доверху, ей потребуется значительно больше времени. Хотелось бы присутствовать при том историческом моменте, когда она перехлестнет через кромку обрыва и возобновит свой путь к Северному Ледовитому океану. Надеюсь, эта моя новоиспеченная мечта гораздо реальнее, чем те, которые я лелеял последние трое суток.

– Смотрите туда, товарищ капитан! – сиплым измученным голосом обращается ко мне Туков и указывает на восток испачканной в собственной крови рукой. – Там вертолет! Видите его?

Мы с Ефремовым и Ольгой вмиг оказываемся на ногах и всматриваемся в темную даль. Мишу лихорадит, и вертолет ему вполне мог померещиться. Хотя, если рассуждать по существу, Верниковскому самое время отрядить пару-тройку экипажей для авиаразведки очистившейся от туманного полога «Кальдеры».

Так и есть. Далеко – наверное, где-то над Первомайкой или Кольцовом, – действительно летит, включив бортовые огни, армейская винтокрылая машина. Очевидно, ее экипаж получил приказ не удаляться от обрыва и совершить для начала облет впадины по периметру. Здравая тактика, но нас – замерзших, голодных и измотанных, – осторожность комбрига совсем не радует. Убедившись, что Миша прав, я вынимаю из кобуры припасенную для похода к подъемнику ракетницу и извещаю вертолетчиков о нашем местонахождении. Потом заряжаю в нее вторую ракету и дублирую сигнал.

В безлунном ночном небе две красные ракеты видны издалека и сразу привлекают к себе внимание авиапатруля. «Вертушка» замедляет полет и зависает над окраиной – видимо, экипаж докладывает командованию о сигналах и ожидает дальнейших приказов. Они поступают довольно быстро. На наше счастье, тот, кто их отдал – возможно, сам комбриг Верниковский, – готов пойти на риск и отправляет разведчиков в глубь аномальной зоны. Вертолет разворачивается и, врубив поисковые прожектора, устремляется в нашем направлении.

Любопытно, что ни замеченный Туковым патруль, ни устроенный мной салют не могут оторвать старательного Дениса от работы. Лишь когда подлетевшая к реке винтокрылая машина освещает нас прожекторами, мальчик отвлекается и удостаивает ее вниманием. Правда, забрать нас легкий двуместный «Ми-200» не может, и пилот, облетев мост по кругу, объясняет через громкоговоритель, что уже вызвал сюда винтокрылый транспортник. Что ж, подождем его, авось за четверть часа окончательно не замерзнем…

Денис завершает рисунок, когда в небе уже маячат огни транспортного вертолета, летящего, как и разведчик, с востока. Оценив напоследок критическим взглядом собственное творение, мальчик сначала показывает его Ольге, а затем подходит к нам. В этот момент мы с Ефремовым помогаем раненому Тукову подняться на ноги, но взглянуть на картину, естественно, не отказываемся.

– Готово, дядя Тихон, – говорит Денис, повернув планшет так, чтобы мы трое могли рассмотреть то, что на нем изображено. – По-другому у меня пока не получается, но я обязательно научусь и буду рисовать лучше, клянусь.

Учитывая, сколько времени мальчик корпел над табулой, результат его стараний выглядит довольно-таки скромно. Эдик создал бы подобную, вдобавок более качественную картинку за минуту. Денис же при всем своем усердии рисовал так, как рисуют большинство его сверстников, коим родители привили любовь к изобразительному искусству. Наверняка у него тоже есть зачатки таланта, на что указывают похвальная усидчивость и сосредоточенность. Но если в случае с Эдиком я потерял дар речи, едва впервые увидел его картины, эта работа такого чувства и близко не вызывает. Вполне обычный детский рисунок и только. Равно как и во взоре Дениса уже нет той повергающей в дрожь проницательности, а есть лишь трогательная непосредственность, с которой он ожидает от нас – кто бы спорил! – похвалы, а не разгромной критики.

