Эли Ленд

Хорошая я. Плохая я

Восемь ступенек вверх. Потом еще четыре.

Дверь справа.

Игровая комната.

Так она ее называла.

Игры там были жестокие,

победитель известен заранее.

Если очередь была не моя,

она заставляла меня смотреть.

В глазок на стене.

Потом спрашивала. Что ты видела, Энни?

Что ты видела?

1

Прости, когда скажу тебе, что это была я.

Это же я рассказала.

Следователь. Добрый пухлый дяденька с круглым брюшком. Не поверил сначала. Тогда я вытащила из сумки запятнанные штанишки на лямках. Крошечные.

Плюшевого мишку с бурой от запекшейся крови грудкой. Я могла бы еще кое-что принести, выбрать есть из чего. Она понятия не имела, что я все храню.

Когда он это увидел, аж поменял положение. Выпрямился на стуле, втянул живот.

Его рука потянулась к телефону, я заметила, что она подрагивает. Зайдите ко мне, сказал в трубку. Вам необходимо это услышать. Мы молча ждали, когда придет его начальник. Мне-то ничего. А каково ему? Сотни вопросов барабанят в голове. Неужели она говорит правду? Не может быть. Столько? Убиты? Нет, исключено.

Я еще раз рассказала все от начала до конца. Потом еще раз. Ту же самую историю. Другим людям. Другие глаза смотрели на меня, другие уши слушали. Я рассказала им все.

Ну, или.

Почти все.

Когда я закончила свое признание, не раздалось ни звука, только видеомагнитофон продолжал негромко потрескивать.

Скорее всего, тебе придется выступить в суде, ты же понимаешь это, да? Ты единственный свидетель, – сказал один из следователей. Другой спросил: как вы считаете, ей не угрожает опасность, если мы отпустим ее домой? Если все, что она говорит, правда? Старший инспектор ответил – сформируем опергруппу в течение ближайших часов, потом повернулся ко мне и сказал: с тобой ничего не случится. Уже случилось, хотела я ответить.

После этого все быстро закрутилось, как и должно быть. Меня подвезли к воротам школы, в обычной машине без надписи «Полиция». К тому времени, когда забирают детей. Когда она меня забирала. Аппетиты у нее в последнее время растут быстрее, чем обычно. Двое за последние шесть месяцев. Двое маленьких мальчиков. Пропали.

Веди себя как обычно, сказали мне. Возвращайся домой. Мы придем за ней. Сегодня вечером.

Медленно тикают часы у меня над шкафом. Тик. Так. Тик. И вот они. Пришли. Посреди ночи. Внезапность им на руку. Еле слышный шум гравия на дорожке, я была уже внизу, когда они выбили дверь и ворвались в дом.

Крики. Высокий, худой человек в светлом костюме, а не в форме, как все. Серия команд прорезала спертый воздух нашей гостиной. Вы – наверх. Вы туда. Вы двое берете на себя подвал. Вы. Вы. Вы.

Синие мундиры волной растеклись по нашему дому. В руках оружие, прижато к груди. Возбуждение от поисков пополам с ужасом от их результата на всех лицах.

А потом ты.

Тебя выволокли из твоей комнаты. Красная вмятина на щеке со сна, мутные глаза, переход от состояния покоя к состоянию ареста. Ты не произнесла ни слова. Даже когда тебя бросили лицом в ковер и зачитали твои права, прижимая к полу руки и ноги. Ночная рубашка задралась на бедрах. Трусов не было. Срамота, нечего сказать.

Ты повернула голову вбок. Лицом ко мне. Ты не сводила с меня глаз, и я могла читать в них. Ты ничего не сказала им, но мне – все. Я кивнула.

Только когда никто не смотрел на нас.

2

Новое имя. Новая семья.

Светлая.

Новая.

Я.

Мой приемный отец Майк – психолог, специалист по травмам. Его дочь Фиби тоже специалист по травмам, только она их причиняет, а не лечит, как он. Саския, мать семейства. Похоже, старается, чтобы я чувствовала себя как дома, но не могу сказать наверняка. Очень уж она не похожа на тебя, мама. Худющая, нигде не работает.

Боже, чего мне только не наговорили в клинике, пока я ждала Майка. Какая потрясающая семья эти Ньюмонты да какая прекрасная школа этот Ветербридж. Надо же. Надо же. НАДО ЖЕ. Хватит, я поняла. Мне полагается сойти с ума от счастья. На самом деле мне страшно. Страшно понять, кто я на самом деле, какой могу быть.

Мне страшно, что они тоже могут это понять.

Неделю назад Майк приехал за мной, в самом конце летних каникул. Волосы у меня были гладко причесаны и собраны в хвост. Я репетировала, что скажу, как поведу себя – лучше сидеть или стоять. Минуты шли, а из-за стенки слышались только голоса медсестер, они шутили между собой, и я решила, что он со своими домашними передумал. Опомнился. Я приросла к месту и ждала, что дверь сейчас откроется и мне объявят: очень жаль, но ты сегодня никуда не едешь.

Но он все-таки приехал. Улыбнулся мне, крепко пожал руку, не официально, а искренне, и мне было приятно, что он не боится прикасаться ко мне. Не опасается подцепить заразу. Помню, он обратил внимание, что при мне нет вещей. Только маленький чемоданчик. В нем пара книг, немного одежды и еще несколько мелочей, которые мне удалось утаить, на память о тебе. О нас. Все остальное забрали как вещественные доказательства, вывезли из нашего дома все подчистую. Не беда, сказал он. Мы отправимся по магазинам. Саския и Фиби дома, добавил он, так что пообедаем все вместе. Торжественная встреча, как полагается.

Мы зашли к заведующему отделением. Потихоньку, полегоньку, сказал он, все наладится, проживай день за днем. Только самое страшное – не дни, а ночи, хотелось мне ответить.

Улыбнулись друг другу. Пожали руки. Майк расписался, повернулся ко мне и спросил: готова?

Нет, если честно, нет.

Но все равно я пошла за ним.

Доехали быстро, меньше чем за час. Кругом все незнакомое – улицы, дома. Когда мы приехали, было еще светло. Большой дом с белыми колоннами. Ну как, все хорошо? – спросил Майк. Я кивнула, хотя мне было совсем не хорошо. Ждала, когда он откроет дверь. Сердце подкатило к горлу, когда я поняла, что она не заперта. Мы просто взяли и вошли, и кто угодно так же может войти. Он позвал жену, я видела ее раньше несколько раз. Сас, крикнул он, мы дома. Иду-иду, прозвучало в ответ. Привет, Милли, сказала она, проходи. Я улыбнулась, потому что подумала, что так положено. Рози, их терьер, тоже приветствовала меня, стала наскакивать на ноги, а когда я наклонилась почесать ее за ушами, радостно зафыркала. А где Фиби? – спросил Майк. Она у Клондин, сейчас придет, ответила Саския. Прекрасно, сказал он, тогда обедаем примерно через полчаса. Он предложил Саскии проводить меня в мою комнату, хорошо помню, как они переглянулись и он кивнул, словно ободряя. Ее, не меня.

Я поднималась следом за ней по лестнице, стараясь не считать в уме ступеньки. Новый дом. Новая я.

На третьем этаже обитаете только вы с Фиби, объясняла Саския, мы с Майком этажом ниже. Мы выделили тебе комнату в конце коридора, там с балкона открывается прекрасный вид в сад.

Первое, что бросилось в глаза, – желтые цветы, подсолнухи. Яркие-яркие. Улыбки в вазе. Я поблагодарила, сказала, что очень люблю подсолнухи. Мне показалось, ей было приятно. Оставлю тебя, чтобы ты освоилась, сказала она. В шкафу кое-какая одежда. Конечно, потом купим еще, ты сможешь выбрать сама, что понравится. Она спросила, не нужно ли мне еще чего-нибудь, я ответила – нет, и она вышла.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к балкону и проверила, заперта ли дверь. Заперта. Значит, безопасно. Справа шкаф, высокий, старинный, из сосны. Я даже не заглянула в него, у меня и в мыслях не было доставать одежду, переодеваться. Огляделась, заметила под кроватью ящики, открыла их, прощупала дно и бока – ничего нет. Вроде безопасно. В ванной комнате справа большое зеркало во всю стену. Я отвернулась от своего отражения, не хотелось, чтобы оно мне напомнило о тебе. Убедилась, что замок на двери в ванную работает и что снаружи ее нельзя открыть, потом села на кровать и попыталась не думать о тебе.

Вскоре послышались шаги на лестнице. Я постаралась сохранить спокойствие, вспомнить дыхательные упражнения, которые мне показал мой психолог, но голова все равно кружилась, и, когда она появилась на пороге, я уставилась ей в лоб, чтобы это сошло за зрительный контакт. Пора обедать, голос у нее мурлыкающий, сочный, с примесью ехидства, таким он мне и запомнился с тех пор, когда мы встречались в кабинете у социального работника. В клинике мы не встречались, ей не полагается знать правду, и такие ситуации, которые могли бы заронить в ней вопросы, исключались. Помню, она сразу вызвала у меня неприязнь. Такая самоуверенная пресыщенная блондинка, которую вынуждают терпеть под своей крышей чужого человека. Два раза за время встречи она спрашивала, надолго ли я к ним. Два раза на нее шикали.

Папа попросил позвать тебя, сказала она. Руки скрестила на груди. Оборонительная позиция. Я слышала, как персонал клиники давал пациентам клички в зависимости от языка их тела, навешивал ярлыки. Я тихо сидела, наблюдала, многому научилась. Давно это было, но я прекрасно помню слова, которые она сказала напоследок, перед тем как развернуться на каблуках, словно рассерженная балерина: ну, добро пожаловать в сумасшедший дом.

По ее запаху, сладкому и розовому, я вышла к кухне, фантазируя по пути, каково это, иметь сестру. Какими сестрами мы с ней были бы. Она вроде как Мег, а я будто бы Джо, две маленькие женщины[1], такие разные. В клинике мне сказали, что надежда – моя главная опора, она поможет мне преодолеть все трудности.

Я им поверила. Вот дура-то.

3

Первую ночь я спала в одежде. Шелковую пижаму, которую приготовила Саския, оставила нетронутой, взяла в руки только для того, чтобы убрать с кровати. Ткань скользит по коже. Сейчас я стала спать, но не всю ночь напролет, конечно. Я очень изменилась с тех пор, как мы с тобой расстались. Персонал в клинике мне рассказал, что первые три дня я вообще не разговаривала. Сидела на кровати, прижавшись спиной к стене. Смотрела перед собой. Молчала. Это шок, сказали они. Это гораздо хуже, сказала бы я. Что-то такое, что заползало в комнату каждый раз, когда я позволяла себе заснуть. Проползало в щель под дверью, шипело на меня, называло себя «мамочкой». Оно и сейчас так делает.

Когда не могу заснуть, я считаю не овец, а дни до суда. Я против тебя. Все против тебя. Двенадцать недель до этого понедельника. Восемьдесят восемь дней, все пересчитаны. Я считаю вперед, я считаю назад. Я считаю, пока не начну плакать, и продолжаю считать, пока не успокоюсь, и где-то в середине я начинаю тосковать по тебе, хоть и знаю, что это неправильно. Я собираюсь надо всем этим как следует поработать. Нужно все в голове расставить по местам. Каждая вещь должна быть на своем месте, раз меня вызывают в суд. А то легко сбиться, когда на тебя смотрят во все глаза.

В этой работе, которую я должна проделать, очень важную роль играет Майк. У них со специалистами клиники составлен целый план реабилитации, с еженедельными психотерапевтическими сеансами для подготовки к суду. У меня будет возможность обсуждать с ним все свои проблемы и страхи. Вчера он предложил назначить сеансы на среду, посередине недели. Я сказала «да», не потому, что хочу этих сеансов, а потому, что он хочет: думает, они мне помогут.

Завтра начинаются занятия в школе, и мы все собрались на кухне. Фиби говорит – слава богу, наконец-то, не могу уже дождаться, когда вырвусь из этого дома. Майк отделывается смешком, у Саскии грустный вид. За неделю я уже успела заметить, что у нее с Фиби не очень-то ладится. Каждая сама по себе, а Майк между ними как переводчик, как посредник. Иногда Фиби называет ее Саския, а не мама. В первый раз я подумала, что ее накажут, но нет, ничего. По крайней мере, я такого не видела. Чтобы они касались друг друга, тоже не замечала, а ведь, по-моему, прикосновения – признак любви. Конечно, не такие прикосновения, какие выпадали тебе, Милли. В клинике сказали, что бывают хорошие прикосновения и плохие прикосновения.

Фиби заявляет, что она пойдет повидаться с какой-то Иззи, которая только что вернулась из Франции. Майк предлагает взять меня с собой, познакомить нас. Она делает большие глаза: ты что, я же не видела Из все лето. Он настаивает: Милли полезно общаться с девочками, бывать в местах, где бываешь ты. Ну, ладно, – соглашается она, – только все равно это не мои заботы.

– Это очень хорошо с твоей стороны, – говорит Саския.

Фиби смотрит на мать сверху вниз. Смотрит долго-долго, пока не одерживает победу. Саския отводит глаза, на щеках выступает румянец.

– Я просто хотела сказать, что это хороший поступок, так я думаю.

– А тебя ведь никто не спрашивал, правда?

Я подумала, вот сейчас ей влетит – получит пощечину или чем-нибудь в нее запустят. Но нет, ничего такого. Только Майк подал голос:

– Пожалуйста, не разговаривай так с матерью.

Мы выходим из дома. На ограждении возле нашей подъездной дорожки сидит девочка в спортивном костюме, смотрит на нас. Фиби говорит: вали отсюда, вонючка, нечего тут сидеть, найди себе другое место. Девочка показывает ей в ответ средний палец.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Какая-то засранка вон из тех многоэтажек.

Она кивает в сторону высоченных домов по левую сторону от дороги.

– Ты вообще-то на меня не рассчитывай. Учти, в школе у меня своя жизнь.

– Хорошо.

– Чтобы срезать, нужно идти через наш сад, там ничего особенного, несколько гаражей и всякая ерунда, до школы путь получается короче.

– Когда ты обычно выходишь утром?

– По-разному. Обычно мы встречаемся с Из и идем вместе. Иногда заходим в Старбакс ненадолго. Но в этом семестре у нас хоккей, а я капитан команды. Поэтому буду выходить рано, чтобы успеть потренироваться, – фитнес и все такое.

– Ты, значит, здорово играешь, если ты капитан.

– Типа того. А что вообще с тобой стряслось? Где твои предки?

Невидимая рука сжимает мне кишки, стискивает все сильнее, не отпускает. К голове подкатывает. Успокойся, говорю я себе. Мы ведь репетировали эти вопросы в клинике, много-много раз.

– Мама ушла, когда я была еще маленькая. Я осталась с отцом, а он недавно умер.

– Да, блин, дерьмово.

Я киваю, больше ничего не говорю. Чем меньше слов, тем лучше, учили меня.

– Папа показывал тебе, наверное, эту дорогу на прошлой неделе. А вот здесь можно срезать, если идешь в школу, – она показывает направо. – Переходишь через дорогу, первый поворот налево, потом вторая улица справа. Отсюда минут пять, не больше.

Я хочу ее поблагодарить, но она уже смотрит в другую сторону, на лице появляется улыбка. Я смотрю туда же, куда она, и вижу девочку-блондинку, которая идет через дорогу навстречу нам и посылает воздушные поцелуи. Фиби смеется, машет ей, говорит – это Из. Она в шортах с рваными краями, сверкает загорелыми ногами, хорошенькая, как и Фиби. Очень хорошенькая. Они кидаются навстречу друг другу, обнимаются, начинают тараторить со скоростью сто миль в час. Вопросы, ответы, вынимают из карманов телефоны, показывают друг другу фотки. Вспоминают мальчиков, хихикают, потом девочку по имени Джасинта, Иззи говорит, какое она страшилище в своем купальнике, весь бассейн распугала, когда вышла плавать, все разбежались кто куда. Эта болтовня продолжается несколько минут, но они кажутся часами – мне не по себе от того, что меня не замечают. Иззи первая спохватывается и спрашивает у Фиби:

– Это еще кто? Новейший экземпляр в богадельне Майка?

Фиби хохочет в ответ:

– Ее зовут Милли. Поживет у нас какое-то время.

– Папаша, значит, опять за свое, он же вроде больше не хотел никого брать?

– Опять. Ты же знаешь, он не может устоять, когда встречается какая-нибудь заблудшая овца.

– Ты будешь учиться в Ветербридже? – спрашивает меня Иззи.

– Да.

– Ты из Лондона?

– Нет.

– У тебя есть бойфренд?

– Нет.

– Ну, блин, ты всегда разговариваешь, как робот? Да. Нет. Нет.

Иззи растопыривает руки и издает механические звуки, как Далек в «Докторе Кто» – нам показывали этот фильм в моей старой школе на уроке драмы.

Они снова хохочут и утыкаются в свои телефоны. Мне очень хотелось бы объяснить им, что я всегда говорю так, медленно и сосредоточенно, когда нервничаю, чтобы заглушить шум. Белый шум, пронизанный твоим голосом. Даже сейчас, особенно сейчас, когда ты внутри, в моей голове. Ты-то без всяких усилий вела себя как нормальные люди, а для меня это тяжесть неподъемная. Я всегда поражалась тому, как тебя любят на работе. Никакой жесткости или раздражения, всегда ласковая улыбка, успокаивающий голос. Ты держала их всех в своих руках и властвовала, разделяя. Отводила в сторонку женщин, которые, ты видела, могут поддаться тебе, говорила им прямо в ухо. Окутывала любовью. Чувством защищенности. Вот так они чувствовали себя рядом с тобой, вот почему доверяли тебе своих детей.

– Я лучше пойду домой. Мне что-то нездоровится.

– Вот и прекрасно, – кивает Фиби. – Только не вздумай жаловаться на меня папе.

Иззи смотрит на меня, коварно улыбается:

– До встречи в школе, – говорит она.

Я слышу, как она добавляет за моей спиной:

– Будет забавно. Повеселимся от души.

Девочка в спортивном костюме уже ушла.

Я останавливаюсь, смотрю на многоэтажки, которые так высоко уходят в небо, что аж голова запрокидывается. В Девоне не было многоэтажек, только отдельные дома и поля. Акры частных владений.

Когда я возвращаюсь, Майк спрашивает, где Фиби. Я рассказываю про Иззи, Майк улыбается, как будто оправдывается.

– Они дружат всю жизнь, – говорит он. – Как- никак целое лето не виделись. Может, потолкуем у меня в кабинете, обсудим кое-что перед завтрашней школой. Ты не против?

Говорю «да», что-то очень часто я говорю это слово, это хорошее слово, за ним я могу спрятаться. Кабинет у Майка большой, с эркерами, которые выходят в сад. Стол красного дерева, фотография в рамке, настольная лампа под старину, с зеленым абажуром, горы бумаг. У него есть домашняя библиотека, на стенах полки с рядами книг, свободная часть стен выкрашена в лиловый цвет. Все основательно. Безопасно. Он замечает, что я смотрю на книги, смеется. Знаю, знаю, говорит он, их слишком много, но, между нами, я не считаю, что книг бывает слишком много.

Я киваю в знак согласия.

– У тебя в школе была хорошая библиотека? – спрашивает он.

Мне не нравится этот вопрос. Мне не нравится вспоминать прошлую жизнь, как там все было раньше. Но отвечаю и делаю вид, что с охотой.

– Не очень. Но в соседнем городке была хорошая, иногда я ходила туда.

– Чтение – это психотерапия. Дай мне знать, если захочешь почитать что-нибудь, выбрать есть из чего, сама видишь.

Он подмигивает мне, но так, что у меня не возникает неловкости, показывает рукой на кресло – дескать, сядь. Расслабься. Я сажусь и замечаю, что дверь в кабинет закрыта. Наверное, Майк закрыл, пока я рассматривала книги. Он спрашивает:

– Удобное кресло, правда?

Я киваю, стараюсь выглядеть как можно спокойней, как можно естественней. Очень стараюсь. Спинка откидывается, говорит Майк, нужно только повернуть рычажок сбоку, разложи его, если тебе хочется. Мне не хочется, и я не раскладываю. Что за мысль – остаться наедине с чужим человеком, лежа в раскладывающемся кресле. Нет уж. Мне не нравится эта идея.

– Мы уже говорили об этом в клинике накануне твоей выписки. Нам очень важно заняться этим перед тем, как школа целиком тебя поглотит на ближайшие недели.

Моя нога начинает дергаться. Он смотрит на нее.

– Мне кажется, ты напряжена.

– Немножко.

– Я прошу тебя об одном – будь открыта, Милли. Относись к нашим сеансам как к передышке. Это время, когда ты можешь перевести дух. До начала суда у нас почти три месяца. Мы, конечно, будем готовиться к суду, но также продолжим заниматься управляемой релаксацией, которую вы начали практиковать с психологом клиники.

– Это обязательно?

– Да, тебе это, в конечном счете, очень поможет.

Как мне сказать ему, что не поможет, если прорвется то, чего я боюсь.

– Это в природе человека – избегать вещей, которые пугают нас, Милли. Эти вещи заставляют нас терять самоконтроль, но очень важно идти им навстречу. Давай начнем разбираться с ними. Я хочу, чтобы ты подумала, где ты чувствуешь себя безопасно, я попрошу тебя рассказать об этом месте в следующий раз. Сначала это покажется трудным, но я очень прошу тебя постараться. Это может быть что угодно – классная комната в твоей прежней школе или автобус, на котором ты часто ездила.

Она сама меня отвозила в школу. Каждый день.

– Или, может, городок по соседству. Кафе или библиотека, о которой ты вспоминала. Любое место, с которым у тебя связаны приятные чувства. Ты понимаешь меня?

– Я постараюсь.

– Вот и хорошо. А теперь, как насчет завтрашнего дня? Что ты чувствуешь? Это не просто – быть новенькой в классе.

– Я жду начала занятий. Когда чем-то занят, легче.

– Главное – правильный настрой. В Ветербридже большая нагрузка, но я уверен, ты справишься. Хочешь еще что-нибудь обсудить, задать вопросы? Что тебя еще беспокоит?

Все.

– Нет, спасибо большое.

– Тогда давай на этом остановимся. Но если что-то назреет, не дожидайся сеанса, мои двери всегда открыты.

Я иду к себе в комнату, меня не покидает страх от того, что Майк хочет продолжать этот гипноз. Он думает, что если назвал его «управляемой релаксацией», то я не догадаюсь, о чем речь. Но я все прекрасно поняла. Я подслушала, как психолог в клинике говорил своему коллеге, что гипнотическая техника, которую он применял ко мне, прекрасно подходит для того, чтобы раскрыть меня. Лучше не раскрывайте, хотелось мне сказать ему.

Из-за двери Фиби, когда я прохожу мимо, слышна музыка, значит, она вернулась. Набравшись смелости, я стучусь в дверь, хочу расспросить ее, чего ждать завтра в школе.

– Кто там? – кричит она.

– Это я, Милли.

– Я занята, готовлюсь к школе, – отвечает она. – Советую тебе заняться тем же.

Я шепотом обращаюсь к дверной деревяшке – Мне страшно – и иду к себе, раскладываю новую форму. Синяя юбка, белая блузка, галстук в синеголубую полоску. Изо всех сил стараюсь не думать о тебе, это все, что я могу. Наши ежедневные поездки в школу и из школы, ты работала в первую смену, чтобы я не ездила автобусом. Песня, которую ты напевала, когда мучила меня. Мои губы становились влажными от боли. У нас особые секреты, говорила ты, когда начинался припев, это только между нами.

Ровно в девять вечера приходит Саския пожелать спокойной ночи. Не переживай насчет завтра, говорит она, Ветербридж – очень хорошая школа. Она закрывает дверь, и я слышу, как она стучится в комнату Фиби. Постучав, открывает дверь. Слышно, как Фиби спрашивает:

– Чего тебе?

– Просто узнать, все ли готово на завтра.

– Тебе-то что, – отвечает Фиби, и дверь закрывается.

4

Первые два дня в школе, четверг и пятница на прошлой неделе, прошли гладко, без приключений, под защитой вводного курса. Мне объяснили устав школы, рассказали, чего от меня ждут, познакомили с моим куратором мисс Кемп. Обычно в одиннадцатом классе не полагается куратор, но я единственный новичок в учебном году, а она преподает искусство, и меня прикрепили к ней. Директор моей прежней школы передала письмо через социальную службу, рассказала в нем о художественном таланте, которым, по ее мнению, я обладаю. Мисс Кемп очень обрадовалась, сказала, что ей не терпится посмотреть, на что я способна. На первый взгляд она кажется славной, доброй, но никогда нельзя знать наверняка. До конца. Больше всего мне запомнился ее запах – смесь табака с чем-то еще, чего я не могла определить. Но знакомым.

Выходные прошли тихо. Майк по субботам ведет прием возле Ноттинг-хилл Гейт[2]. Это, собственно, и приносит основные деньги. Саския все время отлучалась по своим делам, то на йогу, то еще куда-то. Фиби ушла к Иззи. Я была предоставлена сама себе. В субботу вечером Майк с Саскией повели меня в кинотеатр Электрик Синема на Портобелло-роуд[3], и хотя это было совсем не похоже на те вечера, когда мы с тобой смотрели фильмы у нас дома, я не могла отделаться от мыслей о тебе.

Когда мы вернулись, Фиби была дома, вышагивала в гостиной с сердитым видом. Ах, как трогательно, сказала она. Мы же звали тебя, ответил Майк. Она пожала плечами – ну да, я задержалась у Из, и что с того?

Мы вместе с ней поднялись по лестнице. А ты, похоже, славненько устроилась, сказала она. Пользуйся моментом, пока можно, ты тут ненадолго, никто надолго не задерживался. И я нутром почувствовала. Опасность. Сигнал тревоги.

Утром к завтраку выходим только мы с Майком. Он говорит, что Саския валяется в постели, отсыпается. Он не знает, что я видела таблетки у нее в сумочке.

К сожалению, Фиби уже ушла, говорит он. Хочешь, я провожу тебя, ведь сегодня начинается твоя первая полная неделя в школе? Я отвечаю, что справлюсь сама, хотя не уверена в этом. Первые два дня вводного курса я обедала с другими девочками в столовой. Первое любопытство с их стороны сменилось отсутствием интереса, распространился слух – она разговаривает, как робот, уставившись на свои туфли. Фрик. Чтобы скрыть, что мои руки иногда дрожат – из-за постоянного нервного напряжения, – я засовывала их в карманы блейзера или сжимала папку. Ясно, что в этой школе новости распространяются быстро, не успеешь и глазом моргнуть. Нет смысла искать поддержки у Фиби, она всем видом показывает, что не имеет ко мне никакого отношения. Меня просто перестали замечать, зачислили в аутсайдеры. В безнадежные аутсайдеры.

Но сегодня, в понедельник, ситуация меняется.

Сегодня, когда я иду по школьному двору, вдруг пробегает волна возбуждения, девочки из моего класса начинают подталкивать друг друга локтями и хихикать.

На меня обратили внимание.

Войдя в школу, мечтаю скорей миновать центральный коридор, место сбора язвительных, заносчивых, красивых девочек, которые выстраиваются по обе стороны и как будто прогоняют меня сквозь строй. За спиной у меня остаются смешки, визгливые оскорбления, на которые они так легко срываются между собой, даже подружки, и тем легче, чем больше дружат – и вот я вхожу в раздевалку.

Наваливаюсь на дверь спиной. В руках держу папки.

Поворачиваюсь. И сразу вижу это.

ОГРОМНЫЕ БУКВЫ. Плакат приклеен скотчем к двери моего шкафа. Моя фотография, которую сделали на прошлой неделе, когда я первый раз пришла в школу. Нелепый и растерянный вид. Рот немного приоткрыт, словно для того, чтобы в него вставить пририсованный огромный пенис, в пузыре – надпись:

МИЛЛИ СОСЕТ У ВИЛЛИ

Я отодвигаюсь, дверь захлопывается на защелку. Я подхожу ближе к плакату. Ближе к себе. Занятно видеть себя в таком виде, в каком никогда не видала. Изо рта у меня торчит розовый член со вздутыми венами. Я наклоняю голову, представляю, будто кусаю его. Твердый.

Шум из коридора проникает в раздевалку, пока дверь отворяется и закрывается снова. Мягкие шаги у меня за спиной. Я срываю плакат в ту самую секунду, когда чья-то рука ложится мне на плечо. Звяканье тяжелых браслетов, знакомый запах окутывает меня, душит, как одеяло в жаркий день. Я ругаю себя за промедление. Она успела разглядеть плакат до того, как я его сорвала, наверняка успела. Я идиотка. Надо лучше соображать. Ты меня напрасно учила.

– Что у тебя в руке, Милли?

– Ничего, мисс Кемп. Все в порядке.

Отстаньте от меня.

– Пойдем ко мне, все расскажешь.

– Мне нечего рассказывать.

Множество массивных браслетов. Они впиваются мне в ключицу, когда она поворачивает меня лицом к себе. Она намерена исполнить свои обязанности – я это чувствую, и если правда то, что я уловила из разговоров девочек про нее, – глуповата, подчас лезет не в свое дело, то она, конечно, не пропустит этот случай. Мои глаза привыкли смотреть в землю, я перевожу взгляд на ее ноги. На ней тяжелые грубые сабо на толстой деревянной платформе. Чем дольше я на них смотрю, тем больше они кажутся мне двумя лодками, выброшенными на берег, застрявшими на песчаной отмели под сенью ее юбки. Плывите прочь, оставьте меня одну.

– По-моему, у тебя в руке кое-что, а не ничего. Дай мне посмотреть.

Я комкаю листок у себя за спиной. Молча твержу молитву. Господи, молюсь я, сделай так, чтобы я провалилась сквозь землю. Или она. Так даже лучше.

– Я опаздываю на урок, мне нужно идти.

– Я не позволю тебе уйти просто так. Покажи мне. Я помогу тебе.

Ее голос, манера говорить звучат почти как музыка. Мне становится лучше, чуть-чуть. Я медленно поднимаю глаза. Голени. Новый человек для меня. Да, будь осторожна, говорил мой психолог, но помни, что большинство людей не представляют опасности. Бедра. Косит под хиппи, под этих чокнутых. Вельветовая юбка, блузка с рисунком «огурцы», накидка с необработанными швами, весь этот небрежный стиль, который ты, мама, так ненавидела. Многослойность и многоцветность. Многоцветность и многослойность. Руки скрещены, большие браслеты бряцают, наезжают друг на друга, как электромобильчики в парке аттракционов. Робость? Нет. Что-то другое. Предчувствие. Вот именно. Особый миг между нами. Установление контакта, думает она. Ее запах, сейчас не такой назойливый. Я смотрю ей в глаза. Карие, с искорками, темные и блестящие. Она протягивает руку.

– Покажи мне.

Звенит звонок, и я сую ей плакат, я не хочу опаздывать на урок – чтоб не давать лишний повод для насмешек. Она пытается расправить смятый листок, прижимает его к бедру, проводит по нему рукой, разглаживая. Я смотрю в сторону. Слышу, как ее дыхание становится громче, словно она пытается совладать с собой. Как они посмели? – спрашивает она. Протягивает руку, касается рукава моего блейзера, не руки. Слава богу.

– Давайте лучше забудем об этом, мисс.

– Нет, боюсь, это невозможно. Я должна во всем разобраться, тем более что я твой куратор. Ты не догадываешься, кто мог это сделать?

Я отвечаю «нет», хоть это и не совсем правда. На прошлой неделе, на улице.

Слова Иззи мне вслед: «Повеселимся от души».

– Я непременно докопаюсь до истины. Не волнуйся, Милли.

Я хочу сказать ей: не вмешивайтесь, будет только хуже, но молчу – она ведь не знает, кто я, откуда. Пока она снова рассматривает плакат, я перевожу взгляд на ее шею. Там бьется пульс, ровно и сильно. С каждым ударом кожа немножко вздрагивает. Все мысли вылетают у меня из головы, когда в раздевалку врываются Фиби с Иззи и замирают на пороге, увидев, что я не одна. Ясно, что они прибежали позлорадствовать, в руках сжимают телефоны. Оценили ситуацию. Обменялись быстрыми взглядами, на лицах все написано. Диву даюсь, что мешает людям лучше скрывать свои чувства, хотя справедливости ради надо признать, что у меня опыта побольше, чем у других. Мисс Кемп замечает, как они переглядываются, и делает выводы. Похоже, правильные. Может, она не такая уж тупая или дура, как девочки считают.

– Значит, не догадываешься? А ты, Фиби, особенно ты, как ты могла? Что скажут твои родители? Я просто не понимаю, отказываюсь понимать, как вы, девочки, можете так обращаться друг с другом. Мне нужно как следует обдумать ваше поведение, вы обе напишете мне объяснительные записки в кабинете рисования после регистрации и…

– Но, мисс Кемп, у нас собрание по поводу хоккейного турнира, я должна быть там, я ведь капитан.

– Попрошу не перебивать меня, Фиби, поняла? Вы с Иззи должны быть в моем классе в восемь пятьдесят пять, не позднее, иначе я сообщу об этом в гораздо, гораздо более высокие инстанции. Уловили?

Молчание, недолгое, несколько секунд. Потом голос Иззи:

– Хорошо, мисс Кемп.

– Вот и отлично. Ступайте, отметьтесь в журнале регистрации и сразу ко мне в кабинет. Милли, тебе тоже нужно отметиться. Не волнуйся, я все улажу.

Пока я регистрируюсь, мое сердце стучит, как молот по наковальне. Мисс Кемп, слишком поглощенная «расследованием», не заметила жеста, который показала мне Фиби, когда мы выходили из раздевалки. Палец приставила к горлу. Взгляд не сводит с меня. Он означает: чтоб ты сдохла. Ты. Чтоб ты сдохла.

Если бы.

Эх, Фиби, милая.

5

Не прошло и двух часов, как за автоматом, в котором продаются шоколадки, они подстерегли меня и навалились с двух сторон, завесив лица блестящими волосами. Как будто мы играем в «сардинки»[4].

– Ну что, сучка, снюхалась с мисс Кемп? – Горячее дыхание Иззи щекочет мне левое ухо.

Фиби нигде не видно. Она слишком хитра. Вместо себя подослала Клондин, другую свою подружку, а та и рада выслужиться, налегает на меня справа, рукава закатаны. Туалет за естественно-научным блоком обычно пустует, и это не предвещает ничего хорошего. Они впихивают меня в него. Толчок, удар, финальный толчок.

Они не теряют времени.

– Думаешь, ты самая умная? Накляузничала мисс Кемп.

– Я ничего ей не говорила.

– Ты слышишь, Клондин, она еще и отпирается!

– Слышу, слышу, только не верю ей ни хрена.

Иззи наклоняется, с телефоном в руке. Фотографирует нас. Бьет меня. Сильно. Изо рта у нее пахнет земляникой, так вкусно, что хочется залезть к ней в рот. Жвачка мелькает между белоснежными зубами девочки из команды чирлидеров, никаких брэкетов, не то что у Клондин, у той полон рот разноцветного металла. Она упирается рукой в стену над моей головой, хочет, чтобы я почувствовала себя маленькой. Беззащитной. Разыгрывает сцену из фильма, который видела. Выдувает пузырь из жвачки. Розовый, прозрачный. Он достигает моего носа и лопается у меня на лице. Взрыв смеха.

– Дай номер своего телефона. Только не говори, что у тебя нет телефона. Фиби сказала, Майк купил тебе.

Молчу.

Твой голос в голове: «ТЕПЕРЬ, МОЯ ДЕВОЧКА, ТЫ ПОКАЖЕШЬ ИМ. ВОТ КОГДА, ЭННИ, ТЫ СКАЖЕШЬ МНЕ СПАСИБО ЗА МОИ УРОКИ». Твое одобрение, такое редкое, вырывается из меня наружу, как лесной пожар, который пожирает жадным ртом на своем пути и деревья, и дома, и менее сильных девочек. Я смотрю им прямо в глаза, остатки чужой жвачки свисают у меня с подбородка. Сбиты с толку моим сопротивлением, я вижу. Соображают. Пухлые губы подрагивают, глаза слегка расширяются. Я отрицательно качаю головой, медленно, размеренно. Иззи, более отчаянная, идет в наступление:

– Сейчас же назови свой треклятый номер, сучка.

Она толкает меня, прижимается лицом к моему. Я совсем не против прямого контакта. Я настоящая. Смотри, трогай, но имей в виду, что я пришла из тех краев, где все это только разогрев перед схваткой.

Я снова отрицательно качаю головой.

Боль обрушивается на щеку, отдается в ухе с другой стороны. Пощечина. Смех, восхищение выходкой Иззи. Мои глаза закрыты, но представляю, как Иззи склоняется в низком поклоне, будто актер, который привык к восторгам публики. Ее голос еле слышен, звон в моем ухе заглушает его, но слова различимы:

– Я. НИКОГДА. НИЧЕГО. НЕ. ПРОШУ. ДВАЖДЫ.

А я никогда ничего не забываю.

Никогда.

Получив, чего хотели, они уходят. Я прижимаю ладонь к горящей щеке, и тут накатывают воспоминания о тебе. Затягивают меня с головой. Как водоворот. Мы снова у себя дома, я прямо чувствую запах лаванды, которую ты так любишь. Ваза стоит в ванной комнате. Вечер твоего ареста. Почти весь день я провела в полиции. Чтобы меня отпустили из школы после ланча, я написала записку как бы от твоего имени и отдала в учебную часть. Меня отпустили без вопросов.

Я боялась смотреть на тебя в тот вечер, встречаться с тобой взглядом, чтобы не выдать свою постыдную тайну. Она и так пятнами проступала на моем лице. Я вызвалась погладить белье, чтобы скрыть, как дрожат мои руки, а заодно быть при оружии, если полиция придет, пока ты не спишь и ты набросишься на меня. Ты выглядела по-другому, уменьшилась, что ли, стала немножко не такой пугающей. На самом деле изменилась не ты, изменилась я. Конец уже близко. Или начало.

Я боялась, что они вообще не придут, передумают, решат, что я обманываю. Я старалась дышать ровно, стоять прямо, хоть это не имело особого значения – ты могла наброситься на меня в любой момент без всякого повода. Вот ты составляешь букет, а через минуту – требуешь, чтобы я устроила шоу. Почти не осталось таких повседневных дел, которые не напоминали бы мне о тебе, о том, как их делала ты. Перед сном я ждала распоряжений от тебя – где мне спать. То ли с тобой, то ли ты отпустишь меня к себе, я получу передышку. Самое смешное или самое печальное, что в ту ночь одна моя половина хотела спать с тобой, потому что это наша последняя ночь, а другая половина боялась подниматься по лестнице. Восемь ступенек вверх, еще четыре, дверь справа на площадке. Напротив моей. В игровую.

Ты ничего не сказала, закрывая за собой дверь спальни, это была одна из таких ночей. Ты могла целыми днями не разговаривать со мной, не замечать меня, а потом вдруг накинуться, хватая за лицо, за волосы, за все, что попалось под руки. Я пожелала тебе спокойной ночи, шепотом. Могла бы еще добавить, что люблю тебя, и это правда. До сих пор люблю, хотя стараюсь разлюбить.

Я поднялась по лестнице и прижалась лбом к стене рядом с дверью напротив моей. Мне нужно было ощутить какую-то твердую опору, но я тут же отшатнулась. Я слышала их. Голоса крошечных призраков пробивались из-за стены. Метались. Падали вниз. В полном безлюдье.

Она снова будет там, эта девочка, которая показала Фиби средний палец. Я знала, что будет. Видела ее пару раз после того первого вечера. По дороге из школы поворачиваю за угол, и вот она – сидит на прежнем месте. В животе у меня делается щекотно, это не страх. Радость, скорее. Возбуждение. Маленькая, одинокая фигурка. До сих пор я с ней не разговаривала, но сейчас собираюсь. Когда я приближаюсь, она начинает раскачивать ногами и по очереди бьет то одной ногой, то другой по кирпичному ограждению, которое отделяет квартал многоэтажек от нашего дома. Под правым глазом у нее синяк, глаз опух и почти не открывается. Спортивный костюм синего цвета. Здоровый глаз внимательно смотрит на меня, когда я прохожу мимо. Мигает, снова мигает. Одноглазая азбука Морзе. Я вынимаю чипсы, рюкзак громко щелкает замком, он понимает свою роль в этом спектакле. Смотрю на нее. Она отводит взгляд в сторону, напускает на себя безразличный вид, начинает весело насвистывать. Лицо у нее все в веснушках. Я пожимаю плечами и начинаю переходить через дорогу. Три, два…

– Эй, у тебя нет чего пожрать?

Один.

Я оборачиваюсь:

– Вот чипсы, угощайся, если хочешь.

Она озирается, бросает взгляд через плечо, словно проверяет, одни ли мы, потом спрашивает:

– С каким вкусом?

– Соль и уксус.

Я подхожу к ней, но не вплотную, и протягиваю пакет. Если захочет взять, ей придется спрыгнуть. Она спрыгивает. Быстрым движением хватает пакет и запрыгивает обратно. Ноги в потертых кроссовках снова бьют о стену: бум-бум, туда-сюда. Я спрашиваю, как ее зовут, но она не обращает внимания. Она не ест чипсы, она их заглатывает. Минута – и пакет пуст. Она вылизывает его. Засовывает внутрь лицо, собирает крошки со дна. Готово. Пустой пакет летит на землю. Она старше, чем кажется, ей лет двенадцать или даже тринадцать. Просто очень мелкая для своего возраста.

– Больше ничего нет?

– Ничего.

Она выдувает пузырь из слюней, это тошнотворно и в то же время завораживающе. То, как слюни выползают ей на губы, как она втягивает их обратно. Она наглая и в то же время ребячливая, все вместе. Хочу спросить ее, почему она так часто сидит тут одна, чем на улице лучше, чем дома, но она уходит. Перекидывает ноги на другую сторону ограды, спрыгивает и шагает в сторону одной из многоэтажек. Я смотрю ей вслед, она каким-то образом чувствует мой взгляд, догадывается, что я смотрю. Оглядывается и смотрит на меня через плечо, как будто спрашивая: «Чего надо?» Я улыбаюсь в ответ, она пожимает плечами. Я делаю еще одну попытку.

– Как тебя зовут? – выкрикиваю я.

Она останавливается, поворачивается ко мне лицом, ковыряет потертой кроссовкой землю. Раз, два.

– А тебя как?

– Милли, меня зовут Милли.

Она прищуривается – видно, что колеблется, но все-таки отвечает.

– Морган, – говорит она.

– Красивое имя.

– Плевать, – отвечает она, пускается бежать трусцой и скоро исчезает из вида.

По дороге к дому я все время повторяю ее имя, пробую его на вкус и, пока ищу в портфеле ключи, не могу сдержать радость. Я выстояла в стычке с Иззи и Клондин, я поговорила с девочкой на ограде. Я могу, я могу жить без тебя.

6

Пока мне удается держать в тайне твои ночные посещения.

То, что ты, как змея, проползаешь под дверью. Прямо ко мне в постель. Укладываешься рядом, вытягиваешь свое чешуйчатое тело вдоль моего. Напоминаешь, что я по-прежнему принадлежу тебе. Утром я оказываюсь на полу, лежу там, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом с головой. Кожа горячая, а внутри холод, это трудно описать. В одной книжке я читала, что у жестоких – горячая голова, а у психопатов – холодное сердце. Горячее и холодное. Голова и сердце. А что, если происходишь от человека, в котором сочетается то и другое? Что тогда?

