А. А. Морской

ГРЕХ СОДОМСКИЙ

ГРЕХ СОДОМСКИЙ

Глеб Пикардин собирался в мэрию для подписания брачного договора. Его воспитательница, Ефросинья Климовна Тырсова, заботливо осмотрела его, поправила на нем галстук, подала бумажник и документы, отошла в сторону и присела на маленький мягкий диванчик в углу комнаты.

Нс раз раньше я замечал в глазах Ефросиньи Климовны, когда она смотрела на своего воспитанника, выражение какой-то особенной глубокой-глубокой светлой радости и поражался, сколько теплоты, чуть ли не влюбленности было в этом взгляде. Но сейчас в ее глазах мелькало совершенно необычное для нее беспокойство, словно с трудом сдерживаемое желание понять какую-то мучительную загадку.

Я уже четыре года близко знал этих милых, душевных людей, отличавшихся одной непонятной странностью: они упорно чуждались всей русской колонии, как лево-, так и правобережной, и вообще предпочитали уединение. Случайные обстоятельства столкнули и сблизили меня с ними, и вскоре я привязался к ним, как к самым близким родным. Бывал у них в гостях очень часто, запросто. И теперь заехал за Глебом, чтобы присутствовать на его венчании в роли свидетеля.

Я наблюдал за Ефросиньей Климовной и видел, что она старается побороть свое волнение и постепенно ей удается это достигнуть.

— С Богом, Глеб, — наконец обратилась она к нему преувеличенно твердым тоном. — Гляжу на тебя, горжусь и радуюсь… И знаешь, сейчас я еще больше уверовала в нашу правду. Ты собираешься нынче жениться. Подумай же и отвечай мне: была ли я права или нет?

Глеб стоял перед матерью красивый, бледный, но спокойный.

— Права, права, тысячу раз права, мамочка, моя дорогая, милая, умная, честная мама Валя. И своей жене я завещаю идти по твоим стопам…

Она бросила тревожный взгляд в мою сторону и посмотрела на Глеба не то с укором, не то с удивлением. Глеб заметил это и, взяв обе ее руки в свои, стал покрывать их поцелуями, полными беспредельной преданности и благодарности. Глаза его стали блестящими, покрылись влагою, точно радостные слезы готовы были хлынуть из них, чтобы облегчить переполненную счастьем душу. В то же время, прерывая каждую минуту слова поцелуями, он продолжал говорить умышленно громко и отчетливо, чтобы я имел возможность слышать то, что он говорил:

— Ты, моя дорогая, моя светлая мамочка, моя преданная, любимая Валенька, ты поступила так, как может и должна поступить каждая мать, истинно, безгранично любящая своего сына, презирающая и выбрасывающая из своего сердца все, что стоит на пути ее к достижению самой высокой для женщины-матери цели: сделать сына здоровым, сильным и душой и телом. Прости меня за 10 лет, что я скрывал это от тебя. Но я уже давно все рассказал Жульетте.

— Ты рассказал ей все… Этой маленькой, наивной, неопытной девочке… Ты решился?!

В глазах Ефросиньи Климовны, только что светившихся безграничной радостью, отразился неподдельный испуг.

— Да разве я мог бы жениться на ней, навеки связать свою судьбу с ней, если бы у меня за душой была эта тайна? Да, я не знал, как она отнесется к тому, что для меня святое воспоминание о высшей твоей доброте ко мне. Но вечно лгать, хотя бы только молчанием… Нет, нет, я не так воспитан тобою, мама!

Признаться, я был поражен и ничего не понимал.

— Что же она сказала? Как отнеслась? — глаза Тырсовой жадно впились в лицо Глеба.

— Поняла и отнеслась так, как должна отнестись всякая свободная от предрассудков, честная и смелая женщина. И не может надивиться твоему тихому подвигу. Будь же, мамочка, покойна и уверена в себе и впредь, как была до сих пор. Мы оба гордимся тобою и всегда будем дорожить и радоваться твоей дружбе и любви к нам обоим.

Ему пора было ехать. Мне не хотелось нарушать этого неожиданного объяснения, смысл которого был совершенно непонятен для меня. К счастью, обменявшись еще несколькими столь же непонятными фразами, они закончили свое необычайное объяснение долгим, горячим поцелуем и заторопились ехать. Но раньше, чем выйти из комнаты, Тырсова подошла ко мне, внимательно посмотрела мне в глаза, как-то особенно доверчиво, по-дружески, протянула руку и сказала:

— Вы не раз задавали мне вопросы, на которые я отмалчивалась или давала неопределенные ответы. Теперь я сама хочу рассказать вам многое. Зайдите ко мне завтра в обычное время. До свидания.

С этими словами она вышла из комнаты.

В мэрию она не поехала, а присоединилась к нам на вокзале пригородной железной дороги и внесла много жизнерадостности, простоты и веселья в свадебный обед молодых, происходивший в кругу их родных и друзей в загородном ресторане.

На следующий день в назначенный час я сидел в маленькой гостиной этой привлекательной, прекрасно сохранившейся женщины и слушал ее далеко не банальную повесть. Говорила о прошлом она спокойно, почти без скачков и отступлений, искренне, просто, ничего не скрывая.

В заключение она дала мне свои записки, которые вела в течение нескольких лет почти регулярно и, прощаясь со мной, прибавила:

— Если вы найдете во всем этом что-либо достаточно интересное, что бы стоило напечатать, я буду рада увидеть мой правдивый рассказ в печати! Думаю, что, если он и вызовет кое-какие нарекания, то, может быть, принесет все-таки кому-то и настоящую, серьезную пользу. Если бы этот рассказ помог хоть одной матери вовремя разобраться в смущающих ее вопросах и подсказал искреннее, честное разрешение их, я бы считала, что мы с вами сделали хорошее дело…

Я исполняю желание этой удивительной женщины. Многие страницы мною только переписаны, кое-что является кратким пересказом рукописи и лишь очень немногое — моим личным добавлением на основании имевшегося у меня фактического материала. Но нигде я не позволил себе искалечить живую правду, нигде не добавил ни одной тенденциозной детали. И единственное, что я разрешил себе, — это выпустить некоторые страницы рукописи, которые показались мне слишком интимными.

Все действующие лица живы, а потому имена их изменены и место действия не указано.

I

Валентине Степановне Пикардиной было 34 года. Она была ровно на 20 лет старше своего сына, мальчика высокого роста, достигавшего ей до плеча, несмотря на то, что и сама Валентина Степановна была роста немалого. Близкие люди, хорошо знавшие возраст и матери и сына, не переставали удивляться, как может так хорошо сохраниться, быть такой стройной и моложавой женщина, бывшая 15 лет замужем. Незнакомые давали матери не более 25 лет, а сыну не менее 17, и потому принимали их за брата и сестру. Действительно, стройностью своей фигуры, свежестью и упругостью своего тела, а также и неиссякаемой жизнерадостностью и подвижностью Валентина Степановна могла четко поспорить с очень многими девушками 18–20 лет.

Оставшись четыре года назад вдовою с ограниченными средствами и 10-летним мальчиком на руках, она не ушла от жизни, не отказалась от всего того, что может иметь в этом возрасте красивая и рассудительная женщина се круга, не замкнулась в себе; правда, большую часть своего времени и средств она отдала воспитанию и образованию своего сына по плану, который они выработали еще вдвоем с покойным отцом Глеба.

Отец Глеба в молодые свои годы, будучи человеком совершенно самостоятельным и свободным, долго и много путешествовал. Во время своих путешествий везде и всегда он старался возможно глубже, возможно полнее изучить быт, характер и нравы данной страны. Для этого он непосредственно входил в самую гущу местной жизни и не уходил из нее ранее, чем не чувствовал себя почти натурализовавшимся и растворившимся в ней. Тогда он упаковывал свой не особенно тяжеловесный чемодан и собирался в путь, еще сам хорошенько не зная, куда и зачем он сейчас поедет.

Прощаясь со своими друзьями, которых у него ко времени отъезда всегда оказывалось довольно много среди местных жителей, он обыкновенно не мог отрешиться от чувства грусти, трогательной, почти сентиментальной благодарности остающимся.

— Не знаю, дал ли я вам, друзья мои, — от всей души говорил он перед отъездом остающимся друзьям, — дал ли я вам что-либо ценное и дорогое для вас, но я уезжаю от вас поистине Крезом: я увожу с собою очень большой и очень ценный багаж. Прочно разместился он в моей душе и сердце, и я надеюсь никогда в жизни не растерять его. Большое, большое вам спасибо…

И действительно, к 35 годам, когда он наконец осел, встретился и сошелся с Валентиной Степановной, его духовные и умственные богатства были очень велики и на редкость разнообразны. Валентине Степановне в это время было только 19 лет, в ее голове, как у большинства девушек этого возраста и ее положения, было очень много всякой дребедени, воспринимаемой в семье и школе с самого раннего детства, ровно ничего из серьезных знаний и никакого понимания действительной жизни. Сердце же ее было полно первой всепокоряющей, безрассудной любви — чувства, переходящего либо в скверную, тяжелую привычку, либо в глубокую, разумную привязанность души и тела. Отец Глеба понимал это и рьяно взялся за ее образование и воспитание, причем оказался очень хорошим педагогом, а Валентина Степановна, бесконечно влюбленная в него, прекрасной, быстро воспринимающей ученицей. И скоро они сошлись так тесно, как только могут сходиться друг с другом люди, не только близкие физически, но и родственные духовно…

Нелепый случай уложил отца Глеба, всегда отличавшегося завидным здоровьем, в кровать. Необходимо было сделать операцию. Больной лег на операционный стол с улыбкой, а со стола его сняли трупом…

Потрясенная тяжелым горем, Валентина Степановна не растерялась, однако, не предалась безутешному отчаянию, ни на минуту не позабыла о своих обязанностях по отношению к сыну. Не отвернулась она, к счастью, и от своих человеческих прав и желаний, которые так глубоко оценила за свою совместную жизнь со своим нежным другом, учителем и пылким возлюбленным.

Под влиянием матери и Глеб не утратил своего детского веселья, своей жизнерадостности и бойкости. Рос он быстро, тянулся вверх и к 13-ти годам вырос в стройного юношу, был высок, ловок и силен не по летам.

Тщательный уход за телом, ежедневная гимнастика и спорт сделали его не только физически ловким и здоровым мальчиком, но и нервно здоровым, уравновешенным ребенком.

С ранних лет, не навязывая ему ничего насильно, не заставляя его ничего принимать на веру, отец прививал мальчику лишь любовь и понимание прекрасного. Уже в те годы, когда его сверстники знали только, что надо любить папу и маму, прилежно делать свои уроки и слушаться старших, и не интересовались еще ничем, кроме игрушек, маленький Глеб способен был подолгу простаивать в музеях перед прекрасной картиной или скульптурой, всею душою восхищаться природою, с увлечением рассказывать домашним о чудном сложении встретившейся ему на пути из школы домой женщины, античном профиле мужчины или прекрасной мускулатуре рабочего… Он очень любил голое тело человека, одинаково мужское и женское, но не имел так свойственного всем детям любопытства дурного тона. Он никогда, играя с девочками своего возраста, не заглядывал им под юбочки, как это делали почти все его товарищи, когда девочки неловко наклонялись пли приседали на корточки. Никогда он не останавливался вместе с другими мальчиками возле щелочек купальных кабинок, где раздевались или приводили в порядок свой туалет женщины… Точно так же, как никогда он с деланно невинным и невнимательным видом не подслушивал разговор взрослых, особенно пикантные рассказы или анекдоты старших воспитанников гимназии.