И тем не менее, когда я смотрю на планшет, сразу понимаю: тот Эдик, которого мы знали, подобное не нарисовал бы. Не потому что для него – мастера, – это было бы слишком незамысловато и грубо. Просто творец черно-белых пророческих картин упорно избегал изображать на них солнце. А тем более такое, какое красовалось сейчас на планшете Дениса. Ярко-желтое, с оранжевой сердцевиной, оно раскинуло длинные лучи по голубому небу, а подсветка табулы лишь усиливает исходящее от рисунка жизнерадостное сияние.

Ничего, кроме солнца и небесной синевы, там больше нет. Прямо как в старинной детской песенке про «солнечный круг и небо вокруг», которую, говорят, пели еще наши прабабки. Но вот ведь чудо: это маленькое нарисованное светило вмиг согревает меня на ежеминутно усиливающемся морозе. И будет согревать еще очень долго, поскольку из всех сделанных Эдиком-Денисом пророчеств лишь это накрепко осядет у меня в памяти. И все потому, что оно – единственное, в которое мне хочется по-настоящему истово верить…

Глава 20

С той кровавой зимы миновало почти три года. Не слишком много, если задуматься. Что-то в мире за это время изменилось, что-то осталось по-прежнему. Третий Кризис благополучно сошел на нет той же весной, когда «Кальдера» наполнилась доверху водой и Обь, влившись в старое русло, вновь потекла к океану, как делала это прежде на протяжении тысяч лет. Уникальное природное новообразование – Обский водопад, – исчезло. Нам, конечно, было жаль возвращать пальму первенства в этом вопросе Ниагаре, но что поделать. Пришлось довольствоваться тем, что теперь у нас, в Бердской области, есть куда более экзотическая достопримечательность, которую бойкие журналисты моментально окрестили Сибирским Китеж-градом. Полагаю, нет нужды объяснять, о чем идет речь. И кабы не мутная речная вода, сюда съезжались бы дайверы-экстремалы со всего света. Впрочем, сегодня и без них на берегах бывшей «Кальдеры» не протолкнуться от туристов. Собственно говоря, за их счет и была отстроена добрая половина нашей новой областной столицы.

Да, я не оговорился: теперь она действительно располагается в Бердске, на южном берегу нового Обского моря. Неплохое место, однако большинство из нас – жертв вторжения Души Антея, – до сих пор не может привыкнуть к изменившемуся до неузнаваемости облику этих краев. Многие предпочли и вовсе уехать, не смирившись с переменами или испугавшись повторения новосибирской трагедии. Среди уехавших была и Ольга, покинувшая Бердск после того, как усыновила Дениса, чья семья так и не нашлась. По обнаруженным антикризисным Комитетом данным, в свое время она, как «фантомы» и подозревали, отказалась от эвакуации и в полном составе сгинула без вести в аномальной зоне.

Возможно, судьба родственников Дениса сложилась бы гораздо удачнее, окажись они среди тех горожан, которые были эвакуированы из «Кальдеры» на подъемниках. Собранные в общем бункере на одной из бердских военных баз, носители Mantus sapiens находились там безвылазно, пока Поздний не сказал свое Слово и Душа Антея не оставила их в покое. Лишившись ее поддержки, несколько кальдерцев тут же умерло от истощения и обезвоживания, но остальных удалось спасти. Я не знаком ни с кем из них, но, по слухам, все они остались вполне нормальными людьми. Вдобавок, как и Ефремову, отныне им можно не опасаться повторного заражения этой болезнью и атак ее агрессивных носителей. Сомнительная привилегия, но тем не менее.