На завтра у нас с Майком назначена встреча с прокурорами. Это такие люди, которых наняли, чтобы упрятать тебя под замок. И выбросить ключи. А ты сидишь сейчас в камере и, наверно, думаешь – почему? Почему я вдруг пошла в полицию, если столько лет терпела? Вообще-то есть две причины, но я могу тебе рассказать только об одной, вот она.

Мой день рождения, это сладкое шестнадцатилетие. Оно будет только в декабре, но ты начала готовиться заранее, за несколько месяцев, но не так, как готовится мать. Ты пообещала мне, что я никогда не забуду этот день рождения. Если выживу – подумала я про себя. Начали приходить имейлы от твоих знакомых. Черное чрево Интернета. Шорт-лист. Три женщины и один мужчина приглашены разделить торжество. Разделить меня.

Хоть это мой день рождения, но мне была уготована роль подарка. Точнее, козла отпущения, пиньяты[5]. О, это сладкое шестнадцатилетие, говорила ты, ты больше не могла ждать. Ты смаковала эти слова, для тебя они были как сахар. Для меня как лимон. Горькие и кислые.

Собираясь в школу, я почувствовала приближение мигрени – еще один подарочек, который ты оставила мне на память. Застегнуть пуговицы на блузке никак не удавалось, пальцы не слушались – все равно что пытаться вдеть нитку в иголку палочками для еды. Я провозилась дольше обычного, и, когда проходила мимо комнаты Фиби, дверь была закрыта – я подумала, что она уже ушла. Я не видела ее после вчерашней встречи в школьной раздевалке. Надеюсь, они с девочками досыта «повеселились» за мой счет.

Три пролета вниз, толстый кремовый ковер. Он заканчивается в холле, дальше начинается мраморная плитка. Я оступаюсь на последней ступеньке, скольжу и грохаюсь на холодный мрамор. Наверное, я вскрикнула, потому что из кухни выходит Майк.

– Ничего, ничего, – говорит он. – Сейчас я помогу тебе.

Он помогает мне сесть на нижнюю ступеньку лестницы, сам садится рядом.

– Вот идиотка, – говорю я.

– Не переживай, – отвечает он. – Это же естественно. Ты еще не привыкла к этому дому. Ты стараешься не смотреть на свет. У тебя что, приступ мигрени?

– Похоже на то.

– Нас предупредили, что у тебя такое бывает. Тебе лучше остаться дома, по крайней мере до обеда. Попытайся заснуть.

Мой первый порыв – сказать «нет», но потом я вспоминаю, где я – и где ты. Иногда ты оставляла меня в пятницу дома, устраивала мне длинные выходные. Ты звонила в школу, говорила, что я приболела, что-то с животом или простуда. И мы оставались вдвоем на три долгих дня – только ты и я.

– Чайник закипел. Я заварю тебе чай, выпьешь – и сразу в постель, хорошо?

Я киваю, он помогает мне подняться. Я спрашиваю, где Фиби и Саския. Уже ушли, отвечает он.

– О, чуть не забыл. Ведь Саския оставила на кухне для тебя подарок.

Коробочка маленькая, квадратной формы. Завернута в синюю бумагу, перевязана красной ленточкой.

– Открой, если хочешь.

Добрый поступок. Я сижу за столом, смотрю, как Майк заваривает чай, деликатно берет предметы, кладет на место, и переполняюсь благодарностью. Мало кто отважился бы взять меня в свой дом, мало кто отважился бы взвалить на себя такую ношу. Такой риск. Я пытаюсь сдержать слезы, но они побеждают. Капают на лиловую скатерть. Майк замечает их, когда ставит чашки на стол, садится на стул рядом со мной. Он смотрит на нераспакованный подарок в моей руке, успокаивает. Потерпи немного, – говорит он, выпей чаю, я положил в него меду, тебе не хватает сладкого.

Он прав, и еще теплого.

– Сегодня вторник, а не среда, но мы можем устроить сеанс, если ты не против. Мне кажется, сегодня он тебе не помешает, как ты думаешь?

Я киваю, хотя хочу сказать «нет». Я не хочу, чтобы он лез в мои тайные мысли и желания, ковырялся в них. Он пришел бы в ужас, если б узнал, что я скучаю по тебе, скучаю вот в эту самую минуту, сидя за столом. Когда я открыла шторы сегодня утром, заметила скворечник в соседском саду и вспомнила, как однажды мы с тобой мастерили такой же. Ты взяла молоток, чтобы забить гвозди. Я попросила молоток, тоже хотела забить гвоздь, а ты погладила меня по голове, сказала – держи, только осторожно, береги пальцы. Такая неожиданная заботливость с твоей стороны, желание защитить меня от боли вместо желания причинить ее.

– Ну вот, твои щеки немного порозовели, я очень рад. Ступай приляг, а попозже я разбужу тебя.

Я умудрилась проспать до самого обеда. Майк в этот день работает дома, и мы вместе обедаем. Севита, домработница, приготовила суп, а на второе едим сэндвичи с ветчиной. Рози сидит, носом почти уткнулась мне в ногу, сверлит меня влажными карими глазами. Я кидаю ей кусочек мяса, когда мы убираем со стола.

В кабинете у Майка приятный полумрак, два торшера, верхний свет не горит. Он говорит, что опустит жалюзи, но ставни закрывать не будет. У жалюзи шнуры заканчиваются пунцовыми нарядными помпонами. Майк следит за моим взглядом и улыбается.

– Это Сас. У нее художественная натура, в отличие от меня.

Он подходит к столу, поднимает крышку ноутбука, берет очки. Садись, – говорит он, указывая на кресло, в котором я сидела прошлый раз. Сажусь и считаю про себя в обратном порядке, начиная с десяти, стараюсь выровнять дыхание. Он берет подушку с другого кресла. Синюю, бархатную. Подходит ко мне, подкладывает мне под локоть. Улыбается. Садится напротив меня, скрестив ноги, сцепив пальцы, упираясь локтями в подлокотники кресла.

– Я полагаю, что ты думаешь о завтрашней встрече с Джун и юристами. Ты ведь помнишь Джун? Она твой инспектор, будет опекать тебя в ходе процесса, ты с ней однажды встречалась в клинике.

Я киваю.

– Мы обсудим несколько вопросов, но начнем с того, что тебя могут подвергнуть перекрестному допросу как свидетеля.

Я беру подушку, крепко прижимаю к себе.

– Я понимаю, Милли, как это непросто. Я понимаю, как тяжело тебе было давать показания против собственной матери в полиции, но теперь мы будем поддерживать тебя.

– О чем меня будут спрашивать? Мне что, придется им снова рассказать все от начала до конца?

– Я пока не уверен на все сто процентов, наши прокуроры пытаются разузнать, что замышляют адвокаты.

Я хочу сказать ему, что прокурорам нужно опасаться не адвокатов, а тебя. Заключенная в камере, проводишь в ней долгие часы, день за днем – ты наверняка не теряешь этого времени зря. Уж я-то тебя знаю. Ты замышляешь свой план.

– У тебя испуганный вид, Милли. О чем ты думаешь?

О том, что если бы я обратилась в полицию раньше, то Дэниел, последний мальчик, которого ты заманила, был бы жив.

– Так, ни о чем. Интересно, а тем адвокатам, которые защищают маму, дали копию моего заявления?

– Да, дали. И весьма вероятно, они будут тебе задавать по нему вопросы. Ты ключевой свидетель по делу твоей матери, и защита будет подкапываться под твое заявление, ставить под сомнение описанные в нем факты.

– А если я собьюсь или скажу что-нибудь не то?

– Не переживай заранее. У нас еще уйма времени, чтобы подготовиться. Поговорим об этом поподробнее завтра. Самое главное – помни, что ты не одна, что мы рядом. Договорились?

Я киваю, говорю «да». До поры до времени, думаю.

Когда Майк начинает, я понимаю, что он лучше больничного психолога, или, может, я просто лучше себя чувствую рядом с ним. Я хочу уйти подальше от прошлого. Да, именно так. Более того, я сопротивляюсь, не хочу расслабляться во время сеанса. Мои руки сжимаются в кулаки, он велит мне разжать ладони, сконцентрироваться на дыхании. Закрой глаза, откинь голову на спинку кресла. Он просит меня описать место, в котором я чувствую себя безопасно, я описываю. Его голос в ответ, тихий. Ровный. Успокаивающий. Вдох, выдох. Он просит меня напрячь руки и ноги по очереди, потом расслабить. Еще раз. Еще. Они наливаются тяжестью. Отпусти свой ум, пусть он идет куда хочет, куда его тянет.

Безопасное место исчезает. Появляется совсем другая картина. Образы становятся отчетливей. Мой ум кружит вокруг, вьется, пытается обогнуть их. Комната. Кровать. Темнота, тени деревьев нервно дрожат на потолке. Такое чувство, что за мной следят, темная тень стоит за моей спиной. Совсем рядом. Дышит мне в шею. Кровать провисает, потому что тень ложится рядом со мной. Близко-близко. Она ничего не говорит, только двигается. Наваливается на меня. Давит изо всех сил. Что есть мочи. Голос Майка где-то далеко, я с трудом слышу, что он говорит. Я продолжаю удаляться туда, куда не хочу, в комнату напротив моей, откуда доносятся детские крики. Ты смеешься.

Он спрашивает меня, что еще я вижу или слышу. Пара желтых глаз сверкает в темноте, говорю ему. Черная кошка, размером с человека, как надзиратель возле моей кровати, чтобы следить за мной, не отпускать. То втягивает, то выпускает когти.

– Я не хочу оставаться здесь, я хочу уйти.

Голос Майка ближе, отчетливее, он велит мне вернуться в безопасное место. Ступай туда, говорит он. Я возвращаюсь. В дупло большого дуба позади нашего дома. Я часто залезала туда, в самое сердце дерева, когда ты работала по выходным и не брала меня с собой, а я смотрела оттуда, как солнечные лучи над полем меняют цвет. То малиновые, то оранжевые.

Безопасность.

– Когда почувствуешь, что готова, открой глаза, Милли.

Я тихо сижу минуту или две. Чувствую что-то мокрое подбородком. Открываю глаза и вижу подушку, бархат промок от слез, весь в пятнах. Я смотрю на Майка. Его глаза закрыты, он прижал пальцы к переносице, поглаживает ее. Из психолога превратился в приемного отца. Он открывает глаза, когда я говорю:

– Кажется, я плакала.

– Иногда воспоминания заставляют нас плакать.

– А нельзя как-нибудь иначе?

Майк отрицательно качает головой, наклоняется вперед и говорит:

– Чтобы выйти из леса, нужно его пройти.

Вернувшись к себе в комнату, я открываю подарок Саскии. Сразу вижу в квадратной коробочке: золото. Цепочка с именем. Милли, мое новое имя, не Энни. Я глажу пальцами буквы, их углы и закругления. Интересно, насколько сильно имя меняет человека – если вообще меняет.

Я заканчиваю сочинение по французскому и собираюсь приступить к рисованию, когда слышу, как дверь Фиби открывается, потом закрывается, потом раздаются шаги вниз по лестнице. Я выхожу чуть погодя. Хочу посмотреть, дома ли Саския, и поблагодарить ее за подарок.

Я нахожу их с Фиби в гостиной, уютной комнате, где стоят мягкие диваны, а на стене висит телевизор. Он работает, но Саския выключает его, когда я вхожу. Она прижимает бокал к груди. Невысокие стенки из хрусталя, за ними позвякивают кубики льда. Ломтик лайма. Фиби сгорбилась над своим телефоном, ни на кого не смотрит.

– Привет, Милли. Тебе лучше? Майк сказал, у тебя была мигрень.

– Да, гораздо лучше, спасибо. И еще спасибо за подарок.

Я показываю цепочку, она улыбается, немного рассеянно. Она наслаждается своим напитком; если его смешать с таблетками, которые она принимает, он может оказаться смертельным. Фиби поднимает глаза, вскакивает с дивана и подходит ко мне.

– Дай посмотреть, – говорит она и, не дожидаясь, пока я дам, выхватывает у меня цепочку. Саския опускает ноги на пол, ставит бокал на низкий столик, заваленный журналами по дизайну интерьеров. Она хочет подняться, как мне кажется, но Фиби опережает ее, она поворачивается к матери и говорит:

– С ума сойти! Ты заказала мне такую, когда я сдала экзамены в прошлом году. Это особый случай, – сказала ты. Что такого особенного сделала она?

– Фиби, не надо. Это подарок по случаю прихода в нашу семью, я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду.

Фиби опять поворачивается ко мне и говорит:

– Не воображай, что ты какая-то особенная, потому что это не так.

Она швыряет цепочку мне в грудь и выскакивает прочь.

Я поворачиваюсь к Саскии, прошу у нее прощения, но она отвечает, что я-то ни в чем не виновата, она сама во всем виновата, потом снова берет свой бокал, залпом выпивает его, откидывается на спинку дивана и смотрит на пустой экран телевизора.

7

Наутро я пытаюсь побороть свой страх перед Фиби, перед ее отношением ко мне – как к очередному захватчику, незваному новичку в длинном списке приемных детей. Спускаясь по лестнице, даю себе слово исправить это, наладить отношения с ней. Медлю на площадке первого этажа, подслушиваю разговор, который ведут Фиби и Майк.

– Почему она опять не идет в школу? – спрашивает она. – А я почему должна идти?

Судя по шутливому, передразнивающему тону Майка, которым он отвечает, мисс Кемп ничего не сказала ему про плакат на моем шкафу в раздевалке. Должно быть, хочет разобраться сама. Навести порядок «без шумихи».

Я нащупываю сквозь блузку шрамы у себя на ребрах. Знакомый узор, спрятанный от посторонних глаз. Язык, который понимаю только я. Шифр, карта. Памятка, написанная азбукой Брайля на моей коже. Где я была в тот момент, что происходило. Ты терпеть не могла, когда я резала себя, это мерзкая, отвратительная привычка, говорила ты, но, как я ни старалась, у меня не вышло отучиться от нее.

Шаги сверху возвращают меня в настоящее, я опускаю руку. Выше этажом Саския выходит на лестницу и начинает спускаться ко мне.

– Доброе утро, все в порядке?

В ее голосе напряжение, отчаянное желание, чтобы в нее поверили, надежда, что со мной у нее получится лучше, чем с Фиби. Я киваю. Сдержанно. Реальность такова, что люди в большинстве своем не смогут принять правду, правду обо мне. Шлепанье лап по мрамору. Рози. Она делает несколько кругов, валится на пол: бревнышко золотистое, как сентябрьское солнце. Смотрю, как она дышит. Ее лысоватый живот опускается и подымается. Вспоминаю свою собаку, джек-рассел-терьера Патрона, которого мы взяли из приюта для потеряшек, еще одна попытка выглядеть нормальными, как все, а заодно избавиться от крыс, которые водились в нашем старом доме. Он быстро распугал всех, ты называла его хорошим мальчиком, пока он не начал проявлять интерес к подвалу. Скребся и принюхивался под дверью. Инстинкт подсказывал ему, что там находится.

Он мог учуять.

Ты утопила его в ведре, когда я была в школе. Тело лежало окоченелое, с шерсти стекала вода. Я завернула его в одеяло из его корзины и похоронила в саду. Я не смогла отнести его в подвал. Только не туда.

Меньше чем через неделю крысы вернулись.

Саския улыбается, говорит:

– Я знаю, сегодня важный день. Тебе нужно как следует позавтракать.

Иду на кухню вслед за ней и запахом ее дорогого масла для тела.

Радио включено, передают новости.

Говорят про тебя.

Ты звезда, гвоздь программы, как это ни дико. Этот оттенок едва заметен, но я улавливаю его в интонации диктора, когда он перечисляет пункты обвинения, предъявленного тебе. Саския с Майком переглядываются друг с другом. Фиби ничего не знает, но тоже слушает, рука с бутербродом повисла возле рта.

– Психопатка чертова, вздернуть мало, – говорит она.

Кишки затягиваются в тугой узел у меня в животе. Я задеваю первый попавшийся под руку предмет, смахиваю его со стола на пол. Коснувшись серых плит, он разлетается на осколки, по полу растекается красная лужица джема. Я опускаюсь на колени, прижимаю ладони к осколкам стекла. Красного становится больше, теперь оно сочится из моих пальцев. Скрип стула, кто-то встает и выключает радио. Простите, говорю я, простите. Фиби смотрит на меня сверху вниз, одними губами произносит «припадочная» и выходит. Рози взвизгивает, когда Фиби проходит мимо.

Майк склоняется надо мной. Не надо было включать новости, говорит он, не следовало тебе это слушать.

Твое имя. Обвинение против тебя, мама.

Моя настоящая жизнь выползает наружу.

Я пожимаю плечами. Перед глазами красная пелена, больше ничего не вижу. Я привыкла к красному цвету. Он просачивается, протекает, проступает струйками на деревянных половицах, и, как ни старайся, оттереть его невозможно. Я помню часы, проведенные в лечебно-исправительном отделении в клинике, когда они, «специалисты», учили меня жить без тебя. Как отвечать на вопросы, откуда я, в какую школу ходила, почему живу в приемной семье. Одного они не учли и не могли учесть – что я слишком похожа на тебя. И хотя про тебя часто упоминают в новостях, когда начнется судебный процесс, станет хуже. Гораздо хуже. Ты будешь повсюду.

Я буду повсюду.

Ты – копия своей матери, говорили мне в женском приюте, где ты работала. Вот этого я и боюсь – отзывалось у меня в голове.

Я убираю с пола. Майк начинает мне помогать, но я прошу его не делать этого, он протягивает пластырь, заклеить порез на пальце. Поешь хоть немного, говорит Саския. Сама поешь, хочется мне ответить, но вместо этого я говорю: «У меня нет аппетита. Пойду почищу зубы».

Майк говорит, что будет ждать меня в холле, просит не задерживаться – в девять мы должны быть у юристов. Проходя мимо комнаты Фиби, слышу, как она говорит по телефону, смеется. Рассказывает кому-то из подружек – то ли Клондин, то ли Иззи, – как я разбила банку с джемом. Я чищу зубы, а в голове раздается твой голос: КТО ТАК ПОСТУПАЕТ? КАК НАЗЫВАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРЕДАЕТ СВОЮ МАТЬ? Я не отвечаю. Я не знаю, что сказать и как относиться к такому человеку.

Спустившись обратно, приостанавливаюсь, чтобы потрепать Рози по брюшку, шерсть у нее имбирного цвета, жесткая. Она радуется моему жесту, моей ласке, постукивает хвостом по полу.

– Ты ей нравишься, – говорит Майк, подойдя к нам.

– Она мне тоже.

– Пожалуй, мы поедем на метро, так будет быстрее, чем стоять в пробках.

Мы подходим к Ноттинг-хилл Гейт, вливаемся в поток пассажиров и спускаемся с ним под землю, к поездам. Вагон полон, набит людьми, которые едут на работу в Сити, они поснимали пиджаки, закатали рукава, потому что в подземке душно, даже в сентябре. Жизнь в Лондоне не похожа на мою прежнюю, тут люди трутся боками, живут вплотную друг к другу. Ни у кого ни метра личного пространства. Мы с Майком стоим, зажатые между соседями, как начинка в сэндвиче, нам выходить на станции Сент- Пол, и, как только мы оказываемся на улице, Майк сразу начинает говорить о процессе, о том, как мне лучше вести себя, когда меня вызовут в суд.

– Я много думал об этом, – говорит он. – Учитывая особый статус, который ты имеешь, можно воспользоваться видеосвязью вместо того, чтобы присутствовать в зале. Что скажешь?

Напрасно это. Вот что я думаю. Я прямо вижу, как ты готовишь пистолеты, заряжаешь их. Я могла бы сказать Майку – да, конечно, лучше я буду давать показания по видеосвязи, но он понятия не имеет о том, что я чувствую изо дня в день. О том, что даже теперь, когда ты далеко, часть моего существа хочет угодить тебе и испытывает желание снова оказаться рядом с тобой, в одном помещении. Суд – последний шанс, другого у меня не будет.

Слышу слова Майка: «Давай здесь свернем налево, обогнем толпу». Мы сворачиваем с широкого проспекта и идем по мощеной улочке, здесь не так просторно и шумно, это меня успокаивает. В просвете между зданиями проглядывает собор Святого Павла. До сих пор я видела его только на картинках. В жизни он гораздо красивее. Я никогда не предполагала, что мне понравится жить в большом городе, но когда вокруг так много зданий и людей, это внушает спокойствие. Безопасность.

– Милли, ты так и не ответила. Ты слышала, что я сказал?

– Да, слышала. Простите. Я понимаю, почему вы решили, что видеосвязь – хорошая возможность, но что, если я откажусь от нее? Если я не хочу никаких особых мер? Когда Джун навещала меня в больнице, она дала мне листовку. В ней сказано, что я имею право отказаться.

– Конечно, ты имеешь право отказаться. Но объясни, почему ты хочешь отказаться?

Я не могу объяснить, не могу же я сказать ему все. Что человек, от которого я стремлюсь убежать, это тот же самый человек, к которому я больше всего стремлюсь. Вместо этого говорю, что хочу сама выбирать. Хочу сама принимать решения, которые касаются меня.

– Уважаю твою позицию, но не уверен, что согласен с ней. Особенно после этого случая сегодня утром. Ты очень расстроилась, когда услышала новости.

– Это просто от неожиданности, вот и все. Джем выскользнул из рук, это чистая случайность.

– Я понимаю, но наша задача – защитить тебя.

Он не может защитить меня. Никто не может.

Игра уже началась, тайная игра один на один. Без судей. Мой единственный шанс вырваться на свободу – прийти в суд.

– Мне скоро шестнадцать, Майк. Я уже не ребенок. Я хочу доказать себе, что справлюсь, что у меня хватит смелости явиться в суд, что смогу выйти и при всех отвечать на вопросы, зная, что она рядом.

– Я должен все как следует обдумать, Милли. Одно тебе скажу, Милли, ты держишься молодцом, гораздо лучше, чем мы ожидали.

– Значит, и в суде я тоже справлюсь.

Мы останавливаемся там, где переулок впадает в основную улицу, снова делается слышен шум транспорта. Он поворачивается лицом ко мне. Я смотрю ему прямо в глаза – если нужно, я могу, только не очень долго.

Он кивает, в голове у него вращаются колесики. Пытается сложить из них пирамидку.

– Мы обсудим это с юристами сегодня. Я понимаю твою точку зрения, но по этому вопросу все должны придерживаться одного мнения, а я боюсь, что Джун будет против. Но если тебя это устраивает, я поговорю с Джун, попробую, по крайней мере, убедить ее посмотреть на ситуацию твоими глазами. Давай порешим на этом, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам.

Я сделала его, он клюнул.

Мы проходим в приемную юридической конторы через ряд вращающихся дверей, атриум залит светом, который падает через стеклянный купол. Джун уже здесь, улыбается, здоровается с нами. Когда мы встречались с ней в клинике, она сказала с сильным ирландским акцентом: «Мы все сделаем так, как лучше для тебя». Вы меня даже не знаете, – хотела я ответить.

– Привет, привет! Как добрались, нормально?

– Да, без проблем, – отвечает Майк.

– Привет, Милли, рада снова видеть тебя. Все в порядке?

Я киваю. Осматриваюсь кругом: офисы, офисы, несколько этажей одних офисов, многослойный торт, но без вишенки сверху. Люди в костюмах, лица ничего не выражают. Маски вместо лиц. В воздухе пахнет здравым смыслом, люди двигаются туда- сюда, шум шагов по полу, тоже мраморному. Охранник смотрит в монитор, когда все прикладывают к стойкам пропуска. Сколько решений тут принято, сколько жизней переиначено. Скоро возьмутся за твою жизнь. И мою.

– Милли.

– Милли, Джун обращается к тебе.

– Простите.

– Я только что сказала Майку, что здание суда – он называется Олд Бэйли – находится неподалеку отсюда. Обязательно воспользуйтесь подземной парковкой, когда приедете туда.

– Почему?

– На всякий случай.

Она бросает взгляд на Майка. Майк бросает взгляд на нее. Мир распадается на миллионы взглядов. Взоров. Я всегда обращаю на них внимание, чтобы разгадать их смысл, гораздо больше внимания, чем все. Мой психолог в отделении просветил меня. Он сказал: у тебя аномальная способность к считыванию эмоций. Он имел в виду, что мой мозг функционирует иначе, чем мозг среднего человека. А я читаю учебники, наблюдаю за людьми по телевизору и на улице. Я постоянно тренируюсь. Преодолеваю ограничения, выхожу за рамки, нет пределов для совершенствования. Слово «средний» мне не нравится.

– Ничего страшного, просто иногда в дни больших процессов собирается много народа. Среди них встречаются идиоты, которые не прочь устроить скандал.

– Всем хочется поглазеть на нее, да? – спрашиваю я.

Джун кладет руку на мое плечо, я отстраняюсь.

Майк кивает, он все понял.

– Прости, – говорит она. – Да, люди захотят посмотреть на нее. Это элементарная мера безопасности. Даже при том, что упоминать твое имя в прессе и публиковать твои фотографии запрещено, лучше подстраховаться.

– Может, пойдем? – говорит Майк. – Уже почти девять.

– Да, вы правы, пора. Юристы нас ждут. Самое время выпить по чашечке чая, а если повезет – то и с шоколадным батончиком. Хочешь шоколадный батончик, Милли?

Я киваю, больше всего я хочу затолкать шоколадный батончик ей в глотку.

Лифт опускает нас на минус второй этаж, в самые недра этого здания. Тишина. Не следует меня волновать. Я и без того достаточно волнуюсь, полагают они. Джун проводит нас в комнату, там за большим прямоугольным столом сидят двое мужчин. Лампочки на длинной планке, они могут вызвать мигрень, а от мигающего света в дальнем конце комнаты она станет еще сильнее. В центре стола стоят чашки для кофе и чая, чашки из фарфора, как положено, для пластмассы нет оснований. Следователь в полицейском участке, где я давала показания, сказал, что в полиции используются пластиковые чашки из соображений безопасности – пластик не бьется, детка.

Помню, что я подумала – кипятком-то ошпарить это не помешает.

Мужчины встают из-за стола, пожимают руку Майку. Государственные обвинители – таков их официальный титул. Интересно, их назначили или они сами вызвались. Может, тут нет отбоя от желающих, все хотят поучаствовать в одном из самых громких процессов за всю историю. Их работа – обвинять, убедить судью упечь тебя за решетку.

Чистая формальность, сказали они. Дело в шляпе. Прямая дорога в тюрьму, билет в один конец. Как ни крутись – не выкрутишься. Выход один – выхода нет.

И это все из-за меня.

Я не разобрала их имена, пусть будут Тощий и Толстый, так легче запомнить.

– Ну что, начнем? – спрашивает Тощий.

Джун начинает с отчета о том, как я «адаптировалась» в приемной семье, а также освоилась в новой школе. Майк иногда вставляет слово-другое, хвалит меня. Все под впечатлением от того, как хорошо идут мои дела.

– Бессонница не беспокоит? – спрашивает Джун.

– Нет, нисколько, – отвечаю я.

Ложь.

Майк бросает на меня быстрый взгляд, он ожидал иного ответа, но ничего не говорит. Поведение заинтересованного лица. Ему выгодно, чтобы дела у меня шли хорошо или казалось, будто они идут хорошо. Интересно, ему тоже достанется, если всплывет, что я ничем не лучше тебя?

Жирный описывает в деталях ход судебного разбирательства, говорит, что в случае необходимости меня привезут за неделю посмотреть видеозапись моих показаний, сделанную в полицейском участке.

– К тому времени нам будет ясно, какую линию защиты выбрали адвокаты и, разумеется, как нам ее поломать, – говорит он.

Откидывается на спинку стула. Сцепляет пальцы-сосиски, кладет их на живот. Доволен собой. Пуговицы на животе вот-вот отлетят. Я отвожу глаза в сторону. Мне противно его самодовольство. Он продолжает:

– Присяжным предоставят подробную информацию о твоем детстве. Им выдадут копии медицинских документов, в том числе заключение о тяжести твоих…

Он делает паузу. В комнате трудно дышать от слов, которые он не смеет произносить. Я смотрю на него, он принимает вызов и старается выдержать мой взгляд. Слегка кивает, мы смотрим друг на друга. Я не виню его, это обычная реакция. Я слышала, как медсестры в клинике обсуждали мои травмы. Думали, что я не слышу. Никогда не видела ничего подобного, сказала одна, и кто бы мог подумать, что это дело рук собственной матери, и эта мать – медсестра. Вот именно, ответила другая, именно поэтому они никогда не обращались в больницу, обходились дома, ты знаешь – у нее ведь никогда не будет детей. Ты говорила мне, что я должна особо благодарить тебя за эту услугу, которую ты мне оказала. От детей одни неприятности.

– Последний и, возможно, самый важный вопрос, который нужно обсудить, должна ли Милли присутствовать в суде, – говорит Тощий. – Боюсь, решение этого вопроса теперь зависит не только от нас, учитывая последнее развитие событий.

– Какое развитие? – спрашивает Джун.

– До нас дошел слух, что защита хочет задать Милли несколько вопросов, уточнить кое-какие обстоятельства.

В груди колотится. Почтовый голубь, у него к шейке привязана капсула, в ней спрятано важное послание. Он сидит в клетке, а другие летают на свободе.

– Какие обстоятельства? – спрашивает Джун.

– Пока нам не известно, я не считаю целесообразным строить догадки на этот счет, пока мы не удостоверимся, – ответил Жирный.

– А я считал бы целесообразным узнать об этом пораньше, – говорит Майк, посмотрев сначала на меня, затем на юристов. – Это же ставит Милли в трудное положение – неизвестность, о чем ее будут спрашивать.

У меня есть предчувствие, о чем. Плохое предчувствие.

– Согласна, – кивает Джун.

– Как я уже сказал, это совсем новые сведения, и защита держит свои карты в строгом секрете, – вступает Тощий.

– Похоже на последнюю соломинку, за которую хватаются адвокаты.

Нет, Джун, это не последняя соломинка, это главный пункт в том плане, который разработала ты, мама.

– Что касается Милли, то мы подготовим ее ко всем неожиданностям, которые могут возникнуть во время перекрестного допроса.

– Майк, – окликаю я.

Он смотрит на меня:

– Все хорошо, все будет хорошо.

В животе пусто, я же не завтракала, а к горлу подкатило, как будто сейчас вырвет. Сглотнуть. Не я ведь под следствием, под следствием ты. Это главное, что мне нужно помнить.

– Насколько велика вероятность такого допроса? – спрашивает Джун.

– Мы почти не сомневаемся, что защита захочет прибегнуть к этой схеме. Но окончательное решение принимает судья, с учетом наших рекомендаций, так что все не так мрачно, – отвечает Тощий. – У Милли есть право выбора: выступать по видеосвязи или – если мы полагаем, что она выдержит, – явиться в зал суда. Установят ширму, так что Милли не сможет видеть свою мать. На мой взгляд, присутствие Милли в зале произведет самое благоприятное впечатление на присяжных. Дети в суде всегда вызывают симпатию.

– Мне не нравится идея использовать Милли как наживку, – вмешивается Майк.

– Мне тоже, – соглашается Джун.

– Нравится вам это или нет, но так уж устроена судебная система, – отвечает Тощий. – В конечном итоге цель у нас одна, не надо упускать ее из вида.

Все согласно кивают, кроме меня, я сосредотачиваюсь на дыхании. Спокойно. Главное, чтобы они не догадались, что в уме я слышу, как ты хохочешь.

– А ты, Милли? Как ты считаешь? – спрашивает Джун.

Воспитанница. Тебе нравилось так называть меня. Довольно смело. А я? Ты давала мне уроки, хорошие уроки. Так что? Ты хочешь сделать из меня обвиняемую. ТЫ ТОЖЕ БЫЛА ТАМ, ЭННИ. Я громко отвечаю на вопрос Джун, стараюсь заглушить твой голос.

– Мы с Майком уже немного обсуждали эту тему и решили, что к началу суда я буду в форме и смогу прийти в зал, так будет лучше.

– Очень здравая позиция, – говорит Тощий, облизывая ссадину в углу рта. Мне становится неприятно, и я отворачиваюсь, смотрю на мигающий свет, но от этого начинает кружиться голова и учащается сердцебиение.

– Это похоже на необоснованный ура-оптимизм – если вы спросите мое мнение.

Да кто ж тебя спрашивает, Джун, кто?

– Мы все знаем, как ведут себя адвокаты, когда впадают в раж, – заканчивает она.

Комок в горле, хочется закричать. В ногах иголки, так крепко я прижимаю их к полу. Если бы я могла им объяснить, как это важно для меня: присутствовать в суде. Почему я должна вступить с тобой в борьбу. Я смотрю на Майка, умоляю глазами, прошу вмешаться. Он отзывается:

– Мы с Милли в течение ближайших недель обдумаем разные стратегии, но мое личное мнение таково, что Милли правильно оценивает ситуацию. Кроме того, ее выступление в зале суда может быть полезно с психотерапевтической точки зрения. Как опыт катарсиса, если все пройдет хорошо.

– А если нет? Простите, что выступаю адвокатом дьявола, но что, если эта задача окажется ей не по силам? Что, если адвокаты перейдут в нападение, возьмут ее в оборот, вынудят ее подтвердить их версию. Ее мучает чувство вины, поэтому такое не исключено.

– Перестаньте, Джун. Я не думаю, что следует обсуждать чувства Милли при всех.

– Вы правы, простите. Однако мы должны принять решение по этому вопросу, и мне кажется, что для этого нам лучше выйти из комнаты. Вы согласны?

Она жестом приглашает Майка и обвинителей выйти, они выходят, сказав, что скоро вернутся.

Я поглаживаю рубцы на коже под блузкой. Пересчитываю их. Двадцать. Больше.

Я спрашиваю тебя, что будет, если я откажусь от борьбы, если скажу «нет». Ты отвечаешь, голос у тебя насмешливый. ТЫ ВСЕГДА ХОТЕЛА БОРЬБЫ, МАЛЫШКА ЭННИ, ТАКОЙ Я ТЕБЯ ВОСПИТАЛА.

Наконец они возвращаются. Сначала Тощий, затем Джун, потом Майк. Толстого нет. Время ланча. Этот жирный поросенок, похоже, его никогда не пропускает.

Я ловлю каждое слово Тощего:

– Мы решили, что, если потребуется, ты выступишь в зале.

Но вместо удовлетворения – внутри меня разверзлась зияющая пустота, пропасть. Пустота, одиночество. Теперь никто не в силах мне помочь.

Разговор заходит о том, что меня нужно оградить от прессы во время подготовки к процессу, ограничить время, когда я смотрю новости по телевизору или слушаю радио. Майк должен за этим следить. Дают мне разные советы, чем заняться. Какие-то слова я слышу, но большинство пропускаю мимо ушей.

Я слышу другой голос, который говорит:

БОРЬБА НАЧАЛАСЬ, ЭННИ.

8

Майк привозит меня в Ветербридж перед большой переменой. Говорит, что гордится мной. Я благодарю на словах. Хотелось бы благодарить и в душе. Когда регистрируюсь в журнале, вспоминаю, что не предупредила его о том, что после уроков у меня назначена встреча с мисс Кемп, поэтому посылаю ему сообщение, пока наслаждаюсь последними минутами тишины в раздевалке. На этот раз обошлось без плакатов. Когда включаю ноутбук – еще один подарок от Майка и Саскии, – обнаруживаю в своем школьном почтовом ящике письмо от мисс Кемп:

«Привет, Милли, очень жду нашей встречи сегодня. Может, мы даже немного порисуем? Встречаемся в кабинете рисования. МК».

МК. Я никогда раньше не сталкивалась с тем, чтобы учителя подписывались просто инициалами.

Остаток дня прошел без событий. Математика, две биологии, история религии. Прозвенел звонок, я поднимаюсь в арт-класс. Прежде чем увидеть их, я услышала голоса. Высокие, визгливые. Злые. Девочки спускаются по лестнице навстречу мне. Гадая, какое наказание придумала для них мисс Кемп, я посторонилась, чтобы пропустить их, – лестница не очень широкая. Фиби прижимает меня к перилам.

– Привет, паскуда.

Паскуда? А я-то думала, мы будем как сестры. Маленькие женщины.

– Твоя муси-пуси ждет тебя. А ты и тут славненько устроилась, под крылышком у мисс Кемп, она тебя защищает.

– Насчет цепочки, Фиби, я не ношу ее, мне как- то неловко.

– Какая еще цепочка? – спрашивает Иззи.

– Никакая, – отвечает Фиби.

– Давай-давай, колись, – говорит Иззи, тыкая Фиби в живот.

Та теряется. Уже не такая воинственная. Не такая смелая. Смущается перед подругой. Мне на ее месте следовало бы раскаяться, что заговорила об этом при посторонних. Следовало бы.

– Чертова мамаша, дура, для нее тоже заказала цепочку, с именем.

– Такую же, как для тебя? Может, она и себе такую же заказала – и вы все, как из одного инкубатора?

Фиби кивает. Я открываю рот, чтобы извиниться, но она велит мне заткнуться.

– О-ёй! Милая мамочка опять опустила тебя, да?

– Отвали, Из!

– Остынь, кому, на фиг, нужна мать, ведь друг у друга есть мы!

Они смеются и продолжают спускаться по лестнице. Я ничего не говорю, но мне хочется сказать – мне нужна.

Мне нужна мать.

Иззи останавливается, смотрит вверх на меня и спрашивает:

– Тебе никто не звонил вчера? Никаких странных звонков?

Моя рука тянется к телефону, который лежит в кармане блейзера.

– Судя по молчанию, полагаю, что нет. Ну, потерпи, ждать осталось недолго.

Снова хихиканье и смешки.

Соль на раны. Жжет. Я смотрю вниз на их хорошенькие личики и вспоминаю историю, которую когда-то читала. Народная американская притча. Индеец чероки говорит своему внуку, что в каждом человеке идет схватка между двумя волками. Один злой, другой добрый. Мальчик спрашивает – а какой волк побеждает? Старый чероки отвечает – тот, которого кормишь. Их лица превращаются в мишени по мере того, как я смотрю на них. Я с трудом удерживаюсь от желания плюнуть в эти мордашки, чтобы от слюны размазался макияж. Куклы. Ванильный запах лосьона для искусственного загара висит в воздухе. Иззи складывает пальцы буквой «V» и показывает язык. Фиби делает то же самое. Нехорошие мысли у меня в голове. Дверь в нижнем коридоре открывается, заставляет их поторопиться. Пока преодолеваю последние ступеньки, держусь за свой телефон, он молчит.

В кабинете МК два мольберта, один напротив другого. Два стула, две коробки с углем. Все в двойном количестве.

– Привет, – говорит она. – Добро пожаловать! Есть настроение порисовать?

Я киваю, снимаю сумку и блейзер. Она предлагает налить мне стакан воды.

– Нет, спасибо.

– Ты раньше работала с углем?

– Немного.

– Отлично, ну выбирай мольберт и садись.

Ее руки жестикулируют, быстро движутся, словно груз браслетов станет невыносим, если они останутся неподвижными хотя бы долю секунды. Она садится напротив меня.

– Что тебе хочется нарисовать? Есть какая-нибудь идея?

Есть, конечно. Только, думаю, это никому не понравится.

– Ничего конкретного, не знаю.

– А если нарисовать фигурку, которая стоит на столе? Это работа скульптора Джакометти. Или я могу достать из сумки флакон духов, у него интересная форма.

Ее духи. Так вот что это такое. Знакомый запах. Напоминает молодые побеги лаванды, срезанные в нашем саду, срезанные тобой.

– Давайте рисовать фигуру, – отвечаю я.

– Отличное решение, сейчас поставлю.

Движения у нее плавные, дикарские бусы, которыми она увешана, позванивают на каждом шагу. Ее волосы высокой копной подняты наверх и скреплены заколкой с каким-то восточным узором. Она напоминает картинку из журнала «Нэшнл Джиографик» – помесь сумасшедшей гейши со жрицей африканского племени. Мы приступаем, как по команде, в такт, наши руки одновременно тянутся к углю. Она спрашивает, как у меня дела, я отвечаю – хорошо.

– Хорошо – это значит на самом деле хорошо или могло бы быть лучше, но ты не хочешь говорить?

– И то и другое, наверное.

Шорох. Крошки угля. Рисую голову. Неужели она тоже начала сверху?

– Искусство – прекрасная терапия, знаешь ли.

У меня сразу пробегают мурашки. Стоит мне только почувствовать угрозу вторжения, как я в считаные минуты воздвигаю обратно полуразобранную стену. «Терапия». Что она хочет этим сказать? Это информация для узкого круга лиц, сказал Майк. Мисс Джеймс, директор школы, и мы с Сас, – вот и весь круг. Больше никто не знает про твою мать. Я смотрю на нее поверх мольберта. Никакого макияжа, натуральный румянец. Кожа – персик со сливками. Она смотрит на меня, улыбается, нежные морщинки собираются вокруг глаз. Бьюсь об заклад, она часто улыбается и смеется.

– Ну, как успехи?

– Хорошо, спасибо.

Голова уже обзавелась телом, тонким, как прут, который ты пускала в ход, хоть я просила – не надо.

– Как складываются отношения с девочками?

Хуже не бывает.

– Неплохо, мне кажется.

– Тебе кажется?

– Мне кажется, что я не очень вписываюсь.

– Конечно, это непростая задача. Девочки здесь развитые не по годам, умудренные опытом. Почти все они всю свою жизнь прожили в Лондоне. Я наблюдаю это каждый раз – новичок должен пройти притирку. Ну, для этого и существует куратор. Мне повезло, мне досталась ты. Ну что, готова показать свой рисунок?

– Да, пожалуй.

Она вытирает руки о влажную тряпку, которая лежит сбоку, встает и подходит к моему мольберту, одобрительно присвистывает, говорит: о боги, боги, твоя бывшая директриса абсолютно права.

– Какое невероятное владение светотенью, кажется, что статуя движется, сейчас сойдет с бумаги. Ты не будешь возражать, если я оставлю рисунок у себя? Я хочу показать его в восьмом классе, они сейчас как раз занимаются рисованием фигуры.

– Конечно, берите, если считаете, что у меня получилось.

Я хочу открепить лист от мольберта, но она останавливает меня, говорит, что я забыла кое-что.

– Что, простите?

– Художник должен всегда подписывать свою работу.

Я смотрю на нее, она подмигивает, слегка подталкивает меня локтем, и я почему-то не испытываю никаких неприятных чувств, как бывает, когда меня касается Джун. Подписываю рисунок, но велю себе быть внимательнее в будущем – я едва не написала «Энни».

Я уже собираюсь уйти, когда она говорит:

– Не беспокойся из-за девочек, я держу их под наблюдением. Я велела им отчистить и отмыть палитры. Они раскаиваются в том, что натворили, и я уверена, что ничего подобного не повторится. Может, возьмешь с собой пачку бумаги и коробку с углем, дома порисуешь?

Я ухожу с теплым чувством в груди. Добрый волк наелся досыта.

В коридоре тишина, можно идти, не опасаясь наткнуться на девочек. Иду через школьный двор в раздевалку за папкой, которую там оставила, на полдороге звонит телефон. Номер незнакомый.