Эта на первый взгляд непонятная скромность Глеба объяснялась очень просто: дома при нем говорили обо всем так же свободно и в тех же самых выражениях, как и без него; как обыкновенно говорят между собою взрослые люди, живущие совместно, имеющие общие интересы, взгляды и желания. Если он чего-либо не понимал, то спрашивал и получал простые и точные ответы. Ему ничего не запрещалось говорить и спрашивать, от него ничего не скрывали. Он имел ясное и верное представление обо всем том, что в эти годы вызывает такой жгучий интерес, такое непобедимое любопытство в городских мальчиках из так называемых интеллигентных и буржуазных классов.

Особенности строения мужского и женского тела, половые сношения, свободная, продажная и законная любовь, рождение детей и прочие «страшные» тайны взрослых, с таким смакованием передаваемые друг другу его товарищами в укромных местечках, как нечто совершенно запретное, тайком уворованное у старших, в его голове уложились уже давно в совершенно простые и ясные, будничные понятия вроде того, что нос принято вытирать платком, а губы салфеткой. Ничего нового, ничего необыкновенного в этом отношении товарищи не могли ему рассказать, и поэтому он не любил слушать их рассказы и участвовать в их секретных похождениях.

Такое его отношение ко всему тому, что составляло их личную, тайную от всего остального мира, а потому крепко объединяющую и связывающую их меж собою жизни, смущало школьников, но, так как во всем остальном он был очень хорошим товарищем, а в играх первым выдумщиком и ловким и сильным чемпионом, то к нему относились дружелюбно, а некоторые даже совершенно явно заискивали в нем, относясь с большим почтением как к его большой эрудиции в тайных для них вопросах, так и к его физической силе, смелости и правдивости, которую он всегда выказывал в стычках школьников со своими педагогами и начальниками.

Учился он достаточно хорошо, чтобы совершенно свободно переходить из класса в класс, и у учителей слыл хотя и за своевольного и резкого мальчика, но, несомненно, очень развитого и начитанного.

II

В 13 лет он перешел в четвертый класс гимназии. Часть класса, составившаяся из более близких товарищей, решила отпраздновать это событие загородной пирушкой. Человек десять гимназистов отправились раненько утром в казенный лес, каждый со своей провизией, мячами, маленькими ружьями-монтекристо, удочками и сетками для бабочек. Кое-кто из мальчиков постарше прихватил с собою водки и вина…

К вечеру, когда, вдоволь наигравшись, набегавшись и накричавшись, все стали собираться домой, трое отделились от всей компании, зашушукались и с видом заговорщиков подозвали к себе Глеба.

Оказалось, что у них заранее было сговорено после пикника пойти к «девочкам».

— Помнишь Маньку, что раньше служила у Пальмовых, — объясняли ему товарищи, — ну, ту самую, которую папа Гриши Пальмова прогнал зимою, когда поймал Гришу у нее в кровати? Сейчас она живет еще с тремя такими же «девочками» на слободке, как раз по пути в город… Гриша часто у них бывает; вчера был и обещал привести своих товарищей: ведь мы уж не маленькие!.. Пойдем, увидишь, как там будет весело…

Глеб знал, что Маня с тех пор, как ее выгнал Пальмов, зарабатывает себе на жизнь тем, что отдается за деньги мужчинам. Знал также, что некоторые из его товарищей уже давно тайком от родных ходят к проституткам или живут со своими горничными, некоторые же, особенно трусливые или бедные, занимаются онанизмом, но сам еще ни разу не делал ни того, ни другого. Сейчас предложение товарищей пришлось ему по душе: он чувствовал какую-то непонятную лениво-сладкую истому, особенное напряжение тела, и предложение товарищей вызвало в нем необычное, бессознательное желание женщины. В его глазах, словно в зеркале, отразился жадно-любопытный огонек, какой сверкал уже в глазах его товарищей, странный комок подкатился и стал под ложечкой, концы пальцев покрылись теплой испариной…

Он уже готов был согласиться, как вдруг подумал о том, что он придет сегодня домой позже, чем обещал. Припомнил также, что еще в самом начале зимы, как раз после того, как отец Гриши прогнал Маню из своего дома, он беседовал с матерью на эту тему и в продолжение целого вечера расспрашивал ее обо всем том, что казалось ему в этой истории странным, непонятным или несправедливым.

От самого Гриши он знал, что отец, в то время как его жена, болезненная женщина, большую часть года проводившая на курортах, путался не только со многими «веселыми дамами» города, но и со всеми проститутками и чуть ли не жил даже с этой самой Манькой. Гришу же, который пошел по его стопам, больно выдрал за это за уши и наказал на целый месяц карцерным содержанием дома…

Валентина Степановна, как всегда, очень охотно отвечала ему на все его вопросы. Она не осуждала, но и не оправдывала Гришу, который мало искренен и откровенен с отцом, но обвиняла во всем самого Пальмова. Ведь тот не интересуется в достаточной степени тем, как проводит время, чем занимается, о чем думает и чего хочет его сын, вышедший уже из детского возраста, но недостаточно еще развитый и опытный, чтобы жить самостоятельной жизнью. В этот вечер Глеб, между прочим, узнал от нее, как сильно рискуют те мальчики, которые, чтобы удовлетворить свое любопытство или действительную потребность, тайком от родных бегают к проституткам и очень часто попадают к больным или непорядочным женщинам.

— Я уверена, — закончила она свою беседу с сыном, — что такой истории, как произошла у Пальмовых, в нашем доме никогда не случится. Когда тебе действительно понадобится женщина, ты об этом скажи мне. И мы тогда побеседуем с тобою на эту тему и найдем сообща лучший и в гигиеническом и в нравственном отношении выход. Я надеюсь, что это случится еще не так скоро, а когда случится, то ты придешь раньше всего ко мне. Не правда ли, Глебик?..

И он тогда обещал ей это и сейчас решил, как всегда, сдержать свое слово. Он подавил в себе вспыхнувшее уже желание и заявил товарищам, что ему крайне необходимо вовремя быть дома:

— Мама будет беспокоиться, если я приду позже, чем обещал. В другой раз я охотно пойду с вами, а сегодня не могу. Почему вы меня об этом не предупредили? Тогда и я устроился бы иначе.

Его стали упрашивать, уговаривать. Гриша стал расписывать, какая молоденькая и хорошенькая одна из подруг Мани.

— Она нарочно носит коротенькие платьица и фартучек, чтобы совсем походить на гимназистку… А как они «работают» удивительно… они известны на весь город: я сам слышал, как помощник отца говорил одному нашему знакомому студенту: «Такие мастерицы, — просто пальчики облизать…». И больше всех они любят гимназистов…

Глеб стоял на своем.

— Да мы там долго и не пробудем. К 12 часам все будем по домам. Может быть, у тебя нет денег, и поэтому ты стесняешься идти к ним, так это глупости: они с нас денег не берут. Боятся, чтобы потом неприятностей каких не вышло. Они ведь знают, что у нас своих денег не может быть… Они ради удовольствия… Если уже так тебе этого захочется, то в следующий раз принесешь им бутылку «монопольки» и конфет, вот и все! Ну, а теперь идем, не упирайся. Ведь мы все знаем, что тебе никогда от твоей мамы не достается: она даже не спросит тебя, где ты так поздно был…

Глеб подумал о том, что, действительно, мама его даже не спросит, почему он опоздал, а будет ждать, что он все сам ей расскажет. И он решил ни за что не идти с товарищами, не предупредив обо всем Валентину Степановну.

— Я пойду с вами, — предложил юноша, — вы мне покажете, где живет Маня. Потом я сбегаю на минуту домой и сейчас же вернусь к вам.

Продолжая спорить и разговаривать на эту тему, компания вышла из леса и направилась к предместью, которое начиналось почти сейчас же за опушкой и тянулось одной длинной широкой улицей до самого города.

Сумерки быстро переходили в темную летнюю ночь, и, когда они подошли к домику, где жили девушки, в окнах его уже горел свет.

Чтобы войти в дом, нужно было пройти по узкой дорожке через весь двор, заросший густой, высокой травой. Мальчики молча потянулись гуськом. Впереди шел Гриша, который должен был войти в дом первым и узнать, нет ли у девушек кого-либо постороннего, так как в этом случае идти к ним было опасно: могли донести в гимназию, а у «Фомки» — инспектора — за такие провинности разговор короткий: «волчий паспорт» — и убирайся на все четыре стороны…

Подходя к дому Манн, Глеб твердо решил, несмотря на все уговоры, раньше сбегать домой, а потом присоединиться к товарищам. Но рискованность Гришиной вылазки удержала его на месте: необходимо было подождать, чтобы, если Гриша «вляпается», сообща спасать его. И Глеб вместе с другими товарищами тихонько прокрался к дому. Когда Гриша исчез за незапертой входной дверью, остальные мальчики, точно разыгрывая сцену из Майна Рида, скучились в тени и замерли, прислушиваясь, не долетят ли до них из дома тревожные звуки. И вдруг совершенно неожиданно во двор выскочили три девушки, шумные, веселые, смешливые, и, быстро здороваясь со всеми за руку, стали подталкивать немного смущенных мальчиков в широко открытую дверь. Маня почти всех знала по имени, а подойдя к Глебу, так искренне обрадовалась ему и так быстро затараторила о том, какой он за эту зиму стал большой и красивый — «совсем мужчина», что решительно не дала ему возможности ничего объяснить ей.

— Вы совсем мужчиной стали, Глеб. Мне даже неловко теперь говорить с вами как с мальчиком, на «ты», — говорила ему Маня, вводя его в комнату и любуясь им при свете лампы.

Глеб, растерявшийся от неожиданности и не зная, как уйти, чтобы не обидеть девушку, сидел за столом в чистенькой, ярко освещенной комнате на диване между Маней и другой девушкой — Ксюшей, и беспомощно вертел в руках свою гимназическую фуражку.

«Посижу минутку и незаметно уйду, — продолжал он надеяться. — А потом приду назад, и никто не заметит даже этого…» Но «минутка» все больше и больше растягивалась, и все больше для него становилось очевидным, что сейчас уйти незаметно невозможно.

Худенькая, стройная, гибкая, как котенок, Ксюша тесно прижималась к нему и, «чтобы расшевелить буку», целовала его в шею, губы, затылок и как-то особенно щекотала его при этом своим остреньким, влажным языком. Глебу было неловко остановить ее, отодвинуться, а она, видимо, возбуждаясь и делаясь все смелее, забралась уже своей тонкой, быстрой рукою к нему под парусиновую курточку, нежно гладила и пожимала его голое тело.

— Не надо, Ксюша, не надо, — бормотал он едва слышно ей на ухо, но уже и сам не мог сдержать себя: все тело напряглось в непривычном возбуждении, руки сами потянулись к ее груди, спине, ногам, ощупывая девушку неловкими, угловатыми движениями; хотелось прижать ее к себе покрепче, целовать ее пушистые волосы…

Ксюша потянула его за собой, и он одним из первых вышел из столовой в соседнюю комнату, освещенную одной только предыконной лампадкой.