Третий кризис завершился, жизнь снова стала понемногу налаживаться. Теперь на всяческих паникеров, самоубийц, религиозных фанатиков и прочих неуравновешенных личностей смотрели как на обычных психов, а не жертв загадочной всемирной пандемии. Тем обиднее было спустя три года увидеть в их рядах главного героя новосибирских событий – академика Ефремова. После благополучной эвакуации из «Кальдеры» его злоключения, в отличие от наших, отнюдь не закончились. Информация о Mantus sapiens, какую наш ученый гений выведал, наблюдая за ростом Поющего Бивня, не сохранилась. Ефремовская флейта не могла записывать голос Души Антея, а прочее научное оборудование Лев Карлович утратил во время гибели своих сопровождающих из «Громового Кулака». А без доказательств поверить в составленный академиком отчет о наблюдениях научный мир отказывался. Слишком неправдоподобно звучало заявление Ефремова. Даже с учетом тех беспрецедентных фактов, что были официально зафиксированы при изучении новосибирской аномалии и не подлежали сомнению.

В обской пучине канули не только улики, что могли хотя бы косвенно подтвердить правоту мурманского геолога, но и его ученая репутация. Настойчивость, с которой он взялся продвигать в массы свою теорию спасения цивилизации от глобального окаменения, сгубила доброе имя Льва Карловича. «Человечество должно меньше шуметь!» – таковым был главный девиз его политической кампании. Но человечество восприняло этот спасительный план крайне скептически и высмеяло все доводы академика, объявив его ненормальным. В итоге от него отвернулись даже самые преданные сподвижники. Сколько они ни старались, так и не поняли, что связывает ефремовскую теорию с торчащим из дна Обского моря остроконечным базальтовым монолитом и выловленными там же останками тел человекообразных мутантов.

«Что за бред! Случившийся в Новосибирске катаклизм требует от нас более углубленного его изучения, а отнюдь не призывает к немедленному сворачиванию всех разработок океанических месторождений», – пожав плечами, ответили на призывы Ефремова представители мировой политики, науки и бизнеса. После чего просто-напросто отмахнулись от надоедливого ученого, который, по их общему мнению, после пережитых им злоключений изрядно повредился рассудком.

Окончательное подтверждение этому было получено тогда, когда никем не понятый Лев Карлович вложил все оставшиеся у него на тот момент деньги в совершенно сумасбродную затею. Покинув холодный Кольский полуостров, он перебрался в одну из африканских стран, где за какие-то совершенно смехотворные деньги умудрился купить… гору! И взялся усилиями кибермодулей и аборигенов превращать ее в титанический монумент, наподобие того, что высечен в склоне североамериканской горы Рашмор. Только ефремовское творение должно было, по замыслу, стать намного крупнее и претенциознее двадцатиметровых барельефов лиц Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна. И называлось соответствующе: «Надгробие Цивилизации».

Когда я впервые прочел в газетах о задуманной Ефремовым авантюре, мне сразу вспомнились слова Ольги, сказанные ею во время привала на «Речном вокзале», перед нашим восхождением на метромост. Кленовская с нескрываемой обидой посетовала тогда, что мы, узнав правду о грядущем Апокалипсисе, не имеем никакой возможности предупредить будущих вероятных обитателей Земли о том, что послужило причиной краха человеческой цивилизации. Уверен, академику тоже запало в память это Ольгино замечание, пусть он, помнится, и хмыкнул в ответ: «А не все ли вам, уважаемая, теперь равно?» Конечно, я могу заблуждаться, но осмелюсь утверждать, что не заикнись в тот раз Кленовская об этом, и спустя два года Лев Карлович не взялся бы претворять ее грандиозную мечту в жизнь. Это ведь только дурные люди заражаются дурными мыслями, а преданный служитель науки Ефремов мог воодушевиться лишь по-настоящему благородной идеей, пускай ею разродился и не он.