Вспоминается ухмыляющееся лицо Иззи, ее вопрос: «Звонков каких-нибудь странных не было?»

Не следовало бы отвечать, но любопытство берет верх. Любопытство меня погубит.

– Слушаю.

– Милли?

Голос низкий. Хрипловатый.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Я звоню по объявлению.

– Какое объявление?

– На открытке.

– Какая открытка?

– Перестань, красотка, не скромничай.

– Откуда у вас мой номер?

– Из объявления, говорю же тебе. Послушай, ты это всерьез или нет?

– Возможно.

– Тебе нравится играть в разные игры? – спрашивает он.

Голос меняется. Становится настойчивее. Я догадываюсь, что это значит.

– Это зависит.

– От чего?

– От того, выигрываю я или нет.

Нажимаю отбой, несколько секунд смотрю на телефон и выхожу из школы. Хотя в подземке утром было тепло, по вечерам холодает, руки у меня зябнут. Я кладу телефон в карман блейзера, руки заняты папкой и пачкой бумаги, которую дала мне МК. Чувствую бедром вибрацию телефона. Сообщение. Я не останавливаюсь, чтобы прочесть его, через несколько минут буду дома. Повернув на дорожку к дому, вынимаю из кармана телефон, на экране снова незнакомый номер.

У меня стоит торчком жду встречи

Перечитываю еще раз, пытаюсь понять, что меня оскорбляет больше – содержание или отсутствие знаков препинания. Деревенщина неотесанная. Сообщение исчезает с экрана, поступает новый звонок. Теперь я узнаю номер – тот же самый, что и в первый раз. Не могу удержаться, чтобы не ответить. Это даже забавно.

– Да?

– Ты что, трубку бросила?

Я пристраиваюсь в углу, прислоняюсь спиной к стене, снимаю тяжелый школьный рюкзак.

– Допустим.

– На тебе сейчас школьная форма?

– Откуда ты знаешь, что я хожу в школу?

– Судя по фотографии – на тебе юбка или платьице?

В его голосе мне явно слышится возбуждение. Мне всегда было интересно – у мужчин оно проявляется так же, как у женщин, или по-другому. Так же.

– Когда мы встретимся? Я плачу хорошо.

Даю отбой. Два ноль, лузер. Меня хотят, и я наслаждаюсь властью. Поворачиваю на подъездную дорожку, слышу свист. Морган. Она свистит сквозь пальцы, как работяга или охотник, который подзывает собаку. Я улыбаюсь, она кивком зовет меня подойти, потом прячет подбородок за ворот своей куртки на «молнии», так что видна только верхняя часть лица. В руке она держит что-то. Я подхожу. Синяк под глазом стал меньше, но, когда открывается все лицо, вижу, что губы у нее искусаны, в крови. Она жует их, как нечто съедобное. Как закуску.

– Привет.

Она не отвечает, отворачивает голову, кусает губу, отрывает от нее кусочек кожи. Выступает свежая капля крови, как будто она ест ягоды, какую-то вкуснятину. Она слизывает кровь, вытирает губы рукавом куртки. Мне удается разглядеть, что в руке она держит открытку, но какую – не видно.

– Из школы вот иду.

Она пожимает плечами.

– Глаз у тебя лучше.

– Ага, до следующего раза.

– А что случилось-то?

– На косяк налетела, как говорит моя мать, – ухмыляется она.

А с мамой спорить не полагается, верно?

– Тебя зовут Милли, так, что ли?

– Да.

– Нашла вот какую-то фигню. Подумала, что это твое, потому что тут твоя фотка. И имя вроде твое написано. М-И-Л-Л-И.

Она читает по буквам, с усилием выдавливая каждый звук из своих покусанных губ.

– А почему ты так странно читаешь?

– Да потому, что у меня дислексия, блин.

По ее лицу пробегает гримаса стыда. Мне тоже стыдно, что ей стыдно из-за меня, я отвожу глаза.

– Да тут можно вообще ничего не читать, и так все понятно. – Она протягивает мне открытку.

Очень профессиональная работа, качественный цвет, ламинирование. Я представляю, как ее печатали, потом пустили по типографии, как жирные парни фыркали в свои кружки с чаем, передавая ее из рук в руки.

– Откуда это у тебя?

– Нашла вчера вечером в телефонной будке, справа возле арки на Лэдброук-гроув. Мой телефон сломался, а у матери на телефоне нет денег.

Знаю я это место. Грязный угол, заваленный мусором, залитый мочой, там можно видеть коллекцию таких объявлений. И мое лицо среди них. Новое лицо в ассортименте. Добро пожаловать, свежее пополнение. Целая галерея сисек, открытых ртов, искаженных дикой страстью женских лиц. И вот вам, школьница. Фотография та же, что была на плакате в раздевалке. Текст другой.

ШКОЛЬНИЦА МИЛЛИ ОБОЖАЕТ СОСАТЬ, ЗВОНИТЕ ПО УКАЗАННОМУ НОМЕРУ

Туалет в естественно-научном корпусе. Иззи. «Я никогда не прошу дважды». Мой телефон вибрирует, из левого кармана раздается жужжание. Краткий момент, когда могу насладиться популярностью. Почувствовать себя звездой. Возбужденные кретины обрывают мой телефон.

– Без обид, но ты не похожа на такую.

– Я не такая.

– Так с чего вдруг?

– Кто-то пошутил.

– Видно, кого-то ты здорово допекла, шутка уж больно гадкая.

– Две девочки из моей школы и еще одна, у которой я живу.

– Та наглая сучка, что ли, блондинка?

Морган машет в сторону нашего дома, я кошусь через плечо. Пара окон выходит в эту сторону. Я хочу сохранить Морган в секрете.

– Да, она.

– Кто-нибудь тебе уже звонил?

– Да, вот только что.

– Блин. Как ты собираешься ее проучить?

Да уж что-нибудь придумаю.

– Не знаю пока, может, так оставлю. Как ты думаешь, сколько времени это провисело?

– День или около того, не знаю точно. Ты недавно сюда приехала, да?

– Да, я живу в приемной семье, – киваю я.

– Нас тоже чуть не забрали в опеку, когда мать загремела, да бабуля приехала, присматривать за нами.

– Так ты сейчас без мамы?

– Да ее не было несколько недель. Дура, зачем- то связалась с моим дядькой.

Она снова кусает губу. Меня так и подмывает ударить ее по руке, помешать ей заниматься этим. Она сползает со стены, встает на землю. Я спрашиваю, не хочет ли она как-нибудь потусоваться. Почему нет, отвечает она. С некоторым подозрением. Вот и хорошо, мне хочется сказать.

– Можно встретиться в дальнем конце сада. Пройдешь через синюю дверь, обычно она заперта, но я открою ее. Моя комната – та, что с балконом, она одна такая.

– А чего тебе вздумалось со мной тусоваться?

– Не знаю. Тяжело быть новенькой, особенно когда у тебя такая приемная сестра.

Она кивает. У меня впечатление, что ей тоже одиноко.

– Что ты об этом думаешь? Нравится тебе моя идея? – спрашиваю еще раз.

– Я же сказала – почему нет? Ты назначаешь встречу в саду, значит, не хочешь, чтобы другие знали, что мы дружим, да?

– Не в этом дело. Все из-за той наглой сучки, с которой я живу. Ты сама ее так называешь.

Мы обе улыбаемся, когда я это говорю.

– Если она узнает, наверняка все испортит, наябедничает отцу или еще что-нибудь, – объясняю я.

– Да уж наверняка, держу пари. Вот тупая корова.

Мне нужно чем-то скрепить договор. Подарки открывают все двери, с их помощью легче завоевать доверие, я видела сотни раз, как ты проделывала этот трюк с детьми в приюте. СООБРАЖАЙ, ЭННИ, СООБРАЖАЙ. Твой голос звучит у меня в голове. Телефон, который начинает вибрировать в кармане, наталкивает на мысль. Я вынимаю его, показываю Морган, спрашиваю, разбирается ли она в этих штуках.

– Конечно.

– Как ты думаешь, что можно сделать сейчас, когда мне начали звонить по объявлению?

– Ну, не знаю, номер сменить.

– Я не могу. Мне придется просить приемного отца, он догадается, что это неспроста.

– Может, выбросить его?

– Это последняя модель, глупо выбрасывать. Можно сказать ему, телефон потерялся, только он дико рассердится.

– Кто его знает, у них же, у этих засранцев, денег куры не клюют, что для них какой-то телефон.

– Ты права, но все же мне не хочется выбрасывать его. Ты сказала, что твой телефон сломался. Вот и возьми пока мой, поменяй номер или придумай там что-нибудь.

– Не, плохая идея. Я тебя даже не знаю.

– Тогда мы могли бы созваниваться, если захотим встретиться.

– А с меня чего за это?

– Ничего. Я же сказала, хочу от него избавиться, ты меня выручишь.

Она некоторое время жует губу, смотрит на ноги, поднимает глаза и говорит – о'кей, по рукам. Она берет телефон, обещает, что даст знать, когда сделает новый номер, потом спрашивает, как поступить с открыткой.

– Там была только одна?

– Я видела только одну.

– Делай что хочешь. Сожги.

Она кивает, идет прочь. Я смотрю ей вслед, очень довольная собой. Твои уроки, твой голос помогают мне. Иногда.

Дома тихо, когда я прихожу, дверь не заперта, значит, кто-нибудь есть, скорее всего Саския: она вечно забывает запереть дверь за собой. Радиатор радом с нишей для обуви издает шепчущие звуки, от усилий, которые он предпринимает, чтобы обогреть холл, перенапрягаются его древние трубы. На полу замечаю пару незнакомых кроссовок, для женских очень большой размер.

Снимаю туфли и швыряю свое барахло в сторону лестницы. Рози смотрит на меня из-под полуприкрытых век, ей уютно в своей корзинке, лень выходить, чтобы поздороваться со мной, и приветствие она заменяет вялым ударом хвоста по полу. Обед накрыт, оставлен на кухонном прилавке. Три тарелки в ряд. Севита знает, что для «миссис Саскии» лучше ничего не оставлять. Судя по числу тарелок, Майк и Фиби еще не приходили. Я пользуюсь случаем, чтобы включить радио, пока жаркое разогревается в микроволновке, – может, что-нибудь удастся услышать, но новости уже закончились. Я ем быстро, тороплюсь успеть до прихода Фиби и, засунув тарелку в посудомойку, направляюсь в кабинет Майка. Стучусь, чтобы удостовериться, что его нет. Никто не отвечает. На столе рядом с нишей лежит стопка бумаги для заметок, беру листок, пишу: «Дорогой Майк, мне очень жаль, но я потеряла свой телефон, нигде не могу его найти. Что мне делать?»

Прилепляю бумажку к двери его кабинета, на уровне глаз, чтобы он непременно заметил. Ярко-розовое извинение перед Майком и скрытое послание «пошла ты» для Фиби. Я хочу получить новый телефон как можно скорее, чтобы мы с Морган могли созваниваться. По пути замечаю, что дверь на первый этаж, где находятся прачечная и спортивный зал, открыта. Заглядываю туда, убеждаюсь, что Севиты там нет, и закрываю дверь, сожалея, что на ней не предусмотрен замок.

Выхожу на балкон проверить, правильно ли сказала, что синие ворота в сад не видны из дома. Правильно. Уже собираюсь вернуться в комнату, как слышу свист и вижу фигурку, она машет мне. Потом начинает орудовать руками. Вспышка, еще одна, зажигалка загорается, появляется язычок пламени. С такого расстояния не разглядеть, но я знаю, что она сжигает открытку. Когда огонь подползает к пальцам, она бросает ее на землю, отряхивает руку об руку, показывая, что дело сделано, и бежит обратно в сторону улицы.

Я покидаю свой наблюдательный пункт и вскоре ложусь спать. Приходишь ты, чтобы похвалить меня. Заявляешь, что, если бы не твои уроки, я ни за что не смогла бы заставить Морган поверить мне. Просыпаюсь в слезах.

Восемь ступенек вверх. Потом еще четыре.

Дверь справа.

Надень штанишки.

Надень рубашку.

Делай, что тебе говорят.

Переодевалки. Твоя любимая игра.

Мальчики одеваются как мальчики, девочки тоже.

Живые, говорящие куклы в натуральную величину. Наскучили – избавилась.

Как забавно ты выглядишь, Энни, в костюме мальчика.

Подойди поближе, покажись мамочке.

9

Саския предлагает отвезти нас с Фиби в школу сегодня утром, заметив, что у меня кроме обычной сумки большая папка для рисунков, я буду в ней хранить работы за семестр. Фиби одета в спортивный костюм, она отказывается, у нее утренняя пробежка с двумя девочками, которые живут по соседству, она напоминает, что останется на ночь у Иззи. Майк кричит ей, когда она обувается в холле, – не забудь съесть что-нибудь на завтрак. Входная дверь открывается, потом захлопывается. Майк расстроенно качает головой, но потом улыбается:

– Я прочел твою записку, что ты потеряла телефон. В другом случае я бы посоветовал подождать несколько дней – вдруг найдется, но тут случай особый. Мне будет спокойнее, если мы сможем с тобой связаться в любой момент в случае необходимости.

Поэтому я куплю тебе новый телефон, только будь, пожалуйста, с ним повнимательнее.

Я прошу его поменять номер, для безопасности. Он соглашается, обещает решить проблему до вечера. Я съедаю миску мюсли, пока Саския одевается, потом мы идем к ее машине, «мини» с мягким верхом. Я запихиваю папку в багажник. В этом районе Лондона все держат фасон. Стиль имеет значение. Воздушные поцелуи, как ножи, летят в спину. Вонзаются.

– Готово? – спрашивает она, устраиваясь на переднем сиденье.

Я киваю, меня бесит, как она произнесла «готово?» – слишком уж оживленно. Соскреби идеально наложенный тональный крем с ее лица, обнаружишь пустое место. Картонный силуэт вместо матери. Она слишком сильно давит на акселератор, машина возмущенно дергается и едет по гравиевой дорожке. Мне хочется сказать ей – успокойся ты, я не кусаюсь. Точнее, кусаюсь, но тебя не трону. Она побаивается меня. Женская интуиция, наверное. Она не может забыть, кто я и откуда. Из какой семьи. Когда ей кажется, что я смотрю в другую сторону, она наблюдает за мной, думает, что я не замечаю.

Я замечаю.

– Ну, вот и поехали, – говорит она, когда мы трогаемся с места.

– Да, – киваю я, высматривая Морган.

– Как дела в школе?

– Занимаюсь, задают много.

– Майк сказал, что ты интересуешься искусством.

– Я люблю рисовать.

– Я была полной бездарностью в смысле рисования, да и во многих других смыслах, если честно. Не то что ты. У тебя талант, говорят.

– Я не уверена насчет таланта, но спасибо вам. Можно задать вам вопрос?

– Конечно, давай.

– Что вы делаете, когда Майк на работе, а мы в школе?

– Ну, дел всегда хватает, знаешь ли.

– А конкретно? Если, конечно, мне позволено будет полюбопытствовать.

Я смотрю прямо на нее, она прочищает горло, отворачивается. Непроизвольная реакция человека, который оказался под прицелом, которому есть что скрывать, в душе она рада тому, что с минуты на минуту я отправлюсь на занятия.

– Ну, всего понемногу. Делаю покупки по Интернету для дома.

Да, домработница потом сдает их обратно.

– Иногда встречаюсь с другими мамами обсудить школьные дела. Не успеешь оглянуться – день прошел и вы уже вернулись домой.

– Вы забыли про йогу. Скажите, вам нравится йога?

– Да, как же я могла забыть про йогу, вот глупая. Да, очень нравится, занимаюсь почти каждый день.

Я выжидаю несколько секунд, потом говорю:

– А ваш тренер по йоге, он ведь вам тоже очень нравится, да?

Ее нежно-кремовое лицо заливается краской. Краснеет. Губы сжимаются. Она снимает левую руку с рычага переключения скоростей, потирает кончик носа. Притворяется. Но меня провести невозможно.

– Да, он великолепен, – отвечает она.

– Это, случайно, не он навещал вас вчера?

Она смотрит на меня. Я легко считываю ее мысли. Не может быть, удивляется она. Ведь дома никого не было. Она отворачивается, потом отвечает:

– По правде сказать, он. Я заказала новый коврик, и он его мне завез. Наверное, проезжал мимо.

Ее голос напряжен. Вот-вот сорвется. Машина подъезжает к стоянке, но светофор преграждает путь. Продлевает мучения. Ей. Мне – удовольствие. Которое сменяется чувством вины. Не знаю, зачем я ее мучаю и почему мне это доставляет удовольствие.

Я говорю Саскии, что это было очень любезно с его стороны – завезти коврик. Она кивает, опасаясь того, что может последовать дальше, но я ограничиваюсь этим. Я не говорю ей, что прежде, чем закрыть дверь в подвал вчера вечером, я успела расслышать звуки, которые доносились оттуда. Я не говорю, что спустилась по ступенькам в спортивный зал и увидела, как она трахается на полу с мужчиной раза в два ее младше. Шлюха. Я ничего не говорю, потому что секретами надо распоряжаться с умом, тогда они становятся полезным инструментом.

– Извини, ближе не подъехать, – говорит она и тормозит вплотную к тротуару у газетного киоска напротив школы.

– Спасибо, я только выну свои вещи из багажника.

Повернувшись, чтобы открыть дверцу машины, я сразу вижу тебя на первой полосе газеты в киоске. Саския торопит меня, говорит, что она задерживает движение. Я вылезаю, хлопаю дверью, достаю папку из багажника и не успеваю закрыть его, как Саския сигналит и срывается с места. Я долго вожусь, собирая свои вещи с тротуара, и не отрываю глаз от твоего лица. Голос за моей спиной просит освободить дорогу. Я сгребаю вещи в охапку и направляюсь к «зебре». Большие оранжевые леденцы, поток школьников в форме.

Иду прямиком в общую комнату, обычно это место я обхожу стороной, как и центральный коридор, но сегодня назначено собрание по поводу школьного спектакля, на котором все обязаны присутствовать, будем ставить «Повелителя мух»[6]. Открываю дверь. Первая, кого вижу, это Фиби, она уже сменила спортивный костюм на школьную форму. Компания девочек расположилась в креслах-мешках и диванах. Почти никто не обращает на меня внимания, когда я вхожу, все склонились над телефонами. Пальцы касаются экрана. Прокручивают его. Вверх. Вниз. Они читают не про похищение женщин и детей в Нигерии. Их интересуют пустяки, малозначащие события. Романы знаменитостей. Их макияж. Их дети. Их разводы. Пальцы летают все быстрее. Касание. Двойное касание. Опять касание. Перескок обратно, потому что передумали. Они непостоянны во всем.

Я ставлю папку для рисунков возле двери и, не задумываясь, беру газету с ближайшего стола и сажусь. Сердце начинает биться чаще, когда и здесь вижу на первой полосе тебя. Сейчас не время любоваться тобой. Открываю газету наугад, напрасно пытаюсь вникнуть в слова, которые читаю. Через минуту Фиби покидает свое место у окна, подходит ко мне и выхватывает газету у меня из рук. Щит. Броня. Отлично. Ты, твое лицо в ее правой руке.

– Спасибо, паскуда, ты же знаешь, я люблю быть в курсе последних событий.

Она плюхается в кресло напротив меня. Ее школьная юбка подвернута вокруг талии, поэтому она короче положенного и открывает ноги с остатками летнего загара. Носки до щиколоток, на следующей неделе мы переходим на колготки, я уверена, что и тогда она найдет способ придать себе соблазнительный вид. Она задирает ноги, кладет их на стол передо мной, трусики видны, газета на коленях. Под коленкой чернильные каракули, очертания сердечка рядом со старым шрамом. Это напоминает мне о тебе, тебе нравилось оставлять свои отметины на моем теле. В знак победы и обладания. Когда я думаю о тебе, взгляд у меня застывает, есть такая проблема. Мириады мыслей со скоростью шариков пинбола пролетают в голове.

Не отдаю себе отчет, куда направлен мой взгляд.

– Любишь заглядывать девочкам под юбки, да?

Я отвожу взгляд, некоторые девочки смеются, другим не до того, они погружены в свои электронные могилы. Фиби продолжает читать, краем глаза я замечаю, как она трясет головой, и, когда она открывает рот, я понимаю, блин, что она говорит о тебе.

– Вот тварь.

– Что?

– Да тут пишут про эту психованную тварь, которая убивала детей.

– Черт, правда? И что там?

– Про игровую комнату. Подойди, покажу.

Клондин спрыгивает с кресла-мешка, медленно подходит. Мое тело реагирует. Паника. Холодный пот. Мурашки по спине.

– Может, прочитать вслух? – предлагает Фиби.

– Давай, – кивает Клондин.

Я сглатываю слюну, пытаюсь проглотить. Как будто Гремлин своими пальцами сжимает мне горло. Мерзкий вкус во рту. Лишь бы не стошнило. Только не здесь.

Девочки ужасно заинтересованы. Слетаются одна за другой, как пчелы в улей. Садятся на стульчики рядом с Фиби, вытягивают шеи, она умеет работать на публику.

– «Сорокавосьмилетняя Рут Томпсон пользовалась большим уважением среди сотрудников приюта для женщин, подвергшихся насилию, в котором работала старшей медсестрой. В ее обязанности входило общение со многими травмированными женщинами и их детьми, которые спасались от жестокого, бесчеловечного обращения партнеров. Никто из них даже не догадывался, что имеет дело с человеком не менее, а может, и более опасным. Томпсон была арестована в июле этого года, ей предъявлено обвинение в убийстве девятерых детей в период с 2006 по 2016 год. По данным следствия, убийства были совершены в спальне, которая именовалась игровой комнатой, в ее доме в Девоне. При аресте восемь тел были обнаружены в подвале дома, а девятое в так называемой игровой комнате. Предполагаемый возраст жертв от трех до шести лет. Томпсон жила в собственном доме вместе с дочерью-подростком, которая, как сообщается, дала основные показания против нее».

– Что за хрень? У нее еще и дочь была? Боже, жить с такой дрянью под одной крышей – представить себе не могу.

– Да уж, каждый день, поди, ждешь, что сегодня твоя очередь.

– Игровая? Вот гадина. Интересно, что еще всплывет.

Остальные слова, которые читает Фиби: «насилие» – «глазок» – «секреты» сливаются в одно, потому что я обдумываю слова Эми «каждый день, поди, ждешь, что сегодня твоя очередь».

Конечно, я ждала своей очереди. Но ты бы этого никогда не сделала, правда? Не потому, что любишь меня, не потому, что тебе было бы одиноко и грустно без меня. Ты сохраняла мне жизнь, потому что я была нужна тебе. Я была частью твоей маскировки.

Когда Фиби заканчивает читать, стоит тишина. Все затаили дыхание, не сразу переводят дух. В мозгах взрываются бомбы. Француженка Мари первая нарушает молчание, говорит: а может, наши матери не так уж и плохи, а? Головы склоняются в знак согласия. Одна за другой они расходятся, занимают свои прежние места. Головы опущены, пальцы порхают над гаджетами. Пять минут – и готово. Уже переключились. Мир меняется со скоростью мелькания сообщений в соцсетях. Но Фиби – другое дело, она не уткнулась в телефон, смотрит на меня. У меня в голове одна мысль: я – твоя копия, и каким-то образом она угадывает что-то.

– О чем ты думаешь, паскуда? По-твоему, она виновна?

Я знаю, что виновна.

– Это пусть суд решает.

– Похоже, тебя это не очень-то трогает. А может, ты тоже чокнутая? Всем известно, что у приемышей мозги не в порядке.

Я отворачиваюсь в сторону, стыжусь того, что мне ужасно хочется плакать, но от этого она злится еще больше. Она терпеть не может, когда ее игнорируют.

– Ты такая хитрожопая, да? Наплела папочке, что потеряла телефон, да? А что, если я скажу ему, чем ты занимаешься после уроков? Школьница, которая обожает сосать, так, что ли, в объявлении написано?

Как она произносит это! Слова словно капают с ее языка, с ее губ. Блестящих. Божественных. Я снова смотрю на нее, как и все присутствующие. Клондин, хихикая, снимает на телефон, который поднимает повыше. Обычная история. Потом будут просматривать, пересматривать, редактировать. Добавят музыку. Доведут до кондиции, чтобы можно было выложить на Фейсбуке или в Инстаграме. Звенит звонок, начинаются занятия. Кто-то спрашивает, где эта чертова мисс Мехмет. Сильная пульсирующая боль, моя рука в кармане блейзера, но мне не нужно ее видеть, чтобы понять: я ободрала кожу на пальце до крови. По звонку ясно, который час, но я все равно смотрю на часы, чтобы не видеть орлиного взора Фиби. Она запускает диванную подушку, та попадает мне в щеку. Я вздрагиваю, нервы на пределе после этого чтения вслух про тебя, про твою дочь.

Про меня.

Мы уже собираемся разойтись, когда появляется мисс Мехмет, врывается, объявляет, кому какая роль достается, и вызывает добровольцев, готовых заняться костюмами и декорациями. Чтение пьесы состоялось во вторник, я его пропустила из-за мигрени, но она просит меня быстро включиться в работу, напоминает, что всеми идеями, которые придут в голову, можно делиться на форуме одиннадцатого класса.

– Собирайтесь вместе, девочки, чтобы репетировать ваши роли, погружайтесь в своих персонажей. Ешьте, пейте, спите с этой пьесой, я не жду от вас ничего, кроме самых блестящих результатов.

Комната пустеет. Я задерживаюсь, чтобы разгладить газету, смятую Фиби после чтения вслух. Кладу тебя на книжную полку сверху. От мысли, что твое лицо разрисуют или порвут, кошки скребут на сердце. Это чересчур. Я выхожу, но через минуту возвращаюсь, отрываю страницу с твоим портретом и кладу в наружный карман школьной сумки.

Третья перемена. Я регистрируюсь на форуме. Приватная зона, приватное пространство, показатель доверия со стороны директрисы ученицам одиннадцатого класса. Пароль хранится у особо уполномоченного лица, это не кто иной, как королева пчел, сама Фиби Ньюмонт. Цитаты и стихи. Домашние задания. А теперь еще и видео. Последнее только что загружено. «Паскуда получает подушкой по морде». В качестве ответов в основном эмодзи «смех до слез». Комментарий Иззи: «Просим добавки!»

Изо всех сил стараюсь отбросить мысль, что ты была права, когда твердила: «Энни, ты нужна только мне, больше никто тебя знать не захочет». Обычно я соглашалась – да, конечно, ты права. Была запрограммирована на подчинение. Но глубокой ночью, когда я просыпаюсь от страха, что твой призрак навестит меня, я отказываюсь верить твоим словам. Хватаюсь за мысль, что в один прекрасный день кто-то полюбит меня и примет такой, какая я есть. Какая ни есть. Какая бы ни была. Но сейчас у меня нет шансов, Фиби этого не допустит. Она не только сама сразу невзлюбила меня, но и никому другому не позволит меня полюбить. Она такая же властная, как ты.

Больно. Это больно – быть мишенью для Фиби, но в то же время это как выход на новый уровень. Возможность продолжить обучение, чего я так сильно желаю. Теперь я сама себе учитель, хотя твои уроки громко звучат в моей голове. Вспоминаю выходные, когда я помогала тебе на работе. Я играла с детьми, пока ты занималась их матерями. Одна из женщин похвалила меня, назвала красавицей. Поразительно. В машине по дороге домой ты сказала мне, что красота дает человеку власть.

И служит маскировкой.

Она приносит пользу мне и принесет пользу тебе. Я спросила, что ты имеешь в виду. Такова человеческая природа, ответила ты. Красота ослепляет людей, заманивает в западню. Яркая окраска древесной лягушки, улыбка паука. Красивое синее пятно на его голове отвлекает внимание жертвы. И вот она уже опутана паутиной, липкой. Прочной. Жертва понимает слишком поздно. Что понимает, мама? Ты улыбнулась, ущипнула меня за бедро, очень больно, и ответила – что выхода нет.

Твой голос, твоя манера рассказывать. Завораживают, но пугают. Я помню, подумала – не хочу я никого ослеплять или заманивать в западню.

Я не хотела быть такой, как ты.

10

Утром включаю компьютер – он переполнен новостями о тебе, они переливаются через край. Журналисты рвут на части обрывки информации.

В одной статье говорится:

«Полагают, что суд заслушает показания не только матери Дэниела Каррингтона, последнего ребенка, который обнаружен мертвым в доме Томпсон, но также судебных экспертов. Они прояснят обстоятельства, касающиеся его смерти, а также места преступления, этой комнаты ужасов в доме Томпсон, которую она называла «игровой». Пока не ясно, допрос судебных экспертов проводится в рамках стандартной процедуры или по требованию защиты. Томпсон в настоящее время содержится в тюрьме Лоу Призэн, дата начала судебных слушаний еще не определена».

Как мне хотелось бы отнестись к этому сообщению без всяких задних мыслей. Суд хочет уделить особое внимание смерти Дэниела по той простой причине, что она последняя по времени и тут имеется больше всего улик, вот и все. Но нет, я знаю, что причина не только в этом. Причина в тебе. Это ты направила их по следу Дэниела, потому что целишься в меня. Я познакомилась с Дэниелом еще в приюте. И с ним, и с его мамой. Я думаю о ней постоянно и о других матерях тоже. Что они почувствовали, когда узнали, что ты совершила. Кому они доверили своих детей. Их мужья были извергами, но ты еще хуже. Ты тоже все время думаешь, вспоминаешь о них, но совсем иначе. Ты распаляешь свою страсть ко злу, упиваешься шумихой вокруг тебя, проверяешь, как далеко можешь зайти в своем обмане. Я думаю и про присяжных – кто они, что за люди. Мне жаль их. Какие откровения им предстоит услышать, какие картины предстанут перед ними! Чтобы отвязаться от этих образов, потребуются месяцы, а может, и годы. Пока эти образы перестанут их преследовать. Если вообще перестанут.

Твоя фотография, которая опубликована, мне незнакома. Не знаю, где они ее взяли, я такой раньше не видела. Люди будут смотреть на твое лицо, в твои глаза и говорить: гляньте-ка, ведь сразу понятно, что она злодейка, по лицу можно догадаться. Но тебе нет до этого дела, ты уверена в своей красоте, в своем обаянии, даже когда молчишь. Мужчины и женщины в форме, которые стерегут тебя, они, забывшись, заговорят с тобой о погоде. Может, даже перебросятся парой шуток. Под влиянием твоих чар.

Интерес со стороны специалистов, которые пожелают взять у тебя интервью, прозондировать твой мозг в попытке разгадать тебя, будет только расти по мере того, как станут всплывать новые подробности. Женщина-убийца, которая действует в одиночку (да, еще была я, но я не в счет), – большая редкость. Есть еще другие вроде тех, которых ты пригласила на мой день рождения, они прячутся, держатся в тени. Восхищаются тобой. Переписка, потом предложение руки и сердца, а может, и не одно. Никому неохота признавать, что повелительница преисподней существует в реальности. Каково нормальным людям – признавать паранормальное зло? Мозг психопата устроен иначе, чем мозг большинства людей. Я прикидывала свои шансы. Восемьдесят процентов зависит от генетики, двадцать от окружения.

У меня.

Сто гребаных процентов из ста.

Хорошо, что сегодня выходной, никаких школьных заморочек. Первая полная неделя учебы закончена. Я выжила. Майк оставил новый телефон у меня под дверью в четверг вечером. Я протягиваю руку, выдергиваю провод зарядки. Встаю, раздвигаю шторы на балконной двери – небо ясное, синее. Через несколько недель, когда наступит октябрь, солнце будет садиться ниже. Когда я была совсем маленькой, года в три или четыре, мне нравилась эта зимняя темнота. Мы разводили огонь в камине, в гостиной, иногда жарили на палочках маршмэллоу. Тогда еще мы жили все вместе, папа и Люк были с нами. Я не люблю вспоминать о брате, о том, что он нашел способ вырваться, а меня бросил. Эти чувства спрятаны глубоко-глубоко. С ними нужно разобраться в свое время, сказал мне психолог в отделении, но в рамках долгосрочной терапии, после суда. Помню, как я смотрела на тебя с Люком и хотела быть на его месте – желание, о котором я потом пожалела.

Мое внимание привлекает клочок бумаги, который торчит из-за цветочного горшка на балконе. Я открываю дверь, выхожу, поднимаю. Телефонный номер, под ним буква М. Умная девочка. Хотя это очень рискованно – подходить так близко к дому. Я посылаю эсэмску по этому номеру. Она отвечает сразу, спрашивает – как насчет того, чтобы встретиться попозже. Хорошо, пишу я. Тогда она велит надеть толстовку с капюшоном и ждать ее в три в конце сада. Я ложусь в постель, закутываюсь в одеяло и наслаждаюсь чувством, которое вызвала у меня эсэмэска Морган. В прежней школе друзей у меня было не сказать чтобы много, приглашения потусоваться быстро сходят на нет, если на них не отвечаешь. Иначе не бывает.

Я сплю спокойно, просыпаюсь выспавшейся в кои-то веки и голодной. Ищу Рози, но ее корзинка возле батареи в холле пуста, и я вспоминаю, что Майк иногда берет ее с собой на работу. Там ей не так одиноко, как дома.

На кухонном столе записка. «Заглядывал к тебе, но ты УЖЕ СПАЛА!! Пришли мне и Сас свой новый номер, пожалуйста. Я весь день на работе, но Сас дома».

Я хватаю миску с хлопьями и ем стоя, спину согревает теплая «Ага»[7]. Открывается входная дверь, тренькает старинный звонок, и кто-то поднимается по лестнице.

– Привет!

Ответа нет, и я выхожу в холл. Сумка брошена на пол, содержимое рассыпалось. Саския. Подхожу ближе, в сумке сверху кошелек, его аж распирает от чеков. Она шопоголик, покупки ее успокаивают, немного. Хочу уже уйти, но тут замечаю кое-что – торчит из кошелька, из отделения для карточек. Я медлю, присматриваюсь получше, потом возвращаюсь на кухню, убираю за собой после завтрака. Услышав шаги на лестничной площадке, снова выхожу в холл с таким расчетом, чтобы мы появились вместе.

– Привет, а я тебя не заметила. Как ты, хорошо выспалась? – спрашивает она.

Через плечо у нее перекинут коврик для йоги, в шелковом мешке ручной работы – подарок от Майка, а может, от Хасана, ее тренера.

– Да, спасибо.

– Чем будешь заниматься? Может, пойдешь со мной на йогу, если тебе интересно?

Ножки тонкие, как у саранчи, лобок обтянут блестящей лайкрой. Половые губы. Выделяются «верблюжьей лапкой». Бритые, наверно. Она не из стыдливых.

– Нет, спасибо. Уроков целая куча. Здесь, в Ветербридже, по всем предметам ушли вперед.

– Ничего, ты скоро нагонишь, я уверена. Не будешь скучать одна? Если хочешь, я останусь.

– Нет, все в порядке.

– Я вернусь часа через полтора. У тебя есть какие-нибудь планы?

– Думаю встретиться с подружкой.

– Кто-то из школы?

– Да.

Она смотрит на запястье, где полагается быть часам, хоть их там нет. Не терпится уйти.

– Мне пора, – говорит она.

Она уже на пороге, когда я окликаю ее:

– Саския!

– Да?

– Мне неловко просить, вы с Майком и так добры ко мне, я это понимаю, но не могли бы вы дать мне немножко денег, ну, если там горячего шоколада захочется выпить или еще что-нибудь…

– Да, конечно, о чем речь. Только достану кошелек. Мы уладим проблему с карманными деньгами, Фиби свои получает. Поговорю с Майком сегодня вечером.

Я выхожу к ней на крыльцо.

– Двадцатки хватит?

Я киваю.

– Вот, держи.

– Спасибо. Надеюсь, вы получите удовольствие от йоги.

– Постараюсь.

– И от Хасана.

– Что, прости?

– И от асан.

– Ах да, конечно, – кивает она.

У нее в животе порхают бабочки радости, пока она отъезжает от дома. Не превращайся в параноика, говорит она себе. А лучше им быть, когда рядом я, потому что, как ни стараюсь, иногда просто не в силах сдерживать себя.

В назначенный час иду в дальний конец сада на встречу с Морган. Я отперла ворота вечером после того, как отдала ей свой телефон, поэтому она разыскала пожарную лестницу, которая ведет на мой балкон. Сейчас страшно торопится, хочет отвести меня куда-то.

– Надень капюшон, – говорит она. – И двигай за мной.

Мы выходим за нашу территорию, пересекаем дорогу и попадаем в ее квартал. Нас вмиг со всех сторон обступают, как великаны, многоэтажки, людей мало, никто не обращает на нас внимания. В некоторых окнах горит свет, предвечернее небо становится немного темнее. Балконы забиты доверху детскими велосипедами, стиральными машинами и всяким хламом.

– Пошевеливайся, черепаха, – говорит она.

Мы подходим к кирпичному дому-башне, который стоит на самом краю квартала, огибаем его, там лестница.

– Куда мы? – спрашиваю я.

– Вверх, куда же еще? – Она указывает на крышу. – Давай наперегонки.

Она срывается с места первая, но я скоро догоняю ее. Шестнадцать этажей, в пролетах нет света, наверху дверь, покрашена синей краской, которая облупилась, синева выделяется на сером бетоне стен. Мы останавливаемся, чтобы отдышаться, улыбаемся друг другу. Она скидывает капюшон, я тоже.

– Пошли, – говорит она.

Она открывает дверь, мы шагаем на крышу, ветер нетерпеливо встречает нас. Она берет меня за рукав, тянет влево. Мы подходим ближе к краю, оттуда виден город внизу. Машины и автобусы, люди, они понятия не имеют, что мы наблюдаем за ними сверху. Она показывает, что кусок ограды сломан, говорит – осторожно.

Я киваю. Мы идем к воздухозаборнику – такой огромный вентилятор в клетке.

– Тут не так дует, – говорит она.

Под ногами валяются осколки стекла, пустая бутылка из-под колы. Пластиковые коробки, несколько штук. Сигаретные окурки. Грязное и все же прекрасное место, где можно укрыться.

– Кто тут бывает?

– Обычно никого. Только я. Я живу не в этом доме, но прихожу иногда. Просто побыть.

Я понимаю, что она хочет сказать. Ей нужно побыть одной иногда. Часто.

– Как телефон? – спрашиваю я.

– В порядке. Он был разблокирован, я просто заменила симку. Без проблем. Тебе он нужен? Отдать?

– Нет, у меня есть другой. Я же тебе с него звонила.

– Точно не нужен?

– Да. Смотри, что еще у меня есть.

Я вынимаю из кармана джинсов трубочку, которую вытащила у Саскии из кошелька, и протягиваю Морган.

– Вот это да! Где взяла?

– Нашла в сумке у приемной мамочки.

– Ни фига себе!

Я смотрю, как аккуратно она разворачивает трубочку, осторожными движениями. Присаживается на корточки, прикрывает содержимое ладонью. Говорит, что пару раз пробовала, тут в квартале, на тусовках. Мизинцем подцепляет немного белого порошка, наклоняется, зажимает одну ноздрю и втягивает порошок другой. Передает трубочку мне, а сама немедленно ложится, распластав ноги и руки, как морская звезда, на бетоне. Когда она закрывает глаза, я делаю вид, что тоже вдыхаю. Потом заворачиваю пакет и кладу рядом с ней.

– Черт, хорошо-то как, – говорит она.

– Еще бы.

– И как тебе живется под одной крышей с блондинкой?

– Стараюсь держаться от нее подальше.

– И правильно делаешь. Что-то мне подсказывает, что начинка у нее гнилая.

– Похоже на то.

– А чего тебе вздумалось рыться в шмотках у приемной матери?

– Да так, от скуки. К тому же ее легко выбить из колеи.

– А тебе, значит, нравится выбивать людей из колеи?

– Не то чтобы. Да и не стоит ее выбивать. Но мне кажется, она меня боится. Немного.

– Боится? Тебя? Да ну! А чего в тебе такого страшного?

Мое прошлое, вот чего страшного.

– Ничего. На вот, возьми еще коки.

Вопрос Морган выбивает меня из равновесия, возвращает к мыслям о том, что сидит у меня в глубине и может вырваться наружу. Информацию, которая записана глубоко в моей ДНК, не сотрешь. Она преследует меня.

Морган больше не задает вопросов, вскакивает на ноги и предлагает полетать.

– Идем, чо покажу тебе, – говорит она.

Мы подходим к краю крыши, к пролому в ограждении. Ветер стал сильнее, небо еще темнее. Она стоит позади, подталкивает меня вперед, к самому краю. Давай, давай, говорит она, не бойся. Мое тело сопротивляется, ноги не слушаются. Это похоже на игру, в которую я не хочу играть.

– Да подойди ты к краю, не упадешь. Я все время делаю так. Расправь руки, как орел.

– Нет, ветер очень сильный.

Она называет меня размазней, выступает вперед, стоит мгновение, потом приседает на корточки, но снова выпрямляется и балансирует на самом краю крыши.

Одно неверное движение.

И…

Внутри у меня раздается щелчок.

– Видишь, – говорит она, смеясь. – Ничего сложного. Для таких, как я, по крайней мере.

До меня доносится твой голос, сердитый, недовольный. ОНА ЖЕ СМЕЕТСЯ НАД ТОБОЙ, ЭННИ. ЭТО ПРОСТО БЕЗОБРАЗИЕ. НЕ СПУСКАЙ, НАКАЖИ ЕЕ. Нет, я не хочу ее наказывать. Я хочу уйти прочь, но вместо этого делаю шаг вперед. По позвоночнику вверх-вниз пробегает ток, я умерла после того, как тебя увели, я не знаю, кто я такая. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЭННИ, ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, НУ, ДОКАЖИ МНЕ. Я делаю еще один шаг вперед, мои руки тянутся к ней, почти касаются ее, а она стоит на самом краю, и вдруг я смогу, я способна. На самое ужасное. Но она отскакивает назад, поворачивается ко мне, широко улыбается, на переднем зубе виден скол. Жуткое чувство вины охватывает меня, когда я вижу ее лицо.

– Эх ты, трусишка, – говорит она. – Ну, чем займемся теперь?

– Не знаю.

– Пошли обратно к воздухозаборнику, вдохнем еще коки.

– Хорошо.

Когда мы снова лежим на крыше, я спрашиваю у Морган, почему ей так нравится летать, почему она хочет походить на орла.

– Наверное, чтобы улететь отсюда. Куда-нибудь далеко.

– Однажды мне рассказали историю про девочку, которая так боялась, что молилась, чтобы у нее выросли орлиные крылья.

– Кого она боялась?

Того, кто рассказал ей эту историю.

– Ее преследовали, и она не могла ни уйти, ни убежать, как ни пыталась. Все равно она находила ее.

– Кто?

– Змея. Она дожидалась, пока девочка устанет бежать, упадет и уснет, и тут приползала.

– Змея – типа гадюки?

– Да.

– А почему змея охотилась за девочкой?

– На самом деле это была не змея, она только притворялась змеей.

– А кто же тогда?

– Человек. Он сказал девочке, что если она попробует убежать, то он все равно ее догонит. Найдет везде.

– Но как человек может превратиться в гадюку?

– Иногда человек на самом деле не то, кем его считают.

– А девочка убежала?

Нет, в той сказке, которую рассказала ты, мама.

– Не знаю.