Вернулся домой Глеб поздно ночью. Валентина Степановна была уже в кровати, но не спала, а читала книгу.

— Мамочка, — бросился к ней Глеб, но сейчас же сдержался, как-то робко обнял и поцеловал ее, хотел что-то сказать и как будто поперхнулся. А вместо этого произнес:

— Ты еще не спишь, мама Валя? Уже поздно…

Валентина Степановна поняла, что с Глебом что-то случилось. Она нежно привлекла его к себе на грудь, погладила, поцеловала, обняла за шею и затихла. Она знала, что Глеб может лежать так у нее на груди долго-долго, молча, про себя исповедуясь ей в каком-нибудь проступке, а затем встанет, успокоенный, умиротворенный, раскаявшийся. Но, если случилось с ним что-либо такое, чего он не может самостоятельно осмыслить и разрешить, то он сам заговорит с нею.

Но на этот раз Глеб был особенно беспокоен, видимо сдерживался и тихим, уставшим голосом передавал ей впечатления дня, чего-то не договаривая, словно не решаясь о чем-то начать говорить.

Валентина Степановна решила осторожно прийти ему на помощь. Ласково похлопывая его и глядя ему в глаза, она спросила:

— Мне почему-то кажется, что с тобой сегодня что-то случилось. Обидел тебя кто-нибудь, или ты сам сделал кому-либо неприятность?..

— А почему это тебе кажется? — попробовал было увернуться от ответа Глеб. Но ему вдруг стало стыдно своего желания, и он густо покраснел.

Между тем Валентина Степановна, будто не замечая его смущения, продолжала:

— Мне кажется это потому, что ты все время словно хочешь начать мне что-то рассказывать и не решаешься или не знаешь, как начать… Говори просто все, как было или, если тебе это сейчас почему-нибудь неприятно, отложи этот разговор на завтра и не думай теперь о нем. Уже поздно. Пока ты разденешься, примешь душ и ляжешь спать, уже светать станет. Иди, Глебик…

— Нет, нет, мама Валя. Если тебе не очень хочется спать, то я лучше все сейчас расскажу, — Глебу даже жутко стало от мысли, что он только что сомневался, рассказать матери о случившемся или нет. — Как это глупо, что я мямлю… Правда, мама Валя, это очень серьезное происшествие, очень серьезное… Но все вышло так неожиданно для меня… Я расскажу тебе все, что я сделал, и все, что я чувствовал, чтобы ты хорошенько поняла меня. Помнишь, я дал тебе слово, раньше чем пойти к женщине, поговорить об этом с тобою… Я бы так и сделал, но не мог… Вышло все это как-то случайно и неожиданно для меня… Сейчас же после заката солнца мы, несколько человек, ушли из казенного леса и вот до сих пор мы были у проституток… Помнишь, я говорил тебе о Мане, которая служила у Пальмовых. Она теперь живет еще с тремя девушками на слободке. Когда товарищи пошли к ним, мне тоже захотелось, в первый раз в жизни потянуло к женщине… ты понимаешь, это трудно объяснить словами… Я хотел раньше забежать домой и предупредить тебя… И не сумел этого сделать: так все сложилось…

И, постепенно овладевая все больше своими впечатлениями и словами, Глеб подробно и искренне рассказал все происшедшее с ним, не утаив от матери ни одной мелочи из своих переживаний и мыслей.

Валентина Степановна слушала внимательно, лишь изредка приходя Глебу на помощь, когда он не мог подобрать выражения или терял нить своего рассказа. Большая, новая забота встала перед ней, но внешне она была совершенно покойна и мягко, ласково улыбалась сыну.

— Мне было очень приятно, по-новому хорошо, и я не жалею о том, что произошло. Мне кажется, что я сегодня вдруг стал старше, совсем взрослым, — закончил Глеб свой рассказ уже успокоенный и понимая по лицу матери, что ничего особенного, в сущности, не произошло. — Мне только ужасно неприятно, что я не сумел сдержать своего слова и это повое, серьезное в моей жизни произошло без твоего ведома.

— Ты в этом, Глебик, не виноват, а потому тебе и печалиться об этом нечего. Более подробно мы с тобой потолкуем завтра, а пока надо принять кое-какие меры предосторожности. Ксюша, может быть, сама даже этого не зная, больна какой-нибудь венерической болезнью. Раздевайся, Глебик.

Она вынула из ночного столика кусок свежей ваты, сильно смочила его одеколоном и, когда Глеб разделся, подошла к нему, тщательно осмотрела все тело сына, нет ли где-нибудь на нем ссадин или царапин, и вытерла его всего одеколоном.

— Ну а теперь прими душ и ложись спать, покойной ночи, Глебик, до завтра. — Она поцеловала его долгим, сильным поцелуем, сначала в мягкие, подстриженные ежиком волосы, затем в губы и глаза, как делала это каждый день, когда прощалась с Глебом на ночь. — Пора спать, мой маленький мужчина, пора спать. Спи спокойно, Глебик…

Через пять минут Глеб спал крепким сном молодого здорового человека, спал покойно, без снов. Валентина Степановна, слушая его ровное, точно маятник, глубокое, чистое дыхание, тщательно взвешивала и обдумывала вновь создавшееся положение. Она давно уже готовилась к тому моменту, когда сын ее вдруг из мальчика превратится в мужчину, и все-таки была застигнута врасплох.

«Раз став мужчиной, испытав острое чувство полового удовлетворения, он уже не может снова превратиться в мальчика. Стать снова девственным ему уже невозможно. И если она запретит ему сношения с женщинами, он ее послушается, но изнервничается и в конце концов сначала бессознательно, случайно, а потом по привычке начнет онанировать… Пустить его свободно брать женщин — почти наверняка — он заболеет какой-либо венерической болезнью… При его возрасте, росте, нервности и темпераменте и то и другое может расшатать его организм, преждевременно обессилить, состарить его».

Валентина Степановна уже видела пред собою своего здорового, умного мальчика жалким, беспомощным.

«Хорошо еще если на этот раз все обойдется благополучно: нужно будет присмотреть, посоветоваться с врачом». — Мысли ее прыгали одна через другую, словно школьники, играя в чехарду, а главный вопрос, выступивший сегодня так остро на очередь, все еще оставался невыясненным. Что делать? Как, не расстраивая его физически, нервно и умственно, гарантировать своего сына, самое близкое, самое дорогое ей существо во всем мире, от морального ущерба, с которым почти зачастую сопряжено пробуждение половых потребностей? Тысячи проектов приходили ей в голову, но одни были совершенно несостоятельны, другие слишком рискованны, от третьих она отворачивалась с глубоким негодованием, как от недостойных, гнусных поползновений построить благополучие своего сына на несчастье, алчности или глупости и непонимании других людей.

К утру, когда наконец Валентина Степановна забылась тяжелым, беспокойным сном, вопрос, что делать, ею так-таки и не был разрешен. В первый раз она особенно сильно почувствовала отсутствие отца Глеба, который помог бы ей разобраться в столь сложном и ответственном вопросе.

III

Через несколько дней выяснилось, что Глеб благополучно, почти чудом избежал заразы: товарищ его — Костя Ковальский, взявший Ксюшу после него и оставшийся у нее до утра, заболел. Первое время он стеснялся обратиться к врачу или рассказать о своей болезни родным, а потому теперь очень страдал от курса лечения запущенной болезни. А вскоре к сильным физическим страданиям прибавились еще сильнейшие нравственные муки: знакомые, особенно гимназистки, до которых неведомыми путями дошли сведения о его болезни, стали чуждаться и брезгливо сторониться его, а дома родные, возмущенные и скомпрометированные им, без конца злились на него, наказывали и попрекали. В конце концов ему самому стало казаться, что он, заразившись венерической болезнью, совершил что-то действительно очень гнусное, непоправимое, незабываемое, что вечно будет лежать на нем несмываемым пятном, слово печать Каина, и сам стал себя презирать… Костя загрустил, углубился в самого себя, изнервничался до крайности.

— Впору вешаться, — говорил он совершенно убитым голосом Глебу, — дома житья нет, к знакомым показаться нельзя.

Действительно, единственный дом, где его встречали по-прежнему радушно и приветливо, — это был дом Пикардиных. Постепенно меланхолия овладевала им все больше и больше, и он стал приходить к Глебу редко. К концу летних каникул Костя из краснощекого, живого бутуза превратился в худосочного неврастеника с землистым цветом лица, беспокойно бегающими глазами, вечно сумрачного и желчного.

Все перипетии Костиного несчастья прошли на глазах у Валентины Степановны и Глеба и помогли им сообща разобраться в возникшем и не разрешенном ими в ту ночь вопросе. Радикального какого-либо решения они не принимали, но решили, что временно, пока это будет возможно, Глеб должен воздержаться от половых сношений, а затем сама жизнь подскажет им, что делать дальше. Валентина Степановна за время Костиной болезни пришла особо к определенному решению, но она его до поры до времени не сообщала Глебу, будучи уверенной, что во второй раз Глеб, не поговоривши с нею, ничего в этом направлении не предпримет.

Глеб больше чем когда-либо занимался гимнастикой, придерживался самой строгой диеты, принимал холодные души утром и вечером, и в течение нескольких месяцев проявившаяся однажды половая потребность больше почти не возвращалась. По крайней мере, он лично ее не чувствовал и был этому от души рад. Но наблюдавшая все время за ним но ночам Валентина Степановна постепенно снова начала замечать, что во сне он возбуждается все чаще и чаще. В таких случаях она под каким-нибудь предлогом или точно случайно будила его, подымала на ноги, мешала снова заснуть и этим достигала того, что он спал остаток ночи спокойнее. Но Валентина Степановна видела, что подходит время, когда натура победит и ей необходимо будет принять какое-то решение. Она оттягивала этот момент и желала, чтобы Глеб решил его вместе с нею. Все больше и больше чувствовала она крайнюю, неотложную необходимость посоветоваться с таким человеком, каким был отец Глеба, но такого около нее не было, разве что и в мыслях и чувствах своего сына она надеялась услышать отголосок мыслей его отца, по наследству передавшихся ему… В свое время отец Глеба первым обратил ее внимание на то, что ожидает его сына. Глебу тогда было только девять лет, и они говорили об этом вскользь, как о чем-то еще очень отдаленном, пока совершенно несерьезно, обсуждали, каким образом предотвратить мальчика от слишком раннего проявления его темперамента. Тогда супруги решили, что за ним необходимо внимательно наблюдать, но что они будут делать тогда, когда Глеб вступит в период половой зрелости, они об этом не думали. И теперь, разрешив этот вопрос самостоятельно, она хотела проверить себя свободным инстинктом Глеба.

Чтобы не насиловать хотя бы косвенно свободную волю юноши и его природное здоровое отношение ко всему, она и не делилась с ним заранее своим решением. Из всех ответов на эту загадку, какие только ей приходили в голову, она остановилась на самом простом, хотя и самом смелом и неожиданном. Она была уверена, что ее сын при этих условиях будет вне всякой опасности, оставаясь свободным от каких бы то ни было обязательств и удовлетворяя свою физическую потребность нормально в наилучших гигиенических условиях. Начало этой новой жизни она решила оттягивать, но лишь до тех пор, пока это не будет угрожать здоровью Глеба.