Именно в надгробие он и превращал сегодня свою гору, увековечивая в граните историю несостоявшейся, но по-прежнему вероятной гибели нашей планеты. От вершины до основания горные склоны постепенно покрывались барельефами, на коих изгой научного мира пытался выразить суть своей теории глобального окаменения. Ради чего и предпочел делать это предельно доходчиво, посредством изобразительного искусства, а не текстовыми посланиями, смысл которых новые земляне могли попросту не расшифровать. А дабы циклопическое «Откровение от Ефремова» не рассыпалось раньше времени от эрозии, его по мере готовности барельефов заливали тонким слоем высокопрочного твердеющего покрытия. От этого гора постепенно приобретала вид не то обломка инопланетного корабля, не то отреставрированного древнего храма загадочного африканского культа. А Лев Карлович продолжал вкладывать сумасшедшие деньги в свою не менее безумную затею, надеясь завершить «Надгробие Цивилизации» до того, как над ним самим воздвигнут могильный камень, только, само собой, в тысячу крат меньше.

В последнем виденном мной телерепортаже о Ефремове он, как обычно, жаловался на неприятие общественностью его взглядов и недостаток средств, из-за которых работа над проектом движется из рук вон плохо, а сам академик балансирует на грани банкротства. Однако при этом он, сверкая глазами, не без гордости сообщил, что главная часть «Надгробия» уже готова. А, стало быть, если даже глобальное окаменение разразится завтра, у пришедшей нам на смену новой цивилизации будет шанс заполучить инструкцию, как избежать наших ошибок.

Глядя на воодушевленного Льва Карловича, я вдруг почувствовал, что по-хорошему ему завидую. Что бы ни твердил мир об этом человеке, какие бы ярлыки на него ни навешивал, а он пусть медленно, но планомерно добивался поставленной перед собой, воистину светлой цели. И был по-настоящему счастлив. В то время как я…

А, да что вообще про меня говорить! Живу обычной скучной жизнью. После устроенной мне Верниковским реабилитации дослуживаю свой срок под его командованием. Разведен. Поигрываю в футбол за команду армейцев-ветеранов. Огреб, как говорят в Америке, свои пятнадцать минут славы и на годовщину новосибирского катаклизма исправно раздаю интервью местным газетам и телеканалам. И рад бы отказаться – надоело, честно говоря, всякий раз отвечать на одни и те же вопросы, – но не имею права. Ведь из всех выживших «фантомов» в Бердске остался лишь я один.

Миша Туков вернулся в свою отдаленную таежную деревеньку и теперь работает вместе с отцом на их собственной ферме. Год назад оказал мне честь, пригласив на свадьбу, и я поехал, поскольку не мог не уважить боевого товарища. Неделя, которую я провел у него в гостях, была, наверное, самой радостной неделей в моей жизни за последние три года. Семь беззаботных дней сплошного праздника – чем не счастье для простого российского военнослужащего?..

Ольга, как я уже упоминал, усыновила Дениса и навсегда уехала из Бердска. Она так и не простила нам с Ефремовым той ссоры из-за Эдика; Миша, судя по всему, все-таки заслужил Ольгино прощение, но чего ему это стоило, не дай бог испытать никому. Конечно, когда после той стычки Кленовская остыла и пришла в себя, она признала, что мы поступили правильно, а она заблуждалась. Признала, но, один черт, не простила – удивительной порой бывает женская логика, не правда ли? Поэтому, видимо, Ольга и уехала, даже не попрощавшись и не оставив своих координат. Так, словно сбегала от неприятного для нее прошлого в поисках новой, более счастливой жизни.

Впрочем, современный мир – это вам не глухое Средневековье. Разыскать в нем нужного человека – задача, в принципе, несложная, тем более раз он не скрывается и не сменил фамилию. Кленовская и ее приемный сын Денис обнаружились совсем неподалеку – в соседнем Омске. А я-то переживал, что они укатили куда-нибудь на другой конец России или того хуже – за рубеж. А тут всего четыре часа езды на скоростном поезде! Тоже мне, беглецы!