– Почему не знаешь?

– Потому что девочка исчезла, никто ее не видел в последнее время, и змею тоже.

– Ты думаешь, змея все еще выслеживает девочку?

– Возможно.

Скорее всего.

– Здорово все-таки, что за мной не охотятся змеи.

– Да, повезло тебе.

– Ты, наверное, знаешь кучу историй?

– Да.

– Расскажи еще что-нибудь.

– В другой раз.

Я добилась, чего хотела, мы с Морган стали друзьями, но теперь мне страшно.

Одно неверное движение.

И…

Ты издевалась надо мной, в уме я слышала твои слова: НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЭННИ?

НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, КТО ТЫ ТАКАЯ?

11

Возвращаюсь домой, вижу пальто Майка на перилах лестницы в холле. Значит, он вернулся с работы раньше времени. Забираю айпод из своей комнаты – не хочу сидеть одна – и устраиваюсь в нише рядом с его кабинетом. Мне нравится это место, потому что здесь хранятся книги, которые не влезли в кабинет, и, как я уже убедилась, хорошо слышны его телефонные разговоры. Книги тут самые разные, но почти все начинаются с «психо». Психоанализ. Психотерапия. Психология. И моя любимица в красной твердой обложке, книга про психопатов. Журналисты назвали тебя психопаткой. Книга большая и толстая, в ней много глав. Кто бы мог подумать, что про тебя так много написано.

Больше всего меня интересует глава про детей психопатов. Про растерянность, которую испытывает ребенок, когда насилие сочетается с нежностью. Когда его отталкивают и притягивают. Про повышенную тревожность, которая возникает, когда ребенок не знает, чего ему ожидать, но постоянно чего-то ожидает. Мне хорошо знакомы эти чувства, я с ними жила изо дня в день, годами, рядом с тобой. Однажды у нас отключилось электричество из- за грозы. В доме было страшнее, чем на улице. Ты взяла фонарик и приказала мне спуститься в подвал, включить выбитую пробку на предохранителе. Я ответила, что боюсь, я не хотела в подвал, я же знала, что там не только коробки и старая мебель. Ты взяла фонарь, сказала, что тоже пойдешь со мной, – обманула, конечно. Втолкнула меня и задвинула щеколду. Я колотила в дверь, кричала, считала в обратном порядке от ста, если не больше, потом потеряла сознание и очнулась от того, что ты избивала меня. Я разочаровала тебя, так ты сказала, я проявила трусость и слабость, ты поклялась, что закалишь меня и научишь быть такой, как ты. Той ночью я мечтала о том, чтобы положить этому конец, покончить с твоими уроками, но я понимала, что даже мертвая ты будешь преследовать меня, твой призрак просочится сквозь любые стены и доберется до меня.

В кабинете у Майка звонит телефон, он отвечает сразу, как будто ждал этого звонка. Я приподымаю наушники, которые надеваю всегда, – на самом деле я вовсе не слушаю музыку, но эта уловка придает мне такой вид, как будто я погружена в себя. Ни на что не обращаю внимания. Вообще-то Майк мне доверяет, у него нет причин меня подозревать.

Пока нет.

Пауза, потом: «Здравствуйте, Джун. Нет, не отвлекаете, я очень рад отвлечься от своей писанины.

Знаю, и не говорите. Она ведет себя прекрасно, учится хорошо, много занимается. Вот бы Фиби брала с нее пример!»

Смеется.

Какое-то время он молчит, слушает, что говорит Джун, потом произносит: «Боже мой, бедная девочка, чего она только не натерпелась. У меня в голове не укладывается».

Маленький взрыв у меня в груди.

Майк снова замолкает, слушает, потом отвечает: «Да, конечно. Я скажу ей, как подвигается следствие, но умолчу про рассказ матери. Спасибо, Джун. Я очень ценю все, что вы делаете. Да, согласен с вами, случай совершенно особый».

Все. Разговор окончен.

Я прижимаю наушники к ушам, засовываю красную книгу под подушку как раз за секунду до того, как Майк выходит из кабинета. Притворяюсь, что не вижу его, барабаню пальцами в такт воображаемой музыке. Он машет рукой передо мной, я улыбаюсь, нажимаю «паузу» на айподе, снимаю наушники.

– Привет, как прошел день? – спрашивает он.

– Хорошо, спасибо.

– Что ты читаешь?

Толстую красную книжку про маму. И про себя.

Протягиваю ему «Повелителя мух», вторую книгу, которую читаю.

– Это по программе. Мисс Мехмет считает, что мы должны прочитывать как минимум одно классическое произведение в месяц. Ну, и еще по этой книге мы ставим спектакль в этом семестре.

– Тебе дали роль?

– Я пропустила читку пьесы, но мисс Мехмет попросила меня подключиться. Я буду помогать с постановкой, рисовать декорации и тому подобное.

– Замечательно. А у Фиби есть роль?

Конечно, а как же иначе? Она ведь звезда одиннадцатого класса, неужели ты не в курсе?

– Она будет рассказчиком, очень много слов, всё надо выучить.

– Ей полезно заняться делом. Тебе нравится? – Он кивает в сторону книги.

– Да, очень.

– А что именно нравится?

– С ними нет взрослых.

– Покорно благодарю, – смеется он.

– Нет, не в этом смысле.

– Тогда в каком? Что тебе нравится в ситуации, когда у детей нет родителей?

– У них есть родители, просто они далеко.

– Хорошее уточнение. Но там есть несколько тяжелых сцен, ты не находишь?

– Смерть Хрюши[8], например, – киваю я.

– А мальчик по имени Саймон, он ведь тоже погибает?

Он обратил внимание на то, что я не упомянула про Саймона, и теперь как психолог хочет разобраться, почему.

– Разве убийство Саймона не ужасно, по-твоему?

Я молчу довольно долго, чтобы казалось, будто обдумываю его слова, и отвечаю:

– Да.

На самом деле я хочу сказать ему другое. Правду. Я не вижу ничего ужасного в том, что люди или дети мучают и убивают друг друга.

Я считаю это нормальным. Все как дома.

Он садится рядом со мной. Рукава рубашки закатаны, на руках светлые волосы, на запястье дорогие часы. Он так близко, что может прикоснуться ко мне, но не делает этого.

– Я только что говорил по телефону с Джун. Она собирается на несколько дней в отпуск и позвонила, чтобы сообщить новости перед поездкой.

И доложить то, что ты успела наговорить. Подбросила еще одну тарелочку на шест, жонглер их вращает, пока не уронит.

– И что слышно нового? Меня вызовут или нет?

– Пока ничего конкретного, но она сказала, что юристы подготовили список вопросов для нас, чтобы мы их обсудили.

– Что за вопросы?

– Вопросы, которые тебе могут задать.

– Значит, мне устроят перекрестный допрос?

– Мы пока не уверены, я понимаю, что неопределенность – это очень неприятное состояние. Сообщу тебе сразу, как только станет известно. Обещаю.

Он поднимается, потягивается и зовет меня слегка перекусить, пытается переключить мое внимание. Чтобы я не задавала новых вопросов. Иду за ним в переднюю часть дома.

– Кстати, совсем забыл тебе сказать, сегодня ведь у нас семейный обед.

– Это как?

– Ну, ты, я, Сас и Фиби.

Пожалуйста, передай мне картофель, паскуда.

Интересно, как пройдет это застолье.

– Обычно мы собираемся около семи, договорились?

– Хорошо.

Следующие пару часов я провожу, рисуя и прислушиваясь к беспрерывным телефонным разговорам Фиби за стенкой, звонок за звонком. Я думаю – может, постучаться к ней и сделать вид, что ничего не было.

Давай забудем все, что было, скажу я. Давай начнем сначала. Подружимся, может быть.

В назначенное время спускаюсь, в «Аге» что-то запекается и пахнет, на кухне жарко и душно. Майк это чувствует и открывает окно, когда я вхожу. Фиби прислонилась к раковине, с телефоном возле уха. На столе стоит открытая бутылка красного вина, радио выключено, чтобы я не услышала чего- нибудь про тебя.

– Пахнет вкусно, – говорю я.

Фиби поднимает глаза и фыркает, издает горлом отчетливый звук. Майк смотрит на нее, качает головой. Саския не поворачивает головы, она занята, помешивает соус на плите.

– Ты ощущаешь запах знаменитой жареной курицы по рецепту Саскии.

– Знаменита она тем, что жесткая, как подошва, и жевать ее придется до следующего воскресенья.

Еще не поздно заказать еду из китайского ресторана, имейте в виду.

Замечание Фиби остается без внимания, и она снова прижимает телефон к уху. Я новичок в этой семье, но даже мне все понятно. Саския не способна быть матерью, проявлять власть. Я смотрю на Фиби, и мне грустно от мысли, что у нас с ней больше общего, чем различий, а она этого не понимает.

– Итак, Фиби, пора отложить телефон в сторону, и без возражений, пожалуйста. Накройте на стол вместе с Милли.

– Хорошо, только не ждите, что я буду тут с вами радоваться жизни.

– Может, надо постараться, и у тебя получится, – говорит Саския, поворачиваясь к нам лицом.

Время упущено, чтобы укрощать ершистую Фиби, Саския опоздала на много лет. Но по какой причине?

– Надо постараться? Это ты говоришь?

– Пожалуйста, девочки, не надо устраивать сцену перед Милли.

Шаткая конструкция того и гляди рухнет. Карточный домик, кое-как, с трудом возведенный. Ненадежное, хрупкое семейство.

Все молчат, слышно только, как Рози шлепает лапами по плиткам, направляется в кухню, помахивает хвостом, нос задран кверху. Чихает от удовольствия, запах цыпленка из печи щекочет ей ноздри, манит.

Майк наклоняется, почесывает ей за ухом, там, где она больше всего любит, приговаривает – ну, пошли, старушка, пошли отсюда, выводит ее и запирает в прихожей. Мы с Фиби накрываем на стол, пока Саския выкладывает запеченный картофель с овощами в белое блюдо. Майк возвращается, точит большой нож – как будто звуки хлыста рассекают воздух, и разделывает им курицу. Он не просит меня положить ладонь на стол, растопырив пальцы, и не вонзает нож между ними на скорость. Нет, он в такие игры не играет.

Мы садимся, несколько минут уходит на то, чтобы разложить цыпленка, передать тарелки, подготовиться к трапезе. Майк наливает вина себе и Саскии, полбокала Фиби. Предлагает и мне, но я говорю – нет, спасибо, лучше воды. Фиби называет меня занудой, мы все смеемся, готова поспорить, что про себя она назвала меня более крепким словом.

– Ваше здоровье, – говорит Майк, поднимая бокал.

Ему никто не отвечает.

– Милли сказала, что вы ставите в этом семестре «Повелителя мух».

Он сразу нападает на золотую жилу, знает, где копнуть.

– Ага, у меня самая большая роль, между прочим. Я буду рассказчиком. Мисс Мехмет говорит, это потому, что у меня поставленный голос.

– Приятно слышать, правда, Сас?

Она кивает, но без особого чувства. Мечтает о том, чтобы потрахаться с Хасаном или уйти из этого дома и никогда не возвращаться. Сидит с остекленевшим взглядом, то и дело касается пальцем носа. Майк не слепой, все видит. Предпочитает не замечать. Терпеть. Ее подвал битком набит секретами.

Она не здесь. Трахается. Трахается по полной. Трахается вовсю.

– Милли, вернись на землю, Милли, – слышу, как говорит Майк.

Я снова уставилась, теперь на Саскию.

Фиби бросает реплику – если бы взгляды убивали. Саския распрямляет спину, пытается проглотить кусок. Майк говорит – довольно, хватит. Разговор продолжается. Банальный. Пустой. Жуем, беседуем. Фиби была права – курица и правда сухая. Майк спрашивает у нее, как она справляется с текстом своей роли, советует взять у меня книгу, написать по ней шпаргалку и все время повторять. Для Фиби это как красная тряпка для быка, сигнал к атаке.

– Вы в своем репертуаре. Я уже почти всю роль выучила, но вы же так заняты, где уж вам заметить, блин.

Она постоянно отпивает из своего бокала, вино бросается ей в голову, повышает градус ярости.

– Еще одно такое высказывание, и ты выйдешь из-за стола, ясно? И это когда мама приготовила такой прекрасный обед.

– Я прекрасно могу обойтись без маминого обеда, – отвечает она.

Саския открывает рот, хочет что-то сказать, но снова закрывает. Смелости не хватает, в отличие от дочери. Она говорит, что ей нужно в ванную, высморкаться.

– Да я просто пошутила, господи боже мой.

– Последнее предупреждение, Фиби, ты поняла? – отвечает Майк.

Она втыкает вилку в картофель, смотрит на него, говорит «поняла». Он проводит рукой по волосам, вздыхает, спрашивает, не положить ли мне еще курицы.

– Нет, спасибо, я сыта.

– А мне ничего больше не предложат?

– Хочешь еще курицы?

– Нет, спасибо. Я бы выпила еще вина.

– Не сегодня, – возражает он.

Поздно. Она берет бутылку, расплескивая, наливает себе бокал. На этот раз полный. Губы у нее становятся красными.

– Не стоит, Фиби.

Он поднимается, забирает у нее бокал и выливает вино в раковину.

– Раньше ты не возражал.

– Раньше ты вела себя лучше.

Она смотрит на меня, я понимаю, что она во всем винит меня. Майк возвращается за стол и пытается зайти с другого конца:

– Почему бы вам, девочки, не поработать над спектаклем вместе, поможете друг другу.

– Я за, – отвечаю.

– Мы работаем над спектаклем вместе с Из.

– А нельзя ли Милли подключить?

– Ее можно только исключить.

– Не нужно грубить.

– Я не грублю. Почему ты всегда на ее стороне?

– Я вообще ни на чьей стороне.

– Да, как же. Меня как будто вовсе не существует.

Он мог бы все рассказать ей, обезвредить бомбу. Объяснить, почему мы с ним проводим много времени вместе, куда мы ездили, когда я пропустила школу. К юристам. О чем мы говорим по вечерам.

О тебе. Но он ничего этого не рассказывает. Он говорит, что помогает мне адаптироваться к жизни в новой семье, это важная задача, это требует времени и внимания. Фиби хочет что-то ответить, но тут возвращается Саския, в руке у нее бокал с толстым дном. Лед. Ломтик лимона. Она садится, перебирает свое ожерелье, золотое, такое же, как у Фиби и у меня. Фиби сразу же реагирует на бокал и на то, чем занимается мать.

– Ну, раз ты переключилась на напитки покрепче, я выпью твое вино.

Она берет бокал Саскии и допивает остатки. Лолита, юная искусительница, она знает все кнопки, на которые можно нажать. Майк кладет ладони на стол, внушает себе успокоиться, сам к себе применяет свои профессиональные методы. Встает и говорит:

– Я не прошу тебя, Фиби, я приказываю тебе. Выйди из-за стола. Если ты не наелась, возьми еду с собой, но отправляйся немедленно в свою комнату. Сегодня вечером я предпочел бы тебя больше не видеть.

Она подчиняется. Пар накапливается постепенно. Когда накопится – потребует выхода.

Мы остаемся втроем.

Ничего не могу с собой поделать, мне жаль ее, я тоже испытывала это. Жуткое одиночество рядом с человеком, от которого ждешь поддержки. Защиты. Майк извиняется, спрашивает, не голодна ли я.

– Нет, спасибо. Я, наверное, тоже пойду, если вы не возражаете.

– Конечно, и прими мои извинения, что все так вышло.

Останавливаюсь возле комнаты Фиби, гадаю, чем она там сейчас занимается. Пишет эсэмэски Иззи? Рассказывает ей, как ненавидит своих родителей, как ненавидит меня?

Счастливой, новой семьи не существует в природе.

– Милли, это Майк, ты слышишь меня?

Не плачь, прошу тебя.

– Милли, с кем ты разговариваешь?

Я спасу тебя, честное слово.

– Все хорошо, Милли.

Нет, уже поздно.

Кто-то кладет руки мне на плечи, держит их. Сжимает. Слышен голос: «Милли, ты должна выйти оттуда». Я открываю глаза и вижу перед собой Майка.

– Успокойся, все хорошо.

– Нет, Майк, они зовут меня. Им страшно.

– Возьми меня за руку, Милли. Вот так, добрая ты душа.

Когда Майк выводит меня из подвала, свет в коридоре слепит меня. Прожектор. Высветил меня. Такую, какая есть. Я начинаю плакать, он прижимает меня к груди. Его сердце стучит как-то очень громко, слышно через толстую ткань пиджака. Ему не положено прикасаться ко мне, но мне приятно, что он это сделал.

– Простите меня, – я говорю, уткнувшись лицом ему в грудь.

– У тебя нет причин просить прощения, Милли.

Есть.

Много причин.

12

Майк сказал мне, что все в порядке, когда провожал в мою комнату в субботу вечером, сказал, что мы все обсудим на сеансе, но как я могу быть уверена, что это действительно так. Что все в порядке. Почва у меня под ногами начинает проваливаться с наступлением ночи. Что я делаю, говорю. О чем я проговариваюсь в такие минуты. Мой самый большой страх – это ты, так было и так есть, но сейчас к нему добавился еще один – что мне укажут на дверь, Майк сообразит: он откусил больше, чем может проглотить. Больше, чем хочет проглотить.

Через одиннадцать недель начнется суд. Одиннадцать недель – и я окажусь в одном помещении с тобой, буду дышать одним воздухом. Хотелось бы знать, что Джун сказала Майку по телефону. Что-то про твой рассказ. О котором они не хотят сообщать мне. Отвечай на все вопросы не спеша и просто говори правду, больше от тебя ничего не требуется, сказал Майк на прошлой неделе. Легко ему говорить.

Я сажусь в кровати, снимаю с запястья резинку, собираю волосы в высокий конский хвост – так причесываются девочки в школе. Одевшись, сворачиваю в рулон листы с рисунками, которые сделала в выходные, хочу показать их МК. Очень жду нашей встречи, я как-то выправляюсь, когда я рядом с ней. Уже собираюсь выходить, когда приходит сообщение. Морган пишет, что здорово повеселилась в субботу, «скоро увидимся», вереница наклеек. Звезда и поднятый вверх палец. Две танцующие девочки и красный шарик. Я понравилась ей, думаю я. Она увидела только мои хорошие стороны. Есть вещи, которые никогда не следует раскрывать, любила ты мне повторять. Показывай только то, что людям наверняка понравится. Внушит доверие.

– Доброе утро, – говорит Майк, когда я вхожу на кухню.

– Доброе утро.

Фиби тут, скрестила руки на груди. Увидев меня, сразу отворачивается.

– Фиби, – говорит Майк.

Она переводит взгляд на него, шумно вздыхает и говорит – хорошо, потом поворачивается ко мне:

– Прости за субботу.

Я киваю, говорю:

– Хорошо, все нормально.

– Нет, не нормально, и она понимает это. Я разъяснил ей, что если что-нибудь подобное случится еще раз, то я приму меры. Ясно, Фиби?

– Да.

– Ну, вот и хорошо. А теперь подведем под этим черту. Почему бы вам не пойти в школу вместе? Не так часто случается, что вы выходите в одно время.

– Я встречаюсь с Из, нам нужно многое обсудить.

– Как уже было сказано за ужином в субботу, я рассчитываю, что вы будете брать в свою компанию Милли время от времени. Или нет?

– Хорошо, но я люблю ходить сама, можно собраться с мыслями.

У него расстроенный вид, но он смиряется. Мы заканчиваем завтрак в одно время и волей-неволей вынуждены выйти вместе. Но как только мы выходим с подъездной дорожки на главную дорогу, она говорит: «Не воображай, будто я не понимаю, что у тебя на уме. Только имей в виду, родители никого не держат дольше чем пару-тройку месяцев. Так что скоро тебя отошлют обратно туда, откуда ты свалилась на наши головы».

Она убегает вперед, рюкзак подпрыгивает у нее на спине, подбегает к Иззи, которая ждет ее в конце улицы. Обратно туда, откуда ты свалилась, сказала она. Мне хочется закричать ей вслед, спросить, а куда деваться человеку, который не может оставаться там, где он сейчас, и не может вернуться туда, откуда он свалился. Куда меня денут после того, как пройдет суд? Это временное размещение, сказала Джун, когда мы встречались в отделении. Майк и Саския решили, что я буду последним приемным ребенком, которого они берут, пока Фиби не сдаст свой экзамен уровня А[9]. Она даже не отдает себе отчета, как ей повезло в жизни, как страстно я хочу, чтобы в доме нашлось место для нас обеих.

Придя в школу, смотрю свое расписание в раздевалке. Первым уроком идет математика, но по дороге я заметила на дверях учительской объявление о том, что мисс Дюкс, наша учительница, сегодня отсутствует, и одиннадцатый класс занимается самоподготовкой в библиотеке. Решаю зайти в кабинет рисования, может, МК у себя. Захожу, но ее нет, только кардиган висит на спинке стула, на столе обложкой вниз лежит раскрытая книга по искусству. Хочу перевернуть ее и посмотреть, чем именно она интересуется, но тут дверь открывается и входит она сама со стопкой бумажных тарелок, украшенных фетровыми рожицами. При виде меня улыбается.

– Какой приятный сюрприз! Как провела выходные?

– Спасибо, хорошо. А вы как?

– Замечательно, честно говоря, – отвечает она. – Если ты ко мне, то очень кстати. У меня как раз есть полчаса перед тем, как нагрянут малыши.

– Хотела показать вам несколько рисунков, которые сделала в выходные.

– Прекрасно, прекрасно, давай посмотрим.

Я вынимаю рулон с рисунками из рюкзака, протягиваю ей.

– Ого, ты основательно потрудилась.

– Да тут всего три штуки, – говорю я, ее воодушевление доставляет мне удовольствие.

– Давай разложим их на столе.

Мы прижимаем их по краям подставками для карандашей, она немного отступает. Кивает.

– Великолепно, особенно девочка с орлиными крыльями. Ты всегда любила рисовать?

– Мне кажется, да.

– Кто-нибудь из твоих родителей художник?

Как ей сказать, как объяснить, что ты считала искусством то, чем занималась.

Только вместо ватмана тело…

– Моя мама умерла, когда я была совсем маленькой, поэтому не знаю.

– Прости за бестактный вопрос, я ведь знаю, что ты живешь в приемной семье, у Ньюмонтов.

Ничего страшного, говорю я, хоть это и не так. Страшно не то, что она сказала, а то, чего я не могу сказать.

– У тебя настоящий талант. Ты не собираешься заняться искусством после школы?

– Может быть, но естественные науки мне тоже нравятся.

– Естественные науки денежнее, тут нет вопросов. Спасибо, что показала мне свои работы, мне очень интересно узнавать, чем вы, девочки, живете. Если ты не против, отвечу на несколько писем, но ты можешь остаться и порисовать еще минут двадцать.

– Мне нужно в библиотеку. Мисс Дюкс не пришла сегодня, поэтому математику заменили самостоятельными занятиями.

– Я могу позвонить библиотекарю, если хочешь. Скажу, что ты у меня.

– Вы не против, чтобы я осталась?

– Нет, конечно. Мне веселее будет. В компании всегда лучше, правда?

Правда.

Я сажусь за мольберт и, пока она звонит миссис Харли, беру красный мелок из коробки рядом со мной. Рисую, стираю. Мы молчим. Крошки мела летят, время летит. Красная пыль оседает на моей синей школьной юбке. Я нажимаю слишком сильно, мел крошится.

– Можно взглянуть? – спрашивает она.

– Да.

Она подходит, встает рядом со мной.

– Цвет очень насыщенный.

Я киваю.

Протекает и просачивается.

– Можешь пояснить, что ты нарисовала? Это человек?

Ее палец замирает возле твоего лица, но не касается его. Она обводит в воздухе сначала его, потом красные меловые подтеки вокруг тебя.

– Это впечатление от того, что я видела.

– По телевизору?

– Да, типа того.

– Ты слышала о художественной премии Сулы Норман?

– Это девочка, которая умерла?

– Да, она умерла от лейкемии два года назад. Очень талантливая художница, я так считаю, хотя не встречалась с ней. Когда она умерла, ее родители учредили премию ее имени, победитель также получает годовой запас материалов для живописи и выставку в Сохо. Я видела твои рисунки и советую тебе подать их на эту премию.

– Вряд ли у меня есть шансы.

– Поверь мне, что с такими работами, как эта, у тебя есть очень большие шансы на победу. Я не стала бы говорить, не будь это правдой.

– Спасибо, я подумаю.

Я подхожу к раковине, мою руки, что-то теплое заливает мне лицо. Как глупо – краснеть, она заметила это. Я отрываю кусок бумажного полотенца, вытираю руки. Она подходит, протягивает мне влажную тряпку.

– Почисти юбку, – говорит она.

Я провожу остаток урока в библиотеке, выскакиваю из нее, едва звенит звонок, чтобы первой оказаться в спортзале. Переодеваюсь в кабинке. Надеваю трико, у нас опорные прыжки. Хорошо, что я не порезала себя прошлой ночью: миссис Хэвел поддерживает меня с двух сторон под ребра, страхуя нас во время прыжков через коня. Приходит девочка из младших классов и прерывает урок:

– Вас срочно вызывают в учительскую к телефону, миссис Хэвел.

– Нельзя ли подождать?

– Нет, миссис МакДи сказала, что очень срочно.

– Хорошо. Я отлучусь на минутку, девочки. Без меня не прыгайте, займитесь тут чем хотите, только на матах. Ведите себя, ради бога, хорошо.

Едва она выходит за дверь, поднимается шум. Смех, поддразнивание, болтовня про мальчиков и про приключения на выходных. Я прислушиваюсь, чтобы понять, как нужно вести себя. Чтобы соответствовать. Наблюдаю, как Джорджи, самая маленькая в классе, карабкается по веревке, которая свисает с потолка. Ногами она отталкивается от большого узла внизу, руками подтягивается, поднимаясь все выше. У нее ловко получается, она уже почти на середине, веревка немного раскачивается из стороны в сторону. Фиби наклонилась к Клондин, шепчет что-то ей на ухо, они хихикают и приближаются к веревке. Джорджи уже высоко, мата на полу под ней нет. Я знаю, что у них на уме, догадаться нетрудно. Нужно вмешаться, но ведь не меня на этот раз будут изводить. Унижать.

Они начинают раскачивать веревку, сначала легко. Другим девочкам не требуется много времени, чтобы это заметить. Скоро собирается толпа, все запрокидывают головы, смотрят под потолок, конские хвосты опускаются все ниже. Они бы повытаскивали телефоны, но в трико нет карманов. Джорджи просит прекратить, но они не слушаются. Спускайся вниз, быстрее, – хочу я крикнуть, но ее уже охватывает страх, опережая меня. Страх велит ей – держись, шепчет прямо в ухо – цепляйся за свою жизнь. Она напрягает все мышцы, сжимает руками веревку, босые ступни бесполезно висят. Немного соскальзывает вниз, снова подтягивается. Одна нога распрямляется, но она снова захватывает веревку. Кто-то решает сострить, спрашивает: ну, как погодка там наверху, Джорджи? Смешки. Восклицания. Черт, как она высоко. Потом Аннабел предостерегает:

– Она же упадет. Фиби, перестань.

Но Фиби не слушает, только еще сильнее раскачивает веревку, улыбка становится шире, она наслаждается своей властью. Могуществом. Джорджи болтается, как детеныш мартышки, когда рядом нет материнского плеча или хвоста, чтобы ухватиться. Ни веток, ни ствола. Ничего, что спасет от падения. Одна там, наверху. Совсем одна. Как все мы.

– Теперь ты, Клон, твоя очередь.

Клондин безропотно подчиняется, отводит веревку, Джорджи начинает вращаться. Когда она поворачивается ко мне лицом, я вижу ее глаза. Испуганные. Мокрые. Полные слез. Тело соскальзывает, на этот раз ниже, чем в первый. Она устала. Помоги ей. Не могу. Могу. Не хочу.

Мне же никто не помог.

Вращение веревки замедляется, Клондин отступает в сторону, окликает Джорджи.

– Назначается приз за спуск – десять фунтов, давай.

Девочки сразу теряют интерес, результат, по их мнению, предсказуем: Джорджи через минуту-другую спустится вниз, начнет жаловаться, что Фиби с Клондин ее напугали. Зрители начинают распадаться на группы по два-три человека и расходиться.

Веревка почти неподвижна. Девочки устраивают состязание: крутят колесо на матах, обсуждают результаты. Все девочки, но не Фиби. Непонятно что, но что-то так и подмывает ее, она не может совладать с собой и дергает веревку еще раз. Очень уж разыгрался в ней азарт.

У Джорджи закончились силы, больше не может.

Перед ее падением я успеваю отвернуться. Звук, отчетливый. Так стучат кости. Удар. Стук. Смех, в котором и я участвовала несколько минут назад, мгновенно смолкает. Тишина наступает офигенная.

– Ты гребаная кретинка, Фиби, – говорит Клондин.

Я оборачиваюсь. Джорджи. Не столько сидит, сколько осела как-то. Лицо белое, такого же цвета, как кость, которая торчит у нее под подбородком. Лезвие из кальция, ключица. Стая в трико больше не крутит колесо, подходит, сбивается в кучу вокруг нее. Я тоже подхожу, но сзади, сажусь рядом. Она втягивает воздух быстрыми, короткими вдохами, веревка как улика покачивается у нас над головами. Мы все замешаны. Голоса звучат совсем по-другому сейчас. Выше, резче. Все напуганы. Жмутся друг к другу, беда же.

– Блин. Не сваливай все на меня, ты тоже виновата, Клондин.

– Нет. Я отошла в сторону, и тебе тоже надо было уйти.

– Ой, боже мой. Меня тошнит, сейчас вырвет.

– Заткнись, Клара. Подумай лучше о Джорджи, каково ей, бедняжке.

– Мы вызовем Джонси. Слышишь, Джорджи? Все будет хорошо, – говорит Аннабел. Решительно. Как командир.

Фиби садится на корточки, перед ней приоткрылось узкое окно возможности переиграть ситуацию, и она знает это. Она не упустит шанс.

– Мне так жаль. Я думала, ты спускаешься. Я никогда не сделала бы ничего такого, если бы знала, что ты упадешь.

– А не поздновато ли ты спохватилась, как по- твоему? – говорит Аннабел.

– Может, ты заткнешься раз и навсегда? Иди и позови Джонси, приведи ее сюда. И пусть кто-нибудь только посмеет хоть слово вякнуть! Кто проболтается – тому мало не покажется, ясно? Все смеялись, все и виноваты. Это просто несчастный случай. Она сама упала.

Фиби держится молодцом. Просто молодцом. Девочки торжественно кивают, клянутся. Клара отворачивается, зажимает рот рукой, плечи у нее вздрагивают. Джорджи начинает стонать. Странный звук переходит в вой, когда она переводит взгляд вниз и видит кость, которая торчит у нее из-под кожи. Аннабел бросается к двери с криком – я за Джонси.

– Не смотри туда, – говорю я Джорджи.

Фиби не нравится, что вой Джорджи становится все громче, она хочет заткнуть ее.

– Вот черт. Успокойся ты, ради бога, Джонси сейчас придет. Не забудь сказать, что ты сама упала, слышишь?

– Можно, я принесу ей воды? – спрашивает Мари.

– Нет, – отвечает кто-то. – Пить нельзя. Я видела передачу по телику. Нужно держать человека в тепле, пока не придет помощь.

– Принесите кто-нибудь толстовку. Может, укрыть ей ноги? Тебе холодно, Джорджи?

Я чувствую, что она начинает дрожать всем телом. Шок. Я подпираю ей спину своим плечом.

– Может, нам поднять ее и отвести на скамейку? – предлагает Фиби. – Ты можешь, Джорджи? Можешь встать?

Джорджи отрицательно трясет головой и начинает плакать.

– Ты должна постараться, Джорджи. Давай, мы тебе поможем.

Я понимаю, чего добивается Фиби: зачистить место преступления, сделать картину менее ужасающей. Покалеченное тело девочки на скамейке выглядит не так страшно, как на полу, под веревкой, с которой она упала. С которой ее сбросили.

– Не трогайте ее, – слышу я свой голос.

Множество глаз впивается в меня.

– Не суйся не в свое дело, – говорит Фиби.

– Ей очень больно, ей нельзя двигаться.

– А когда это ты сделалась таким спецом по переломам?

Мурашки бегут по черепу, медленно растекается тепло. Я подпираю Джорджи сзади, говорю ей согнуть локоть, положить ладонь на живот.

– Да, вот так. Это помогает от боли.

Мне помогало.

Джонси, школьная медсестра, заходит, кидает взгляд на Джорджи и сразу посылает Аннабел в учительскую, вызвать «Скорую». Она склоняется над нами, благодарит меня за помощь и просит Джорджи осторожно лечь на спину. Новость долетела и до миссис Хэвел, она врывается, разгневанная.

– Что произошло? – спрашивает она. – Я же сказала вам – вести себя осторожно.

– Мы и вели, – отвечает Фиби. – Просто немного посмеялись, а тут Джорджи упала с веревки.

– Вы что, не слышали, что я сказала? Я сказала – тренироваться только на матах. Идите, переодевайтесь. Все, быстро.

Фиби поджидает меня, когда я выхожу из своей кабинки, приближает лицо к моему лицу так близко, что я вижу коричневые крапинки в синеве ее глаз.

– Никогда больше не лезь куда не просят. Поняла?

Я не обращаю на нее внимания, иду своей дорогой. Она догоняет меня и толкает на ходу. Я падаю на деревянные складные скамейки.

Встаю вся в синяках, но живая.

Очень даже живая, Фиби.

13

Через несколько дней после того случая в спортивном зале Фиби под конец урока биологии пускает по рядам открытку.

– А ну-ка, подпишите все, – командует она. – Я попрошу миссис МакДи отправить ее Джорджи.

Открытка доходит до меня, розовым фломастером, кудрявым почерком Фиби написано: «Нам ужасно жаль, что ты упала, поправляйся скорее, привет от Фххх».

«Ты упала», интересный выбор слов. Звучит очень хорошо, если прочитают учителя или родители. Никто не заподозрит тут нечистую игру, а Джорджи хорошо знает, что доносить стыдно. Все знают. Но я, ведь я донесла на тебя, так, мама? Я повторяла свой рассказ раз за разом, и видеокамера мигала красным глазом.

Когда все подписали открытку, Фиби облизала треугольный клапан конверта, прижала и провела по краям угла. Потом смазала губы блеском и запечатала конверт розовым поцелуем. Я думаю о том, как она меняется в школе, кажется совсем другой. Такой самоуверенной. Я тоже казалась совсем другой, чтобы не выдать наши секреты, поднаторела в притворстве. Интересно, что девочки скажут, если узнают, что Фиби кричит по ночам во сне. Плачет. Я слышала, потому что сама боюсь по ночам, мне так страшно, что не могу оставаться в своей комнате, из каждого угла выползают тени и шепот. Твой шепот. Тогда я встаю и сижу в коридоре, закутавшись в длинные бархатные шторы. Тревога и страх терзают Фиби, она жалобно вскрикивает во сне, просыпается и плачет. Иногда включает лампу, и полоска света пробивается из-под двери. Я подумывала о том, чтобы войти к ней, успокоить, сказать, что все хорошо, хоть это и неправда. Не знаю, что хуже – такая мать, как у меня, которой слишком много, или такая, как у Фиби. Которой почти нет.

Звенит звонок на перемену, начинается ланч, и я иду к младшим. Я дважды там помогала, дети, похоже, любят меня, и я люблю их. В их обществе ощущаешь себя немного как в сказке. Они существуют наполовину в нашем мире, а наполовину в своем. Там нужно побеждать драконов, спасать принцесс. Прочитай еще раз, Милли, нам так нравится эта сказка. Ну пожа-а-а-а-луйста. Одна девочка упала на прошлой неделе, я вытерла ей руки, отряхнула гравий с коленок. Не раскисай, сказала я, в жизни раскисать нельзя.

Когда я появляюсь на игровой площадке, стайка малышек бежит мне навстречу, улыбается, машет руками. «Ура, Милли пришла».

– Поиграем в лошадки? – спрашивает Эвелина, крошечная хрупкая девочка, с бледной кожей и розовыми ободками вокруг глаз. Чисто мумия, бьюсь об заклад, что ей делают овсяные ванночки, потому что сзади под коленками кожа иссушена экземой.

– Залезай! – отвечаю я и приседаю, чтобы она могла забраться.

У меня в голове постоянно крутятся мысли. Мысли о том, какие родители у других детей. Персонал в отделении успел объяснить мне, что ты вела себя неправильно. Ненормально. Я пытаюсь научиться вести себя правильно, пытаюсь стать не похожей на тебя.

Эвелина, как коала, сзади охватывает руками мою шею. Мы с ней скачем галопом, а за нами тянется хвост малышей, которым не терпится дождаться своей очереди. Пробегая мимо окна, краем глаза замечаю свое отражение. Сразу отворачиваюсь.

Я наклоняюсь, чтобы поставить Эвелину на землю, и сразу раздается хор голосов «теперь я, теперь я». Я разыгрываю целый спектакль, делаю вид, что не могу выбрать, говорю – встаньте в круг. Они подчиняются, конечно. Одна девочка стоит чуть поодаль, потупив глаза, и только изредка поднимает их, наблюдает за другими, как они ведут себя со мной. Помню, что я так же поступала, когда была в ее возрасте. Я предлагаю ей вскарабкаться мне на спину.

– Хочешь покататься? – спрашиваю.

Она отрицательно качает головой, перебирает пуговицы на блейзере, смотрит в сторону. Толстощекая девочка, от которой мне хотелось бы избавить свою спину, хватает меня за шею, командует «ну, прокати с ветерком». Мне очень неприятно, что девочка, которую я выбрала, не доверяет мне, отказалась кататься. Ты учила меня, как нужно обращаться с детьми, но, похоже, мне пока не хватает твоего неотразимого обаяния. Твоего умения.

Я трогаюсь с места, перехожу на галоп.

– Быстрей, быстрей, – требует визгливый голос у меня за спиной.

Она сжимает меня ногами, мне становится дурно. Трудно дышать. Шум падения за моей спиной. Это, конечно, не то, что падение Джорджи, но вполне чувствительно для пяти-шестилетней девочки. Надо было держать ее лучше.

Надо было.

Она садится на земле, начинает плакать.

– Ты уронила меня.

– Перестань, Анджела. Ничего страшного. Все настоящие наездники то и дело падают. Вставай, отряхнись.

И убирайся поскорей. Прочь с моих глаз.

На бетонном покрытии нарисованы классики. Замечаю, что та девочка делает вид, будто рассматривает их. Я не предлагаю ей попрыгать, знаю, что откажется, но, проходя мимо, протягиваю ей конфету. Дети любят конфеты и людей, которые ими угощают.

Твое одобрение следует незамедлительно – ВОТ ЭТО ПО-МОЕМУ, ДЕВОЧКА, – но почему-то я не торжествую, как в тот раз, в туалете, когда на меня напали Клондин с Иззи, а чувствую себя так, словно сделала что-то грязное.

– А это нечестно, – говорит Анджела, которая заметила конфету. – Это ведь я упала, а не она.

Не обращаю на нее внимания. Жирная. Коротышка. Поросенок. Звонит звонок, перемена закончилась.

– Вставайте паровозиком, поедем на урок. Ту-ту!

Трое учителей стоят наготове, чтобы пересчитать учеников, тут постоянно проверяют по головам. Никогда ведь не знаешь, не выслеживает ли кто-нибудь детей возле игровой площадки.

Или на ней.

– Мисс Картер, Милли меня уронила.

– Как это, Анджела?

Но я не даю ей ответить:

– Ничего страшного, мы просто играли в лошадки. Все в порядке.

– Хм, в следующий раз будь, пожалуйста, осторожнее, Милли. Не хватало нам жалобы от родителей.

– Конечно, я буду осторожна.

– Вот-вот. – Она смотрит на меня своими бусинами.

Я выдерживаю ее взгляд, улыбаюсь. Это не мне надо быть осторожней.

Мисс Эванс, другая учительница, предлагает детям поблагодарить меня. Они дружно говорят «спасибо», их хор напоминает нежный птичий щебет. Это трогает меня, согревает душу. Я ищу ту девочку. Она стоит за спинами в последнем ряду и по-прежнему старается выглядеть как можно меньше, незаметней.

Майк вчера вернулся домой поздно, поэтому наш сеанс был совсем короткий. Он хотел поговорить со мной о Дэниеле, о том, что мне, возможно, предстоит на суде отвечать на вопросы о нем, если состоится перекрестный допрос. И защита скорее всего попытается заронить в присяжных мысль, что я тоже замешана. Могла быть замешана. Жизненно важно, чтобы ты не поддавалась этому влиянию, сказал он, твердо стояла на единственно верной позиции: в том, что происходило, нет твоей вины. Никто не обвиняет тебя. Неправда, хотелось мне сказать.

Я обвиняю себя.

Мы договорились встретиться еще раз сегодня вечером, чтобы заняться управляемой релаксацией, он сказал, это очень важно для лечения травмы, скрытой в моем подсознании. Я сказала ему – мне не нравится, что потом не могу вспомнить в точности, что говорила. Ты должна доверять мне, Милли, ответил он, я знаю, что делаю. Я давно этим занимаюсь.

Перед встречей с ним я отвечаю на сообщение, которое прислала Морган. Она пишет, что следила за «белобрысой сучкой» и выяснилось, что та покуривает. Знала ли я об этом? Нет, отвечаю, не знала. Морган пишет: «Так вот знай. Интересно, что еще я разведаю про нее?!» Я никогда не просила ее шпионить, но мне приятно, что она сама додумалась и делает это для меня, от этого я чувствую себя ближе к ней, как будто она человек, которому можно доверять.

Когда вхожу на кухню, Фиби рассказывает Майку о падении Джорджи и о том, как она помогала ей. Затем говорит обо мне – будто бы я так остолбенела, что пользы от меня не было никакой. Что я стояла сама бледная, прямо как Джорджи.

– Ничего страшного, бывает, – говорит Майк, глядя на меня. – Похоже, Джорджи очень повезло, что рядом с ней оказалась ты, Фиби.

– Кстати, папа, тебе не попадалась на глаза моя домашка по химии?

– Вроде бы нет, милая. Когда ты ее видела в последний раз?

– Не помню точно, вчера, по-моему. Но ее нужно завтра сдать, мистер Фрит рассвирепеет, если не сдам.

– Тогда нужно поискать.

Появляется Саския, на ней костюм для йоги. «Верблюжья лапка», конечно, тут как тут.

– Ты слышала, Сас? Фиби помогла Джорджи Ломбард, когда та расшиблась в спортзале несколько дней назад.

– Очень хорошо, – отвечает та. – Мне нужно бежать, я опаздываю на урок.

Фиби оскорблена. Тем, что Саския не интересуется подробностями. Она окидывает Саскию презрительным взглядом и демонстративно уходит. Саския наклоняется к Майку и спрашивает: «Что такое?»

– Ничего, – отвечает Майк. – Пошли, Милли, нам пора начинать.

Мы не сразу ее заметили. На третьем этаже. Сидит на перилах.

– Приятных занятий, дорогая мамочка, – говорит она, глядя сверху на нас.

Она дразнит Саскию, разводит руки в стороны, делает вид, что падает. Но не Саския, а Майк говорит ей:

– Не глупи, слезай оттуда, а то разобьешься.