IV

Глебу только что минуло шестнадцать лет, когда Валентина Степановна поняла, что не сегодня-завтра он заговорит с нею на старую, столько времени не подымавшуюся у них тему. Уже несколько раз Глеб просыпался после беспокойной, проведенной в крайнем возбуждении ночи нервным, раздраженным. А в последнее время с ним и во сне происходили случаи полного переживания акта, и после этих непроизвольных и ненормальных переживаний он подымался с резкими синяками под глазами, с тупой головной болью. Сконфуженный и сонный, целый день бродил он по дому.

Валентина Степановна с тревогой наблюдала эти случаи и собиралась уже сама заговорить с сыном, но он предупредил ее и рассказал ей о происходящих с ним по ночам казусах.

— Это, мама Валя, очень неприятно и противно, — объяснил он свое состояние после этих казусов. — Представь себе, что ты находишься в чудном саду, в прекрасном настроении. Ярко светит солнце, тепло, хорошо, весело у тебя на душе, хочется бегать, прыгать, петь. Тебя все веселит и манит к себе. И вдруг ты видишь на краю дорожки редкую, переливающуюся всеми цветами радуги перламутровую бабочку. Бежишь к ней, нагибаешься, хватаешь рукой… и попадаешь всеми пальцами в чей-то большой, противный, липкий плевок!.. О, как это мерзко. И я больше не могу, не хочу испытывать такого ощущения…

Как обыкновенно все серьезные разговоры, это объяснение происходило в спальной Валентины Степановны, когда она уже лежала с книгою в кровати, а Глеб, окончив занятия, собирался ко сну.

Валентина Степановна положила книгу на ночной столик, вытянулась, побледнела и вся замерла, только сердце ее стучало чаще и громче обыкновенного. Глеб большими шагами ходил по комнате и не замечал ничего.

— У меня теперь временами пропадает охота заниматься; я вечно утомлен, ленив, невнимателен… Мне все становится противным и иногда даже я сам себе — нет, против себя и судьбы не пойдешь. Ты мне дай, мама Валя, побольше денег: ведь ты сама говорила, что из всех профессий, профессия проститутки одна из самых неприятных, трудных и опасных… Много ли я их знаю? Ты знаешь, там, где я сам могу что-либо сделать, я всегда предпочитаю обходиться без чужой, особенно платной, помощи. Но здесь бессилен и вынужден идти за помощью к той, которая занимается этим как профессией, ради заработка.

— Хорошо, хорошо, Глебик. Если тебе нужна женщина, ты будешь иметь ее, только не волнуйся, будем говорить спокойно и постараемся не наделать глупостей.

Глебик присел на край кровати, звонко, по-детски, поцеловал обе ее руки.

— Ты, мама Валя, единственная! Ты не такая, как все… У всех моих товарищей есть родные, но им совершенно не с кем поговорить искренне, просто, вот как я с тобою говорю. Иногда мне становится жалко моих товарищей… Когда я бываю у них, вижу их родных, слышу, как и о чем с ними разговаривают, я всегда думаю о тебе, и если бы ты только знала, как я тогда горжусь тобою. Иногда так и хочется крикнуть им: а у меня мама Валя вот какая, пойдите и поучитесь у нее… Даже по внешности ты во много раз лучше и интереснее их: они все какие-то неряшливые «тетехи» и любят своих детей как-то неряшливо и неумно… А ты, мамочка, ты мой самый лучший, самый добрый, самый хороший друг и товарищ… Если бы ты знала, мамочка, как я тебя люблю…

Валентина Степановна осторожно, точно Глеб вдруг стал хрупким, как тончайший хрусталь, обвила руками тело прижавшегося к ней сына и тихим, спокойным, уверенным голосом проговорила:

— Да, мой мальчик, я твой самый близкий, самый любящий и верный друг. До сих пор я делала все, что могла, чтобы ты рос здоровым и телом и душою… Я не боялась сыпавшихся на меня нареканий, угроз, глупых сплетен… То, что я не зажимала тебе рта и отвечала по совести на твои вопросы, то, что я не заставляла тебя отворачиваться или закрывать глаза, а наоборот, советовала смотреть на все широко открытыми чистыми глазами, то, что я не научила тебя лгать и притворяться, — все это окружающие нас поставили мне в тяжкую вину, чуть ли не в преступление…

Многие со мною прекратили знакомство — я только улыбалась и от души жалела их… Другие были более настойчивы и старались запугать меня. Нашлись и такие, что грозили отнять тебя у меня силой, как у матери, дающей своему сыну безнравственное воспитание… Третьи… Но было бы слишком длинно и неприятно перечислять: как и кто, по праву и без всякого права, вмешивался в нашу частную, интимную жизнь и старался изменить ее по- своему… — Валентина Степановна привстала, провела рукой по лбу, то ли поправляя непослушные, выбившиеся из-под чепчика пряди волос, то ли отгоняя от себя какую-то неприятную, навязчивую мысль, затем положила подушки повыше и, откинувшись на них, полусидя, продолжала:

— Спасибо твоему покойному отцу: он научил меня любить, верить и отстаивать то, что мы с ним считали хорошим и правильным… Постепенно, одни за другим все оставили меня в покое… Теперь нас больше не трогают, мы почти свободны… Ты у меня взрослый мальчик, почти мужчина, ты много видел, слышал, читал и знаешь, сколько несправедливого, сложного, путаного создали люди для себя и особенно для других. В чужой монастырь, говорят, со своим уставом не суйся. Мы живем в их монастыре и не пойдем навязывать им свои взгляды, привычки, учить их нашей правде. Но в своей личной, интимной, тесно замкнутой, отгороженной от всех жизни мы будем всегда идти своею дорогою. Не правда ли, Глеб? У себя дома мы свободны жить так, как мы хотим?

— Да, мама Валя, да! Мы никому не причиняем зла, и мы имеем право жить так, как нам хочется… Но… Ты что-то хочешь мне сказать и начинаешь откуда-то издалека. Говори, мамуся, сразу; я все пойму.

— Хорошо. Скажи, Глеб, я тебе нравлюсь как женщина? Да, да, как женщина? Ты часто, целуя мои руки, плечи, шею, грудь, говорил мне, что я красивая, что тебе так приятно целовать и гладить меня и обнимать, что я для тебя лучше всех…

— Да, да, да, — горячо перебил ее Глеб. — Я тебе это много раз говорил и повторял сегодня, только что. Мне кажется, что когда я буду искать себе жену, то только такую, как ты…

Они сидели теперь друг около друга взволнованные и испытующе глядели один на другого. Он, не понимающий еще в чем дело, но инстинктивно чувствующий, что сейчас ею будет произнесено что-то величайшей для него, для них обоих, важности, что-то, что должно, может быть, решить всю дальнейшую жизнь; она, бесповоротно решившая переступить грозную, хотя и давно обветшавшую грань, но боявшаяся, что ее сын не поймет так полно, как она этого хотела бы, всей возможности, простоты и правильности того, что считается величайшим преступлением.

Разрумянившаяся с блестящими глазами и нервно вздрагивающей грудью, она была сейчас особенно хороша и выглядела совсем молодо. Она чувствовала это особым, никогда не покидающим женщину инстинктом, и, решившись быть снова женщиной, невольно поддалась какому-то новому сильному чувству, вытянулась и, напряженная, протянула вперед руки, широко открывая их для объятия. И Глеб, словно понявший уже еще не сказанное ею, зарделся, бросился к ней и крепко сжал своими сильными руками ее гибкую, тонкую талию.

Тогда, отвечая ласками на его ласки, объятиями на его объятия, она заговорила тихим прерывающимся шепотом:

— Я не хочу, чтобы ты рисковал своим здоровьем. Мне страшно при одной мысли о том, что может случиться. Нелепый случай уложил в могилу твоего отца… Однажды ты счастливо избег опасности, но кто поручится мне, что в следующий раз ты не заболеешь? Нет, нет, я не хочу, чтобы ты шел к тем женщинам, многих из них заражены и передают свои болезни другим. В твоем возрасте…

Валентина Степановна обеими руками обвила голову сына, прижималась к нему и, пересыпая свои слова поцелуями, продолжала еще более тихим, почти страстным шепотом:

— Я была для тебя заботливой матерью; когда ты подрос, я стала тебе верным, преданным другом; позволь же мне, когда это тебе теперь нужно, сделаться твоей любовницей и верной любовницей… Возьми меня всю: разве вся моя жизнь, все мое существо, и тело, и душа, не принадлежат тебе уже давно… Когда ты вырастешь крепким, здоровым, станешь совсем большим, взрослым мужчиной, сумеешь идти дальше в жизни без моей помощи, уверенно своею дорогою, ты встретишь много женщин, и я тебя передам той, которую ты сам изберешь себе, которая будет лучшею, а сама останусь снова только твоим искренним нежным другом. А сейчас я буду заместительницей ее, не претендующей на большее…

Глеб сжимал се в объятиях, целовал и чувствовал, что в нем поднялось и властно заговорило то могучее, непобедимое возбуждение, которое он испытал уже раз наяву от ласк Ксюши и которое в последнее время преследовало его в таких ярко-красочных видениях по ночам. Не было мысли, не было места для размышлений: в его руках, поддаваясь вспыхнувшей в нем страсти и сама заражаясь ею, была красивая, манящая женщина; он чувствовал ее упругое тело, видел любимое, по-новому возбужденное лицо, видел милые, добрые глаза, засветившиеся острым, внутренним, ярким огоньком, и он захотел ее всем своим здоровым инстинктом молодого, возбужденного самца…

С этого дня Валентина Степановна стала Глебу не только заботливой матерью и умным старшим другом, но и верною, преданною любовницей.

V

Глеб в это время переходил в последний класс реального училища, куда перевелся из гимназии; рисование и естественные науки все больше привлекали его. Внешне их жизнь нс изменилась, а внутренне стала много полнее, ярче и богаче переживаниями духовной и физической радости.

Глеб выглядел совсем взрослым: бородку брил, а пышные каштановые усы, несмотря на частые препирательства со школьным начальством, только подстригал. Большие умные глаза глубоко сидели под высоким выпуклым лбом, тонкий, почти женский нос прекрасно гармонировал с изящным рисунком рта, а ровные, белые зубы лишь оттеняли южный, почти оливковый цвет кожи, сквозь которую во всю щеку пробивался здоровый румянец. В каждом его движении чувствовалась особая, так редко присущая нашим юношам сила и гибкость всего тела, и немудрено, что Глеб обращал на себя внимание, что им интересовались и его хотели женщины.

Пожилые дамы, гладя его шелковистые волосы, глядели на него масляными, просящими глазами; молодые дамы и барышни явно кокетничали и оказывали ему предпочтение, но ни те, ни другие не могли заинтересовать его. С некоторыми из них он охотно встречался на вечерах, танцевал, катался на коньках, ездил на лодке; но больше этого они добиться от него не могли: ни одна не могла похвалиться тем, что заставила его трепетать, ждать встречи, ревновать…

Товарищи удивлялись его нежеланию пользоваться тем, что само шло ему в руки, трунили над ним; зрелые дамы поражались его «безнадежной наивности» и считали его глупеньким, недоразвитым.