Да, вы правильно поняли: очень скоро я намереваюсь съездить к ним в гости. Зачем, спрашивается, если Ольга не желает меня видеть и вряд ли будет рада моему приезду? Странный вопрос. Во-первых, хочу взглянуть, как поживает Денис и сдержал ли он данную мне клятву в том, что научится хорошо рисовать. По-моему, самое время это проверить. Во-вторых, почему бы просто не прокатиться в славный город Омск, дабы развеяться? Все равно сижу безвылазно в Бердске, а так хоть какие-то свежие впечатления получу.

Ну и в-третьих…

Или, может, все-таки об этом обстоятельстве нужно сказать «во-первых», а о прочих – во вторую очередь? Поди разберись… Однако, вон, Скептику все предельно ясно, и он не сомневается, зачем я на самом деле ищу встречи с Ольгой. Все мозги прокапал своим подтруниванием, поганец. Ехидничает, но от поездки в Омск не отговаривает, а, стало быть, думает, что я поступаю правильно. Что ж, спасибо, братец, и за такую поддержку – она мне сегодня очень даже не помешает…

Короче говоря, еще мне нужно задать Ольге один вопрос. Гипотетический. Но сначала, естественно, извиниться за ту ссору, поскольку я тоже не счел тогда должным попросить у Кленовской прощения. Дело прошлое, авось да повезет пусть не помириться, так хотя бы уговорить ее не держать на меня зла. А потом можно и с вопросами приставать.

«Помнишь наш разговор на крыше театра? Насчет «сухого остатка любви», который, по твоим словам, должен быть основой для настоящих взаимоотношений между мужчиной и женщиной?» – поинтересуюсь я у Ольги.

Конечно, она помнит: не так часто мы с ней в те дни разговаривали, а тем более на личные темы.

«Так вот, хотелось бы узнать, – продолжу я, – возможно ли такое, чтобы фундамент для постройки совместного будущего заложили такие непохожие друг на друга люди, как мы с тобой? Быть может, несмотря на наши разногласия, кое-какой «сухой остаток» у нас обоих все же сохранился? Ясен пень, не любовь, но хотя бы дружба или просто взаимная симпатия? Не знаю, как у тебя, но я определенно нечто такое из «Кальдеры» вынес»…

– М-да… Досадно, что Всевышний не наделил тебя поэтическим даром. Может, лучше не мудрствовать лукаво и просто сказать этой особе, что она тебе небезразлична как женщина?.. – резюмировал бескомпромиссный правдоруб-Скептик. – Дурацкая речь, брат. Но как бы то ни было, а произнести ее все-таки стоит. Поэтому, пока есть время, придется нам над ней хорошенько поработать. Не то, чтобы я питал насчет вас с Ольгой какие-то иллюзии – просто очень уж любопытно посмотреть, чем все это закончится.

Вот и мне тоже любопытно. Любопытно настолько, что я вновь готов намеренно лишить себя покоя ради того, чтобы в итоге выведать горькую истину. Как в ту январскую ночь, на метромосту, за десять минут до прибытия транспортного вертолета…

…Денис рисует медленно, но очень старательно. Интересно, что же он там творит? Ольга делает вид, будто выполняет обещание не глядеть в планшет, а сама украдкой все-таки туда косится. Я тоже пытаюсь по движению стилуса определить, что за картина рождается сейчас у художника на табуле. Возможно, он подозревает о том, что мы подсматриваем, но решает проявить к нам снисхождение. Ведь, если б не мы, сидеть бы сейчас Денису в одиночестве, холоде, темноте и страхе да плакать горючими слезами. А в нашей компании все как-никак веселее и безопаснее.

– Тот диалог между Душой Антея и Поздним, – напоминаю я Ефремову, тоже внимательно наблюдающему за рисующим мальчиком. – Вы так и не успели перевести его нам до конца, хотя сами наверняка знаете, чем он завершился. Верно, Лев Карлович?

Академик переводит взгляд с Дениса на звездное небо, вздыхает и нехотя кивает.