Она спрыгивает, показывает матери средний палец и исчезает в своей комнате. Майк пытается улыбнуться, но Саския говорит:

– Ты же психолог, вот и займись ей.

– Сас, она же наша дочь, а не пациент. Она обиделась из-за…

– Из-за меня, ты хочешь сказать? – прерывает Саския. – Значит, я виновата. Столько лет прошло, а я по-прежнему виновата, так, что ли?

– Я совсем не это хотел сказать. Хорошо, я поговорю с ней, только не сегодня.

– Если бы ты больше времени уделял собственному ребенку, было бы гораздо лучше.

Запрещенный удар, она тут же сожалеет о сказанном, сразу извиняется. Я смотрю на ее тонкую фигуру, она немногим толще Фиби, те же волосы, те же глаза. Сама больше похожа на девочку-подростка, которая оказалась под одной крышей с нами, настоящими подростками. Уроки теперь следуют чаще. И они жестче.

По дороге в кабинет Майк говорит, что сегодня ему звонил психиатр из отделения, интересовался, какие препараты я получаю. Хорошо помню кабинет этого психиатра. Стены увешаны дипломами и сертификатами в рамочках. Вопросы, одни и те же каждую неделю. Аппетит есть? Голова не болит? Воспоминания преследуют? И, наконец, сон. Как ты спишь? Каждую ночь по-разному, отвечала я. Да, так и должно быть, кивал он. Отрывал блистеры с таблетками. Новая порция разноцветных пилюль. Голубые с утра, белые на ночь. Розовые, для полной отключки. Одна девочка показала мне, как прятать таблетки за щекой, чтобы потом в туалете выплюнуть.

Берешь эти таблетки с таким чувством, как будто обманываешь.

Доброго отношения я не заслужила и не заслуживаю, если подумать о том, что по моей вине случилось с Дэниелом перед тем, как я сдала тебя.

– Как ты себя чувствуешь после увеличения вечерней дозировки? – спрашивает Майк.

Я отвечаю, что чувствую себя вялой в школе, особенно с утра.

– Вот как? Это нехорошо, надо ему сообщить, сейчас сделаю пометку, чтобы не забыть завтра, когда буду звонить. После окончания процесса мы проведем полное обследование.

Майк добросовестно выдает мне таблетки. Только не проверяет, принимаю ли я их. Носок, битком набитый таблетками, лежит в верхнем ящике. Он открывает свой ежедневник, делает в нем запись, потом садится на стул напротив меня.

– Готова? – спрашивает он.

– Не совсем.

– Это очень важная работа, Милли. Есть части твоей личности, доступ к которым мы должны найти, чтобы ты обрела способность двигаться дальше. Например, несколько дней назад во время сеанса ты пережила ночной эпизод в подвале, который связан с чувством вины. Ты обвиняешь себя в чем-то, что совершила, но это не твоя вина.

Страх поднимается снизу живота, подкатывает к горлу.

– Тебе нужно встретиться с этими чувствами, тебе нужно убедиться в том, что твоя мать больше не в состоянии управлять тобой.

Вчера Майк сказал – он знает, что делает, он этим давно занимается. Почему же он не видит струн, которые до сих пор натянуты между мной и тобой? Почему не видит, что происходит?

– Давай перейдем к релаксации, а в конце еще поговорим.

Он велит мне представить мой безопасный уголок, но я вижу только лица призраков, которые клубятся передо мной. Сигарету, которую ты с наслаждением выкуриваешь после. Маленькие призраки налетают на меня. Они не знают покоя, им не нравится то место, куда они попали.

Куда их заманили.

– Расскажи, что ты слышишь, – говорит Майк.

– Кто-то зовет на помощь.

– Кто это?

– Он находится в комнате напротив моей.

– Ты сходила, посмотрела, кто это?

– Я знаю, кто это. Я узнала его голос, но дверь заперта, я не могу попасть к нему.

– Ты не обязана, Милли.

– Утром он плакал, звал маму, но дверь была по-прежнему заперта, и я снова не смогла спасти его. Потом мы вышли из дома, она везла меня в школу и все время напевала.

– Что она пела?

– Зеленая лаванда, дилли-дилли, синяя лаванда. ЕСЛИ ЛЮБИШЬ МЕНЯ, ПОЛЮБЛЮ Я ТЕБЯ. ТЫ ВЕДЬ ЛЮБИШЬ МЕНЯ, ЭННИ, ПРАВДА?

– Я тоже там была, Майк.

– Где, Милли?

Я открываю глаза. Он наклоняется вперед, в мою сторону.

– Ты сказала, что тоже там была. Где, Милли? Я закусываю язык. Во рту становится солоно и тепло, это кровь.

– Ты сделала все, что могла, Милли. Все, что могла в тех обстоятельствах. Тебе, наверное, особенно тяжело вспоминать о Дэниеле.

– Почему вы думаете, что я вспоминала о нем?

– Ты узнала его голос. Больше ни с кем ты не была знакома раньше.

– Но это не значит, что мне безразличны все другие дети, которых она похитила.

– Знаю, я и не сказал, что они тебе безразличны. Но наверняка тебе было гораздо больнее узнать, что она похитила Дэниела, ты ведь много общалась с ним в приюте.

– Я не хочу говорить об этом.

– Но это необходимо. Тебе придется, если тебя вызовут в суд.

– В суде я смогу.

– Почему бы не попробовать сейчас?

– У меня такое чувство, что вы на меня давите. Я не готова.

– Я просто хочу, чтобы ты понимала – не надо меня бояться, ты можешь мне полностью доверять, рассказать все. Я здесь для этого.

Я говорю, что все понимаю, но что устала и больше не могу.

Он откидывается на спинку стула, кивает, говорит – хорошо, давай отложим этот разговор.

Я читаю до полуночи, до изнеможения, но сон все равно не приходит. Я хочу, чтобы меня кто-то убаюкал, успокоил. Твои прикосновения причиняли боль, но без прикосновений еще больнее. Я вылезаю из кровати, открываю балконную дверь, распахиваю пошире. Холодный воздух врывается в комнату, тело радостно откликается на него дрожью и мурашками. Всей моей истосковавшейся кожей.

Я сижу на стуле перед мольбертом, который купили мне Майк и Саския. Еще одно проявление их доброты, и так каждый день. Уже поздно, два часа ночи. Ночной воздух окутывает меня, ноги подрагивают. Мне нравится шорох угля по бумаге. Пятна, разводы, красоте нет места на холоде. Почерневшие кончики пальцев подсказывают мне, что происходит. Совершается. Я раскачиваюсь на стуле, пока рисую, вперед-назад. Закрываю глаза на мгновение, крепче сжимаю уголь. Ветер через балконную дверь добирается до меня, покусывает мою грудь. Соски напрягаются, твердеют.

Я раскачиваюсь на стуле.

Вправо-влево. По кругу. Мне нравится прикосновение дерева сквозь трусы, в промежности становится горячо, приятный контраст с остальным, замерзшим телом. Я сильнее прижимаю.

Тело к стулу.

Уголь к бумаге.

Он ломается.

Рисую, тело внизу пульсирует, на колени сыплется черная пыль.

Утром рассматриваю лист, приколотый к мольберту. Снова ты. Снимаю его, сворачиваю в трубочку, прячу в выдвижной ящик под кроватью.

14

Последние дни мне не очень. Повторяется один и тот же сон: я стою на возвышении, открываю рот, но вместо слов из него с визгом вылетает стая летучих мышей. Они визжат правду. Жуткий стыд от того, что всем теперь известно, что я позволяла тебе проделывать со мной. Что я позволяла тебе проделывать с ними. Сегодня утром я проснулась, задыхаясь, как в игре с подушкой, в которую ты любила играть.

Морган все выходные не отвечала на мои сообщения. Иногда она помогает своему дяде, и я предполагаю, что она, наверное, поэтому не отвечает, но все равно не могу отделаться от мысли – что будет, если она узнает правду обо мне. Поймет ли она, захочет ли и дальше дружить со мной. Я подумала, может, рассказать ей все. Ближе ее у меня никого нет, а нести свое бремя в одиночку иногда невмоготу. Необходимо поделиться, почувствовать себя обычным человеком. Но я не уверена, что она сохранит тайну, и боюсь, что родители похищенных тобой детей начнут охотиться за мной, потому что до тебя им не добраться. Ребенок за ребенка.

Я надеваю черную толстовку и джинсы. Угги. Сегодня у нас экскурсия, совместная с Брукмерским колледжем, и я трясусь с тех пор, как о ней объявили. Боюсь, что будет заметно, насколько я отличаюсь от других девочек, уверенных в себе. Они знают, как вести себя с мальчиками. На кухне записка от Майка, рядом с круассанами на блюде: «Это вам, подсластить понедельник. Приятной поездки, девочки».

Девочки. Так он объединяет нас с Фиби. Типа мы команда. Я была бы не против, команда у нас получилась бы сильная. Входит Саския, спрашивает, хочется ли мне на экскурсию.

– Почему бы нет?

– Все же лучше, чем уроки, правда?

Вот уж нет, ничего подобного.

– Вот, возьми с собой круассаны.

– Спасибо. А Фиби уже ушла?

– Минут пять назад, думаю.

– Хорошо, до свидания.

По дороге в школу выбрасываю круассаны в урну, и так внутри один сплошной желудок. Надеюсь, что мне удастся повидаться с МК после экскурсии, показать ей новые работы. Она кивает и улыбается каждый раз, когда встречает меня в коридоре. В прошлую пятницу остановилась у моего стола во время ланча и пожелала мне хороших выходных. Я начала фантазировать, как сложилась бы моя жизнь, если бы я росла с ней, а не с тобой. И тут же испытала чувство вины, почти сразу же.

Когда я подхожу, автобус уже стоит возле школы, всех регистрируют перед посадкой. Скорее, поторапливайтесь, проходите, говорит мистер Кольер, один из классных руководителей. Я выбираю место спереди, маловероятно, что рядом со мной кто-нибудь сядет. Надеваю наушники, но музыку не включаю. Автобус быстро заполняется, настроение у всех приподнятое. Девочки возбуждены, на лицах дополнительный слой бронзатора, духов никто не пожалел. Мальчики, как обезьяны, подтягиваются на полке для багажа. Зоопарк. Набитый битком. Пересчет голов закончен, кто-то кричит сзади – а Джо отсутствует, следует шутка, что он, видно, обосрался. Мистер Дуган, учитель мальчиков, призывает соблюдать приличия.

– Я вижу его, вон идет.

– Скорее, Джо. Нет, выбрать нельзя. Мы и так тебя долго ждали. Садись на ближайшее свободное место.

Он вглядывается в задние ряды, пожимает плечами и шлепает рюкзак рядом со мной. Раздаются смешки и свистки, он показывает всем средний палец.

– Так. Ну-ка тихо, – говорит мистер Дуган в микрофон. – Дорога займет у нас минут сорок, это зависит от пробок. По приезде на место попрошу не разбегаться, поняли? Высаживаемся из автобуса, заходим в вестибюль и ждем возле билетной кассы. Пожалуйста, помните, что каждый из вас, хоть вы и без формы, представляет свою школу. Есть вопросы?

– А в Макдоналдс заедем?

– Серьезные вопросы есть? Нет. Отлично. Откинулись назад и наслаждаемся видом из окна. И ради бога, Оскар Фелтэм, убери ноги с сиденья, что за свинские манеры.

Я замечаю, что Джо посматривает на меня, бросает быстрые взгляды искоса, проверяет, не растет ли у меня вторая голова. Я продолжаю глядеть в окно, отвернувшись, но его запах все равно чувствуется. Пряный запах какого-то дезодоранта, нельзя сказать, что неприятный, но он смущает меня. Джо что-то спрашивает. Мое инстинктивное желание – не реагировать, но он повторяет вопрос, наклонившись вперед, чтобы попасть в поле моего зрения. Я отодвигаю один наушник в сторону, поворачиваюсь к нему. Волосы рыжеватые. Глаза голубые.

– Прости, не расслышала.

– Хочешь жвачки?

– Нет, спасибо.

– Возьми, она ментоловая, дико пробивная.

Он протягивает мне упаковку. Нет, спасибо, повторяю я, мне так хочется быть раскованней, вести себя естественно, открыто. Но для этого требуется больше опыта. Он убирает руку, пожимает плечами, кладет подушечку себе в рот и с силой выдыхает, когда ментол начинает действовать. Он улыбается и говорит – пожалуй, мне тоже следовало сказать «нет», открывает рот, как будто задыхается. Мне не хочется видеть его язык, и я отвожу взгляд.

– Бывала раньше в Лондонской темнице?[10] – спрашивает он.

Нет, но в похожем месте бывала.

– Нет.

Он говорит очень тихо, не хочет, чтобы нас слышали.

– Я тоже, оторвемся по полной.

Я молчу, так не думаю.

– Не похоже, чтоб ты очень рвалась туда.

– Да, если честно.

– А чего так?

– Не очень хорошо себя чувствую.

– Блевать, надеюсь, не будешь? – Он спрашивает с улыбкой.

– Нет, не буду.

– Уф! Ты не из Лондона, верно? Я знаю, ты живешь в семье Фиби, недавно.

Я киваю.

– А сама откуда?

– Я много где жила.

– Повезло тебе, а я всю жизнь проторчал в Лондоне. Меня зовут Джо, между прочим.

– Милли.

– Ну, и как оно живется у Ньюмонтов?

– Хорошо.

– А Фиби не достает, как ежик в трусах?

Удивление не сразу сходит с моего лица. Он успевает заметить его и подмигивает мне. Господи.

– Не стесняйся. Я знаю ее сто лет, она бывает настоящей сучкой. Хорошенькой, но все-таки сучкой.

– Она вовсе не такая плохая.

– Да? Она терпеть не может конкуренции.

– Я не соревнуюсь с ней.

– Зато она соревнуется с тобой, уж поверь мне. А ты не такая, как все, поэтому она закусила удила.

Я не осмеливаюсь спросить у него, что значит «не такая, как все». Из-за подозрения, что он в сговоре с Фиби, она позвонила ему поздно вечером и попросила прикинуться передо мной симпатягой, а потом выставят меня идиоткой.

– Быть не таким, как все, хорошо, между прочим. Уж поверь мне, это говорит тебе рыжий.

Он опять улыбается и спрашивает:

– Ты идешь на вечеринку к Мэтти перед каникулами?

Это еще одна тема, которая бурно обсуждается на форуме класса. Родителей не будет, полный беспредел. Как заведено у подростков. Вечеринка. Боюсь, я не унаследовала этот ген.

– Меня не приглашали.

– Я тебя приглашаю.

– Я не очень люблю вечеринки.

– Брось, все там будут, оторвемся по полной. Можешь прийти вместе с Фиби, дом Мэтти недалеко от вашего.

– Не знаю, может быть. Если ты не против, я послушаю музыку.

– Отлично, а я немного вздремну, пока мы не приехали.

Я испытываю облегчение от того, что это наконец закончилось. Разговор. Автобус останавливается возле Лондонской темницы, мы вываливаемся на улицу, и Джо присоединяется к своей компании. Девочки жмутся к мальчикам или к мальчику, на которого сделали ставку несколько недель тому назад. В том, что произошло двадцать минут спустя, целиком виновата я сама. Зазевалась после разговора с Джо. Доброта смертельно опасна.

Я хотела пройти вперед, ближе к учителям и экскурсоводу с черными клыками в заляпанном кровью костюме, но оказываюсь в конце. Рядом с Фиби и ее компанией, и еще с Клаудиа, которая приехала по обмену из Германии, она знай целуется со своим мальчиком, экспонаты ее мало интересуют. Фиби обзывает ее шлюхой, проталкивается мимо. В туннеле полумрак, на стенах большие и маленькие тени. То и дело раздаются вопли и смех. Мерзкий смех, это мучитель наслаждается своим черным делом. Голова начинает кружиться. Чувство, что тебя выслеживают. За тобой наблюдают. Чьи-то глаза из темноты. У меня стягивает кожу на голове. Вспышки света выхватывают место, оно похоже на то, где я раньше бывала, где не хотела бы оказаться опять.

Пытаюсь сосредоточиться на звуках, которые меня окружают, чтобы не слышать твой голос. Он дразнит меня. ТЫ ТОЖЕ БЫЛА ТАМ, ЭННИ. Смотрю, как мальчики забавляются, делая вид, что ставят девочкам подножки. Хватают их. Ощупывают. Девочки хихикают и отталкивают их, чтобы через минуту к ним прижаться. Еще несколько воплей, над головой пробежали крысы. Беззубая нищенка, рядом с ней лежит мертвый ребенок, ворон выклевывает ему глаз. Ты повторяешь свое. ТЫ ТОЖЕ БЫЛА ТАМ, ЭННИ.

Глаза набухли слезами… Ужас вот-вот вырвется наружу. Слезы. Жар по всему телу. Я протискиваюсь через толпу, хочу пробиться к выходу, туда, где воздух. Где свет. Не сразу замечаю, что меня толкают чьи-то руки. Фиби и еще несколько человек. Они заталкивают меня в одну из камер, закрывают дверь, наваливаются на нее, и я понимаю, что кричать бесполезно.

Бесполезно звать на помощь.

Счет в уме обычно помогает мне успокоиться, но не теперь, когда примерно шестьдесят человек отделяют меня от учителей и выхода. Я пытаюсь вспомнить дыхательные упражнения. Я их делала. Первые пару недель после того, как тебя увели, у меня случались приступы паники. Вдох через рот, выдох через нос. Нет, наоборот, вдох через нос, выдох через рот.

Черная яма.

Еще раз пробую открыть дверь камеры, но она не поддается, ее держат. За спиной слышен шум. В полу зажигаются три маленькие лампочки, освещают тень. На экране, это всего лишь экран.

Все в порядке, я справлюсь с этим.

Фигура возле стены, женщина. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не закричать, я не хочу кричать.

На глазах слезы. Воспоминания набрасываются на меня, как рыба в пруду на хлеб. ПРИВЕТ, ЭННИ. Нет. Я вжимаюсь в дверь, закрываю глаза, барабаню по железу:

– Выпустите меня, выпустите меня!

Я колочу в дверь. Голова кружится. Вижу себя, как сжимаю что-то в руках. Открывается дверь. Темно, очень темно. Запах. Гнилой, но сладковатый. Легкий шорох, стая мух. Крысы скребутся.

Я не хотела. Не хотела.

Ты. Меня. Заставляла.

НЕ ВСЕГДА, ЭННИ, НЕ ВСЕГДА.

Это неправда.

Я вижу их лица, лица, которые изо всех сил стараюсь забыть, маленькие, испуганные. В слезах. Закрываю глаза. Кричу:

– Выпустите меня, кто-нибудь, выпустите меня!

Пожалуйста.

Чьи-то руки касаются меня.

– Все в порядке, успокойся. Все хорошо, открой глаза.

Открываю, все смеются. Я забилась в угол, уши зажаты руками.

– Скорее, мистер Кольер зовет нас, – говорит кто-то из девочек.

Джо там, он протягивает мне руку, но я не беру, вдруг он тоже был среди тех, кто подстроил это.

– Все нормально? Судя по лицу, тебе не по себе.

– Потому что она вообще не в себе, – говорит Фиби.

– Заткнись, ты что, не видишь – она испугалась?

– Оооо! Кто-то втрескался в паскуду?

– Паскуда? Ты на себя давно в зеркало смотрела?

– Ах, Джо, всем известно, что на вечеринке у Люсиль ты говорил совсем другое.

– Меня могут лишить права голоса?

– Могут, если ты будешь защищать ее.

– Мне кажется, кто-то ревнует?

– К кому? К ней? – Она указывает на меня.

– Вот именно.

– Пошел на фиг, Джо.

Она толкает его в мою сторону и направляется в следующий зал. Мистер Дуган говорит нам поторапливаться, потому что на подходе следующая группа. В левой ноздре у меня хлюпает, вот-вот потечет. Так бывает всегда, стоит понервничать, испугаться. Я говорю Джо, чтобы он шел, сама отворачиваюсь.

– Пойдем вместе, – предлагает он.

– Нет, иди сам.

Он колеблется, но уходит, как раз перед тем, как у меня из носа начинает идти кровь.

Мы возвращаемся в школу как раз к ланчу, остаток дня проводим за подготовкой актового зала к родительскому собранию. У родителей есть возможность прийти, обсудить успехи своих дочерей. Получить обратную связь: как мы справляемся с учебой в течение первых недель. Майк и Саския, вернувшись из школы, хотят переговорить со мной и с Фиби. Фиби идет первая, я жду в гостиной. Некоторое время спустя она выходит из кухни, хлопнув за собой дверью, и, проходя мимо, бросает на меня полный ненависти взгляд.

Майк открывает дверь, я спрашиваю, что случилось с Фиби. Он отвечает, что ее дважды оставляли после уроков за то, что она потеряла домашнюю работу по химии. Жаль, думаю, я могла бы ей подсказать, где ее работа. В ящике у меня под кроватью. Маленькое наказание за «несчастный случай» с Джорджи.

Говорит в основном Майк. Сообщает, что по успеваемости я в пятерке лучших в классе, что имеются некоторые проблемы в социальном плане, но очевиден прогресс. Саския пожимает мне плечо, но мне это неприятно, наводит на мысли о тебе. Вспоминается родительское собрание прошлым летом, к которому я помогала готовиться. Ты надела платье, красное с синими цветами. Кто-то из учителей сказал, что у меня прекрасные манеры, что я прекрасно воспитана, и поинтересовался, в чем твой педагогический секрет. Ты сжала мне плечо и ответила с улыбкой – не знаю, просто, наверное, мне повезло.

– Мисс Кемп сказала нам, что рекомендует тебе принять участие в художественном конкурсе.

– Я не очень хотела, но она считает, что у меня есть хорошие шансы на победу. Сейчас работаю над эскизами.

– Похоже, вы с ней здорово подружились, – говорит Майк.

– Она мне очень нравится.

Едва произношу это вслух, как понимаю, что это чистая правда.

У себя в комнате проверяю телефон и нахожу там послание от Морган: «Прости что не отвечала этот говнюк братец спрятал телефон, на неделе не могу давай замутим в выходные. Немного позабавимся».

То же самое ты обычно говорила по пятницам, когда мы возвращались из школы домой. Немного позабавимся. Однажды я хотела выпрыгнуть на ходу из машины, но ты догадалась. Нажала кнопку блокировки двери. Это большая ошибка, Энни, сказала ты. Я думала, что буду меньше зависеть от тебя после того, как сдам тебя, но иногда мне кажется, что ты завладела мной еще больше. Совершенно безобидная вещь вроде родительского собрания превращается в поток воспоминаний о тебе. На мне невидимые цепи. Они гремят на ходу.

Восемь ступенек вверх. Еще четыре.

Дверь направо.

На этот раз девочка.

Не в первый раз, такое уже случалось однажды.

Из девяти – двое девочки.

Спросила меня, видела ли я.

Я видела. Самая смелая, жаль ее больше всех.

Она пыталась подняться после каждого удара.

Я подглядывала в глазок, чтобы успеть вытереть слезы перед тем, как ты войдешь.

Я завернула ее в мешок из-под угля, девочкам одеяла не полагались.

Отнесла ее вниз, рядом с ней положила куклу, свою любимую.

Тельце, такое неподвижное.

Тсс, малышка, все закончилось.

15

Пару дней назад мы с Майком встретились как обычно – в среду на сеансе. Я сказала ему правду. Что мне страшно, что с утра до вечера я слышу тебя, твой голос в моей голове. Я хотела ему сказать и про ночи тоже, что ты извиваешься ужасной лентой рядом со мной на кровати, но постеснялась. Он спросил, что мне говорит твой голос. Я ответила, ты говоришь, что я ничтожество, что не сумею жить без тебя, что не переживу суда. Он заметил, что судить будут не меня, а ее. Я сказала, что мучаюсь из-за тебя, он продолжал задавать вопросы, спросил – что именно меня мучает. Но я ответила только, что жалею, что не пошла в полицию раньше, тогда все сложилось бы иначе.

Сегодня у нас репетиция спектакля в актовом зале. Я прочитала «Повелителя мух» дюжину раз. Это успокаивает. Читать про других детей, которые оказались в ужасных обстоятельствах и совершили такое, чего сами от себя не ожидали.

Я несу рюкзак осторожно, в нем свеча в стеклянном подсвечнике. У Саскии их полон шкаф, я попросила одну к себе в комнату. Взяла две, одну для МК. Сегодня у нас с ней назначена встреча во время ланча, отдам ей.

Когда почти все собрались в зале, мисс Мехмет три раза хлопает в ладоши и ждет, когда тридцать человек прекратят болтовню.

– Надеюсь, вы все потрудились выучить свои роли. Начнем с того места, где остановились в прошлый раз. Что это у нас… сейчас уточню… Да, сцена смерти Хрюши.

– Ой…

– Очень хорошо, Люси, но давай оставим эмоции для сцены, договорились?

– Мисс?

– Да, Фиби?

– А подглядывать можно?

Мисс Мехмет вздыхает, кладет руки на бедра, большая грудь вздымается раз-другой.

– Нет, все уже должны знать свой текст наизусть. Если забудете, Милли подскажет.

«Нет» – слово, которое Фиби терпеть не может. И еще одно – «Милли».

– Быстро на сцену, все по местам, телефоны отложили в сторону. Глупые вы девочки.

Поднимается шум – все двигают стульями, взбираются на сцену друг за другом. Я подхожу к мисс Мехмет, спрашиваю, где мне устроиться. Она объясняет, что во время спектакля надо будет спрятаться за кулисами, но сейчас в этом нет необходимости.

– Садись в первом ряду и следи по сценарию, строка за строкой, поняла?

Посмотрев на сцену, я сразу понимаю по лицу Фиби, что она трусит, не выучила свою роль. Она села на стул в левой части сцены и впилась глазами в текст. Слишком поздно. Час пробил.

– Тсс, все приготовились, начинаем.

Первая реплика у Фиби, ей открывать спектакль. Она скрестила ноги и спрятала их под стул, но видно, что правая нога постукивает об пол, такой нервный тик.

Текст лежит на полу рядом с ней. Соблазнительный, недоступный. Она смотрит вниз, потом на меня. Я перехватываю ее взгляд, медлю секунду, наслаждаясь тем, что она нуждается во мне, потом начинаю:

– Оставшись без хрюшиных очков, Ральф не…

– Ральф не смог развести костер, – подхватывает она, заканчивает предложение и продолжает: – Ральф дует в раковину, чтобы созвать общий сбор.

– Саафи, ты Ральф, делай вид, что дуешь в раковину.

Вступают девочки, которые знают текст, – а их большинство. Все идет гладко, пока не наступает черед Фиби. Она бормочет и мямлит, вид у нее дурацкий. Мерзкое состояние, понимаю ее.

– Нет, нет, нет! – кричит мисс Мехмет. – Фиби, это возмутительно! Чем ты так занята, что не нашла времени выучить свою роль? Я вот смотрю на Милли – она только взяла в руки сценарий, а уже знает весь текст наизусть.

Упс.

– Я знаю слова, мисс, я просто их забываю.

– Значит, плохо знаешь. Если так будет продолжаться, я вынуждена буду отдать твою роль Милли, поняла?

Она кивает, но молчит, не решается высказать все, что думает, учительнице в лицо. Когда репетиция закончена и мы выходим из зала, она подходит ко мне сзади и шепчет на ухо:

– А Хрюша-то умер.

Я обедаю вместе с МК в ее классе и обращаю внимание на то, что мы выбрали одинаковые сэндвичи, с сыром и ветчиной. После того как мы их доедаем, она встает, прикрепляет лист бумаги к одному из мольбертов и говорит:

– Не думай ни о чем, рисуй свободно, что захочется.

Я вынимаю свечу из портфеля.

– Это вам.

– Мне? За что?

– За то, что вы помогли мне в той истории с девочками.

– Это очень мило, Милли. Но нам запрещено принимать подарки от учениц, только на Рождество.

– Уже половина семестра позади, Рождество не за горами.

Я улыбаюсь ей, подхожу к ее столу и ставлю на него свечку.

– Она с запахом ванили. Постараюсь найти лавандовую. Мне кажется, вы любите лаванду.

Она берет свечку, нюхает, потом снова ставит на стол.

– Я очень тронута, но поверь, не могу…

– Хорошо, это была глупость с моей стороны. Выбросьте, если хотите.

Я подхожу к мольберту, сажусь.

– Не обижайся, Милли, это прекрасная мысль, но правила есть правила.

Звонит телефон на ее столе, резкий звук нарушает сгустившуюся обстановку, он как нельзя кстати. Она отвечает:

– Алло.

Пауза, затем:

– Да, она у меня. Прямо сейчас? Хорошо, я пришлю ее. – Она кладет трубку.

– Миссис Ньюмонт ждет в приемной.

– Что? Почему?

– Не знаю, звонила миссис МакДауэлл из учительской, тебе нужно идти, там все объяснят.

Плохие новости. Настолько плохие, что Саския пришла в школу.

– А насчет свечки, Милли…

– Хорошо, я все поняла.

Я тоже не захотела бы получить подарок от такой, как я.

Саския улыбается мне, пока я иду к ней по коридору. Вряд ли она улыбалась бы, случись что-то плохое. В чем я замешана.

– Привет!

– Почему вы приехали?

– Майк позвонил, попросил забрать тебя. Он едет домой. Джун вернулась из отпуска. Думаю, она хочет с тобой о чем-то поговорить. Ты взяла все вещи?

Я киваю.

– Я уже написала расписку, пойдем.

Костлявые бедра, легинсы в обтяжку, я иду за ней к машине. Однажды вечером, когда я заваривала чай, Майк зашел закапать в глаза. Я смотрела, как он запрокинул голову. Прищурился. Капнул. Моргнул. Эта последовательность действий напомнила мне тебя. Ты обожала заниматься со мной химией, рассказывать о веществах, которые причиняют боль. Часами шарила по Интернету в поисках информации. Тебе нужен был не просто помощник, ты хотела, чтобы кто-то продолжил твое дело.

Дома Саския говорит:

– Думаю, они уже в кабинете. Мне пойти с тобой?

– Нет, спасибо. Мы с Майком сами.

– Понимаю. На всякий случай я буду рядом.

Я не обращаю внимания на Рози, которая хватает меня за ноги. Соскучилась за день, хочет поиграть. Сбрасываю туфли на мраморный пол, иду, сердце стучит. Почему приехала Джун? Дверь в кабинет открыта, я вхожу. Майк встает, вид официальный, лицо напряженное. Проводит рукой по волосам.

– Здравствуй, Милли, – говорит Джун.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Садись, мы обо всем поговорим.

– Я не хочу садиться.

Майк подходит ко мне.

– Садись рядом со мной на диван.

Как будто у меня есть выбор. Джун уселась в мое кресло, бархатная подушка лежит рядом. Моя подушка.

– Я начну, Майк? Или вы хотите?

– Говорите.

– Хорошо. Сегодня утром мне позвонил Саймон Уоттс, юрист.

Тощий.

– Есть пара новостей, которые я должна сообщить тебе как можно скорее, пока журналисты не разнюхали. Во-первых, стало известно, что перекрестный допрос состоится. Как мы и предполагали, защита хочет сфокусировать внимание на последнем эпизоде. Их интересуют те дни, которые ты провела дома вместе с матерью, когда произошла смерть Дэниела. Они хотят прояснить кое-какие детали.

– Что прояснить? – спрашиваю я.

– К сожалению, мы не знаем. Саймон сказал, что защита темнит, напускает туману. К сожалению, мы часто сталкиваемся с такой тактикой при подготовке к процессу.

Левое веко у меня начинает дергаться, невидимый хозяин дергает меня за поводок. Напоминает мне, кто тут главный.

– Может, нам удастся что-нибудь разведать перед судом, Джун? – спрашивает Майк.

– Если не потребуется представить новые улики, то нет, вряд ли мы заранее узнаем, что припасла защита. Возможно, они просто захотят, чтобы Милли уточнила, что она слышала или видела. Наши юристы уверены, что ничего нового на суде не всплывет.

Но они ведь не знают тебя, правда? Они не знают, как устроен твой мозг. Какое удовольствие ты получаешь, играя с людьми.

– Так что конкретно потребуется от Милли?

– Ей придется выступать дважды. Один раз ее будет опрашивать обвинитель, второй раз защита.

– Важно помнить, Милли, что специальные меры могут быть приняты в любой момент. Тебе необязательно присутствовать в зале суда.

– Пожалуй, этим следует воспользоваться, учитывая, что мы не знаем, какие вопросы тебе будут задавать. Как ты считаешь, Милли?

Майк поворачивается ко мне всем корпусом.

– Не знаю. Я хочу, я должна, но я боюсь.

– Чего ты боишься?

– Она хочет, чтобы обвинили меня.

– Никто не собирается обвинять тебя, Милли.

– Вы не знаете этого, вы ведь не присяжные.

– Нет, мы не присяжные, – отвечает Джун. – Но присяжные будут рассматривать тебя как несовершеннолетнюю, которая находилась в зависимости от опекающего лица и под его давлением. Чтобы на суде было проще, наши юристы подготовили несколько примерных вопросов, вы с Майком сможете их прорепетировать.

Ее послушать, все так просто. Как стишок выучить. Нет, то, что я должна буду сделать в суде, совсем не просто. Еще как не просто.

– А у Милли будет возможность вспомнить свои показания?

– Да, конечно. За неделю до слушаний я попрошу разрешения привести Милли в суд, и она сможет посмотреть видеозапись. Одного раза более чем достаточно – как-никак, это очень болезненно, к тому же могут возникнуть путаница и неуверенность в ответах. Иногда под давлением свидетели пытаются повторять по памяти свои показания, а наша задача – сфокусироваться на вопросах, которые будут задавать.

Майк говорит в ответ:

– Что ж, я нахожу это вполне разумным. Мы все это обговорим еще раз позже. Милли, у тебя есть вопросы, которые ты хотела бы задать сейчас?

– Нет.

Как Фиби перед мисс Мехмет, я не могу произнести это вслух.

– Джун, меня пустят в зал заседания, когда будут слушания?

– Вряд ли. Нет. В таких громких делах, как это, суд практикует так называемый анонимный вызов с минимальным числом присутствующих лиц. В прошлом бывали случаи утечки информации из зала суда в прессу. Я буду находиться там безотлучно, сидеть рядом с тобой, Милли. Вы, Майк, и Саския, если она захочет, сможете находиться в одной из комнат ожидания рядом.

– Вы сказали, что хотите сообщить мне две новости. А какая вторая?

– Дату слушаний передвинули. Дело, которое должны были рассматривать перед нашим, развалилось, поэтому судья освободился, – отвечает Джун. – Суд состоится раньше, через три недели, в понедельник.

Значит, сорок пять дней превратились в двадцать пять. Я хорошо считаю – особенно когда это касается тебя.

– Через неделю после коротких каникул[11], – слышу я свой голос. – Я к этому не готова.

– Мы подготовимся, Милли. Джун, что еще сделать, чтобы Милли почувствовала себя уверенно?

– Как ни странно это прозвучит, делайте то же самое, что вы уже делаете. Устраивайте сеансы раз в неделю или чаще, если в этом есть необходимость, а я, как только приеду в офис, сразу пришлю вам вопросы наших юристов.

– Таким образом, если не считать вопросов, все по-прежнему?

– Совершенно верно. Да, еще понадобится приехать где-то в каникулы, чтобы Милли посмотрела видеозапись своих показаний. Вы сможете?

– Да, конечно, сможем. Фиби уедет на каникулы со школой, а мы, возможно, вырвемся куда-нибудь на несколько дней, немного развеяться, но в любом случае будем недалеко и приедем, когда вы скажете.

– Это отличная идея – поехать куда-нибудь, залечь на дно. Информация о том, что слушания перенесены, завтра поступит в прессу. Нам нужно подумать, как в этой ситуации тебе, Милли, следует вести себя. Девочки в школе обсуждают эту историю?

Я могла бы сказать правду Майку, что его дражайшая доченька любит читать вслух заметки о тебе, считает, что тебя нужно заживо сжечь, а ее обожательницы согласно кивают. Но я не хочу, чтобы Майк знал, как плохи наши с Фиби отношения. Я понимаю, кого он выберет.

Поэтому говорю – нет, никто ничего не обсуждает.

– Отлично. Я понимаю, это трудно, но самая лучшая линия поведения, если такой разговор зайдет, просто не обращать внимания. Я понимаю, как все это ужасно, но у тебя есть прекрасный помощник, Майк. Если у тебя возникнут вопросы ко мне, то попроси Майка позвонить мне или напиши по электронной почте. Договорились?

Она подходит ко мне, хочет положить руку мне на плечо, но, спохватившись, в последний момент убирает. Она садится на корточки передо мной, от ее несвежего дыхания пахнет кофе.

– Все будет не так плохо, как ты думаешь, – говорит она.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она ответственная. Но неумная.

Все будет не так плохо, как ты думаешь, – нет, Джун, еле будет гораздо хуже.

Проводив ее, Майк возвращается. Я говорю ему, что хочу побыть одна, мне нужно все переварить.

– Да, конечно. Я всегда рядом, если захочешь пообщаться.

Я стою возле раковины в своей ванной. Бритва касается кожи. Жму сильнее, чем обычно. Как нож в масло. Молния между ребер. Теплая красная жидкость.

И никакого облегчения.

16

Я почти не спала. Стоило закрыть глаза, как я видела тебя, ты сидишь в своей камере. Улыбаешься, довольная тем, как развиваются события. Как твой план постепенно приходит в действие. Начинаю вести отсчет, углем на шкафчике в ванной отмечаю дни. Дни до начала слушаний. Я думала, это поможет, но когда пишу число, рука дрожит. Адвокаты и присяжные. Судья.

И ты. Там, за ширмой.

Ждешь.

Майк прислал мне утром сообщение, что рано уезжает на работу, много клиентов, но хорошо было бы встретиться завтра, в понедельник. Ничего нового он не может сказать или сделать. Он уже все сказал. «Чтобы выйти из леса, нужно его пройти. Единственный путь на свободу – это путь в глубь».

Фиби поворачивается ко мне спиной, когда я вхожу на кухню, намазывает маслом два тоста. Саския у раковины. Как лишняя деталь.

– Доброе утро, – говорит она.

– Доброе, – отвечаю я. – Я хотела предупредить, что уйду днем, мне нужно сделать фотографии, задание по искусству.

– Хорошо, – отвечает она. – Мне тоже надо выйти по делам, а потом, может, все вместе посмотрим кино? Что-нибудь такое для девочек.

– Я сразу после завтрака иду к Клондин, так что на меня можешь не рассчитывать – впрочем, тебя это вряд ли волнует, – говорит Фиби, швыряет нож в раковину и выходит, с тостом в руке.

– А как ты, Милли? Согласна?

– Может быть, но я не знаю, когда вернусь.

Завтракаю в одиночестве, радуюсь тому, что скоро увижу Морган. В своих эсэмэсках она пишет, как мечтает переехать куда-нибудь, подальше от города. Я сто раз набирала ответное сообщение, а потом удаляла, не отправляя. Думаю, что если все же решусь сказать ей о тебе, то только глядя в глаза.

Мы встречаемся днем, как договаривались, на одной из боковых улиц, в стороне от магистрали. Она кивает, когда я подхожу, резко задирает голову вверх, на лице широкая улыбка.

– Привет, – говорит она. – Скучала без меня?

Я улыбаюсь, она принимает мою улыбку за утвердительный ответ.

– Ну, давай. Пошли, – говорит она.

– Куда?

– Познакомлю кое с кем из моих друзей.

– Что за друзья?

– Пара знакомых парнишек.

– Это обязательно?

– А что такого?

– Нет, ничего.

Мы пересекаем одну за другой две улицы, на которых я раньше не бывала. На них тишина, суматоха воскресных рынков сюда не достигает. Дома становятся не такие белые, не такие большие, и мы оказываемся рядом с другим кварталом. Поворачиваем за угол, переходим дорогу, и я вижу шеренгу черных машин, потом замечаю церковь. Из нее выходит группа людей, впереди викарий, голова опущена. За ним женщина, которую поддерживают с обеих сторон двое мужчин.

– Подожди, пусть они рассядутся по машинам, Морган.

– Не, все норм, идем.

Подходим ближе, и я вижу гроб, коричневое лакированное дерево поблескивает за стеклом катафалка в лучах октябрьского солнца. Груды цветов. Траурная музыка из проигрывателя. Водители, элегантные в своей униформе, со шляпами на отлете, открывают дверцы автомобилей. Я останавливаюсь, чтобы пропустить их. Врезаться в эту процессию, в горе этих людей мне кажется нехорошо. Морган идет напролом, сквозь процессию, не обращает внимания на скорбящих. Люди рассаживаются по машинам и отъезжают, викарий возвращается в церковь, я минуту-другую медлю возле церкви, думаю о своем отце. Он ушел задолго до того, как началось самое страшное, но мог прочитать новости в газетах. Не мог не прочитать. Сбежал. Прячется. Скрывает, на ком был женат, скрывает, кого ты предпочла ему.

Морган свистит, подзывает меня рукой, вид у нее нетерпеливый. Я подхожу, и она спрашивает, чего это я там застряла.

– Из уважения к людям, наверное.

Она сплевывает, показывая всем видом, что она моего объяснения не понимает, плевать на него хотела. Во мне начинает разгораться воспаленный очажок. Урок, ей нужно преподать небольшой урок, а я хороший учитель.

Мы поворачиваем за угол и попадаем в спальный район, по обе стороны улицы высятся многоэтажки, магазин справа, на окнах металлические решетки. Мы проходим квартал и оказываемся на маленькой игровой площадке, земля усыпана бумажными стаканчиками и упаковками из-под фастфуда. Никаких детей тут нет, только два подростка сидят на ограде с банками пива в руках.

– Здорово, придурки! – говорит Морган.

– Заткнись, сучка, – отвечает один подросток, в кепке, с золотым пирсингом в правом ухе.

Морган запрыгивает на ограду, берет банку у него из руки, залпом выпивает, потом рыгает, все смеются. Второй парень – на шее у него прыщи, некоторые с желтыми головками – спрашивает:

– Это еще кто?

– Это Милли из дома напротив.

– А она ничего, – говорит он. – Ну, садись возле меня, будем дружить.

– Я лучше тут, – отвечаю я и сажусь на скамейку рядом с оградой.

– Слишком хороша для нас, хочешь сказать?

Я улыбаюсь, стараюсь не выглядеть растерянной.

– Так ты угостишь меня пивом или как? – спрашивает Морган.

– А что я получу за это? – отвечает парень в кепке.

– Удовольствие от моего офигенного общества, само собой. – Морган встает, театрально раскланивается.

Того, который в кепке, зовут Дин, так к нему обращается его приятель, когда говорит:

– Держу пари, я догадываюсь, чего тебе надо.

– Ну, так скажи мне, – отвечает тот.

Они закуривают, предлагают мне сигарету.

– Нет, спасибо.

– Выпендриваешься по полной, да?

Дин прижимает Морган к себе, начинает ее лапать. Она сначала сопротивляется, но он ей что-то шепчет на ухо, она говорит: «Нет, мне не слабо» – и уходит с ним. Они исчезают в маленьком деревянном домике, его стены раскрашены в яркие цвета, сверху донизу покрыты граффити и нацарапанными именами. Я пытаюсь подавить ужас, который зарождается в животе. Грязно и мерзко то, что с ней там делают. Я хочу встать, войти в домик, помочь ей, но иногда попытка помочь, сделать как лучше приводит к тому, что получается еще хуже.