— Он у вас совсем еще ребенок, — говорили они при случае Валентине Степановне; а барышни были убеждены, что у Глеба есть кто-то и не переставали выспрашивать его и искать окольными путями свою счастливую соперницу.

Зарились на него не только женщины его круга.

Между другими особенно увлеклась и питала настойчивое, непреодолимое желание обладать им их горничная — Стефания, девушка двадцати двух лет, родом из давно обедневшей польской шляхты. Она служила у Пикардиных уже восемь месяцев. Сначала она восхищалась Глебом украдкой, старалась поменьше думать о нем, возмущалась и отворачивалась, когда он, по обыкновению совершенно голый, делал гимнастику, а потом проходил в ванную или лежал у себя на кровати. Но уже через два-три месяца она привыкла к этому, перестала отворачиваться и, наоборот, сама стала все чаще, будто случайно показываться перед ним обнаженной. Для этого она сначала использовала совет Валентины Степановны принимать ежедневно душ, причем устраивала так, что Глеб, приходя в обычный час в ванную, заставал ее там еще моющуюся. Затем она попросила его показать ей гимнастические упражнения и тоже стала заниматься ежедневно, сейчас после душа, гимнастикой. Валентина Степановна радовалась, что девушка приобретает здоровые привычки и любовь к чистоте, и поощряла в ней эти желания, а Глеб очень охотно помогал ей заниматься гимнастикой и не раз сам растирал ее после холодного купания или душа жестким полотенцем. Так прошло еще два-три месяца, и вот однажды, оставшись наедине с Глебом и зная, что в квартире в это время не было никого, кроме них, Стефания объяснилась ему в любви, предложив стать ее любовником. Глеб удивился этому, но постарался не выказать своего удивления. Оставаясь приятельски-корректным, возможно деликатнее и мягче объяснил ей, что он этого не хочет и не сделает. Быть ее возлюбленным, отвечающим на ее страсть тем же, он не может, а просто удовлетворять ее желание, ее потребность он не хочет, поскольку она еще девушка.

— Но я хочу… Я знаю, на что я иду, пусть потом делают со мною что угодно: я все снесу, только будь моим, мой любый, мой коханый.

Девушка в исступлении кинулась на шею Глебу, потом стала целовать его руки, опустилась перед ним на колени, припадая к нему в почти молитвенном экстазе. Ее блузка была расстегнута, она дрожала. Открытые, молодые белые груди вздрагивали и колыхались, словно два больших цветка под натиском первых, самых сильных порывов бури; глаза вспыхивали тяжелыми зелеными огнями, и вся она, казалось, корчится в каком-то странном истерическом припадке; давно созревшая и взвинчивавшаяся втихомолку, сдерживаемая в течение нескольких месяцев страсть к Глебу прорвалась неожиданно даже для нее самой в бешеном порыве. И если бы не ясное понимание Глебом того, что ждет эту девушку в будущем, он, может быть, не сумел бы устоять пред ее сумасшедшим натиском.

После довольно длинной, утомительной и неприятной, часто физической борьбы со Стефанией и успокаивания ее, когда она несколько притихла, он стал объяснять ей, что, согласившись стать ее любовником, он должен был бы насиловать себя и сознательно исковеркать свою жизнь, так как он будет потом считать себя обязанным защищать ее от последствий их связи и вынужден будет связать свою судьбу с ней, а у него нет сейчас этого желания и он не думает, чтобы оно явилось потом. В свою очередь, если бы он посчитал себя ничем не связанным с нею, она будет потом проклинать свой поступок и обвинять его, когда беспощадные люди заклеймят ее, а близкие отвернутся от нее. Всякий подлец постарается использовать ее положение, выжать из ее молодости и красоты все, что, возможно, совершенно безнаказанно.

Как ни мягко, как ни искренне объяснял Глеб Стефании причины, почему он не хочет стать ее любовником, девушка знала только одно: она первая объяснилась ему в любви, просила его о том, о чем девушке и думать нельзя, а он отверг ее: он, паныч, — ее, наймитку. И она была глубоко оскорблена. Неудовлетворенное тело требовало своего, а жестоко уязвленное самолюбие подсказывало новые планы борьбы и… мести!.. Стефания сделала еще несколько попыток, начиная от приворотных зельев вплоть до простого физического воздействия на сонного юношу, но все они привели лишь к тому, что Глеб стал остерегаться ее. А в сердце девушки росла жажда мести отвергнувшему ее любовь и неизвестной, но, несомненно, существующей «злой разлучнице»…

Стефания как будто успокоилась, замолкла, а сама потихоньку неотступно следила за каждым шагом Глеба. И неожиданно нашла свою «разлучницу» и притом там, где совершенно этого не ожидала. Нашла и пришла в неописуемый ужас: рядом с нею совершалось несказанное святотатство. Грех содомский!.. Она была истинно верующей, набожной католичкой, и чувство мести сменилось мистическим ужасом, парализующим волю, сковавшим все ее существо. Она поняла, что ее долг, как честной девушки и хорошей католички, любящей Бога, который так чудесно спас ее от искушения плоти и тяжкого греха, предать строгому суду ужасную, кощунственную развратницу-мать и потерявшего человеческий образ ее сына и тем, может быть, даже спасти его душу…

VI

Стефания отправилась в участок и рассказала о своем открытии приставу.

Молодой, только что переведенный в этот город пристав обрадовался случаю выслужиться и немедленно доложил обо всем полицмейстеру.

Полицмейстер был из отставных гвардейских офицеров, знавший еще покойного отца Глеба и относившийся всегда с особой любезностью к «обворожительной» Валентине Степановне, а Глеба все еще считавший мальчуганом, чуть ли не ребенком. Добродушный толстяк вспыхнул, разнес пристава за что он слушает сплетни прогнанной прислуги и на его глазах порвал его «глупый, бестактный протокол». Затем он вызвал к себе Стефанию и, не давши уже и без того напуганной приставом девушке сказать хотя бы слово, взялся за нее по-своему…

— Я тебе покажу, как порочить порядочных людей… Шантажом заниматься вздумала, растуда твою мать, в тюрьме сгною… Скажи спасибо своему Богу, что я скандала не хочу подымать, а то показал бы я тебе кузькину мать…

Полицмейстер, красный, задыхающийся от искреннего возмущения, выпалил ей в лицо ее один увесистый заряд самой отборной русской брани, потряс перед самым носом Стефании толстым, с надувшимися на нем жилами кулаком и прогнал ее прочь, посоветовав не попадаться больше ему на глаза… Но на этом дело не кончилось. На выходе ее во двор Стефанию поджидали двое городовых. Испуганную девушку повели через двор и втолкнули в грязную камеру. Она была арестована, как шляющаяся без определенных занятий и подозреваемая в тайной проституции.

Немного отделавшись от страха, какой нагнал на нее полицмейстер, Стефания решилась уже во имя Господа во что бы то ни стало довести начатое ею дело до конца. Но в это время в ее камеру ввалились несколько новых арестанток, бывших пред тем «на прогулке». Женщины, расспросив новенькую, сразу же не поверили ее уверениям, что она ни в чем не виновата, а страдает по воле Божьей за правду, которую решилась во что бы то ни стало доказать…

Среди вошедших женщин были, между прочим, две старые, циничные проститутки, одна — больная сифилисом, находящаяся здесь временно до отправки в больницу, другая — содержательница тайного притона, в котором на днях произошел очень крупный скандал на почве ее жадности и жестокой эксплуатации своих девиц… Она сразу стала обхаживать «свеженькую», а сифилитичка, издеваясь над смущением Стефании, наглядно и очень красочно стала объяснять ей, как это завтра утром полицейский врач в присутствии городовых и других любителей этого зрелища будет осматривать ее: действительно ли она, как утверждает, девственна или нет…

— Ты припомни, красавица, может, как-нибудь, купаючись, на сучок наткнулась и с переляку забрюхатела… Мало ли что с вашей сестрой, Божьей праведницей, не бывает. Ты этта все, как на духу, доктору и объясни… он тебе чичас патент и выдаст…

Содержательница притона несколько раз повторила Стефании свой адрес и условия и обещала похлопотать за нее, если она, выйдя отсюда, поступит к ней.

Та, в конце концов, не выдержала, обезумела от ужаса перед осмотром и завыла на весь участок диким, животным криком. Другую заставили бы замолчать хорошим пинком в зубы, но со Стефанией поступили иначе: пристав решил, что на первый раз «будет с нее», позвал к себе в кабинет, поговорил с арестанткой «по душам», написал записку и потребовал, как условие освобождения, отнести эту записку Валентине Степановне и принести ему от нее письменное удостоверение, что никаких художеств за нею не числится. Стефания готова была на все…

Пикардина из записки пристава узнала о «гнусной клевете» Стефании и несколько минут не могла прийти в себя, затем взяла себя в руки и написала приставу, что за год службы она ничего худого за Стефанией не заметила и охотно прощает ей ее глупую выходку, которую объясняет просто особенным нервным, болезненным припадком…

Когда, через несколько часов, Глеб вернулся домой, ему показалось, что Валентина Степановна в его отсутствие перенесла тяжкую болезнь.

VII

Оставшись наедине с сыном, Валентина Степановна рассказала ему о доносе Стефании и впервые объяснила ему, какому тяжкому уголовному преследованию они могут подвергнуться. Глеб, в свою очередь, описал ей все происшедшее между ним и Стефанией. Раньше он не говорил об этом, так как считал все это интимным делом девушки и не хотел посвящать в него даже мать. Оба они были взволнованы, встревожены и не знали, как быть дальше.

Над ними нависла тяжелая, грозовая туча. Если бы доносу Стефании дан был ход, Валентину Степановну ждала каторга со всеми ее ужасами. Глеб, ввиду своего несовершеннолетия, рисковал меньшим, но и его жизнь была бы, несомненно, исковеркана…

В то время, когда решение во имя любви к сыну и во исполнение своих материнских обязанностей пред ним, как она их понимала, широко и просто было ею принято, в то время, когда она впервые стала его любовницей, Пикардина, конечно, знала, что она совершает, с точки зрения общественной морали и закона, проступок, наказуемый судом, но о том, какое страшное наказание ждет ее, она узнала лишь значительно позже. Она ужаснулась страшной человеческой несправедливости и жестокости, но не пала духом и не сдалась пред опасностью. К тому же ей казалось, что их частная, совершенно интимная семейная жизнь вряд ли может стать достоянием посторонних людей и потому опасность не так уж велика…

Сейчас она объяснила Глебу все это подробно и поставила пред ним этот мучительный вопрос.