– И чем же, если не секрет? – продолжаю допытываться я. – Кажется, Поздний заикнулся о том, когда он намерен возобновить это свое… реформирование, так?

– А вы твердо уверены, что вам тоже необходимо знать об этом, Тихон? – спрашивает, в свою очередь, Ефремов. – Владение сей истиной – тяжкое бремя, которое лишит вас покоя на всю оставшуюся жизнь.

– Я, пожалуй, рискну, – отвечаю я. – Пусть лучше меня изводит горькая правда, чем ваша недосказанность.

– Как хотите, но я вас предупредил, – не перечит академик. – Хотя Мише посоветовал бы заткнуть уши – все же в его возрасте незнание подобных истин есть великое благо.

– Ну уж нет! – Бледный от кровопотери Туков мотает головой. – Это нечестно! Я провел в «Кальдере» дольше вас обоих вместе взятых, схлопотал по вашей милости пулю, а вы мне теперь – «заткни уши»! Ни за что! Я тоже заслужил знать всю правду! Мучиться ею – так всем вместе, без исключений.

К Ольге это, однако, не относится. Она сидит далеко от нас, присматривает за Денисом и не слышит, о чем мы толкуем. Наверное, ей, как и Тукову, также было бы любопытно узнать этот секрет, но мы ее к себе не приглашаем. Не потому что все еще на нее злимся, хотя и не без этого. Просто устав нашего маленького клуба «знатоков истины» не предписывает нам зазывать кого-либо в наши ряды.

– Поздний сказал, что глобальное окаменение состоится, едва мы перестанем быть для него интересны, – говорит Лев Карлович. – А узнаем мы об этом, когда уйдет вода и Бивень вновь запоет.

– Какая вода? – не догадывается Миша.

– Эта, – поясняю я, указав на быстро разливающуюся под мостом реку. – И уйдет она, как только в дне «Кальдеры» вновь разверзнется брешь. Значит, пока Бивень будет скрыт от нас под водой, нам не о чем волноваться.

– Совершенно верно, – подтверждает Ефремов. – Понятия не имею, как вы, а лично я не намереваюсь ни под каким видом обнародовать эту деталь выведанной мной правды. Мир должен быть в курсе, что в итоге приведет его к гибели, но если она все-таки настанет, пусть это случится неожиданно. Будем гуманными. Сегодня на Земле и без того хватает параноиков, чтобы я своими откровениями наплодил новых. Так что и вам рекомендую помалкивать…

Вот мы с Мишей и помалкиваем. Равно, как и Лев Карлович, чье нежелание плодить в мире параноиков после строительства помпезного «Надгробия Цивилизации» кажется теперь прямо-таки по-детски наивным.

Не могу сказать, как точно сбылось предсказание Ефремова насчет утраты мной душевного равновесия, но уже скоро я пожалел, что выпытал у академика всю правду. Сегодня меня частенько мучают приступы необъяснимой тревоги и бессонница, а прогуливаясь порой по берегу нового Обского моря, я все время с опаской гляжу вдаль, не показалась ли над волнами остроконечная верхушка Поющего Бивня. И пусть пока он скрыт глубоко под толщей речных вод, я ни на миг не забываю, насколько зыбка эта безмятежность.

А где-то там, на гораздо большей глубине, в недрах планеты таятся силы, для которых мы – люди, – на Земле всего лишь гости. Беспардонные, не в меру расшумевшиеся гости, чей срок пребывания здесь чересчур затянулся. Недавно нам на это отчетливо намекнули. Мы не поняли намек. И, скорее всего, не поймем, хотя со всей присущей нам самоуверенностью считаем себя разумными существами. За что вскоре и будем держать ответ. На сей раз – по всей строгости местных законов.

Но, с другой стороны, возможно, в этом и кроется подлинная вселенская справедливость, ибо натерпевшаяся от нас страданий Земля явно не достойна таких неблагодарных обитателей…

Content

Роман Глушков
Ярость Антея

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20