Приятель Дина пересаживается ко мне на скамейку, ногти у него обломаны. Он закидывает руку мне за спину, опускает и кладет мне на плечи.

Касается меня.

Я делаю вид, что не слышу шума, который доносится из домика, когда тела меняют позицию. Морган, моя подруга, то на коленях, то на спине. Парень утыкается лицом мне в шею, звуки из домика заглушает чавканье слюны у него во рту, он жует жвачку. Я дрожу, нужно бы встать, но не чувствую под собой ног. Застыла.

– Замерзла, что ли, – дрожишь? Ну, я тебя согрею.

Запах спиртного, сигарета в его руке, близость чужого лица уносят меня в прошлое.

К тебе.

Под пологом сумрак, полог соткан из любви и похоти, которыми каждую ночь душила меня. Ты.

Он тушит сигарету о деревянную скамейку. Бросает на землю, усыпанную окурками. Шеи у нас откинуты, тела согнуты, странное положение.

Он кладет руку мне на бедро, поднимает чуть выше, еще выше, еще. Слово «нет» застревает у меня в горле, почему-то застревает. Не могу его произнести, да и какой в этом прок. «Нет» означает «да», означает, что ты все равно добьешься своего. Получишь всегда то, чего хочешь. Когда его губы касаются моей шеи, кажется, что они принадлежат не ему, что это чужие губы. Я никогда не хотела, чтобы ко мне прикасались так. Я никогда не хотела, чтобы ты ко мне прикасалась так.

– Отстань, отвяжись, пошел к черту! – Я вскакиваю.

– Боже, да что, блин, с тобой не так?

Я иду к детскому домику, с каждым шагом всплывают в памяти новые картины – мы дома, мы в твоей спальне, я стучу по крыше домика и кричу:

– Морган, Морган, идем отсюда. Я хочу уйти.

Сначала из домика доносятся ругательства – парень обзывает меня чокнутой. Сучкой. Подстилкой. Потом звук застегивающейся «молнии».

– Погоди, я сейчас, – отзывается Морган.

Я спешу отойти в сторону от них, иду к парковке, под машиной лежит черная кошка. Глаза прикрыла, дремлет. Если она встанет и перейдет мне дорогу, будет удача. Она лежит. Я зла, очень зла на Морган. Никто ведь ее не заставлял, сама полезла в эту будку, с улыбкой, и с такой же улыбкой сейчас приближается ко мне. В руке банка с пивом, делает большой глоток, полощет рот, выплевывает. Потаскуха.

– Чего ты психуешь?

– Я хочу домой.

– Вот, блин, скажи еще, что сама никогда таких вещей не делала.

Сказала бы я тебе, какие вещи я делала, да не могу. Молчу в ответ.

– А можно я к тебе, а? Пролезу незаметно через балкон.

«Да», – вот что следует ответить. Я должна ею заняться, а то беды не оберешься. Нужно научить ее, как себя вести. Я могу ей помочь.

– Ну, так что?

– Да.

Пока мы идем к дому, ты наставляешь меня, даешь советы, как проучить Морган, помочь ей стать чище, но твои слова пугают меня, от них становится не по себе. Я не хочу так поступать с ней, кроме нее, у меня никого нет, она моя единственная подруга. Она мне нужна. Вот почему я это делаю, когда она присаживается на корточки, чтобы завязать шнурок. Обычно я этого не делаю, обычно я не хочу вспоминать об этом, но на этот раз я смотрюсь в окно машины, вместо зеркала. На меня глядит твое лицо – точная копия моего. СМИРИСЬ С ТЕМ, КТО ТЫ, ЭННИ. «Нет, не хочу», – отвечаю я.

– С кем ты там разговариваешь? – Морган спрашивает, распрямляясь.

Я трясу головой, она улыбается и называет меня чокнутой, говорит – брось, не переживай из-за того, что случилось на площадке, они же придурки. И я понимаю – ты можешь говорить адвокатам обо мне какие хочешь гадости, ты уже им наговорила, я не сомневаюсь, но Морган я тебе не отдам. Мне самой решать. Я говорю ей, что передумала. Очень опасно лезть через балкон, когда Саския дома. Морган недовольна, ворчит, что теперь ей, значит, тащиться домой, а там мелкие будут доставать, брат с сестрой. Спасибо тебе большое, Мил, за все, говорит она и уходит.

Я хочу сказать ей вслед, не стоит благодарности. Но она не поняла бы.

17

Вопросы, которые задает Майк, прямолинейны, в них нет подвоха. Но Майк – психолог, нацеленный на то, чтобы помочь мне, а у адвокатов будут совсем другие цели.

Он читает вопрос за вопросом. Что именно ты увидела в глазок в ту ночь, когда Дэниел Каррингтон умер? Как долго ты смотрела в глазок? Ты уверена в том, что увиденное совершила твоя мать? Абсолютно уверена? Что произошло после этого?

Пожалуйста, расскажи суду еще раз. И еще.

Когда мы закончили, он говорит мне, что я справилась прекрасно. Он кладет листок с вопросами на стол и высказывает сожаление по поводу того, что мне предстоит такое испытание. Что это очень тяжело, отвечать на вопросы перед присяжными и судьей. Да, конечно, говорю ему я. Неизвестно, что может произойти. Что могут сказать. Эта неизвестность пугает. Но я справлюсь. Я считаю, что должна пойти в суд, встретиться с тобой, это мой способ помочь детям, которых ты погубила. Мой долг перед ними. Майк говорит о том чувстве вины, которое выживший всегда испытывает перед погибшими и которое внушает ему, что он заслуживает осуждения, наказания. Иногда мне кажется, что с тобой, Милли, произошло то же самое. Ты считаешь, что смерть этих детей на твоей совести. Я прав? – спрашивает Майк. Не знаю, отвечаю я, иногда да. Ты не совершила ничего дурного, говорит он, и если твоя мать утверждает обратное, это всего лишь продолжение ее обычного поведения, которое заключалось в издевательстве над тобой.

Красивое объяснение, просто вишенка на торте. Ленточка с бантиком.

Мы говорим о нашей поездке в Манчестер во время школьных каникул. Ты была осторожна, очень осторожна и никогда не действовала рядом с домом. Невидимая сеть несчастных женщин, которые поверили тебе и доверили своих детей, раскидывалась с годами все шире. Маскировкой, как всегда, служила я, твоя собственная дочь. Мы могли бы все это продолжать еще долгие годы, но ты положила глаз на Дэниела, которого я хорошо знала. Который был слишком близок нам.

– Что ты сегодня сказала бы себе тогдашней, чтобы утешить?

– Не знаю.

– Попытайся это сделать. Что тебе хотелось бы услышать?

Что я не похожа на тебя.

– Что этому наступит конец.

– Ты сама и положила этому конец, у тебя хватило смелости пойти в полицию.

– Я сделала это слишком поздно. Слишком много ужасного успело произойти.

– Представь, что тебя тогда кто-то мог бы услышать. Что бы ты сказала ему?

– Помогите мне. Оставьте меня одну.

– Как же тебе помочь, если оставить одну?

– Не знаю. Так я чувствую.

– Это страх, я думаю. Может, ты бы сказала: «Помогите мне, отведите в безопасное место»?

Я пересчитываю книги на полках. Числа успокаивают. Потом начинаю плакать, утыкаюсь лицом в подушку. Майк сидит тихо, дает мне поплакать, потом говорит: «Ты заслуживаешь этого, Милли. Ты заслуживаешь того, чтобы в безопасности начать новую жизнь».

Я отвожу подушку в сторону. Он смотрит на меня, лицо у него такое открытое. Он хочет сделать так, чтобы мне было лучше, я в этом не сомневаюсь, но он ничего не понимает.

– Вы не понимаете, Майк. Вы думаете, что знаете меня, но это не так.

– Я думаю, что начинаю узнавать тебя, и думаю, что знаю тебя лучше, чем многие другие. С этим ты согласна?

Если бы это было правдой, он бы знал, что сказать мне. Он бы понял, что лучший способ успокоить меня – сказать, что я могу остаться у него. Что он будет заботиться обо мне. Но я боюсь просить его об этом. Я знаю, что, как только судебный процесс закончится, мне нужно будет уйти. Начать все сначала. И с этим я ничего не могу поделать.

– Можно нам закончить, Майк? Прошло больше часа. Я устала, хочу спать.

Он заглушает двигатель, понимает, что нужно убрать ногу с педали газа.

– Хорошо, сейчас дам тебе порцию вечерних таблеток.

Я ссыпаю эти таблетки к остальным и включаю ноутбук, чтобы посмотреть, что нового пишут о тебе. Тебя перевели в одиночную камеру, больше никаких подробностей, если не считать того, что одна из заключенных напала на тебя, когда узнала, что слушания по твоему делу переносятся на более ранний срок. Эти меры предосторожности означают, я полагаю, что в угоду общественному мнению тебе хотят сохранить жизнь.

Чтобы ты заплатила за все.

18

Руки грязные, полотенце в раковине. Майку следовало оставить меня там, где нашел поздно ночью после нашего сеанса. В темноте подвала.

Когда я выхожу из комнаты, Фиби с телефоном возле уха балансирует на перилах, касаясь кончиком ноги ковра. Ногти идеально накрашены розовым лаком. Она поднимает глаза при моем приближении, спрашивает:

– Что за шум был ночью, я даже проснулась.

Я отвечаю первое, что приходит в голову:

– У меня болел живот, Майк принес таблетки.

– В следующий раз давай потише.

Я прохожу мимо, спускаюсь на один пролет, оборачиваюсь и спрашиваю:

– А как поживает твоя роль, выучила?

Она показывает мне палец, одними губами посылает на фиг. Ведь Майк с Саскией рядом, вполне могут услышать.

– Дай знать, если понадобится моя помощь, – говорю я с улыбкой.

Она спрыгивает с перил, пулей влетает к себе в комнату и захлопывает за собой дверь.

Саския сидит за кухонным столом, сжимает большую кружку, обвила ее тонкими пальцами, выступающие вены идут от суставов к запястью. Она говорит мне «доброе утро», взгляд при этом отсутствующий, просто дань вежливости, а не желание завести разговор.

– Яйцо? – предлагает Майк, в руке у него деревянная ложечка.

На нем фартук с изображением Джеймса Бонда, под ним надпись «Лицензия на жарку». Он смотрит на меня пристально, посмеивается, пытается скрыть озабоченность. Возможно, испытывает чувство своей несостоятельности. Выходит, он провел сеанс, а я все равно ушла разобранная на винтики.

– Это подарок Саскии, подарила мне на день рождения прошлым летом, так ведь, Сас?

– Ты о чем?

– О фартуке.

– Да, дорогой, вроде так.

Я смотрю на Майка, он снова поворачивается к плите. Высокий. Тело сильное, подтянутое, волосы песочного цвета, с проседью. На его плечах лежит ответственность за всех нас, но я ни разу не слышала, чтобы он жаловался.

– Готово, – говорит он. – Яичница-болтушка.

Я благодарю и сажусь рядом с Саскией.

– А вы уже поели? – спрашиваю у нее.

– Нет, нет. Я обычно ем позже.

Или вообще не ем. Майк выходит в холл, останавливается на первой ступеньке, зовет Фиби. Ему приходится крикнуть дважды, чтобы она вышла из своей комнаты и отозвалась:

– Я буду через минуту.

Он подсаживается к нам за стол; налетай, говорит он, ешь. Спрашивает, есть ли у меня какие-нибудь соображения насчет каникул.

– Я не против того, чтобы остаться дома. Буду очень рада. Я понимаю, что вы оба заняты.

– Мне кажется, Джун правильно заметила, что нам следует вырваться куда-нибудь. Есть неплохое место за городом, мы там бывали раньше. В это время года лес изумительно красив.

– Уютно устроились, как я посмотрю, – говорит Фиби, входя.

– Доброе утро, присоединяйся, бери яичницу.

– Что стряслось у вас сегодня ночью? Спать мне не давали.

– Я уже рассказала Фиби, что у меня болел живот, а вы принесли мне таблетки.

Майк колеблется, ложь ему не по нутру, он должен оправдать ее в своем уме. Это ложь во спасение. Необходимость.

– А я ничего не слышала, – говорит Саския.

Кто бы сомневался.

– Я проснулась, а потом сто лет не могла заснуть.

– Прости, Фиби, мне очень жаль, – извиняется Майк. – А мы тут как раз обсуждали планы на каникулы. Очень жаль, что ты не можешь поехать с нами.

– Шляться по лесу у черта на рогах, нет уж, увольте. Лучше я поеду с командой в Корнуолл, премного вам благодарна.

Девон рядом с Корнуоллом. Там был мой дом.

– Там тоже леса, чтоб ты знала, – говорит Саския.

Это неплохая реплика, почти остроумная, но Фиби так не считает, поворачивается к Саскии спиной, наливает в стакан воды из-под крана. Я замечаю, как рука Майка соскальзывает со стола, ложится Саскии на бедро. Майк, капитан ненадежного корабля. Бунт возможен. Неотвратим.

– Поешь что-нибудь, Фиби.

– Нет, не хочу, у меня диета.

– Но не с утра, завтрак пропускать нельзя, нужно поесть.

– Почему? Вот милая мамочка ничего не ест, как я вижу.

– Она же не учится целый день в школе, и к тому же она не капитан хоккейной команды.

Фиби бормочет, уткнувшись в стакан с водой:

– Это точно, она ничего не делает.

– Возьми хоть зерновой батончик с собой, съешь на перемене.

– Хорошо, – отвечает Фиби. – В другой раз.

Мы с Фиби выходим вместе, деваться некуда.

Майк с Саскией машут нам вслед. За углом мы расходимся в разные стороны. Я смотрю на ее высокую гибкую фигуру, как она переходит улицу, идет с уверенным видом, который бесконечно далек от того, что творится у нее внутри. Пару недель назад я спустилась в прачечную взять чистое полотенце, услышала голоса. Севита гладила, а Фиби сидела на полу, скрестив ноги, и делала уроки. Севита взглянула на меня, улыбнулась, сказала: «Здравствуйте, мисс Милли». Фиби ничего не сказала, за нее это сделало ее лицо. Злость. Ревность. «Убирайся отсюда, я не хочу с тобой делиться». Чего она не получает от Саскии, она ищет в любом другом месте, ей не хватает этого.

Когда иду мимо высоток, вспоминаю, что не предупредила Майка и Саскию, что задержусь после школы. Посылаю им обоим эсэмэски, пишу, что буду делать декорации для спектакля, вернусь в шесть или в семь. Это ложь, но маленькая, невинная, белого цвета. Я собираюсь встретиться с Морган. Я пощадила ее в прошлые выходные, отправила домой. Я не могу одолеть желание рассказать ей о тебе, не все, конечно, ровно столько, чтобы можно было обсуждать с ней эту тему, если захочу. Джун не одобрила бы меня. Мне дали новое имя, чтобы защитить меня. Спрятать. Превратить в невидимку. Никто не должен знать, кто я такая. Лондон – гигантский город, сказала Джун, ты затеряешься в толпе. И самое главное, сказала она, никогда никому не рассказывай ничего про себя или про свою мать. Ты понимаешь, как это важно? Да – был мой ответ. Я согласилась, но не отдавала себе отчета, как одиноко мне будет.

День тянется медленно. Немецкий, потом музыка. Математика и искусство. МК не преподает в моем классе. Я представляю, как она проводит урок у других девочек, разговаривает с ними. Смеется. Я послала ей еще одно письмо по электронной почте вчера, спросила, можно ли прийти повидаться, но она не ответила.

Биология, последний урок сегодня. Анатомирование. Сердце свиньи. У человека такое же, почти. Желудочки, предсердие, мощная vena cava. Я знаю много про человеческие внутренности.

Пятнадцать сердец, великолепного алого цвета, лежат на лабораторном столе, когда мы приходим.

На каждую девочку по сердцу. Профессор Уэст, подслеповатый и дряхловатый, велит нам следовать инструкции – она на белой доске, на стене класса.

Ножи готовы.

Мы делаем иссечение, надрез, разрез. Кому-то приходится нелегко, мне проще. Я первая заканчиваю. Смотрю на сердце, теперь тонкими ломтиками разложенное на поддоне. Два окровавленных скальпеля и пара пинцетов во всем виноваты. Прислушиваюсь, о чем говорят рядом. Ужас. Брр. Ненавижу биологию. Жду не дождусь, когда она уже закончится в следующем году. Помогите мне кто-нибудь. Нет уж, не знаю, как сама-то справлюсь. Ой, меня тошнит.

Я поднимаю руку. Проходит минута или две, пока профессор Уэст поворачивает лысую голову, озирая класс.

– Я закончила, сэр.

– Тогда помой руки и запиши свои наблюдения в тетрадь.

Помыв руки, отхожу от раковины, возвращаюсь на свое место, открываю тетрадь на чистой странице и начинаю писать, и тут слышу хихиканье. Это Иззи с Клондин оглядываются на меня через плечо, они сидят впереди. Я поднимаю голову – они отворачиваются. Я продолжаю писать. Потом это происходит.

Сердце плюхается мне в лицо.

Отпрыгивает от моей левой щеки, задерживается на груди, падает на пол. Я уже сняла лабораторный халат. Касаюсь рукой лица. Липкое. Пальцы в крови. Иззи снимает меня на телефон, Клондин на стреме, хотя профессор не представляет опасности. Я отворачиваюсь от них. Блузка испачкана, это кровь свиньи, но могла бы быть и моя.

– Пора мыть руки, – говорит профессор Уэст.

– Я еще не закончила, сэр, – голос с переднего ряда.

– Время не ждет человека, Элси. Надо было работать быстрее.

Я бы вышла, если б могла, но я не чувствую ног. Не. Чувствую. Я всегда буду чужой для них. Я догадываюсь, что профессор приближается, слышу его шаги. Коричневые кожаные броги, он начищает их каждый вечер, держу пари. Он останавливается возле меня.

– Бога ради, дитя мое, что с тобой? Ты сказала, что закончила, а теперь ты в крови с головы до ног. Пойди умойся и, бога ради, подбери сердце с пола.

Раздаются смешки, фырканье, а профессор Уэст продолжает свой обход.

Зои, девочка, которая сидит рядом со мной, все видела. Она ничего не говорит, наклоняется, подбирает куском бумажного полотенца сердце с пола, потом протягивает мне другой кусок, чтобы я вытерла лицо. Смачивает еще один кусок водой. Показывает, где нужно вытирать.

Я киваю, благодарю ее, мне жаль, что, когда я была маленькой, не нашлось никого, кто бы так обошелся со мной. Иззи с Клондин саркастически ухмыляются, когда мы выходим из лаборатории. В коридорах людно, но все расступаются при моем приближении. Это что, кровь у нее на блузке? Похоже, фу. В туалете я переодеваюсь в джинсы и фуфайку, которые спрятала в сумку утром. В спальном квартале нельзя появляться в школьной форме, тем более в форме нашей школы. Звонит телефон. Присаживаюсь на корточки, достаю его из рюкзака. Это Морган, уточняет, все ли в силе. На полу соседней кабинки замечаю знакомую косметичку и отвечаю, что буду минут через двадцать. У меня появилось срочное дело.

Когда я поднимаюсь на крышу многоэтажки, она сидит, курит и говорит:

– Смотри, вон там птица. Похоже, крылья у нее в хлам.

– Где?

– Да вон.

Она показывает на вентиляционную решетку.

– Я ее туда посадила. Она тут шарахалась по крыше, совсем меня достала.

Я подхожу, встаю на четвереньки, заглядываю в отверстие пластмассовой решетки. Отверстия в форме сот. Голубь, одно крыло волочится. Подбито. Головка движется быстро-быстро, трясется без передышки. Не знаю почему, но я бью изо всех сил по решетке, он пугается, начинает курлыкать. Подает сигнал опасности своим товарищам. Улетай, Питер, улетай, Павел. Я полетел бы с вами, да не могу, меня поймали. Морган подскакивает ко мне, спрашивает, что на меня накатило. Я приподнимаю решетку с одной стороны, протягиваю руку и хватаю голубя. Кладу его на землю, придерживаю рукой, крошечное сердце пульсирует под моими пальцами. Сломано крыло, сердце цело. Пока. Он снова начинает курлыкать, зовет своих. Глаза-бусинки и кивающие головки притаились по всей крыше, птенцы тоже смотрят.

Я делаю это быстро, такие вещи надо делать быстро.

– Черт, ну вообще. Зачем ты это сделала?

Она отводит взгляд.

– Было бы хуже, если бы я не сделала. Он бы долго мучился.

– Мы могли бы отнести его в ветлечебницу, ну или еще что.

– Он страдал. Теперь он не страдает. Я помогла ему.

– Лучше ты, чем я.

Да.

Я кладу решетку на место, и мы идем обратно к трубе, лежим неподвижно, как статуи, на холодной крыше, небо покачивается от шума самолетов, которые направляются в Хитроу. Унесите меня куда- нибудь, куда угодно. Морган снова закуривает, голубые пальцы дыма закручиваются и прочерчивают воздух над нами. Ведьмино дыхание.

– Чего молчишь, не припасла для меня никаких историй сегодня?

Только одну, но вряд ли ее расскажу.

– Нет, ничего.

– Хорошенькая из тебя компания. Я не могу долго тут торчать, дядька здесь, он зверски строгий.

Еще несколько минут, прошу тебя. Дай мне все сложить в своей голове прежде, чем скажу это вслух. Моя мать – она… Нет. Ты смотришь новости по телику? Про эту женщину. Нет. Блин. Что я делаю? Нельзя никому говорить об этом.

– Чего с тобой сегодня? – спрашивает она.

– Ничего, а что?

– Ты поранила палец до крови. Вон, смотри.

– Надо же, прости.

– Нечего тут прощать. Если охота чего-нибудь сказать, валяй уже.

Это как кататься по замерзшему озеру. Кажется, что не опасно, с виду совсем не опасно, но кто-то должен ступить на лед первым, проверить его на прочность, убедиться, что он выдержит. Смогу ли я?

– Если не хочешь разговаривать, я пошла. Посмотрю лучше телик, чем сидеть тут и молчать.

– Погоди.

– Да блин, что с тобой?

На крыше темнеет, мы с ней вдвоем, только я и она. Больше никого, больше никто не узнает. Она хорошо относится ко мне. Я не такая, как ты. Она поймет. Или нет?

– Если я тебе что-то расскажу, ты захочешь дружить со мной, как прежде?

– Ну да. Я считаю, мы можем все рассказывать друг другу, все, что угодно, разве нет?

Я киваю, это правда, она шлет мне эсэмэски по ночам, спрашивает, достает ли Фиби, говорит не переживать.

– Так чего ты хочешь сказать мне?

– Я не уверена, что можно.

– Так вообще-то не поступают – сама завела разговор и на попятный.

– Мне не следовало его заводить.

– Ну, раз завела – давай колись, я не уйду, пока не скажешь.

Правила существуют для того, чтобы… Разве не так?

– Мил, ты начинаешь меня выбешивать. Мне скоро уходить.

– Тогда обещай, что мы останемся подругами.

– Хорошо, останемся. Обещаю. Давай, говори уже.

Я приподымаюсь, ногой подтягиваю рюкзак за лямку. Она тоже садится. Я прошу у нее зажигалку, без подсветки ничего не увидишь. Достаю из переднего кармана рюкзака газетный листок, тот самый, который унесла из общей комнаты, разглаживаю на коленке. Опасно носить это в рюкзаке каждый день, я понимаю, Фиби или Иззи ничего не стоит залезть в мой рюкзак и своими наманикюренными пальчиками расправить сгибы на твоем лице. Мое лицо и твое лицо, они так похожи.

– Чего это? – спрашивает Морган.

Я немного медлю, размышляю – может, газету лучше сжечь, чем показывать, но боюсь, что не решусь поднести пламя вплотную к твоему лицу. В первый раз зажигалка быстро гаснет.

– Я ничего не разглядела, давай еще.

Во второй раз зажигалка освещает твое лицо, твои губы. На фото этого не видать, но справа на подбородке у тебя веснушка.

Теперь она разглядела.

– Что за дерьмо! Это же та тетка из новостей, которая убивала детей.

– Да.

– Зачем ты мне ее показываешь?

Зажигалка гаснет. Зачем, действительно? Надо?

Не надо? Ненормальные поступки, которые совершают ненормальные люди. Когда выходила из школьного туалета, я была уверена, что Морган можно все рассказать. Она иначе относится ко мне, совсем не так, как девочки из моего класса. Что они сказали бы, что почувствовали, я знаю. Но они мне не подруги, а Морган – другое дело, и мне так хочется, чтобы она произнесла эти слова: ты совсем не похожа на свою мать.

Я спрашиваю, что она думает обо всем этом, о тебе.

– А чего тут думать вообще? Она сумасшедшая, это ясно. А тебе до нее какое дело?

– А что, если б ты была знакома с этим человеком?

– Да прям! Сама посуди, откуда. У нас на районе, конечно, всякого дерьма навалом, но чтобы такое, нет!

Она обещала, что мы останемся подругами, ей можно сказать.

– А что, если б я была знакома с этим человеком?

– Хорошая шутка, только сегодня у нас октябрь, а не первое апреля.

Предвкушение охватывает меня, подмывает. Сейчас я разделю свое бремя, это бремя – ты.

– Присмотрись, – говорю я.

Я подношу вырезку к своему лицу и свечу зажигалкой.

– К чему присмотреться?

– Погляди на ее лицо и на мое.

Она наклоняется, чтобы рассмотреть лучше.

– Блин! – говорит она. – Да вы с ней дико похожи, брр.

– Вот об этом я и хотела тебе сказать.

– И чего?

– Я похожа на нее, потому что. Потому что.

Пожалуйста, не уходи, когда я тебе все скажу.

– И чего? Потому что это твоя сто лет назад пропавшая тетушка или что?

– Нет, не тетушка, это моя мать.

Я жду, когда зажигалка погаснет, сворачиваю газету, кладу обратно в рюкзак. Я ощущаю на себе пристальный взгляд Морган, она ждет продолжения, но его нет. Ей приходится заговорить первой:

– Скажи, что ты пошутила.

По моему молчанию она понимает, что нет.

– Вот дерьмо, просто дерьмо, – говорит она.

Я не могу сдержаться, слезы наворачиваются на глаза. Она встает, делает шаг прочь от меня.

– Пожалуйста, не уходи.

– Мне пора, дядька озвереет.

Она врет, она уходит, потому что боится.

– Ты же сказала, что мы все равно останемся подругами, ты обещала.

– Ну, я же не думала про такое. Это уж слишком, понимаешь.

Да, понимаю. Для меня тоже слишком.

– Так ты из-за этого в приемной семье?

Я киваю.

– А они знают?

– Майк и Саския да, Фиби нет. Еще директриса в школе, тоже знает.

– И больше никто?

– Никто.

– Не то чтобы сильно интересно, но все же, почему ты рассказала мне?

– Я недавно решила рассказать, мне показалось, что скрывать это от тебя нехорошо.

– А она честно твоя мать?

– Да.

– Господи, да ее надо прикончить, все эти дети, которых она убивала, им же примерно столько лет было, сколько моим мелким.

Я снова киваю. Она говорит правду – тебя надо прикончить, но мне больно об этом думать.

– Скажи, ты ведь не жила с ней?

– Нет, не жила. Я жила с отцом, пока он не умер. Я не видела ее много лет.

Эта ложь легко слетает с моего языка, и Морган больше не задает вопросов. А если она прочитает, что совместно с тобой проживал ребенок, скажу – понятия не имею, кто это, наверное, приемный, ты кого-то взяла.

– Слава богу, блин, что ты не жила с ней. Как ее поймали?

– Не знаю, кто-то с работы, наверное, рассказал.

Неправда, не с работы. Кто-то гораздо более близкий. Величайшее предательство из всех, когда родная кровь предает родную кровь. Считается, что родня должна держаться друг друга, как птицы в стае, но я хочу в другую стаю, в другие края.

– Она получила по заслугам, я считаю.

– Да, я тоже.

– Мне надо идти, – говорит она.

– Хорошо.

Она подходит к двери, я окликаю ее:

– Морган!

– Да?

Она возвращается, я встаю и спрашиваю:

– Ты теперь хуже относишься ко мне?

– Вовсе нет. Ты же ни в чем не виновата, Мил. Кто станет винить тебя за то, что натворила твоя мать. И вообще, ты на нее совсем не похожа.

– Ты считаешь?

– Да.

Спасибо тебе.

19

На прошлой неделе я сидела в нише, а Майк разговаривал с Джун по телефону. В самом конце разговора он сказал, что наступило затишье перед бурей. Я поняла, что он имеет в виду, он прав, прошедшая неделя выдалась очень спокойной. Из ряда вон. После того как газеты сообщили, что дата слушаний переносится, увеличения числа публикаций о тебе не последовало. Журналисты затаились, чтобы выжать максимум из процесса, до которого осталось всего десять дней. Ты тоже затаилась, экономишь силы. Навещала меня всего два раза. Оба раза ничего не сказала, только обвилась чешуйчатым телом вокруг моей шеи. Я не могла ни вздохнуть, ни шевельнуться под бетонной тяжестью. Тяжестью наших тайн.

Когда мы встретились с Морган в следующие выходные, я не знала, как она себя поведет. Может, она передумала и решила, что не хочет больше со мной знаться, но она была такой, как всегда. Правда, ей нравится обсуждать тебя и то, что ты совершила, а мне это тяжело, гораздо тяжелее, чем я думала, потому что это не только твое прошлое, но и мое.

Джун заехала в среду вечером, когда Саския повела Фиби с Иззи обедать в ресторан. Они с Майком еще раз проэкзаменовали меня по вопросам, составленным юристами. Джун все время меня хвалила, повторяла, что я справляюсь блестяще и что, как ни тяжело пережить все, что случилось, после суда станет легче. Майк ничего особо не говорил. Обычно он склонен поговорить и сам это признает, но не в этот раз. Он сидел, внимательно смотрел на меня, время от времени кивал. От его взгляда мне становилось неспокойно. Из зерна прорастала паника. Внутри. Разрасталась. Закончили мы сеанс игрой в карты. В «очко». Это моя любимая, заметил Майк. Я не рискнула сказать ему, что ты тоже любила эту игру больше всего, хоть и в другом варианте.

Сегодня начинаются короткие каникулы. Утром у нас репетиция спектакля, это важное событие – так говорит мисс Мехмет, не мы, потому что должна присутствовать мисс Джеймс, директриса. После завтрака Майк настаивает на том, чтобы отвезти нас обеих в школу, он едет в ту сторону.

– Уж доставьте мне такое удовольствие, – подмигивает он Фиби.

– Ладно, па, только пошлю эсэмэску Из, чтобы она меня не ждала.

Саския улыбается, говорит, что это напоминает ей ту давнюю пору, когда Фиби возили в школу. Фиби игнорирует ее, идет к машине, садится на переднее сиденье рядом с Майком. Он спрашивает про спектакль, как успехи.

– Хорошо, кстати, сегодня репетиция, будет круто.

– Не сомневаюсь. Нам уже не терпится посмотреть.

Приезжаем в школу, регистрируемся на входе и идем в актовый зал. Появляется мисс Мехмет и сразу начинает суетиться, она хочет, чтобы все было идеально. Раздает команды технической группе – двум парням, которых пригласили со стороны, чтобы поставили свет и спецэффекты. Сегодня их пробуют в первый раз, и все смеются, когда клубы дыма заполняют сцену перед эпизодом охоты на кабана. Кое-кто из девочек отсутствует – уехали утром на экскурсию в Париж, поэтому мисс Мехмет велит мне выйти на сцену вместо кабана. Мне не нравится роль добычи, за которой охотятся, но не могу же я отказаться при всех.

– И еще, Фиби, я знаю, что ты рассказчик, но нам нужна массовка для этой сцены, поэтому выйди, пожалуйста, для количества в числе мальчиков- охотников.

– Охотно, – отвечает она, глядя на меня.

– Там, в шкафу с реквизитом, приготовлены копья. Возьмите и выходите на сцену. А ты, Милли, там должна быть свиная голова из папье-маше, притащи ее, пожалуйста.

Я знаю этот эпизод вдоль и поперек. Это спектакль, а не жизнь, но, когда я надеваю свиную голову, все становится реальным. Свиная голова легкая, но большая, и, когда ее наденешь, плохо видно. Чтобы не упасть, нужно все время смотреть под ноги. Дыханье у меня становится прерывистым, от неглубоких быстрых вдохов делается жарко, от этого жара вспыхивает лицо и так далее. Сквозь слои клея и бумаги я слышу голос мисс Мехмет:

– Милли, ты выходишь на сцену перед Джеком и его бандой, они следом за тобой, и помните, что это ключевая сцена. Именно тут мы впервые видим, как одичание вырывается из мальчиков наружу. Представьте себе раны, кровь, вложите эмоции в охотничий гимн, чтобы передать это. Как только я скомандую: «Свет и дым», ты, Милли, должна быть на сцене.

Девочки без труда входят в роль. Кто-то справа стучит копьями по полу, от этого однообразного ритма у меня судорогой сводит нижнюю часть живота. Голос слева шепчет – беги, поросенок, беги.

Ты никогда не называла меня поросенком, но ты часто заставляла меня бегать. МЫ СЛАВНО ЗАБАВЛЯЛИСЬ, ЭННИ, ПРАВДА?

– Давай, давай, – говорит кто-то позади меня.

Я пропустила свой выход, прислушиваясь к тебе.

Как только выхожу на сцену, подгибаю ноги в коленях, наклоняюсь пониже, стараюсь как можно больше походить на свинью. Дышать тяжело, ты всем весом навалилась на меня. Ты здесь. Стук копий сливается в общий гам. Бум, бум. БУМ. Я вдыхаю запах сухого льда из дымовой машины, дым окутывает мои ноги, сцена освещается красными всполохами, их прорезают вспышки стробоскопа. Охотники запевают гимн:

– Убей свинью, перережь горло, пролей кровь!

Ты говорила другие слова, но смысл был тот же.

Кто-то бьет в барабан, копья приближаются, это Джек и его мальчики. Я бегаю по сцене, это означает охоту.

– Убей свинью, перережь горло, пролей кровь!

Бум, бум, БУМ!

Я пыталась найти новые места, чтобы спрятаться, но ты знала, где искать.

Крик «Вот она!».

Раздаются пронзительные вопли, которые дети обычно издают, когда играют в ковбоев или индейцев, это сигнал. Пора атаковать. Меня. Я выбегаю в центр сцены, спотыкаюсь, пол уходит из-под ног. Так и должно быть, свинье не суждено выжить, помнишь? Вспышки стробоскопа становятся ярче, чаще, дымовая машина испускает новое облако дыма.

– Убей свинью, перережь горло, пролей кровь!

Топот ног, которые со всех сторон обступают меня, вторит стуку копий. Первый удар получаю сзади, догадываюсь, кто его нанес. Падаю на спину. Меня начинают колоть и тыкать копьями. Удары барабана приобретают гипнотический ритм, поющие гимн голоса становятся ниже, звучат более зловеще.

– Перережь ей горло, пролей кровь! – раздается вопль слева. Громкий одиночный удар барабана призывает всех к тишине. Слышно только, как свиная голова прилипает к моему лицу и отлипает, других звуков нет, я тяжело дышу. Ноги, обступившие меня, начинают двигаться по кругу, и я окончательно теряю ориентацию. Я ненавидела маску, которую ты вынуждала меня носить. Эта свиная голова не лучше. Не могу. Дышать не могу.

– На этот раз никакой жалости, – говорит Джек, которого играет Мари.

Она прицеливается, бьет копьем справа, оно тяжело ударяется об пол. Зрителям, сквозь дым и вспышки стробоскопа, будет казаться, что меня пронзили копьем прямо в сердце. Меня уносят со сцены за руки и за ноги, и в этой новой жизни, в которой ты не участвуешь, я просто встаю на ноги, ничего страшного со мной не происходит. Как мне хочется вместе со всеми веселиться, смеяться и шутить за кулисами, но вместо этого я иду в туалет возле раздевалки, срываю с себя свиную голову, брызгаю в лицо холодной водой, считаю в обратном порядке от пятидесяти до единицы. Магия чисел постепенно срабатывает, воспоминания бледнеют, и некоторое время спустя я готова вернуться.

Когда я спускаюсь по лестнице со сцены в зал, меня поджидает мисс Джеймс. Она приглашает меня присесть в первом ряду, в стороне от девочек, хочет сказать пару слов.

– Тебе понравился твой первый спектакль в Ветербридже?

– Да, очень, спасибо, мисс Джеймс.

– Ты очень убедительно сыграла, но я была несколько удивлена тем, что роль свиньи поручили тебе.

– Я просто заменяла Эми, она уехала в Париж.

– Понимаю. Понимаю также, что тебе, наверное, было сложно отказаться, и все же ты должна защищать себя от ситуаций, которые могут причинить тебе боль, учитывая – сама знаешь что.

Мне хочется надеть свинячью голову обратно и закричать. Да нет ни минуты в школе, которая бы не «причиняла боль».

Учитывая – сама знаешь что.

– И еще я хотела обсудить с тобой пару вопросов, Милли. Мистер Ньюмонт написал мне, что тебе придется участвовать в судебном процессе, примерно через неделю.

Я киваю.

– Ты сможешь уделять внимание учебе?

– Да, я постараюсь.

– Ты очень способная девочка, Милли, так что, я полагаю, больших проблем не возникнет, если ты пропустишь несколько дней. Мы можем устроить так, чтобы задания присылали тебе по почте.

– Спасибо. Боюсь, что у меня не будет времени.

– Конечно. Но если ты передумаешь, просто напиши моему секретарю и попроси записать тебя ко мне на прием.

– Благодарю вас.

– И еще об одном я хотела поговорить с тобой. Это касается мисс Кемп. Я знаю, что ты общалась с ней. Проблема в том, Милли, что мисс Кемп ни о чем не знает…

Она кивает, произнося эти слова, и ждет моего ответного кивка в знак того, что я поняла ее, затем продолжает:

– Поэтому нам следует соблюдать осторожность, нравится нам это или нет. Я знаю, что ты хотела сделать ей подарок, это очень мило с твоей стороны, но мы это не поощряем – фактически это против правил школы. Однако в твоем конкретном случае я понимаю, в чем причина недоразумения.

Вот почему она не отвечает на мои письма.

– Мисс Кемп прекрасный педагог, очень ответственный, но, как бы это сказать, семь раз подумай – один нарисуй.

– Я не уверена, что поняла вас, мисс Джеймс. Что вы имеете в виду?

– Что я имею в виду? Если не возражаешь, мы назначим тебе другого куратора.

– Зачем?

– Я попросила мистера Ньюмонта обсудить этот вопрос с тобой на каникулах. Я уверена, он исполнит мою просьбу. Договорились?

– Да, мисс Джеймс.

– Не вижу причин огорчаться, мы все на твоей стороне, и я уверена, мы найдем наилучший выход. Что думаешь?

Это самодурство, вот что.

– Прекрасно, благодарю.

– Ну, вот и отлично. Продолжай работать над спектаклем, не сомневаюсь, что получится грандиозное зрелище.

Я просыпаюсь в слезах, посреди ночи. Мне приснилось, что я в суде.

Когда адвокат поворачивается ко мне лицом, он вдруг становится маленьким, как мальчик, и спрашивает меня, почему я позволила тебе убить его. На глазах у него слезы.

Мне очень жаль, отвечаю я.

Мы не верим тебе, заявляют присяжные.

20

После школы вчера Майк сказал, что заказал гостиницу на две ночи, место называется Тетбери. Выезжаем в понедельник. Он упомянул, что хочет переговорить со мной насчет мисс Кемп, но это терпит до выходных.

Мы с Фиби собираемся на вечеринку к Мэтти, ту самую, о которой говорил Джо в автобусе. Майк согласился отпустить Фиби при условии, что она возьмет меня, и добавил, что если мы пойдем вместе, то возвращаться он разрешает по отдельности. Перед нашим уходом он дает последние наставления: комендантский час – полночь и никакого алкоголя, договорились?

– Да, папа, договорились.

Едва мы выходим из дома, Фиби звонит Иззи, говорит – ужасно жалко, что ты не придешь, сколько времени ты пробудешь под арестом, неизвестно? Ответ Иззи вызывает у нее смех, она говорит – ну ладно, не переживай, завтра все тебе расскажу. Бедняжка Иззи, то-то была рада, когда профессор Уэст вернул ей потерянную косметичку. Пока не сообразила, что он видел сигареты, которые лежат в ней. И не отопрешься никак – на донышке косметички нацарапано ее имя, а сама косметичка заботливо приоткрыта, лежит у него на столе в пустом классе, вымытом после препарирования сердец.

Мы подходим к такому же большому белому дому, как у Ньюмонтов, Фиби звонит. Открывает мальчик, высокий, футов шесть[12], может, больше. Он улыбается, когда видит нас, и говорит:

– Вечеринка началась.

Протягивает мне руку:

– Мэтти.

Я пожимаю ему руку, говорю:

– Привет, я Милли.

У меня голова идет кругом, когда он открывает перед нами дверь, из гостиной вырывается музыка, мы входим, слева я замечаю стол. Бутылки со спиртным, большой стеклянный кувшин, в нем что-то вроде пунша.

– Это что за Хеллоуин, Мэтти?

– Фиби, блин, предки уехали пару часов назад, они взяли с нас с Томом честное слово, что мы без них не будем устраивать вечеринок. В любом случае ты годишься для десяти Хеллоуинов, тебе и костюма не надо.

Он заканчивает фразу гнусным смешком.

– Заткнись и налей мне выпить. Значит, Том приехал из универа?

– Да, должен был присматривать за мной, но, как только родители за порог, свалил, повидаться с друзьями.

– Он вернется?

– Кажется, кто-то неровно дышит к моему братишке.

– Еще чего, интересуюсь чисто по-дружески, вот и все. И вообще, мне нравится совсем другой.

– Кто же?

– Один парень, с которым я познакомилась летом, он не из Лондона.

– Несуществующий аноним, хочешь сказать. Держи, налил тебе водочки.

Она берет у него пластиковый стаканчик, садится на диван рядом с двумя девочками, которых я не видела раньше, и начинает с ними болтать.

– Хочешь выпить? – спрашивает Мэтти у меня.

Я отвечаю – да, спасибо, потому что у всех вокруг что-то в руках. Пить я не собираюсь, только для вида. Он подает мне стаканчик, и я сажусь в углу. Приходят все новые и новые гости. Все знают кого-то, кто, в свою очередь, знает кого-то. Частная школа для богатых плетет свою паутину, раскидывает ее вверх и вширь. Фиби то и дело говорит по телефону, один звонок за другим. Она пинает мальчика, который пытается отвлечь ее от телефона, исполняя у ее ног элемент из брейк-данса, «червяка». Отвяжись ты, буркает она. Когда она заканчивает разговор, «червяк» спрашивает у нее:

– Ну, и когда же мы их получим?

– Когда он привезет, ясно, болван?

Она снова пинает его, но на этот раз он хватает ее за ногу, стаскивает на пол. Он садится на нее верхом, сжимает руками шею. Все смеются, но мне не смешно. Является Клондин с двумя парнями постарше. Фиби подходит к ним, один из парней обнимает ее за талию, притягивает к себе, она отталкивает его со смехом.