— Как быть? Преклониться пред человеческой мудрой заботливостью о себе подобных и пойти по дороге, протоптанной тысячами ног, или восстать против грубого посягательства на их свободу, не подчиниться жестокой воле других, не сдаться пред тиранией закона и всеми силами отстаивать свою неприкосновенность и право жить по-своему…

— Ведь мы не нарушаем ничьих интересов, — продолжала она, — ни одно живое существо в мире не страдает и не будет страдать от того, что ты, вместо уличных проституток, чужих жен или неопытных девушек, берешь меня, а я, вместо того, чтобы отдаваться какому-нибудь случайному мужчине, отдаюсь тебе… Если бы ты разрушил сотню семей, разбил тысячу сердец, суровый закон-мститель не коснулся бы тебя; если бы я одного за другим отняла бы всех мужей города от их жен, всех возлюбленных от их любовниц, мне не грозила бы и сотая доля того ужаса, который теперь висит над моей головой… Что же нам делать? Мы даже не смеем мечтать об открытой борьбе, это значило бы самим произнести над собою страшный приговор. А прятаться, заметать следы и лгать, вечно лгать… Это кошмар! Противно, гадко…

В первую минуту Глеб не поверил в существование такого чудовищно свирепого закона, который приравнивает свободный союз двух свободных людей к тягчайшему насилию одного человека над другим. Затем возмутился, и в первый раз Валентина Степановна увидела, как на его лбу вздулись толстые синие жилы, глаза засветились тяжелым огнем ненависти, и руки невольно сжались в кулаки. Когда наконец он заговорил, голос его прерывался и был глухим, непохожим, словно кто-то невидимый навалился на него непомерной тяжестью и давал на грудь.

— Страшно, Валенька, страшно даже подумать, что ждет тебя, если узнают. О, если бы у меня была геркулесова сила, если бы я мог заставить их не вмешиваться в нашу частную жизнь!.. Мой дом — моя крепость, говорят англичане. Если бы мы могли укрыться от насильников и палачей за стенами крепости, я бы построил ее: по камню натаскал неприступные стены, вырыл вокруг них глубокие рвы, отгородился бы от всего мира… Всю свою жизнь я затратил бы на эту работу, чтобы хоть несколько дней чувствовать себя свободным. И если бы я мог дубиною раскроить голову всякому, кто посягнет на нашу свободу, я не задумался бы сделать это, хотя бы мне пришлось сложить целые горы из трупов этих тупых, бессердечных людей.

— Не надо, Глеб, не надо злиться на людей. Не надо ненавидеть их: они больше несчастны, чем злы… К большей части из них надо относиться как к животным, неразумным маленьким зверькам, по возможности щадить их и приручать: не ведают бо, что творят. Остальных же сторониться и избегать, чтобы они не раздавили нас, не принесли в жертву своему Богу. Жестокому, неумному Богу…

— Да, да, надо сторониться и избегать их, чтобы они не раздавили нас, и мы будем сторониться их, прятаться. Если против них есть только одно оружие, хитрость и ложь, ложь и хитрость, то мы будем хитрить с ними и лгать, всегда лгать им. Окутаем себя целым облаком лжи! Это будет наша крепость, и в ней мы будем в безопасности… Правду же, Валенька, мы оставим для себя: у нас ей привычно и хорошо, а ложь, которой они дышат, как воздухом, ложь мы будем занимать у них полными пригоршнями и возвращать им сторицею; мы научимся лгать, глядя им прямо в глаза, лгать так, чтобы они упивались музыкой нашей лжи и верили нам как своим законам… Мы будем, Валенька, лгать им всегда.

С Глебом делалось что-то неладное, и Валентина Степановна тщетно старалась успокоить его. В конце концов, с ним произошел нервный припадок, который, к счастью, не повлек за собою никаких последствий.

VIII

Длинный станционный навес мягко, неслышно тронулся с места и поплыл вправо. Вслед за перроном замелькали уходящие далеко вниз высокие здания, длинные провалы улиц, проскочило мимо еще несколько маленьких станционных построек и, наконец, громадное здание какой-то фабрики, пыльной и закопченной, с бесконечным количеством настежь открытых окон. За фабрикой открылся длинный, заваленный разным мусором двор, а за ним жиденький перелесок и далекий горизонт.

Вагон стал шумным. Сначала изредка, тихонько, затем все чаще и чаще в нем что-то громыхало и дребезжало, превращаясь в сплошную волну звуков, трескучую, многотонную… Невидимый дирижер, все ускоряя темп, довел его, наконец, до залихватского, бесшабашного… Звуки сметались, прыгали, а вместе с ними и сам большой, тяжелый, такой солидный на вид вагон стал раскачиваться, дрожать, подпрыгивать в такт беспрерывной дроби гулких металлических барабанчиков…

«Прощай, град Одесса, прощай, Карантин.

Меня отсылают на остров Сахалин»

— зазвенела неожиданно в ушах арестантская песня, которую почему-то в последнее время часто горланили во время своих пирушек школьники.

Печальные слова песни резко расходились с ее плясовым мотивом, зато музыка мчащегося поезда как нельзя более нелепо гармонировала с нею.

Глеб совершенно невольно пропел в уме несколько куплетов песни, которую всегда не любил, и вдруг громко оборвал себя:

— Что за ерунда!

Валентина Степановна, стоявшая рядом с ним в коридоре международного вагона второго класса, вздрогнула от неожиданности и вопросительно посмотрела на сына.

— Ничего, Валенька, ничего… Пришла в голову глупая песня: ни с того ни с сего, ни к селу ни к городу… Теперь-то уже совсем ни к чему… Посмотри, как красиво. Да ты не на меня смотри, а вот сюда…

И Глеб, пользуясь моментом, когда она повернула лицо к окну, неожиданно обнял ее за талию, сильно привлек к себе и горячо, долгим, тихим поцелуем впился в ее полураскрытые губы… У обоих захватило дух…

— Сумасшедший, Глеб, — оторвалась от него Валентина Степановна. — Любишь, да?.. Медвежонок косолапый, разве так можно обращаться с женщиной. Задушишь когда-нибудь…

В то же время она нежно взяла его руку, погладила ее, поцеловала и осторожно положила ее обратно к себе на талию.

Северный экспресс, на ходу раскачиваясь, вздрагивая и изредка издавая пронзительные, длинные свистки, бешено мчался на юго-запад, пересекая чистенькую, прилизанную, принаряженную, как старая петербургская кофейница к празднику, германскую равнину. Солнце садилось за холмом, поросшим стриженым лесом и увенчанным посредине какой-то старинной, с башенками, постройкой. И казалось, что могучий стальной поезд, словно затравленный зверь, напрягает все свои силы, горит последним желанием как можно скорее домчаться до того холма и, перемахнув через него, со всего разбега врезаться в небосвод, меж землею и солнцем, чтобы не дать ему закатиться, не дать ночи, которая уже гналась по пятам его, закрыть высокое, прозрачное небо и зеленую, полную жизни землю.

Справа и впереди поезда все было залито ярким светом, горело багрянцем, отливало чеканным золотом, сзади же и слева уже подымались туманные сумерки и смотрели вслед, как стеклянный, немигающий глаз мертвеца. Оттуда тянуло сырым холодком…

Пикардины стояли у широкого, зеркального текла, плечо в плечо, рослые, стройные, и любовались красками заката.

В коридор вышло еще несколько человек пассажиров. Одни направлялись в салон-вагон, другие же просто размять ноги перед сном.

— Какая красивая парочка, — тихо шепнула молодая полька на ухо сопровождавшему ее мужчине, — наверно, молодожены.

— Да, это сразу видно, — лукаво подмигнул ей плотный блондин с бритой актерской физиономией. — Она хорошо сохранилась, но все же, несомненно, старше его… Во всяком случае, это брак по любви, а не по расчету: очень уж у них обоих радостные сияющие лица.

— Уйдем, не будем им мешать, — тихонько потянула его полька за рукав, и они незаметно скрылись за дверью одного из купе.

Солнце садилось ниже и по мере того, как приближалось к земле, делалось все больше и краснее. Пикардины рассматривали открывающиеся перед ними ландшафты, а мысленно унеслись далеко-далеко, так что даже не заметили появления и исчезновения шушукавшейся на их счет парочки. Там, далеко, из окон их дома виден такой точно закат. В памяти встал знакомый город, вырос в мельчайших подробностях, вспомнился последний, только что пережитый год… Друзья, приятели, случайные знакомые, и ни одного человека, с кем бы они были вполне откровенны, чувствовали бы себя совершенно свободно и легко… От всех приходилось таиться, со всеми играть комедию…

После доноса Стефании, который, казалось, был затушен в самом же начале, по городу начали носиться какие-то слухи, неясные, глухие, но они ширились и липли, как клочья паутины.

Вскоре обязательные кумушки начали добродушно пересказывать Валентине Степановне ходившие по городу сплетни; при этом кумушки, как водится, охали и ахали и возмущались, как это хватает у людей подлости всех пачкать своими грязными выдумками.

— Представьте, милая, ведь придумают же, пакостники, ведь откроется же рот сказать этакое. Да еще на кого?

А сами в это время пытливыми взглядами пронизывали Валентину Степановну, осматривали ее фигуру, примечали малейшее движение лица и потом, между прочим, к слову, спрашивали ее:

— А Глебик у вас все еще как маленький, в одной с вами спальной спит и голышом гимнастику свою проделывает. Конечно, конечно, милая; для матери ее дитя, хотя бы оно уже своих ребят вынянчило, все еще маленьким, несмышленым кажется. Хе-хе-хе!.. А люди Бог весть что готовы сплести.

Приходилось сдерживать себя и улыбаться, поддакивать и лгать, лгать без конца: лгать глазами, языком, даже своими желаниями и привычками. Пришлось устроить Глебу отдельную спальную, боясь выслеживания прислуги, сходиться украдкою, воровски, а днем не позволяя себе лишнего объятия, даже слова или взгляда…

Чтобы повлиять на кумушек, Валентина Степановна «записалась в старухи»: изменила прическу, стала носить темные, свободные платья, скрывающие ее стройную фигуру. Глеб же стал посещать товарищеские вечеринки, попойки и кутежи. Несколько раз он ездил даже с товарищами к проституткам и в публичные дома и, чтобы не выделяться, оставался там до утра… Хорошо оплаченная нм девушка рада была возможности спокойно поспать всю ночь, и никто не знал о том, что он не дотрагивался до нее и всю ночь дремал полураздетым на краю ее кровати или в кресле.

Было стыдно, ежеминутно возмущение готово было прорваться наружу. Но безумный призрак ужасного насилия, которое могли совершить над ними, ковал волю, делал нервы стальными, искажал живую игру лица в чужую, мертвую, противную маску…

Мучительно длинный, постылый, противный год!

Боже, как радостно, как хорошо, как необычайно легко дышать от сознания, что все это позади и не вернется никогда. Тяжелое материально положение, добровольное, вечное изгнание, отречение от всего родного, близкого, даже от своего собственного, привычного имени, все лучше, все легче, во сто крат легче одного такого года.

Глеб кончил училище, и они под предлогом необходимости переезда в университетский город ликвидировали свое имущество. Затем взяли заграничные паспорта, каждый отдельно, захватили с собою прислугу и поехали отдыхать до начала учения в университете за границу. Сейчас же после границы Валентина Степановна передумала, отправила прислугу назад, причем «по ошибке» дала горничной не ее, а свой паспорт… Правда, она сейчас же спохватилась, заявила о своей ошибке, послала телеграмму на границу, словом, сделала все, чтобы гарантировать горничной беспрепятственный проезд домой и получение своего постоянного паспорта, но пока что сама осталась с видом на жительство на имя Ананьевской мещанки Ефросинии Климовны Тырсовой, бездетной вдовы 31 года.