– Поверь мне, когда-нибудь ты будешь умолять об этом, – говорит он.

Она не успевает ответить, опять звонит телефон. Разговор короткий, продолжается секунду. Она кричит:

– Порядок, народ, скидывайтесь по кругу!

Все вытаскивают банкноты, передают их Фиби, как по эстафете, никто не спрашивает зачем.

– Ты тоже, не думай, что я не вижу тебя там, в углу.

Я смотрю в сторону, подношу стакан ко рту, делаю вид, что пью.

– Пойдешь со мной, если заметут, так обе будем в дерьме.

– Давай-давай, – говорит одна из девочек на диване.

Неинтересная. Лицо как у гиены. Смех тоже.

Фиби смотрит на меня и говорит:

– Ну, пошли. Чего ждешь? Не жалуйся потом, что я никуда не беру тебя с собой.

Когда мы подходим к входной двери, она не сразу открывает ее, смотрит на меня и говорит:

– Только попробуй рассказать папе – я тебя в порошок сотру, усекла?

Усекла.

За дверью стоит мужчина в черном теплом спортивном костюме, мотоциклетный шлем в руке. Она не целуется с ним, но здоровается, называет по имени, Тайсон.

– Блин, погоди. Кто-то идет. Если что, скажешь, что развозишь пиццу. Слава тебе господи, это Джо.

Входя, он здоровается. Фиби не отвечает, он переступает порог, улыбается мне:

– Привет, Милли!

Он помнит, как меня зовут.

– Привет.

– Сколько надо? – спрашивает Тайсон.

– Тридцать, если у тебя будет столько.

– Тридцать? Большой праздник, я погляжу.

– Дождались каникул, сам понимаешь.

Он кивает, снимает кожаную перчатку, протягивает ладонь. Фиби кладет деньги, купюры свернуты в виде сигары. Он настолько ей доверяет, что не пересчитывает, старая клиентка, видимо. Отходит к своему мотоциклу, припаркованному возле бордюра. Озирается прежде, чем поднять сиденье, и через минуту-другую возвращается с большим бумажным пакетом коричневого цвета.

– Здесь тридцать, – говорит он, подойдя к нам.

– А это бонус от меня. – Он протягивает ей маленький пакетик с таблетками. – Новая хрень, улет гарантирован.

Она улыбается, посылает ему воздушный поцелуй: ты супер, Тайсон, просто супер. У него довольный вид, не успеваем мы закрыть дверь, как его мотоцикл срывается с места, еще долго слышен утробный рев мотора. Возвращаемся в гостиную, там накурено так, что хоть топор вешай, в пустых стаканчиках и бутылках пепел от сигарет. Пьяные тела распластаны по стульям. Апатию как рукой снимает, когда Фиби объявляет:

– Ваши подарочки прибыли.

Мне интересно, что она имеет в виду. Она и правда высыпает на стол груду пакетов для детских подарков, на каждом нарисован клоун.

– Налетайте, подонки!

Как дети при виде конфет, никто не заставляет себя долго упрашивать, и на столе не остается ни одного клоуна. В мгновение ока. Как всегда, гвоздь любой программы, Фиби прочищает горло, дожидается полной тишины и трясет в воздухе пакетиком с таблетками, который дал Тайсон. Как погремушкой перед детьми. Внутри горошины, гладкие, некоторые с цветными серебристыми поясками. Упс, еще раз упс, говорит кто-то, идем вразнос.

– Что это? – спрашивает Клондин.

Фиби вынимает таблетку из пакета, перекатывает между пальцами, рассматривает.

– На ней эмблема супермена. Тайсон сказал, улет гарантирован.

Она кладет таблетку на язык, обходит комнату по кругу, все протягивают к ней руки, она наделяет всех, как священник. Благослови нас, пожалуйста.

Круг закончен, пара таблеток еще осталась в пакете.

– Ну, разевай пасть, паскуда.

– Нет, – отвечаю я и тут же исправляюсь: – Нет, спасибо.

– Не уверена, что понимаю это слово.

– Отстань от нее, Фиби, нам же больше достанется.

Джо прохаживается с небрежным видом. Я совсем не знаю мальчиков, их повадок, но его небрежный вид не совсем убедителен, над ним надо еще немного поработать. Фиби отворачивается, ей надоела моя физиономия.

– И то верно. Зачем зря на нее добро переводить, она и так под балдой.

Миндалевидные ногти как когти; она кидает в рот еще одну таблетку. Надувает губы. Закрывает глаза. Пропускает момент, когда Джо подмигивает мне, вступая в заговор против ее величества. Он со мной.

Долго ждать не приходится. Сборище привилегированных отпрысков, компания золотой молодежи превращается в стадо. В животных. Мозги отключаются. Все разбредаются по саду, воют на луну. Выпученные глаза, как блюдца, трясущиеся губы. В один прекрасный день эти мальчики и девочки будут править миром. В каком-то смысле они им правят уже сейчас.

Я нахожу укромный уголок на площадке второго этажа, на лестнице валяется забытый подарочный пакет. Содержимое составлено изобретательно и со вкусом, завернуто в фольгу, упаковано в коробочки. Я представляю, будто это Рождество, как в кино, разворачиваю упаковку за упаковкой. В одной белый порошок, оригами в духе Саскии. В другой белая таблетка, на ней изображена голубка, приключение, которое обещает полет. В третьей – капсула с буквой «М», презерватив и косяк, готовый к употреблению.

Я сижу в темноте у стены, по лестнице приближаются голоса. Узнаю Клондин. Она с парнем, который приставал к Фиби, они скрываются в комнате дальше по коридору. Дверь остается открытой, из комнаты все слышно. Повизгивание, смех. Потом тишина. Минут через пять – протестующий голос. Перестань, не надо, говорит она, прекрати, Тоби, я не хочу. Стараясь держаться в полоске тени, подхожу к двери. Заткнись ты, мать твою, говорит он, перестань шуметь. Она не может перестать, не хочет, я знаю. Ее крики мешают ему, сбивают с толку, приводят в замешательство.

– Тихо ты, не шуми, блин.

– Пожалуйста, Тоби, не надо, я не хочу.

Я распахиваю дверь настежь, во всю ширину проема, свет из коридора падает на кровать. Тоби сверху, Клондин распростерта под ним. Он широко раздвинул ее ноги коленями, рукой придерживает ее запястья за головой, джинсы на ней спущены до бедер. Закройте там, блин, дверь, говорит он и швыряет в мою сторону подушку, она падает к моим ногам. Клондин всхлипывает, как ребенок. Я включаю свет, он поворачивается лицом ко мне, нежелательному свидетелю, который испортил удовольствие. Мы всего-навсего забавляемся, сказал бы он, если бы его спросили, и ей тоже нравится.

– Выключи свет и вали отсюда, быстро!

– Мне послышалось, она сказала «нет».

– А тебя это каким боком касается?

Выключаю свет, минутная передышка для него и для меня. Распростертая на кровати Клондин вызывает у меня воспоминания. И звуки, которые она издает, означают – не оставляй меня одну с ним. Я знаю эти звуки, они похожи на мои, только у меня был не «он», была «она». Я снова включаю свет, его рука у нее между ног. Она лежит тихо, как надувная кукла. Я то включаю, то выключаю свет, устраиваю дискотеку.

Выключила.

Включила.

Выключила.

Включила.

Выключила, включила.

Выключила, включила.

Это нервирует, даже более опытного насильника вывело бы из себя.

Метод действует.

Он слезает с ее неподвижного, безучастного тела. Она переворачивается, свешивается, как тряпичная кукла с кровати, и блюет. Плачет. Снова блюет. Слюна, смешанная с алкогольной рвотой, капает с подбородка. Сейчас ей пять лет, не больше, помятая и раздавленная, она хочет к маме. Опасайтесь своих желаний.

Он нависает надо мной, я спиной прижимаюсь к двери, ногой не даю ее закрыть.

Он кладет руку мне на шею, наваливается на меня всем телом.

– Завидуешь, что ли? Хочешь оказаться на ее месте?

Неуклюжая рука лезет мне между ног, грубо трет вперед-назад, сквозь джинсы. Он сжимает мне грудь, лижет лицо, прижимается к талии. Глаза у него закатываются, под действием алкоголя человек теряет самоконтроль, разве он этого не знает? Супермены не воруют и не насилуют. Клондин снова начинает всхлипывать. Нас две против одного, но от нее никакого проку, в таком состоянии. Откусить тебе нос, что ли, Тоби? Испортить прекрасное личико, чтобы ты прятал его под маской.

Как я.

Я изворачиваюсь, хватаю его за член и сжимаю изо всех сил. От неожиданного прикосновения по его телу прокатывается наслаждение, но оно не длится долго, по мере того как я сжимаю все крепче, активизируются болевые рецепторы. Крошечные, но властные нейроны у него в мозгу пронзительно визжат. Боль – это целая наука, и я в ней специалист. Очень важно понимать, как устроен процесс, любила ты повторять, запуская этот процесс во мне. Я ожидала приступа ярости, удара кулаком или ногой, но Тоби сдулся, и член сдулся. Он рухнул на колени. Поздно молить о пощаде, Тоби.

Клондин сползает с кровати, глаза в кучку, волосы дыбом, вид дикий. Она натягивает джинсы. Тоби повержен, стонет, лежа на спине. Снизу раздается голос:

– Старина Тоби, ты там? Спускайся, у нас тут весело. Стив наконец-то изрыгнул свое содержимое, мерзавец. Эй, дружище, ты там?

Тоби. Рыба, выброшенная на берег, хватает ртом воздух. Не отрывает рук от члена. Потный и обессиленный, девчонка его поимела по полной. Шаги на лестнице, Тоби пытается встать, гордость побуждает сделать усилие. В углах рта белый липкий налет, полоска испарины над верхней губой. Запах его половых желез достигает меня, густой и тяжелый.

– Сука, – говорит он мне.

Хуго или Хугги, как его зовут друзья, приближается к дверям. Я отхожу к Клондин.

– Старик, где ты, блин, пропадаешь, сто лет тебя ищу. У нас там на кухне такая фигня разыгралась.

Здесь тоже.

Тоби вытирает обезвоженные губы тыльной стороной ладони, показывает в нашу сторону:

– Да вот, немного позабавился с местной фауной, ты же знаешь, как оно бывает.

– Отлично поработал, приятель, – отвечает Хуго. – Но в следующий раз кликни меня, поделись с товарищем, будь хорошим мальчиком.

Они уходят, обнимая друг друга за плечи. Самодовольные. Безмозглые. У одного член требует льда, а не восхищения. Слышится пение, игра в разгаре. Клондин сидит на краю кровати. Ноги не достают до пола, дрожит, лицом уткнулась в ладони. Она плачет, бормочет что-то о том, какая она идиотка.

– Не переживай, – говорю я. – Я ничего не скажу Фиби.

Она поднимает взгляд на меня. Макияж размазался, черные пятна. Глаза, как у панды. Рвота в волосах. Смущена.

– При чем здесь Фиби?

– Я подумала, может, он ей нравится. Я видела, как он обнимал ее, когда пришел.

– Он ей нравился раньше, сейчас нет. С тех пор, как она встретила Сэма. Блин, какая же я идиотка. Я влюблена в него сто лет, думала, что он тоже полюбил меня.

Я снимаю резинку с запястья, протягиваю ей.

– Тебе нужно умыться. Собери волосы в хвост, если хочешь.

Она шатается, поэтому я помогаю ей дойти до ванной, подаю губку, которую нашла в шкафчике над раковиной. Сделай теплую воду, говорю ей. Это поможет.

Спрашиваю, нужна ли ей моя помощь, она отвечает:

– Ты побудешь со мной еще, на всякий случай?

Я киваю. Она несет всякую околесицу, говорит бог знает о чем.

– Наверняка он всем расскажет, что я динамщица, сосу, а не даю.

– Вон там полотенце, вытри лицо.

– Боже, какой кошмар. Я надеюсь, он не вернется, как ты думаешь, он ведь не вернется?

– Нет.

– Как у тебя получается быть такой спокойной, блин?

Практика. Я много практиковалась.

Я пожимаю плечами.

– Я не знала, что у Фиби есть бойфренд.

– Блин, неужели я проболталась? Не говори ей, что я тебе сказала, она не хочет, чтобы Майк знал.

– А ты знакома с ним?

– Это парень, с которым она познакомилась прошлым летом, он живет в Италии, по-моему, они постоянно переписываются. Руки трясутся, ничего не могу с ними поделать.

– Это шок, скоро пройдет.

– Откуда ты все это знаешь? И когда Джорджи упала, ты знала, что делать.

– Читаю много.

Она наклоняется к зеркалу и кончиком полотенца вытирает пятна туши вокруг глаз.

– Фу. Вкус во рту такой мерзкий.

– Прополощи рот эликсиром.

– Почему ты такая добрая со мной? Почему пришла на помощь? Мы ведь не так уж хорошо поступали с тобой.

– Я подумала, что ты испугалась.

– Да, еще как. Такая идиотка. Боже, надеюсь, он никому не расскажет, а то мне в школе несладко придется.

– Я знаю, каково это.

Она поворачивается ко мне, смотрит, зрачки расширяются на мгновение, потом сужаются в точку, она пытается сфокусировать взгляд.

– Слушай, Милли, мне нужно тебя поблагодарить за все, что ты для меня сделала.

– Ничего, ты хотя бы запомни, что меня зовут не паскуда.

Из приличия краснеет, немного, даже когда нет сил.

– Да, извиниться тоже нужно. Прости, мы вели себя как форменные стервы, думали, просто смеха ради, но зашли слишком далеко.

– Почему я?

– Не буду сваливать всю вину на Фиби, но в принципе это была ее идея.

– Да, я догадываюсь, что она меня не слишком любит.

– Она терпеть не может всех, кого Майк берет в семью. Он обещал больше этого не делать, и тут опять – подвернулась ты. Сама понимаешь, она не могла встретить тебя с распростертыми объятьями. Блин, меня сейчас вырвет.

Она опускается на колени, обнимает обеими руками унитаз, ее сотрясают сухие спазмы, как Клару после падения Джорджи. Когда они проходят, я спрашиваю, нужно ли ей еще что-нибудь.

– Только начать новую жизнь, – отвечает она со смешком, изгибается так, чтобы видеть меня.

Если бы все было так просто.

– Не говори Фиби, что я это сказала тебе, но она тебя ревнует.

– Ревнует? К кому?

– К Майку. Он проводит с тобой много времени.

– Это совсем другое, просто сейчас у нас есть одно дело.

Одно довольно-таки важное дело.

– Да, а вот к матери она относится совсем не так, заметила?

Да, но пусть твой пьяный, заплетающийся, предательский язык расскажет мне почему.

– Я заметила, что они не слишком близки.

– А как могут быть близки люди, которые едва знают друг друга? Боже, опять тошнит.

Она свешивает голову над унитазом. Я убираю зубные щетки с зеркальной полочки над раковиной, наполняю раковину водой и подвожу к ней Клондин.

Она кивает, благодарит.

– В каком смысле – Фиби и Саския плохо знают друг друга?

– Ох, нет, она убьет меня, если догадается, что я все разболтала.

Придется блефовать. Я много раз видела, как ты это проделывала с женщинами, которых опекала, как ты притворялась, будто знаешь больше, чем на самом деле. Это прокатывало каждый раз, прокатит и с Клондин.

– Ты имеешь в виду болезнь Саскии?

Клондин поднимает голову, прищуривается.

– Откуда, блин, тебе известно? – спрашивает она. – Майк сказал?

– Типа того.

– Блин! Нет, это все-таки не совсем нормально, что ты живешь у них. Не то чтобы она провела в психбольнице годы, но сколько-то времени провела, она совсем слетела с катушек после рождения Фиби.

Я киваю, как будто мне понятно, о чем речь, и вставляю реплику о том, как, наверное, нелегко приходится Фиби.

– Еще бы, она считает себя виноватой.

– Почему?

– Не знаю. Но вот так.

– А сколько времени она провела в больнице?

– Так ты же вроде сказала, что знаешь.

Я отвлекаю ее внимание замечанием о том, что у нее перестали трястись руки.

Она смотрит на них и говорит – ну, слава богу, а то это первое, что мама заметит, потом объявляет, что хочет писать. Она спускает джинсы, садится на унитаз. Журчание мочи перемежается пуканьем. Такая интимность допускалась у нас только с тобой. Я выхожу из ванной, поправляю постель, кладу на место подушку, прикрываю пятно рвоты журналом, взятым с прикроватного столика. Она говорит, перекрикивая журчанье:

– Я поговорю с Фиби, постараюсь ее убедить, что ты совсем не такое уж чудовище.

Она выходит из ванной, немного пошатываясь, но, в общем, вполне собранная.

– Ты не видела мой второй ботинок?

– Вон там, под комодом.

– Спасибо. Как я выгляжу?

– Отлично.

– Как ни в чем не бывало, ага.

– Да.

– Слушай, а давай не будем ничего рассказывать Фиби про эту историю с Тоби. А то она немного собственница насчет мальчиков, да и мне ни к чему, чтоб меня доставали жалостью.

– Конечно, но не могла бы ты…

– Сделать так, чтобы тебя не изводили в школе? Постараюсь, обещаю.

Она идет к двери. Я смотрю на телефон, половина двенадцатого. Полчаса до комендантского часа. Вскоре после Клондин спускаюсь и я. Ищу взглядом Джо, но его не видно, зато вижу Фиби. На кухне вокруг нее собралась толпа, у нее в руке бокал. Бом, все кричат, пока она пьет. Бом, бом, бом. Я подхожу к крану, наливаю стакан воды, радуюсь тому, что наконец-то все веселятся и развлекаются не за мой счет.

Рано обрадовалась.

– Не так быстро, – говорит Фиби. – Теперь твоя очередь.

Все замолкают, я не обращаю на нее внимания. Слева от меня комплект ножей. Почему бы и нет. Выкрасим в красный цвет город или хотя бы кухню.

– Ты что, не слышишь меня? Я сказала, твоя очередь.

Я поворачиваюсь. Она необычайно хороша и сильно пьяна, вокруг много школьников, они разгорячены. Затягивается «Мальборо», округляет губы буквой «о», выпускает идеальные колечки дыма. Ее щеки цветут, как розовый куст, пышный, роскошный. Состояние возбуждения. Она – первая кандидатка на то, чтобы переспать с Тоби.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Смешки и крики в толпе, сейчас, конечно, не Средние века, но и вполне себе Средние, люди охотно бы заплатили, чтобы увидеть кровавую баню. Она выдыхает еще одно колечко дыма, такое круглое, что мне хочется продеть в него язык. Атмосфера в комнате тяжелая, не только из-за дыма, но еще из-за нетерпения, которым охвачены ее восторженные поклонники. Давайте скорей, ату ее, ату. Она фрик, не такая, как все, с приветом. Обычная история. Тут подает голос Клондин, которая до сих пор молчала. Она говорит, оставьте ее в покое, что вам от нее надо? Фиби делает затяжку, долгую, очень долгую, поворачивается к подруге, выдыхает дым ей в лицо и тушит сигарету о тыльную сторону ее ладони.

– Черт, – Клондин отдергивает руку, прижимает к груди. – Как это понимать?

– Прости, Клонди, это недоразумение. Перепутала тебя с плевательницей.

– Да ты трахнутая на всю голову, знаешь ли, ты и в самом деле тронулась. Это же больно.

– Перестань хныкать, ты не ребенок, вот лед, приложи.

Она вынимает кубик льда из стакана на столе, швыряет в сторону Клондин, попадает ей в голову. Хихикает.

Клондин берет свою сумку, говорит: с меня хватит, сыта по горло. Ухожу домой. Атмосфера сразу меняется. Клондин, хлопнув дверью, разрушает чары, струя холодного воздуха с улицы пробивает брешь в сговоре богатеньких отпрысков. Намечается смена курса, вижу по лицам собравшихся. Слишком далеко, Фиби, ты зашла, слишком далеко. Тебе стоило бы иногда показывать другую сторону своей натуры, более мягкую. Ту девочку, которая любит по вечерам сидеть на полу у ног домработницы, вырастившей тебя. Ту девочку, которая плачет по ночам.

Она впивается в меня взглядом, глаза полны ненависти. Злости. Я замечала, что так же она иногда смотрит на Саскию.

– А ты, как всегда, тут как тут, – говорит она.

Она тычет в меня пальцем, глаза затуманены, колени слегка подгибаются. Я отворачиваюсь опять лицом к раковине. Один за другим все извиняются перед хозяином, заходит вялый разговор о предстоящем устранении последствий вечеринки.

– Ничего страшного, предки возвращаются только в понедельник. Приплачу Люди, она наведет порядок завтра утром, – говорит Мэтти.

– Добрая старая Люди, – шутит кто-то.

В отражении окна я вижу, как Тоби увивается вокруг Фиби. Хотелось бы узнать, как поживает его член. Она отмахивается от него, переходит в гостиную. Он следом: «Давай провожу тебя домой».

– Твое дело.

Мне следовало бы предупредить ее, что из него не самая лучшая дуэнья. Готова поклясться, он затащит ее в какой-нибудь частный садик по дороге – подсадит вверх, ощупает всю. Последние гости выходят из кухни. Я замечаю на столе сумку Фиби, сама она смеется с похожей на гиену девочкой. Проходя мимо нее, я говорю ей, что скоро полночь, но она не реагирует, и я ухожу одна.

Майк открывает мне дверь, едва я подхожу, он, должно быть, дежурил у окна, волновался.

– Где Фиби? – спрашивает он.

– Сейчас придет, думаю. Ее провожает один мальчик.

– О боже, уже наступил этот возраст, – говорит он с улыбкой, спрашивает, как все прошло.

– Неплохо. Но если честно, я довольно-таки сильно вымоталась. Можно мне мои таблетки, и я лягу спать.

– Конечно.

Проходит два часа, комендантский час пробил и миновал. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем она сообразит, что ключи от дома пропали. Они перекочевали из ее сумочки в мой карман, когда я проходила мимо. Она и ее многочисленные поклонники поплатятся за все.

Наконец на лестнице раздаются шаги, приглушенные голоса, что-то вроде «поговорим об этом утром». Соседняя дверь захлопывается с шумом. Я засыпаю мгновенно, в полном удовлетворении от услышанного.

Этот раунд я выиграла.

21

Я просыпаюсь, как от удара, от ощущения, что падаю куда-то. Как будто я в суде и не могу вспомнить, как отвечать на вопросы. Все уставились на меня, ждут. Ты за ширмой. Встаю с кровати, иду в ванную, пишу углем на шкафчике, где я веду свой учет, новое число – уже восемь, прислоняюсь лбом к дверце шкафа и пытаюсь дышать ровно и глубоко.

Босые ноги бесшумны, Майк не слышит, как я подхожу к кухне. Он что-то читает, подносит листок к глазам, всматривается в нижнюю часть. Не уверена на сто процентов, но, кажется, сверху написано мое имя. Читая, он подчеркивает, делает пометки, трет глаза, расстроенный, усталый. Мне хочется подойти к нему, обнять, но я не смею. Поблагодарить за то, что взял меня. Заботится обо мне.

Он отрывает взгляд от бумаг и переворачивает их, когда я подхожу к столу, потом кладет под свой ежедневник. Я делаю зарубку в уме – нужно найти эти бумаги позже, или в пятницу, когда Саския на йоге, а Майк работает допоздна.

– Не заметил, как ты подошла. Будешь завтракать? – спрашивает он.

– Может быть, немного. Выпью чаю. Вам налить, у вас усталый вид?

– Я дожидался Фиби. Она не только опоздала на два часа, но еще умудрилась где-то потерять свои ключи.

Ой!

– Мне очень жаль. Я звала ее пойти со мной.

– Не извиняйся, ты не виновата. Хорошо, что хоть кто-то из вас пришел домой вовремя.

– Налить чашку Саскии?

– Очень мило с твоей стороны. Но она уже встала и уехала. Отправилась с подружками спозаранку в какой-то аутлет, там распродажа великого дизайнера вроде бы.

Пока закипает чайник, он спрашивает, готова ли я к завтрашней поездке. Я киваю, говорю, что после того, как узнала, что мы едем в Тетбери, погуглила его.

– А ты нашла дендрарий? Это недалеко, место называется Вестонбрит. Я думаю, тебе там понравится, чудесные тропинки для прогулок. Мы обычно возили туда Фиби, когда она была маленькая.

Ты возил, хочешь сказать. Саския под вопросом. Я не спрашиваю, какой чай он хочет, мне это неважно, я просто наслаждаюсь ощущением дома, которое испытываю, когда завариваю его.

– Когда закончишь, Милли, присядь. Нам нужно кое-что обсудить.

Чайные пакетики уже набухли, вода стала темно-коричневой, но я утапливаю их поглубже, придерживаю, оттягиваю момент, когда придется сесть за стол. Добавляю молока в обе чашки, в свою кладу сахар, размешиваю и, взяв кружки, сажусь напротив него. Подтягиваю ноги к груди, убираю их с пола, а то чудовища, которые водятся под столом, схватят. Но я не дамся.

– Спасибо, – говорит он, подвигает свой стул ближе к столу. – Я хочу, чтобы ты поняла меня правильно. На тебя и так свалился целый вагон проблем. Но мне кажется важным обсудить письмо, которое прислала мне мисс Джеймс.

Значит, про МК.

Чай очень горячий, но я все равно делаю глоток. Ожог. Язык.

– Мисс Джеймс упомянула, что ты сделала мисс Кемп подарок – свечу и что ты встречалась с ней.

– Не так уж часто.

– Но, возможно, чаще, чем другие ученики встречаются со своим куратором?

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы посоветоваться по поводу рисунков.

– Понимаю, но, насколько я могу судить, ты кроме этого часто писала ей.

– Всего несколько раз. Она не ответила, и я хотела убедиться, что она получила письмо.

– Несколько раз в неделю – это много, Милли. Я не сомневаюсь, что мисс Кемп очень хорошо относится к тебе, но она почувствовала некоторый перебор. Я думаю, причина в том, что ты хотела проводить с ней больше времени, чем она могла тебе уделить.

Я чувствую себя глупой, униженной, и меня охватывает тоска по тебе. Это случалось не часто, ты редко бывала в хорошем настроении, но иногда ты вставала позади меня и расчесывала мне волосы. Ты говорила, что я красивая, и я тоже чувствовала себя красивой. Я всегда чувствовала себя красивее, когда ты обращалась со мной хорошо.

– Я могу представить себе, каким образом возникло недоразумение. Я встречал мисс Кемп несколько раз, она очень славная женщина, очень добрая. Но я хочу помочь тебе разобраться в том, что происходит, вооружить тебя необходимыми понятиями. Это важно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Нет.

– Ты когда-нибудь слышала такой термин – «перенос»?

Я снова отвечаю «нет», хоть это и не совсем правда. Я читала об этом в какой-то книге. Только он ошибается насчет МК, к ней это не имеет никакого отношения. Мне просто нравилось с ней общаться, больше ничего.

Ой ли?

– Перенос – это психологический процесс, когда человек неосознанно переносит чувства, которые испытывал по отношению к какой-либо личности или ситуации в прошлом, на личность или ситуацию в настоящем.

– Я всего лишь хотела поблагодарить ее.

А вовсе не просила ее стать моей мамой.

– Я понимаю смысл твоего поступка, но было бы вполне достаточно, даже лучше, если бы ты выразила свою благодарность словами.

Я прикусываю язык, до боли, и вынуждена скрывать, что мне больно, импульс острой боли передается в основание позвоночника, по траектории, которая соединяет нервы внутри тела.

– Никто не обвиняет тебя, Милли, для тебя такое чувство вполне естественно.

Вот он, флаг инаковости, снова развевается над моей головой.

Чувство, которое естественно «для меня».

Его лицо расплывается у меня перед глазами, слезы, подлые предатели, капают мне на колени. Он говорит мне – все в порядке, не казни себя за эти чувства.

– Это значит, мне с ней больше нельзя встречаться?

– Мы договорились, что ты можешь работать с ней над своим портфолио для конкурса до конца семестра. А там будет видно, не стоит загадывать надолго – кто знает, что будет дальше.

Со мной, он хочет сказать.

В убежище своей комнаты я вынимаю рисунки. Портреты, твои. Галерея самой темной стороны моей души, где обитаешь ты. Я прошу у тебя прощения за МК, обещаю, что это больше не повторится. Слышу, как на телефон приходит сообщение, подхожу к кровати, читаю. Это Морган, подтвердить, что наша встреча в дальнем конце сада в шесть состоится. Да, отвечаю я и слышу из коридора голос Фиби, кричит:

– Нет, не буду!

– Нет, придется, – отвечает Майк.

Я прислушиваюсь из-за двери.

– Почему я должна сидеть дома, тебя ведь все равно не будет.

– Это не имеет значения, – парирует Майк.

– МНЕ ПЛЕВАТЬ, БЛИН. ОТСТАНЬТЕ ВСЕ ОТ МЕНЯ.

Я прислоняюсь к двери. Ребенок и родители, не существует отношений более сложных. Дверь в ее спальню захлопывается, я отхожу от своей, кладу рисунки обратно в ящик под кроватью и сажусь за письменный стол, пытаюсь делать уроки, но испытываю сильное унижение и злость от того, что так наглупила с МК. Ты никогда не делала глупостей, ты всегда знала, как и с кем обращаться. Лица женщин начинали светиться, когда ты появлялась на работе, и лица детей тоже. Я обычно наблюдала за тобой в надежде, что однажды смогу стать такой, как ты.

Наступает время встречи с Морган, но я сомневаюсь, идти ли, я узнаю это чувство, которое закипает внутри. Нехорошее чувство. Темное. Я бы и не пошла, но Морган звонит сказать, что она уже на месте. Ждет. Давай скорее, говорит она, а то холодно. Я надеваю толстовку и спускаюсь с балкона по пожарной лестнице, крадусь вдоль стены, которая ограждает сад, сигнальная лампочка загорается только в том случае, если ступить на гравий или газон. Я знаю, проверяла. Морган в дальнем углу, рядом с въездными воротами. В шесть часов уже стемнело, и, когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю черты ее лица, она ест сэндвич.

– Он с чипсами, – поясняет она. – Помнишь, ты дала мне пакет чипсов, когда мы познакомились?

Я киваю.

– Ну, что у тебя приключилось?

– Ничего особенного, так, ерунда всякая в школе.

– Что за ерунда?

– Проблемы с учителем.

– Чего, пристает?

Оказывается, это я пристаю.

– Нет, просто недоразумение.

– Он чего, гладил, что ли, прижимал?

– Это не он, а она.

– Час от часу не легче.

Да, вот так же обыватели судят и о тебе. Женщина, которая убивала детей. По всему миру газеты шуршат за столом во время завтрака, и пролилось молоко из полосатых кувшинчиков, выпали кукурузные хлопья из разинутых ртов, когда эту новость впервые напечатали. Я бью ногой по стене. Горячая расплавленная лава разливается внутри.

– Да ты чего, просто я пошутила.

Я отвечаю – ничего, все путем, хотя должна бы сказать – уходи, сегодня я не я. Или наоборот, сегодня я и есть я, настоящая я, вот эта особа, которая стоит рядом с подругой и борется с острым желанием причинить ей боль, чтобы не мне одной было больно.

Она громко чавкает. Хрустят чипсы, ее чавканье нарушает тишину, которая мне необходима. Обычно ее присутствие успокаивает меня, но не сегодня. Я продолжаю думать про адвокатов, про их вопросы. Что ты видела в ту ночь, когда был убит Дэниел. Что произошло? Я видела свою мать. Что именно ты видела? Что она делала?

– Ты это из-за своей мамы, да? Из-за нее психуешь? Я тут видела в новостях, передавали, что она работала медсестрой. В голове не укладывается, просто жопа – представь, за тобой ухаживает такая медсестра.

– Я не хочу говорить об этом, Морган, перестань.

– Может, тебе станет легче, если ты поговоришь об этом. Ты же не виновата, что она сумасшедшая. Еще там говорили, что с ней жил ребенок. Если не ты, то кто же? Ты вроде не говорила, что у тебя есть братья или сестры.

– У меня их нет.

Я не хочу об этом говорить.

– Кто же тогда жил с ней, как ты думаешь?

Я пожимаю плечами.

– Морган, я ведь тебя попросила, перестань.

Гораздо лучше молчать, вообще ничего не говорить. Пожалуйста. Слишком много вопросов. Слишком много голосов звучит в моей голове. ЭТО НЕПРАВДА, ЭННИ. ВСЕГО ОДИН. МОЙ. Лава внутри меня сметает все доброе, нежное на своем пути. Я смотрю, как движутся жующие челюсти Морган, как она облизывает губы. Проглоти свой язык, проглоти. Я хочу, чтобы она перестала разглагольствовать о тебе.

– Мои вообще считают, что ее посадят пожизненно, ты ее больше никогда не увидишь, так оно и к лучшему, надо думать.

– Заткнись, Морган, говорю тебе. В последний раз прошу.

– Ой, какие мы чувствительные, да она же просто долбаное чудовище, радуйся, что я ненавижу ее.

Ест, как животное, все лицо перемазала. Рот разевает, зубы, язык видны. И без умолку тарахтит о тебе, поди ж ты. ВОТ ИМЕННО. ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ? Добрый волк. Злой волк. Хруст. Чавканье. Язык. Губы. Я хочу прогнать злого волка, скажу ей, что замерзла и уйду домой.

– Чего так оборзела-то? Тебе же нет до нее никакого дела, верно?

Не могут Шалтая, не могут Болтая снова собрать.

Сэндвич летит на землю, выхваченный из ее руки, наступает очередь руки, выворачиваю ее. Прижимаю Морган к стене. Место, которое мы выбрали для встреч, больше не безопасное. Я наваливаюсь на нее всей тяжестью, а руку сжимаю изо всех сил и представляю, какой формы и цвета синяк на ней образуется.

– Пусти, – говорит она. – Перестань.

Это мои слова, обычно их говорила я, роли поменялись. Как приятно быть плохой. Прости, не могу удержаться, но она больше не говорит о тебе, значит, быть плохой иногда полезно. Может быть, я бы и еще что-нибудь сделала, похуже, но тут она говорит – знаешь, а может, ты гораздо больше похожа на свою мать, чем думаешь, и горячая лава опадает, бледнеет, застывает. Холодно. Больно. Внутри больно. Я отпускаю ее руку, отступаю назад, наклоняюсь вперед. Руки кладу на бедра. Не может быть. Нет. Я не похожа на тебя. Не хочу быть похожа.

Мы обе молчим, осмысляем то, что произошло, каждая на свой лад. Я поворачиваюсь к ней, она потирает больную руку, водит ладонью вверх-вниз.

– Морган, прости меня. Я не знаю, что на меня накатило.

– Ничего, больше это не повторится.

– Что ты имеешь в виду?

– А пошла ты на фиг, вот что я имею в виду.

Я пытаюсь обнять ее, но она выставляет вперед руки, отталкивает меня и уходит. Я сижу некоторое время на земле, смотрю на зимнее небо, там только одна звезда. Я отвожу взгляд, а когда снова смотрю на небо, ее там уже нет.

Не хочет, чтобы я на нее смотрела.

Я напеваю, глядя на них.

Восемь зеленых бутылок, на стене. Нет. Не бутылки, что-то другое. И не на стене. Я пробую снова запеть, но вместо песни – твои слова.

Восемь маленьких крошек спрятаны в подвале, я думала, что их девять, но девятой там не оказалось. Помнишь?

Да.

Если бы я могла открыть дверь, чтобы убедиться, что все крошки в полном порядке.

Не открывается. Дверь.

– Милли, это Саския. Дверь заперта, Майк запер ее, что такое ты поешь?

А если вдруг какая-нибудь крошка случайно упадет и разобьется.

Не открывается. Дверь.

– Я позову Майка.

Вы меня слышите, маленькие крошки? Я пришла, чтобы выпустить вас. Но они не отвечают, слишком поздно. Я опоздала.

Они упали.

Это значит, они останутся тут.

22

Я просыпаюсь от шума – Фиби отправляется с хоккейной командой в Корнуэлл, голоса в коридоре, хлопанье дверей. Понедельник. Нужно встать, сегодня мы уезжаем, но тело налито тяжестью, его давит стыд за то, как я обошлась с Морган.

И твой голос.

Саския стучит в мою дверь, спрашивает разрешения войти, я сажусь в постели и отвечаю «да».

Белые джинсы, «скинни», в обтяжку. В них заправлена белая блузка в младенчески голубую полоску. Сверху волосы собраны и скреплены заколкой-крабом, нижние пряди рассыпаны по плечам.

– Надеюсь, не разбудила тебя. Мы хотели дать тебе отоспаться.

После вчерашнего.

– Мы сегодня уезжаем. Поездка займет часа полтора, так что к ланчу уже будем на месте.

Она ничего не говорит про вчерашнее. Майк ее предупредил, объяснил все нервным срывом из-за приближающегося суда.

– Милли.

– Простите, я…

– Унеслась за миллион миль отсюда?

Дальше.

– Вроде того, да.

Она перебирает свое ожерелье с именем, поднимает его, прижимает к губам, на них отпечатываются буквы. Они сначала белеют, потом снова розовеют. Саския спрашивает, не помочь ли мне собраться.

– Нет, спасибо. Я быстро управлюсь.

Когда она закрывает дверь, я беру телефон посмотреть, нет ли ответа от Морган. Нет. Я борюсь с волнением, пока умываюсь, одеваюсь, укладываю дорожную сумку. Я поступила с Морган ужасно, я не хочу терять свою единственную подругу, но в то же время боюсь, вдруг она все разболтает обо мне. О том, кто я такая.

Когда я спускаюсь вниз, Рози крутится в коридоре возле сумок Майка и Саскии. При виде меня виляет хвостом. Я отставляю сумку и глажу ее между глаз.

– Не уверена, что ты тоже едешь, – говорю ей. – Ты останешься дома с Севитой. В другой раз, может быть.

Она задирает голову, лижет мою руку и шлепает за мной на кухню.

– Есть свежевыжатый апельсиновый сок, будешь? – предлагает Саския.

– Нет, спасибо, я сделаю себе тосты.

Майк говорит по мобильному, отвернулся от нас, наклонился над раковиной.

– Конечно, я привезу ее в среду, после нашего возвращения. Это вам удобно? Отлично, договорились. Спасибо, Джун, до встречи.

Он дает отбой, поворачивается к нам.

– Это была Джун, мы договорились, что ты посмотришь видеозапись своего заявления в среду, в три часа. Я отвезу тебя.

Я киваю, аппетита как не бывало.

* * *

На выезде из Лондона мы застряли, зато потом раскинулась полоса автострады, чем дальше от города, тем зеленее обочина. Майк спрашивает, как подвигается моя работа над рисунками для художественного конкурса. Хорошо, отвечаю ему. Саския оборачивается и говорит, что хотела бы взглянуть на них как-нибудь. Они с Майком обмениваются улыбками, и она на мгновение кладет руку ему на шею. Я впервые вижу, как она прикасается к нему.

Примерно через час мы сворачиваем с автострады на посыпанную гравием дорожку, в конце которой – фонтан. Сотрудник отеля сообщает Майку, что на парковке нет мест, сами понимаете – каникулы и все такое.

– Оставьте ключи зажигания, мы перегоним машину на запасную стоянку вон там, в поле. Сохраните эту квитанцию, когда понадобится машина, покажете ее на ресепшн, и они распорядятся, чтобы машину вам подогнали.

Майк регистрируется, нас отводят в наш номер. Семейный номер, с раздельными кроватями и смежными комнатами. Когда мы спускаемся к ланчу, меня поражает количество детей вокруг. Ползают, бегают, кричат, болтают. Куда ни посмотришь – везде дети. Но здесь не только дети, ты тоже здесь. Твое лицо на первой полосе газеты, заголовок: «Осталась одна неделя». Мужчина за столом у окна держит тебя. Читает про тебя. Кладет тебя в карман пальто, поданного официанткой. Потом встает и надевает пальто. Твое лицо совсем рядом с его сердцем. Но, по правде сказать, ты любишь не так, как принято у большинства людей. Твоя любовь не имеет ничего общего с нежностью, с поцелуем в область сердца. Совсем ничего общего.

Майк спрашивает, в порядке ли я. Да, все хорошо, отвечаю. Не хочу испортить поездку сообщением, что ты последовала за нами.

Весь день после ланча проводим, гуляя по окрестностям, иногда останавливаемся, чтобы поговорить с другими семьями. Майк наталкивается на кого-то из своих коллег. Тот целует Саскию, а когда ему представляют меня, он говорит: «Значит, это и есть Милли».

Майк кивает и улыбается, дескать, «да». Да, она. Мужчина сообщает, что Касси, его жена, тоже здесь, но отлучилась, чтобы переодеть ребенка.

– И вот эти двое, от горшка два вершка, тоже мои.

Два мальчика, лет пяти или шести, не старше, играют в догонялки, носятся со всех ног. Очень весело, я бы тоже побегала с ними. Простая игра. Абсолютно безопасная. Позже детей собирают на поляне перед отелем и организованно развлекают, похоже на спортивный день в школе. Мы с Саскией сидим на креслах у окна, смотрим на них. Розовый круг[13], «донеси яйцо в ложке», «догони папу» – но не маму, заметьте, а если бы устроили такой конкурс и ты явилась здесь во плоти, то приняла бы в нем участие и, наверное, победила. Приходит Майк, зевает, предлагает пораньше лечь спать. Днем во время прогулки он сказал, что запер дверь в подвал на прошлой неделе, не хочет, чтобы я терзала себя. Я поблагодарила, намекнуть бы ему, чтобы оставил дальнейшие попытки докопаться, что именно терзает меня.

После ужина мы расходимся по комнатам. Приходит ответ от Морган, всего два слова:

«Пошла ты…»

Утром за завтраком решаем поехать в дендрарий. Правда, небо затянуто и дождь намечается. Майк говорит: нечего беспокоиться, резиновые сапоги и дождевик Фиби в багажнике, мы захватили их для тебя.

– А она не будет возмущаться? – спрашиваю я.

– А мы ей не скажем, если ты не проговоришься, – отзывается Саския с шаловливым выражением на лице, таким неожиданным у нее. Мы все улыбаемся.

Заходим к себе, чтобы почистить зубы, договариваемся встретиться на ресепшн через десять минут. Мужчина, с которым мы разговаривали вчера, Джон, стоит у стойки, когда я спускаюсь. С ним женщина – видимо, Касси, жена, у нее на руках грудной младенец, с ними двое мальчиков. Касси и Саския не знакомы, они начинают светскую беседу со слов о том, что день прохладный, самое время погреться у огня.

– Кажется, в главном холле есть камин, – говорит Саския.

Касси предлагает перед прогулкой выпить там кофе. Когда мы садимся, Майк с Джоном заводят разговор о переделках в их офисе. Джон выражает сожаление, что приемная лишилась приватности и видна с улицы.

– Да, это не очень хорошо. Надо подумать о жалюзи или о какой-то ширме, – соглашается Майк.

Вот это слово: ширма. Вроде той, что будет разделять нас с тобой на следующей неделе в суде.