В Берлине вместо того, чтобы, как ей рекомендовали, подождать сутки и обменять у русского консула паспорт прислуги на свой, она, не выходя даже из вокзала Фридриха, пересела в другой поезд и помчалась в Париж — к цели их поездки.

Солнце уже касалось краем своего громадного, медно-красного диска земли. Прямо над ним, точно длинная белая рыба с перламутровыми плавниками и золотистым брюшком, остановилось в задумчивости легкое, одинокое облачко.

Старинная с башенками постройка осталась уже далеко позади. Прямо перед поездом стлались хлебные поля, пересеченные ровными длинными шоссе, усаженными с обеих сторон куполообразными или пирамидальными деревьями. Северный экспресс мчался все так же прямо на диск солнца, и казалось, что он напрягает свои последние силы и ураганом несется по удивленной, встревоженной им равнине.

— Свобода, Валенька, свобода! Там, за этим вечно радостным, золотым солнцем. Полная свобода. Можно с ума сойти, Валик, от радости!

— Детка моя, возлюбленный мой, радость моя, свобода! Не надо больше притворяться, лгать, фарисействовать. Жить и не знать вечного гнусного страха, не чувствовать своего бессилия, приводящего в ярость, доводящего до ненависти. Ты прав, Глебушка, есть от чего сойти с ума. Подумать только, что никто больше не будет интересоваться нашей жизнью, никто не будет залезать в нее своими корявыми пальцами.

В коридоре, кроме них, теперь стояло еще несколько человек, меж которыми могли быть русские, может быть, даже полицейские агенты, и они говорили совсем тихо, почти про себя, понимая друг друга больше по выражению лица, чем со слов. Близко прижавшись один к другому, они чувствовали, как что-то тает в их душах, уходит что-то темное, тяжелое, и радость, не передаваемая словами, необъяснимая радость жизни, свободы и душевного покоя разливается теплою волною по всему телу, застилает глаза, заставляет по-новому дрожать и биться истомленное сердце.

IX

Громадный, полутемный, с пыльным и задымленным стеклянным куполом Северный вокзал гудел, как колоссальный улей, одновременно несколько поездов входили и выходили из него, и десятки тысяч приезжающих на праздник подгородных и провинциальных жителей и спасающихся от них за город парижан, все одинаково весело настроенные, шутливые, радующиеся заранее от души предстоящему праздничному отдыху и развлечениям, беззаботные, как дети, болтливые, добродушные и нарядные, группами и в одиночку прокладывали себе дорогу сквозь густую толпу. Стоило в этой толпе кому-нибудь бросить удачное острое словцо, как оно подхватывалось и начинало летать с одного конца вокзала в другой, все округляясь, расцвечиваясь, сопровождаемое взрывами раскатистого, здорового смеха. Стоило одному от избытка жизнерадостности запеть модную песенку, и она уже неслась из нескольких десятков глоток, и бравурный, кокетливый мотив ее заглушал клокотание пара, свистки локомотивов и весь несовместимый хаос вокзальных звуков…

Был вечер 13 июня — канун самого шумного парижского праздника. На улицах было еще светло, только что заканчивался трудовой день, но праздничное настроение уже лилось по ним широкой, бурливой, перекатною водною…

Пикардины двигались среди моря голов, экипажей, автомобилей и трамваев под непрерывный гул, грохот, звон, хлопанье бичей, смех, песни и возгласы… Вакханалия, длящаяся двое суток, началась. Еще не угас дневной свет, а уже вокруг сверкали миллионы огней: балаганы, карусели, рулетки, тиры, рестораны торопились начать свою ночную, крикливую, залитую электричеством жизнь.

Огромный Париж превратился в сплошную ярмарку, а выставившие свои столики до самой середины улицы кафе и выстроенные ими на всех перекрестках эстрады для музыкантов, арки и гирлянды превратили его в сплошной, празднично убранный ресторан дешевого пошиба и народный танцкласс…

У прибывших провинциалов гул стоял в ушах, глаза начинали болеть от мелькания яркого света, и хотелось поскорее проехать дальше, оставить за собою эту какофонию звуков, суету уличного движения, выбраться на тихую будничную улицу. Но по мере того, как они проезжали улицу за улицей, а вихрь ярмарочно-праздничного веселья, шума и толкотни не только не уменьшался, но даже с приближением ночи все увеличивался, они постепенно начинали сами заряжаться этим общим настроением, и все сильнее делалось желание присоединиться к бесконечной веренице веселящегося народа, нырнуть в самую гущу этого чудовищного калейдоскопа…

На одном из перекрестков Пикардиным пришлось минуты четыре ждать возможности проехать дальше. Глеб поднялся во весь рост и огляделся.

— Валенька, Валик, подымись, погляди! Это вечно волшебное, сказочное. Словно колоссальный муравейник, встревоженный чьею-то могучей рукой. Погляди на эти широкие реки человеческих голов, фиакров, электрических фонарей; послушай, как гудит этот улей, как радостно, как весело вокруг…

Валентина Степановна поднялась и, оглядывая толпу радостно светящимися глазами, заметила:

— Ты обратил внимание на одну особенность этого поразительного скопления людей и широкого веселья их: нигде не видно ни одного войскового патруля, ни одного наряда городовых, которые бы осаживали, разгоняли и сдерживали толпу…

— Совершенно верно. И ни одного, несмотря на это, пьяного, буяна!..

— Зато погляди, сколько парочек идут обнявшись, веселые, радостные, приветливые. И никого-то они не шокируют, не возмущают… Глебик, милый, неужто же все, что мы перетерпели, осталось позади, совсем прошло и не вернется уже никогда, никогда…

— Да, да, Валик, никогда не вернется — прошло как скверный, тяжелый сон… Здесь жизнь, свобода, а там позади нас тьма, кошмар… Здесь мы можем, Валенька, работать, учиться и жить, жить как, как захотим, сами для себя. Ведь для всего мира ты уже не Пикардина, а Ефросинья Климовна Тырсова, моя двоюродная тетка и воспитательница, и никому в свете теперь нет до нас никакого дела… Ура, Валик, ура, обними меня, поцелуй при всей этой толпе, крепче, вот так… Слушайте все, мы любим друг друга, любим, любим!..

Глеб совсем по-мальчишески закричал громким, высоким голосом, замахал над головою мягкою дорожною шляпою и запрыгал в фиакре, держась одной рукою за Валентину Степановну.

Извозчик обернулся к ним со своего высокого сиденья, широко улыбнулся и спросил:

— Вы в первый раз в Париже? Вероятно, иностранцы? не правда ли, прекрасный город? К тому же очень удачно попали: 14 июля — это наш парижский праздник… Ведь это мы, парижане, разрушили старую Бастилию. О, она была уже слишком обильно полита человеческой кровью и горем, удобрена человеческими трупами… Не правда ли, на такой почве семена радости, счастья, свободы должны дать хорошие плоды?

— Верно, старина, вы правы. И раньше всего должны взойти семена личной свободы и неприкосновенности, а все остальное приложится. Право распоряжаться собою по своему усмотрению, жить у себя дома, как хочется, не стесняя других и не теснимые никем, — это залог действительного всеобщего счастья…

— Конечно. Лишь бы другим не мешать, не делать никому ничего худого, и живи себе на здоровье как хочешь, как нравится. Кому же до этого может быть дело… Вьэ, вьэ! — оборвал себя вдруг словоохотливый старик-извозчик, заметив, что проезд свободен, задергал вожжами и щелкнул в воздухе своим длинным, точно цирковым, бичом. Лошадь повела ушами, вытянулась и дернула фиакр.

— Осторожнее, дети мои, — смеясь, обернулся к ним извозчик, услышав за своею спиною шум возни, вызванный падением седоков. — Этак ваше свадебное путешествие вместо широкой, мягкой кровати отеля закончится узкими койками больницы. А я вас уверяю, что это уже не весело: больница — везде больница. И самый сладкий лекарственный сироп кажется совсем горьким, если он заменяет хороший поцелуй… Берегите ваши руки и ноги друг для друга; вы ими распорядитесь гораздо лучше, чем самый опытный хирург… хе-хе!

Старик мастерски защелкал бичом над головою лошади.

Глебу хотелось расцеловать кучера. Что-то теплое, радостное, мягкое подымалось, заливало грудь. Он уже собрался было что-то ответить старику, как сомнение и выработавшаяся за последний год осторожность остановили его.

— Эх, ты, старикан, — негромко заговорил он по-русски, — если бы ты, милый, знал, из какой Бастилии мы сейчас вырвались, какие стены разрушили и чего это стоит, если бы ты мог понять. А то боюсь я, что ты совсем по-иному заворчишь, узнавши нашу простую, никого не касающуюся и всех волнующую правду…

— Как знать, Глебик! Может быть, он и понял бы и отнесся к нам попросту, по-хорошему… Ведь и наши крестьяне, простые, необразованные, грубые, во многом разбираются лучше, чем так называемые люди общества: полуинтеллигенты, полумещане, получиновники… Но вот мы и приехали. Слава Богу, пора нам отдохнуть…

— Валя, мы займем один номер. Нет, нет, не смотри на меня так. Я предлагаю это, строгий страж моего покоя и здоровья, не из каких иных соображений, как только финансовых. Свои павианские наклонности, ты знаешь, я умею сдерживать. Тебе принадлежит слово благоразумия и увещевания, но на мне почиет благодать послушания… Истинно говорю тебе, мы можем поселиться в одной комнате. В тесноте, да не в обиде. Аминь!

— Ну, ин быть по-вашему, мой молодой, но благоразумный и послушный друг. Тем более, что Ефросинья Тырсова завтра же начнет искать квартиру для себя и своего двоюродного племянника. Следовательно, и тесниться-то нам не придется долго…

Они сошли с фиакра и следили, как швейцар и извозчик снимали их вещи. В это время в нескольких шагах от них раздался оглушительный выстрел, другой и третий: это группа ребятишек зажгла одну за другой петарды. От неожиданности прибывшие вздрогнули так сильно и в глазах их так отчетливо выразилось полное недоумение, что словоохотливый старик-кучер не замедлил объяснить им:

— Это в память канонады, которой были разрушены стены Бастилии… Два дня будут мальчишки забавляться так… Благо, все позволено. Если вы хотите, чтобы вам не мешали после дороги отдохнуть как следует и любить друг друга без помехи, то возьмите себе комнату окнами во двор… Желаю вам хорошо веселиться, покойной ночи!

Пикардины поблагодарили старика и воспользовались его советом.

X

Прошло шесть лет. Ефросинья Климовна Тырсова, корреспондентка двух больших провинциальных газет и переводчица новых романов и популярно-научных книг, совсем забросила на время свою журнальную работу; она была слишком занята другим. Глеб собирался жениться на молоденькой изящной француженке, окончившей вместе с ним юридический факультет.

За эти шесть лет он успел пройти курс филологического факультета, сдать экзамен на бакалавра и окончить юридический факультет.

Недавно он нанял себе отдельную квартиру, а завтра, после подписания брачного договора, сюда же должна была переехать и его Жульетта.

Два года он ухаживал за нею. Сначала она довольно долго не обращала на него внимания больше, чем на других своих знакомых по факультету, и с присущей ей резвостью, добродушием и неподдельным юмором вышучивала его серьезные, вдумчиво и любовно следящие за нею взоры и детски-наивные, простые объяснения в любви. Затем как-то внезапно переменилась к нему… Словно вдруг поняла что-то такое, чего раньше даже не замечала и не чувствовала, начала прислушиваться к тому, что он говорил ей, стала внимательнее присматриваться к нему… И вот уже с полгода, как они официально объявлены женихом и невестой.

Глеб и Жульетта хотели было обойтись без всяких официальностей, но под влиянием родителей Жульетты, для которых это было очень серьезным и важным обстоятельством, решили подписать свадебный контракт в мэрии.

Валентина Степановна сияла неподдельной радостью, с утра до вечера хлопотала в квартире Глеба, приводя ее в порядок, не доверяя горничной ни малейшей безделушки: ее занимала и радовала всякая мелочь, которая будет служить Глебу и Жульетте.

Всегда бодрая, веселая, с неиссякаемым запасом доброты и желания быть кому-либо полезной, она поражала теперь своею неутомимостью и каким-то светлым, идущим изнутри, льющимся вокруг нее покоем и тихим счастьем.

Наконец, все было чисто, блестело, стояло на своих местах и радовало глаз.

Валентина Степановна в последний раз обошла маленькую квартирку, производя строгий смотр всему ею сделанному. В руках ее была белоснежная салфеточка, которую она собиралась куда-то положить, но забыла.

И, по мере того, как она заканчивала этот свой последний обход, глаза ее тухли, походка становилась медлительнее, все тело вытягивалось в строгую, прямую фигуру замкнувшегося в себе человека. Какое-то странно болезненное чувство овладевало ею: сосало под ложечкой, тягуче давило виски, першило в горле, по спине пробегал нервный холодок.

«Вот все и готово, — подумала и медленно опустилась в кресло Валентина Степановна. — Завтра это гнездышко наполнится веселыми, радостными звуками; раздадутся громкие поцелуи, шумный смех, приглушенные, словно прячущиеся от самих себя слова, начнется новая жизнь!.. Старая ушла. Сделала свое дело и ушла прочь навсегда!..»

Валентина Степановна вдруг с ужасом заметила, как при этой мысли больно сжалось ее сердце и мелко-мелко задрожала в ее руке опрятная салфеточка. Она сжала зубы, напрягла мускулы и насильно представила себе то, что будет здесь завтра. Увидела радостные, возбужденные и немного сконфуженные лица Глеба и Жульетты, их бесконечные объятия, бессчетные поцелуи, их нежную заботливость друг о друге. Бедняжка захотела улыбнуться доброй, сияющей улыбкой, почувствовать мягкую, теплую радость чужого счастья, раствориться в ней — и не смогла.

Плотно сжатые зубы не разжимались, глаза, глядевшие далеко внутрь себя, не лучились, больно сжатое сердце не оттаивало.

— Что же это со мною? Что это, что это? — с ужасом спрашивала себя Валентина Степановна. — Ведь я сама, собственными руками создала то, что есть, и то, что будет… Я была искренна и правдива с собою. И я не каюсь, нет, нет!.. Так должно было быть и так должно было кончиться. Начатое хорошо должно хорошо кончиться… Откуда же во мне чувство ужаса, почему так больно сжимается сердце, куда девалась моя радость за Глеба?..

Ей стало стыдно, противно от промелькнувшей мысли.

— Радуйся же, — попробовала она взять себя в руки. — Отчего же ты не радуешься? Ведь твой сын любит, любим, полон счастья… Он никогда не был так красив, так весел, так полон необъятного желания жить, как сейчас… Любовь и страсть сделали его прекрасным. Радость бурлит, клокочет и в его жилах, почему же ты не разделяешь ее, не чувствуешь ее так же полно, искренне, непосредственно, как он? Почему?.. Неужели глупая, недостойная ревность сумела-таки прокрасться в твое сердце?..

В одни момент Валентина Степановна овладела собою. Широко открыла глаза и полной грудью вздохнула: ей стало снова легко и привычно. Что-то нечистое и злое свалилось с нее, исчезло, как не было. Но улыбка, ее обаятельная улыбка, все еще не появлялась на тонких губах.

— Как это дико, как нелепо… ревную? Нет, нет, я желаю им полного счастья, много, много радостей и наслаждений. Ведь раньше всего я мать и преданный друг, а потом только любящая его женщина… И никогда любовница не станет во мне сильнее матери-друга, никогда не овладеет она моим сердцем, моими желаниями… Я благословляю его любовь к этой другой женщине, я счастлива, да, да, я счастлива за него. И если все-таки сердце мое еще не звучит в унисон с его переживаниями, то это не из зависти, не из ревности к другой женщине. Это сердце матери сжимается в тайной тревоге…

Эта маленькая девушка, такая милая, красивая, с такой открытой, ясной душой, которая, кажется, светится в ее лучистых, серых глазах, разве я знаю ее настолько, чтобы быть уверенной, чтобы иметь право спокойно радоваться их сегодняшней радостью? Разве эти серые глаза видели уже перед собою жизнь, эти хрупкие члены перенесли хоть одну бурю, ее сердце, сейчас полное беспредельной любовью к нему, разве оно уже закалено и недоступно для других мужчин, которые встретятся ей на жизненном пути? А ведь они встретятся, подойдут к ней, неопытной, легковерной, со всей своей опытностью и умением. Что станется тогда с Глебом?

Валентина Степановна поднялась с кресла, огляделась вокруг себя и нечто, подобное давно забытой молитве, наполнило ее душу. Она почувствовала полный покой и, выходя из квартиры и запирая дверь на замок, мысленно обратилась к тем, кто с завтрашнего дня начнет в ней новую жизнь.

— Я буду всегда настороже, и остаток моих дней будет принадлежать вам обоим. И я верю, что нам втроем удастся избегнуть многого. А если все-таки с моим сыном стрясется беда, я сумею ее разделить с ним и помочь перенести ее.

Когда она спускалась по лестнице, она тихо улыбалась, и из ее глаз струилась обычная для нее тихая, безмятежная ласка.

Молодые Пикардины и Валентина Степановна прожили после этого в Париже еще два года. По-прежнему я бывал у них запросто, на правах старого друга, и близко знал всю их жизнь.

Помню, как родилась у Пикардиных дочь. Роды были тяжелые. Но трудно сказать, кто страдал больше: роженица или ее свекровь, которая в течение нескольких дней не ела, не спала, уходя от роженицы только затем, чтобы посмотреть, что делает Глеб. А когда девочка родилась и молодая мать была уже вне опасности, она оставила в покое взрослых и целиком ушла в заботы о девочке, которую Глеб и Жульетта назвали Валентиной.

С этого момента я почти не помню Валентины Степановны без маленькой Вали: она либо была с нею, либо делала что-нибудь для нее.

— Мама Валя и дочка Валя неразлучны, — говорила мне Жульетта. — Право, если бы ей не приходилось отдавать мне девочку покормить, то я скоро начала бы сомневаться, чья она дочь: моя или ее?.. И, несмотря на это, она умудряется все-таки заниматься литературой, но переменила амплуа: начала работать в детских журналах и собирается через год-два выпустить сборник своих рассказов для детей.

— Да, мамочка много работает, — подтвердил Глеб. — И знаете, когда она пишет? Когда сидит в саду около коляски Вали. А вечером продолжает понемногу свою прежнюю работу в газетах. Но это ее уже мало интересует, осталась привычка, старые обязанности. А, в сущности, она вся поглощена своей Валей и всем, что связано с существованием девочки.

— Хорошая у нас мама Валя. Правда, Жульетта?

Она ответила ему светлой, радостной улыбкой.

Париж, 1912 г.

Примечания

Повесть А. А. Морского Грех содомский — одно из самых скандальных произведений эпохи литературного увлечения пресловутыми «вопросами пола». Тот факт, что она не вошла в свое время в «обойму» критиков и исследователей наряду с Бездной или Саниным, произведениями Л. Зиновьевой-Аннибал и А. Каменского и многих, многих других, объяснить нетрудно: подобное произведение никогда не прошло бы цензуру. Автор сумел опубликовать его лишь в революционном 1918 г., и с тех пор повесть оказалась прочно забыта. Вновь извлекли ее на свет постсоветские издатели различных книжных серий с завлекательными названиями наподобие Секс-пир: Жемчужины интимной словесности или Фавориты любви. С 1994 года повесть переиздавалась как минимум трижды — в сборниках Тридцать три урода (М., 1994), Эротески (М., 2000) и Грех содомский (М., 2001) — и в последнем случае, как можно видеть, подарила всему сборнику свое имя.

Может показаться, что А. А. Морской зашел дальше других проповедников «половых свобод» 1900-1910-х годов. Однако тему кровосмесительной и запретной любви разрабатывал еще Ф. Сологуб в опубликованной в 1907 г. пьесе Любви. Морской явно опирался на эту пьесу — сравним хотя бы финальные слова сологубовской героини Александры («Скажи, я дочь твоя или нет? <…> Дочь! Что же, сожжем ветхие слова, которые нас разделили. Я хочу…») и описание Валентины Степановны Пикардиной в минуту рокового объяснения с сыном: «<…> она, бесповоротно решившая переступить грозную, хотя и давно обветшавшую грань».

Резонерство героев Греха содомского всецело соответствует тому, что подметил еще проницательный К. Чуковский в статье Идейная порнография (1908): «Я все хочу раз навсегда доказать вам, что в России и порнография бывает идейной, и блуд бывает тенденциозным, и в разврате есть направление. <…> И только высказав свое ми-ро-со-зер-ца-ние, решается герой русского порнографа пустить в дело свои „цепкие, жилистые руки“». У Морского прочитываются, вне всякого сомнения, «эдиповские» мотивы, но как характерно, что именно идейность и гигиенические соображения толкают здесь мать и сына в объятия друг друга! При этом Морской, проповедуя свободу интимной сферы и подводя под кровосмешение «идейную базу», даже не задумывается над тем, что в подобных ситуациях никакого выбора не существует, что в них-то и проявляется максимальная несвобода. Мы говорим, в конечном счете, о психологическом и физическом насилии, и современный читатель и зритель, сталкиваясь с поистине бесконечным отображением чудовищной травмы инцеста в книгах, телесериалах и кинофильмах, хорошо это понимает.

Наши сведения о самом А. А. Морском (видимо, это псевдоним) ограничиваются только публикациями. В 1907 г. он выступил с очень слабым рассказиком Гуси в модернистском альманахе Проталина, подписав его «Алек. Морской», затем исчез из поля зрения. Возможно, в 1908–1912 гг. он жил во Франции — Грех содомский датирован «Париж, 1912 г.», а во введении упоминается, что рассказчик к тому времени прожил в Париже четыре года. В 1914 г. имя А. А. Морского вновь промелькнуло в одном из Летучих альманахов, а в 1918 г. он одновременно выпустил в Петрограде Грех содомский и сборник рассказов Клочья паутины. Тот же сборник и в том же объеме вышел в 1919 г. в Одессе: путь А. А. Морского, очевидно, лежал на юг. Неизвестно, канул ли он в пучину Гражданской войны, оказался ли в эмиграции и продолжал ли печататься под другим именем.

Content

А. А. Морской
ГРЕХ СОДОМСКИЙ

ГРЕХ СОДОМСКИЙ

Примечания