Двое мальчиков сидят на полу под французскими окнами справа от камина. Они опустошают корзину с игрушками, то изображают тарахтенье мотора – дрр, дрр, если попадается машинка, то подражают звуку выстрела, когда находят пластмассовый водяной пистолет. Маленький ломтик зимнего солнца пробивается между плотными слоями облаков, которые затянули небо, солнечный луч касается детских голов, золотит светлые волосы, делает ярче голубые глаза. Ангелочки. Мне снова так и хочется поиграть с ними, ну, или воскликнуть – какие хорошенькие! В конце концов, я не делаю ни того, ни другого, потому что не уверена, что такое поведение одобрят или хотя бы сочтут нормальным, молча сижу на своем месте. Когда отворачиваюсь, замечаю, что Майк наблюдает за мной, выражение лица у него странное. Увидев, что я заметила его взгляд, пытается улыбнуться. Касси начинает с Саскией разговор о Ветербридже.

– Конечно, у нас еще есть время, – говорит она, глядя на девочку, которую держит на руках. – Но всегда бывает полезно мнение человека, который знает обстановку изнутри.

Взгляд Саскии прикован к малышке, она пытается отвести его, но безуспешно. Касси замечает ее интерес и предлагает подержать младенца.

– Нет, спасибо, я не очень ловко управляюсь с маленькими.

– А ты хочешь подержать малышку? – обращается Касси ко мне.

– Да, пожалуйста.

Слова сами слетают с моих губ, она встает и передает мне ребенка из рук в руки. Розовая от гиперемии кожа, глаза закрыты, кружевные ресницы такой длины, что спускаются едва ли не на щеки. Во рту у нее нет ни пустышки, ни рожка, но она все время причмокивает прелестными персиковыми губами, как будто что-то сосет. Цветочный бутон.

Рядом с чем-то прекрасным, чистым я чувствую себя отвратительной. Мерзкой. Помню, как однажды, когда мне было года три или, может, четыре, я спросила тебя, откуда я появилась. Я ожидала, что ты подхватишь меня, мы потремся носами, как эскимосы, и ты скажешь, что я появилась из тебя, что я твоя частичка, что ты любишь меня. Я видела в детском саду – так поступила одна мама, когда дочка задала ей этот вопрос, но ты ничего не ответила и вышла из кухни, оставив меня одну.

Касси говорит Майку – ваша дочь очаровательна, и на мгновение, на долю секунды я ощущаю себя их дочерью, по ошибке.

– На самом деле Милли наша приемная дочь, – говорит Майк. – Фиби уехала на хоккейный турнир.

– Я же говорил тебе вчера, Касси, – вступает Джон.

– Простите, у меня куриные мозги. Это просто замечательно, я восхищаюсь вами, друзья, вы приняли в семью…

Такую, как я.

Она не успевает закончить фразу, потому что девочка издает громкий рассерженный вопль. Открыв глаза, смотрит на меня. Испугана. Она почуяла что- то. Что-то, что скрывается во мне. Ощутила, что я сжимаю ее слишком сильно. И сжимаю еще сильнее, когда Майк объявляет, что я приемная дочь. Я возвращаю ребенка матери, передаю в добрые руки. Хочется верить в это.

Когда мы приезжаем в дендрарий, там полно народу. Семейные пары, семьи с детьми, немногочисленные посетители-одиночки. Экзотические кустарники, аллеи из причудливо обрезанных деревьев, яркие малиновые рефлексы от алых листьев над головой. Мы бродим практически молча. Мы не разговариваем, потому что нам покойно друг с другом, так мне кажется. Приятная мысль. Радостная. Майк замечает, что детей моего возраста почти не видно.

– Боюсь, теперь немодно проводить каникулы вместе с родителями.

– Какая разница, – отвечаю я. – Мне хорошо оттого, что мы втроем.

Майк улыбается, расслабляется. И хотя он ни за что бы не признался вслух, я знаю наверняка, что он испытывает облегчение, потому что избавлен от необходимости быть буфером между Саскией и Фиби. Всё как-то веселее.

Вечером после ужина я покупаю для Морган снежный шар в сувенирном магазине при отеле. Внутри шара елочки, двое детей держатся за руки, рядом стоит снеговик. Я снова пишу ей сообщение, пишу, что купила ей подарок. Ответа нет.

Сначала я думаю, что мне померещилось или это телевизор за стенкой, но, подойдя к двери, приложив ухо, понимаю, что это Майк с Саскией. Ссорятся. Саския напилась за ужином и не издала ни звука, если не считать икоты, которая напала на нее за десертом, доесть его она, конечно, не смогла. Майк говорит что-то о том, что нужно держать себя в руках, особенно учитывая, что на следующей неделе суд. Я стараюсь, говорит она. Значит, старайся больше, отвечает он. Что-то ударяется об стену, стакан, наверное. Их голоса становятся громче, она начинает плакать. Я представляю, как Майк обнимает ее, успокаивает. Спустя некоторое время слова сменяются другими звуками. Стоны Саскии забавляют меня. Притягивают. Когда звуки прекращаются, я снимаю одежду, вожу пальцами вверх-вниз по лестнице из белых шрамов по обе стороны ребер, потом иду в душ.

Изо всех сил тру кожу губкой.

23

Еще пять дней.

Я подхожу к балконной двери, раздвигаю шторы, на перилах сидит снегирь. Грудка красная. Нахохлился на холоде. Заметив меня, улетает. Не чувствует себя в безопасности рядом со мной. Я его не виню.

После нашего возвращения из Котсуолдса мы с Майком в среду поехали в суд, посмотреть видеозапись моих показаний. Это было нелегко. Девочка на экране рассказывала про свою мать. Это была я.

Если бы возможно было уничтожить свои показания, сказать:

«Ничего этого не было».

Но это было.

Раз уж я приехала, юристы прорепетировали перекрестный допрос:

– Ты знала Дэниела Каррингтона?

– Да.

– Откуда ты его знала?

– Он был среди тех детей, которые находились в приюте, где работала моя мать.

– Ты была дома, когда твоя мать привела его?

– Да.

Юристы предупредили меня, что защита будет делать все возможное и невозможное, чтобы сбить меня с толку, представить в качестве свидетеля, чьим показаниям нельзя доверять. Как ты себя чувствуешь, готова? – спросил Толстяк. Я ответила, что готова.

Я соврала.

Джун показала мне зал заседаний, где буду стоять я, где будет ширма, которая закроет тебя от меня. Реальность того, что я окажусь так близко от тебя, вызвала у меня рефлекс, как у собаки Павлова, рот наполнился слюной, ее было так много, что я подумала, меня вырвет. Слушания начнутся в понедельник, но мое выступление запланировано на четверг и пятницу. Мне пришлось исправить цифру на шкафчике в ванной – отсчет я веду не до начала процесса, а до того дня, когда окажусь рядом с тобой.

Сегодня ночь Гая Фокса[14]. Майк сказал, что с моего балкона можно увидеть фейерверк, который одна семья, которая живет на нашей улице, устраивает в своем саду каждый год. Он обычно начинается около семи, сказал он. Морган так ничего и не ответила, поэтому я снова пишу, рассказываю про фейерверк, приглашаю посмотреть. Я спрячу тебя, пишу ей.

Мы с Майком вчера во время сеанса уделили особое внимание дыхательным упражнениям. Что делать, если вдруг во время выступления на меня накатит паника. Он спросил – может, есть что-то, что вызывает у меня неуверенность, что я хотела бы проработать перед встречей с адвокатами на следующей неделе. Нет, вроде бы ничего, ответила я. Я четко представляю себе все, что произошло. Он попросил меня назвать слово, которое доставляет мне радость. Мне пришлось подумать, но в конце концов я выбрала «свобода». Я сказала, что завидую ему, он живет на виду, а я живу во тьме, втайне ото всех, за исключением нескольких человек. У меня все отняли, даже имя. Он сказал мне – воспринимай тьму как место, где можно отдохнуть, в будущем ей на смену придет свет. А что, если я похожа на нее, спросила я, если я унаследовала этот ген? МоноаминоксидазаА[15]. Фермент насилия. Если он есть у нее, он может быть и у меня. Но Майк сказал, что я совсем не такая, как ты, он это точно знает. Не могу сказать наверняка, верю ли я ему и верит ли он сам себе.

Я не забыла, как однажды утром на кухне он спрятал от меня какие-то записи, поэтому пробралась к нему в кабинет в пятницу, когда ни его, ни Саскии не было дома. Долго искать не пришлось, они в нижнем левом ящике стола, под учебником.

На первой странице заголовок: МИЛЛИ (наброски для книги).

Я успела сфотографировать только половину записей, как входная дверь открылась и закрылась, пришла Севита. Она улыбнулась, встретившись со мной в коридоре. Бумаги я положила на место в стол, телефон с фотографиями засунула за пояс джинсов. Оказывается, Майк пишет книгу обо мне, о том, как я решаю свои психологические проблемы, а он мне помогает. Он описывает сон, который я ему рассказала. Ты находишься в запертой комнате, охваченной огнем. Когда он спросил меня, что дальше, я ответила правду. Я спасла тебя. Каждый раз я спасала тебя. Рядом пометка красной ручкой: «демонстрирует по-прежнему высокую степень преданности матери. Говорит о чувстве вины».

Кое-какие пометки касаются моих самообвинений, того, как жертва принуждения теряет нейтральную точку зрения и всех делит на сообщников и врагов. Красная стрелка, слова «ХОРОШАЯ Я ПРОТИВ ПЛОХОЙ Я» подчеркнуты и обведены в кружок.

Я пытаюсь понять, как отношусь к тому, что Майк пишет книгу обо мне. Он не спрашивал у меня разрешения, я никогда не подписывала согласия. Может, я для него рекламный проект? Пропуск к профессиональной славе? История успеха. Он так думает. На это надеется. Если благодаря этому мне будет дозволено остаться в его доме, то я не возражаю. За это я готова предоставить ему право копаться в моих мозгах, такая сделка меня устраивает.

Я встречаю Саскию во время ланча, спрашиваю, не скучает ли она по Фиби, которая еще не вернулась из поездки. Она улыбается, говорит – конечно, скучаю и по ней, и по Майку, когда они уезжают, поэтому хорошо, что ты рядом. Язык ее тела говорит мне совсем другое. То, как она переминается с ноги на ногу, как теребит волосы, свидетельствует о том, что наедине со мной она чувствует себя совсем плохо. На пределе своего терпения.

Остаток дня я провожу, читая про тебя, все подряд. Новости на web-сайтах, ты на вершине рейтинга. Какой-то репортер расположился возле здания суда и повествует о том, что здесь произойдет, когда начнутся слушания. Он перечисляет твои преступления, число девять он повторяет три раза. Девять детей. Девять тел. Девять обвинений в убийстве.

Закончив читать, обнаруживаю, что на улице уже стемнело, скоро начнется фейерверк. Иду в туалет, а вернувшись в комнату, замечаю тень на балконе. Снегирь так и не вернулся, зато вернулась Морган.

Я закрываю компьютер, открываю дверь на балкон, сердце стучит. Она надела капюшон, он закрывает половину ее лица.

– Прости меня, Морган. Мне правда ужасно, ужасно жаль.

Она пожимает плечами, смотрит под ноги. Я беру ее за руку, завожу в комнату, показываю снежный шар.

– Встряхни его.

И когда она это делает, я понимаю, что мы помирились. Человек может многое простить другому, если сам одинок и нуждается в дружбе.

Когда начинается фейерверк, мы выходим на балкон. Разноцветные огненные ракеты и брызги раскрашивают небо.

– Никогда больше так не поступай, – говорит она, когда зрелище заканчивается. – Ты сделала мне больно.

– Я знаю, я больше не буду. Ты кому-нибудь рассказала об этом?

Она трясет головой, ей неприятно, что я задала такой вопрос, и она уходит, забрав с собой снежный шар.

Я слышу, как ты приближаешься, осторожно ступая по толстому ковру в моей спальне.

Ты пришла не просто так, ты хочешь мне что-то сказать.

ДО ВСТРЕЧИ В СУДЕ, ЭННИ.

Восемь ступенек вверх. Еще четыре.

Дверь направо.

Ты хотела подстричь мне волосы, они доставали до плеч,

Чтобы были короткие, как у мальчика.

Но ты побоялась, что на это обратят внимание в школе.

Однако ты продолжала забавляться.

Переодевала меня, запихивала в трусы носок.

Но этого было тебе недостаточно.

Комната, которая долго пустовала.

Комната напротив моей.

Однажды вечером ты объявила за ужином.

Игровая комната, так я буду ее называть, сказала ты.

Ненасытная.

Я знала, что этому не будет конца,

Поэтому использовала шанс тоже уйти от тебя.

24

Первый день слушаний в суде. Я отказываюсь от предложения Майка не ходить в школу в течение этой недели. Он пытается оградить меня. Пресса. Фонтанирует. Все новости, которые я прочитываю в компьютере перед завтраком, переполнены тобой до краев. ВВС на своем сайте показывает толпу, которая собралась у здания суда. Сборище разъяренных людей. Дай им волю, они бы уничтожили фургон, который привез тебя. Они плюют в него. Забрасывают бомбами с красной краской. Убийца. Убийца.

Тишина в доме оглушает, радио на кухне выключено. Майк подшучивает, говорит – надо продержаться неделю-другую без телевизора. Фиби говорит, что ей плевать, она смотрит Нетфликс на компе[16]. Утром, перед тем как я выхожу из дома, Майк отводит меня в сторонку и говорит, чтобы я шла домой немедленно, если почувствую, что в школе больше невмоготу. А как быть, если почувствую, что вообще больше невмоготу, хочется мне спросить.

Соображай я лучше, будь поумнее, осталась бы дома, пропустила утреннее занятие в бассейне. Тупица. В голове туман. Переодеваюсь в кабинке, слава богу, что шрамы и порезы на ребрах не видны под закрытым купальником. Я бы ответила, если б могла, – я режу кожу, чтобы с кровью выпустить зло, впустить добро. Только никто бы ничего не понял, стали бы спрашивать – ты о чем, какое зло?

Перед нами стоят в ряд каноэ, обучение спасательным приемам по программе герцога Эдинбургского[17]. Мы делимся на четверки, кто с кем рядом стоит. Мне нужно быть внимательней.

– Начинайте, девочки, – миссис Хэвел торопит нас. – Все нашли команду, в которой будут работать? Прекрасно. Постройтесь у бортика бассейна.

Клондин старается сдержать свое обещание:

– Послушай, Фиби, она не такая уж плохая.

С Фиби спорят на публике, да еще кто-то из своих. Она обрывает:

– Заткнись, ты ведь даже не знаешь ее.

Она права.

– Зато я знаю тебя, – отвечает Клондин и показывает незаживший ожог от сигареты на тыльной стороне ладони.

Мы стоим на противоположном от тренера конце бассейна. Девочки шепотом обмениваются репликами, говорить стараются как можно тише, но мне все слышно. Фиби с Иззи комментируют, как сидит на мне купальник, какие темные волосы у меня под мышками. Старый шрам тоже привлекает их внимание, большой и пурпурный, на правом предплечье.

– Клянусь, это она сама себе устроила.

– Да, точно, увлекается садо-мазо.

Взрыв смешков.

– Девочки на том конце бассейна, замолчите!

Пурпурный кратер на моей руке. Нет. Я не сама его устроила, на этот раз я ни при чем. Ты, мамочка, сказала, как обычно: этого ты никогда не забудешь. Клеймо. В ванной ты прижала мою руку к раскаленной штанге сушилки для полотенец. Ты моя навеки, сказала ты. Твоя любовь выжжена глубокой татуировкой на моей коже.

Тренер входит в бассейн, показывает, как выбраться из-под перевернувшегося каноэ. Почувствуйте разницу между жизнью и смертью, говорит он, когда выныривает из воды. Расслабьтесь. Доверьтесь воде и своему партнеру. Что бы ни происходило, не впадайте в панику.

Я смотрю на него, его губы движутся, а звука не слышно. Как будто запаздывает. Через мгновение я понимаю, что падаю. Меня толкают в бассейн. Сначала шепот, что-то вроде давайте, толкните ее, ну же. Я падаю со всей силой, расшибаю до синяков ноги о плитки, которыми выложено дно бассейна, отталкиваюсь от него, чтобы выплыть. Шеренга голов, все глаза устремлены на меня, когда я всплываю. Девочки-воины в черных купальниках из лайкры, руки не опущены вдоль тела, а скрещены на формирующейся груди. Смех, прерываемый взрывом аплодисментов.

Я плыву к бортику бассейна, тренер отпускает какую-то шутку. Фиби протягивает мне руку, когда я приближаюсь. Мне понятен ее план, я читаю ее мысли, как свои собственные, они у нас не слишком отличаются. Беру протянутую руку, в одном футе от бортика, я уже наполовину выбралась из воды, и тут она отпускает руку. На этот раз плашмя падаю на спину, удар о воду обжигает кожу. Снова крики и смех.

– Ради бога, Фиби, пора тебе повзрослеть, это глупая и опасная шутка. Не говоря уж о том, что ты отнимаешь время у класса. Я требую, чтобы вы с Милли работали в паре, посмотрим, сможете ли вы найти общий язык. И, боже мой, Милли, вылезай уже из воды, или тебя выловить шестом?

– Нет, миссис Хэвел.

Я подплываю к лесенке, наслаждаясь выражением лица Фиби. Дошутилась, партнерша по каноэ, теперь моя очередь шутить.

– Кстати, миссис Хэвел, – говорит тренер. – Мне нужен доброволец, но раз уж она все равно в воде…

Тренер показывает на меня.

– Отличная идея, – соглашается мисс Хэвел. – Начнем с тебя, Милли.

Я подплываю к тренеру, он велит мне сесть в каноэ, сам придерживает его. Это вопрос взаимопонимания, поясняет он, и еще доверия.

– Готова?

Я киваю, крепко сжимаю борта.

– Переворачиваю на счет три, о'кей? Раз, два, три, давай.

Погружение в голубизну, прыжок на поверхность через мгновение.

– Ну, как?

– Нормально.

– Видите, девочки, ничего сложного. Для следующего упражнения вы разделитесь на пары. Пара без каноэ отрабатывает спасение утопающего. Одна девочка ложится на спину и делает вид, что она без сознания. Задача второй – доплыть вместе с ней до бортика, при этом нужно все время следить, чтобы «утопающая» не набрала воды ни носом, ни ртом.

– Миссис Хэвел, можно я буду тренироваться в паре с Иззи или с Клондин?

– Нет, ты будешь в паре с Милли. Если бы ты не отличилась сейчас, не устроила тут безобразие, я бы предоставила тебе роскошь выбора, но теперь это исключено. Твоя очередь нырять.

В бассейне поднимается гвалт, кругом плеск и крик, атмосфера взвинченная, никому не хочется погружаться в воду. Мари жалуется, что хлорка испортит ей волосы. Я подплываю к Фиби, придерживая каноэ. Ее очередь нырять. Возможно, она тоже в какой-то степени читает мои мысли, потому что говорит:

– Только давай без глупостей, хорошо?

Мое молчание действует ей на нервы, не раз проверяла.

– Короче, я предупредила. Смотри, а то пожалеешь.

Я киваю, скрестив пальцы за спиной.

Пока она залезает в каноэ, меня так и подмывает спросить про Сэма. Ее ноутбук стоит у нее в комнате весь семестр. Я сначала удивилась, потом обрадовалась, когда обнаружила, что он не защищен паролем. Запаролить доступ – это первое, что я сделала, когда получила свой ноут. Она считает, в этом нет нужды. Майк из тех родителей, которые никогда не полезут в чужой комп без спроса. Она твердо верит в то, что ее личную жизнь уважают, что признают за нами право на подростковые секреты.

Я оглядываюсь назад. Тренер занят. Миссис Хэвел находится в дальнем конце бассейна. Девочки есть девочки, полностью поглощены собой. Я говорю Фиби, что досчитаю до трех, потом переверну каноэ.

– Давай быстрее, черт тебя дери, – отвечает она.

Конечно. Один, два, три, переворот, и делу конец.

Нет.

Не совсем так.

Я замедляю счет. Один слон. Два слона.

Три.

Она реагирует на счет «три». Снимает руки с груди, бьет по бортам каноэ. Я чувствую, как движется ее тело, корчится, извивается из стороны в сторону.

Шесть слонов.

Семь.

Звуки отражаются от кафельного дна бассейна, девочки смеются и откашливаются, отплевываются. Никто не смотрит на нас, никто не обращает внимания. Интересно, как долго обычный человек может задерживать дыхание под водой? Тридцать секунд? Шестьдесят?

Девять слонов.

Десять.

Ее ногти впиваются в мою руку, розовые когти, смутно различимые под водой. Идеальный маникюр, ее гордость и отрада, оставляет на моей коже овальные вмятины. Тренер приближается к нам, миссис Хэвел тоже. Я переворачиваю каноэ, ее голова выскакивает из воды. Буря эмоций. Палитра чувств пробегает по ее лицу. Сначала паника. Страх. Затем облегчение, что жива. Последней проступает ярость. Я наслаждаюсь каждым из этих чувств. Она заглатывает воздух, ее грудь вздымается, она смотрит на меня.

– Ты, сука! – говорит она. – Миссис Хэвел, мисс!

Тренер дует в свисток, велит нам заканчивать и меняться местами: кто тренировался с каноэ, отрабатывает спасение утопающего, и наоборот.

– Миссис Хэвел!

– Чего тебе так приспичило, Фиби, не можешь подождать?

Клондин с Иззи подплывают к нам, их внимание привлекает лицо Фиби. Бледное. Искаженное. Ртом хватает воздух. Такое впечатление, будто ее легкие сейчас взорвутся. Задыхается.

– Что случилось? – спрашивает Иззи.

– Я чуть не утонула, вот что случилось, – отвечает она, не сводя с меня глаз. Белки глаз немного покраснели от хлорки.

– Вот истеричка, – посмеивается Иззи.

– Пошла ты, Из, все вы пошли на фиг.

Она отталкивается от каноэ, плывет к лесенке, возле которой стоит миссис Хэвел, и вылезает из воды. Кожа покрыта мурашками. Они появляются от холода, а также по другим причинам. Она прикладывает руку к горлу, чтобы удостовериться, что может дышать. Уж не знаю, что она говорит миссис Хэвел, но та разрешает ей покинуть бассейн, освобождает от занятия.

В своих письмах к Сэму она упоминала меня – в ней есть что-то такое, что мне не нравится, написала она. Что именно, спросил Сэм. Не знаю, какая-то она странная или вроде того, не могу объяснить.

Или вроде того, Фиби.

В конце урока, когда я отвожу каноэ на мелководье, правую руку начинает саднить. Следы от ее четырех пальцев как отпечаток ее страха. Укрывшись от посторонних глаз в кабинке, фотографирую свою руку на телефон. Сувенир на память.

25

Весь следующий день в школе я была начеку, понятно же, что Фиби не станет откладывать свою месть в долгий ящик. Зуб за зуб. Игра в кошки- мышки. Вопрос времени.

Мы не договаривались, но все же я пошла повидать МК и, как только вошла к ней в класс, сразу ощутила словно песок в глазах. Они сухие. Даже пощелкивают, когда моргаю. Я плохо сплю, меня гложет мысль, что через два дня выступать в суде. Я не знаю, как проходят слушания. Майк сказал, что они с Джун общаются каждый день, но мне перед четвергом следует думать только о себе и как можно лучше высыпаться. Мне бы тоже хотелось высыпаться, но стоит закрыть глаза, как вижу девять маленьких крошек, они плачут, зовут меня, просят помочь.

Я сказала МК, что мы с Майком должны будем уладить одно небольшое дело, поэтому меня не будет в четверг и в пятницу. «Надеюсь, ничего серьезного?» – спросила она.

Нет, просто нужно перерезать пуповину.

Это следовало сделать много лет назад. Чтобы избежать интоксикации.

Я раздеваюсь, собираюсь принять душ перед сном и по-прежнему слышу твой голос, воображаю, как ты стоишь, поджидаешь меня возле зала заседаний и подбрасываешь монетку. Орел или решка. Сувенирная монетка, которую ты заказала, когда мы ездили в Уэльс, на приморский курорт, не в отпуск, а чтобы исследовать новый район, как ты выразилась. Новые охотничьи угодья, так следовало понимать. Когда я вышла в туалет, ты попросила мужчину за стойкой проштамповать обе стороны монеты одинаково. Если выпадет орел – мы играем, если решка – нет, объявила ты, когда мы вернулись домой. Потребовались месяцы, чтобы я догадалась, что орел с обеих сторон. Ты всегда выигрывала, каждый раз. Но теперь не тебе судить, а человеку в парике. И с ним еще двенадцати. На этот раз не ты будешь выносить приговор. Они.

Я не расслышала, как она открыла дверь в ванную, потому что намыливала голову шампунем и пыталась заглушить твой голос. Она отдергивает занавеску. Я успеваю прикрыть ребра ладонями, спрятать шрамы, но на грудь и лобок рук не хватает. Вспышка фотокамеры на телефоне, она добивается своего.

– Получишь сполна за то, что хотела меня утопить, сучка.

Я обертываю занавеску вокруг тела, опасаясь, что она будет ее срывать, но она этого не делает. Спрашивает, как я развлекаюсь в свободное время. Я молчу. Тогда она говорит: «Не думай, что я ничего не знаю про твою подружку из многоэтажки».

Держись. Не подавай виду. От пара трудно дышать. Жарко.

– Что, угадала? Иззи сказала, что видела тебя с этой вонючкой, которая обычно сидит возле нашего дома. В чем дело, не можешь найти себе подружку по возрасту? Может, рассказать папе, чтобы он обсудил это с тобой во время ваших «приватных» встреч? Интересно, что он подумает, если узнает, что ты связалась с крысой из многоэтажки, да еще с малолеткой?

Ей двенадцать лет, почти тринадцать. Просто мелковата для своего возраста. И я знаю, что он подумал бы. Встревожился.

– Ничтожество. Вот ты кто. Держу пари, ты кайфовала в Котсуолде без меня, разыгрывала там с моими предками счастливую семейку.

Да, кайфовала.

– А мне плевать, скоро тебя отсюда вышвырнут, ты, наверное, даже до Рождества не дотянешь.

Я смотрю на ее злое лицо. Надо бы протянуть ей руку, сказать: давай пожмем друг другу руки. Заключим мир. Давай попробуем жить дружно, радоваться жизни вместе. Что-нибудь забавное придумаем. Но нет, искушение отвернуться, враждовать и дальше оказывается гораздо сильнее. Это ее вина, она продолжает кормить злого волка, дает ему полную власть. Поэтому вместо того, чтобы заключить мир, я говорю:

– Я знаю, что ты делаешь по ночам.

– Что? О чем ты?

– Я все слышала.

Я попадаю в «яблочко», точно в грудь, она застывает как вкопанная. Она понимает, о чем я, что я слышала, как она плачет. Да, я стою голая, но и сама она, как голая, передо мной.

Буквально через несколько минут после ее ухода мой телефон начинает вибрировать. Она узнала мой новый номер, Майк велел, чтобы все написали свои номера на черной доске у входной двери. Я разматываю занавеску, оборачиваюсь вместо нее полотенцем, подхожу к столу и беру телефон. Фотография. Волосы в пене от шампуня, кожа блестит, руки обхватывают ребра. Соски торчат, темный куст внизу.

Я вижу, что она отправила сообщение с этой фотографией разным людям. Среди них и девочки, и мальчики, и, возможно, Джо. Я возвращаюсь в ванную, вешаю полотенце. Надрез. Еще надрез. Два раза. Красное потекло. Сейчас получилась бы гораздо более интересная фотография.

26

Когда я собиралась в школу утром, Саския дала мне маленький бархатный мешочек. Это подарок, сказала она, купила в магазине минералов на Портобелло-роуд. Я открыла мешочек, достала из него камушек, покатала на ладони, края острые, неровные, верх и низ гладкий и черный. Саския сказала, это черный турмалин. Талисман защиты. Я подумала, ты можешь положить его в карман и взять с собой в суд, я подумала, вдруг он поможет, сказала она. Я поблагодарила, но от ее поступка, продиктованного самыми добрыми намерениями, мне стало только хуже, этот подарок означает, что я нуждаюсь в защите.

Я не чувствую себя готовой к завтрашнему заседанию, я чувствую большой синяк. Баклажановый. Лилово-синего цвета. Глубоко внутри. Он пульсирует. Я мысленно повторяю вопросы адвокатов по дороге в школу – сообщи суду, что сделала твоя мать, сообщи суду, что ты видела, – но не могу вспомнить своих ответов.

Просто говори правду, советует Майк.

Легко сказать.

Мы собираемся в зале для генерального прогона спектакля. Слова, их смысл, все мне так знакомо. Утрата невинности, девочки, переодетые мальчиками. Фиби повезло в прошлый раз, она не исполняла роль рассказчика, когда присутствовала мисс Джеймс, но сегодня она с трудом продирается сквозь свой текст, нуждаясь в подсказке каждую минуту. Мисс Мехмет теряет терпение, говорит, хватит, Фиби, уходи, рассказчиком будет Милли. Какое выражение на лице Фиби! И хотя счет пока неравный – Фиби ведет после вчерашней фотографии, – но я наступаю ей на пятки.

Наказание за то, что я отбила у нее роль, следует скоро. Она выкладывает мою фотографию на форуме одиннадцатого класса, добавив фотошопом волосы на груди и бедрах. Этакая невеста Франкенштейна. Она заменяет пароль на «фрик», чтобы учителя не могли засунуть нос и подглядеть. Почтовой рассылкой она оповещает нас об изменении пароля. Эти школы для избранных, питомники для наглых, но подлых подростков. Подножки и насмешки.

В своем комментарии ЛедиЛюси2000 предлагает – а давайте создадим в Фейсбуке страничку и назовем ее «Милли-фрик». Фиби добавляет: «Отличная идея. Я переслала фотку Томми из Бентлис, он разошлет ее по всем мужским школам, не только в Лондоне».

Во время ланча я чувствую на своей спине взгляды, когда иду мимо столиков к прилавку. Когда возвращаюсь с подносом, все опускают глаза, в том числе Клондин, кроме Фиби с Иззи. Телефоны на столе, ехидные улыбочки на губах. Уже недолго ждать, когда мне разрешат завести собственную страницу в Фейсбуке. Как только закончится суд, сказала Джун. Множество самых обычных вещей мне недоступны сейчас, но я все наверстаю. Одержу победу. Я выбираю стол как можно дальше от них, и, когда они выходят из столовой, ко мне подходит девочка по имени Хэрриет. Спрашивает, как мои дела, говорит, не все мы похожи на Фиби, просто не обращай на нее внимания, рано или поздно она отстанет от тебя. Обаяние. Важное оружие в моем арсенале. Мой личный камуфляж.

Мне неприятно это видеть, поймите меня правильно, я же не железная, но подпись под моей фотографией «МИЛЛИ-ФРИК, может убежать, но не скрыться», как ни странно, поднимает мне дух. Фиби даже не отдает в этом отчета.

Я не намерена убегать.

Скрываться?

Да.

Убегать?

Нет.

– Итак, представь, что ты стоишь за кафедрой, тебе ничего не угрожает, ширма защищает тебя от опасности. Люди, которые смотрят на тебя, присяжные, юристы, судья, они не хотят причинить тебе зло, только выслушать. Выбери в зале какой-нибудь предмет, который успокаивает тебя, и сосредоточь на нем свое внимание. Смотри на него всякий раз, когда вопрос тебе кажется особенно тяжелым.

– А что делать, если я не знаю, как ответить?

– Скажи адвокатам, что ты не поняла вопроса, они его перефразируют, и так до тех пор, пока не сможешь ответить.

Майк заканчивает наш сеанс инструкциями на завтра, говорит, чтобы я оставалась в своей комнате, пока Фиби не уйдет в школу. Он вчера предупредил ее, что мне нужно заняться кое-какими делами и меня не будет в школе остаток недели. Я благодарна ему, в самом деле благодарна.

У меня в комнате необычно душно, отопление в доме работает слишком сильно. Трудно дышать. Боль сверлит голову в самом центре лба, из-за нее я плохо вижу. Концентрируюсь на том, чтобы приготовить одежду, которую надену завтра. Не успеваю вывесить всё на спинку стула, как до меня доходит, что я выбрала. То, что должно понравиться тебе. Не юбку, а брюки, простую белую блузку, в которой я напоминаю мальчика. Ты не увидишь меня, но я знаю, что ты одобрила бы мой выбор. Я не должна так поступать. Снова и снова ублажать тебя.

Я провалюсь завтра, если ночью увижу тебя, если ты придешь в мою комнату, поэтому сижу, не выключая света, читаю «Питера Пэна», а время ползет. Это моя любимая книга, с самого детства. Материнские глаза как свет в ночи, который хранит ребенка. Я, бывало, молилась Богу о спасительном свете материнских глаз, я верила в Бога тогда, но мне была послана ты.

Однажды в приюте я смотрела вместе с детьми мультик. Когда Питер Пэн сказал Венди: «Пойдем туда, где взрослые никогда не будут мучить тебя своими выдумками», я подумала – и меня возьми, и меня. Пожалуйста!

27

Всю ночь я не смыкаю глаз, а с наступлением утра открываю дверь шкафчика в ванной и стираю цифру. Единица, канун судного дня. Он настал.

Одевшись, стою возле большого, в полный рост, зеркала с закрытыми глазами. Приоткрываю их, только чтобы взглянуть на свою фигуру, но на лицо не смотрю. Внешне выгляжу аккуратно и собранно, брюки и блузка отглажены Севитой, на ногах черные лакированные балетки. Но внутри. Сумятица среди всех моих органов. Они скачут то вверх, то вниз, сердце хочет вырваться из груди. Ему не хватает места.

Я вынимаю из мешочка камушек, который дала мне Саския, держу его на ладони. Противоречивое ощущение от его острых краев и гладких поверхностей успокаивает меня. Не уверена, что он помогает, но все равно кладу его в карман брюк.

И жду.

Майк поднимается минут через двадцать или тридцать, стучит в мою дверь, говорит, что можно выходить, Фиби уже ушла.

– Тебе нужно съесть что-нибудь, – говорит он.

– Не могу.

– Это необходимо, обед будет не скоро. Съешь хоть что-то – фрукт или зерновой батончик.

– Позже, может быть.

– Я прихвачу кое-что с собой, перекусишь в машине, если надумаешь.

Саския ждет в холле и, когда я появляюсь, начинает дергать туда-сюда «молнию» на своем пальто. Вверх-вниз. Неприятный, навязчивый звук. Я смотрю на ее руку, она прекращает и пытается улыбнуться. Майк выходит из кухни с полиэтиленовым пакетом, набитым едой, которую я не смогу съесть. Мы садимся в его «Рейндж Ровер» с тонированными стеклами. Держу пари, что, когда он покупал его и тонировал стекла, даже и не предполагал, в какой ситуации они пригодятся. Чтобы защитить меня от любопытных глаз, от людей, которые могут пронюхать, кто я.

Поездка навстречу тебе – это ад, мой личный ад. Все молчат, каждый смотрит прямо перед собой, на светофоры и автобусы, впереди тащится грузовик с мусором. Вселенная говорит – не надо никуда ехать, оставайтесь. Майк ставит CD, включать радио не рискует. Ощущение, как будто меня всю ночь препарировали. И поместили в живот, как в аквариум, китайскую рыбку, красную и юркую. Она мечется в ритме музыки, которую включил Майк, и от этого меня тошнит все пятьдесят минут, пока мы едем. Майк говорит: «Мы приехали», – я не хочу слышать этих слов.

Саския оглядывается, предлагает мне мятную жвачку. Я отворачиваюсь, смотрю в тонированное окно. Мы направляемся в подземную парковку, как велела Джун. Я закрываю глаза, пока мы едем вдоль здания, и открываю их уже под землей. Я знаю, как выглядит собравшаяся толпа, видела много раз в новостях. Майку не пришло в голову забрать у меня ноутбук или телефон. Женщины, которых ты обманывала, стоят сейчас средь бела дня, объединенные ненавистью. Они верили тебе. В толпе виден плакат «Око за око». Тут же стоят и журналисты, и фотокорреспонденты, их не пускают внутрь, при суде аккредитован один-единственный официальный журналист. Привилегия. Или бремя.

Джун ждет нас на парковке возле лифта, она еще раз заверяет меня, что тебя я не увижу, камеры для арестованных находятся в другом крыле здания. Пурпурный шрам на моей руке начинает пульсировать, когда мы поднимаемся на лифте, тайный привет от тебя, ты посылаешь мне сигнал, что находишься поблизости. Мы входим в комнату, такое впечатление, что стены недавно выкрасили. В кремовый цвет. Что они сделают с нашим домом, мама, там одной покраской не отделаешься. Саския спрашивает, где туалет, мы с Майком садимся. В комнате четыре стула, сиденья мягкие, обивка темно-зеленого цвета. Я присаживаюсь на самый край, мне не хочется ни к чему прикасаться. Вообще ни к чему. Напряжение нарастает, как будто, когда мы вошли в здание, включили рубильник. Внутри меня.

Джун предлагает мне воды, советует сходить в туалет, пока есть время, но я не доверяю своим ногам, выдержат ли они. Дышать, главное – дышать. Дама, которую я раньше не видела, просовывает голову в комнату и говорит:

– Еще пять минут, ждем судью.

Я вытираю ладони о брюки, чувствую бедром тяжесть камня Саскии. Мне бы остаться одной, тогда я могла бы пересчитать свои шрамы. Майк говорит, что я молодчина, что все будет хорошо. Как хочется ему верить, но китайская рыбка в животе опять трепыхается, предвещая совсем иное. Я пытаюсь мысленно найти свое безопасное место, залезть в дупло дерева, но, когда добираюсь до опушки, его там не оказывается. Срубили и унесли как улику. Саския возвращается, следом за ней и та женщина:

– Джун, судья прибыл.

– Хорошо. Ну, Милли, нам пора.

Майк встает, я тоже, хотя совсем не готова. Ты полагаешь, что я должна быть готова, я ведь считала дни, но кто-то, может, ты, прокрался в комнату и привязал к моим лодыжкам мешки с песком. А ТЫ ДУМАЛА, ЧТО Я ОБЛЕГЧУ ТЕБЕ ЗАДАЧУ, ЭННИ? Я не слушаю тебя, нет, нельзя тебя слушать. Все, что нужно сделать, это ответить на вопросы. Ответь на них. Я иду за Джун к двери. Саския с Майком сжимают мне плечи, когда прохожу мимо, один с одной стороны, другая с другой. Я останавливаюсь, достаю камень из кармана, показываю. Саския отворачивается, ее глаза полны слез. Майк говорит:

– Мы будем ждать тебя, Милли.

Путь из комнаты ожидания в зал суда короток. Моя левая ноздря начинает хлюпать, сейчас пойдет кровь. Надо бы попросить бумажных салфеток, еще есть возможность, но не выдавить ни звука. Берегу голос для заседания. Мы делаем остановку перед большими деревянными дверьми.

– Они вызовут, когда будут готовы, – говорит Джун.

Я кладу камень в карман, она пытается развлечь меня разговором:

– У тебя ведь день рождения скоро, да?

Сладостное шестнадцатилетие. Не хочу об этом думать, поэтому не обращаю внимания на Джун, закрываю глаза и открываю снова, только когда слышу шум открывающейся двери. Судебный пристав выходит и кивком приглашает нас.

– Ты молодчина, Милли, сделай глубокий вдох. Готова? Пошли, – говорит Джун.

Перешептывание присяжных не в состоянии заглушить звук наших шагов. Отчетливый. Резкий. Джун ведет меня к месту, которое находится справа от большой белой ширмы. Стул развернут к судье и присяжным, палача не видно. Как только я сажусь, Джун отходит и занимает место возле двери, через которую мы вошли. Хлюпанье в носу прекращается, но сердце начинает брыкаться. Устраивает бешеную скачку у меня в груди. Я смотрю на судью, на нем парик кремового цвета, он располагается справа от меня на возвышении, занят разговором с мужчиной в мантии – наверное, адвокатом. Мужчина шепчет что-то, судья слушает и кивает. Прямо передо мной сидят присяжные, я насчитала семь мужчин и пять женщин. Двенадцать пар глаз устремлены на меня, перешептывание почти прекратилось. Смотреть можно, говорил мне Тощий, но улыбаться не надо, тебя могут обвинить в том, что ты пытаешься повлиять на присяжных. Повлиять на них? Я здесь только для того, чтобы ответить на вопросы адвокатов, больше ничего.

Перед каждым присяжным на деревянных подставках лежат блокнот и ручка. Одна из присяжных, женщина в середине заднего ряда, царапает что-то в блокноте – может, тоже пишет книгу обо мне или играет в «виселицу». Чья голова болтается в петле?

Я смотрю в левую сторону, вижу обвинителей, они склонились друг к другу, что-то обсуждают. Слева от них за стойкой сидит еще один мужчина в мантии. Стул рядом с ним пуст, его глаза не отрываются от того, который беседует с судьей. Я думала, что будет стенографистка, чьи быстрые пальцы летают по клавиатуре, фиксируют каждое слово, но Джун сказала, что от стенографисток отказались несколько лет назад, заменили их системой аудиозаписи, которой управляет журналист суда.

Не хватает только тебя.

Я видела план здания суда, поэтому примерно представляю, где ты находишься. Дальше, за адвокатами, гораздо левее. Я не закрываю глаза, это выглядело бы глупо, но прислушиваюсь изо всех сил, ловлю любой шорох, который может исходить от тебя. Вслушиваюсь. Звук твоего дыхания, я хорошо его знаю. Или как ты закуриваешь сигарету с ментолом, слегка покашливая. Но нет, я не слышу тебя.

Упорный шорох перебираемых бумаг и шарканье ног всё заглушают. Я так близко от тебя.

Мужчина в мантии отходит от возвышения и занимает место рядом со вторым адвокатом. Судья заглядывает в бумаги, которые лежат перед ним, потом смотрит на меня, поднимает руку и говорит громким властным голосом: «Объявляю заседание открытым».

Шорох и шарканье мгновенно затихают, но я по- прежнему не слышу тебя. Только свое собственное дыхание. Неровное. Слишком быстрое.

– Прошу свидетельницу встать.

Перед моим появлением они должны были посмотреть видеозапись моих показаний. Интересно, соответствую ли я представлению, которое у них сложилось, или во плоти выгляжу иначе. Пристав подходит ко мне, чтобы взять с меня клятву. Я выбираю торжественное заявление вместо присяги, не верю я в высшие силы.

– Я торжественно, искренно и правдиво заявляю и подтверждаю, что буду говорить правду, только правду…

Не забывай дышать.

– …и ничего, кроме правды.

ПРИВЕТ, ЭННИ.

Не могу дышать.

Я пытаюсь не обращать внимания на руку, которая сжимает мне горло, и переключаюсь на Тощего. Он встает, лицом к судье, и я знаю, что последует дальше. Мы не раз повторяли и репетировали вопросы, которые он задаст. Не успеешь моргнуть, как все закончится, сказал он, когда мы виделись в последний раз.

– Леди и джентльмены, господа присяжные, мы все видели видеозапись показаний, сделанных свидетельницей. Я хотел бы задать ей несколько вопросов.

Он поворачивается лицом ко мне:

– Свидетельница, своими словами опишите суду, как вы жили в одном доме с вашей матерью.

Открытый вопрос. Они объяснили мне, что будут задавать вопросы, которые требуют развернутого ответа, – предложения или, еще лучше, «истории». Чем больше подробностей, тем лучше, сказал Толстый, никаких строгих рамок. Так я и делала, как мне велели, пыталась суду рассказать историю. Пока правдивую.

– Жить с моей матерью было ужасно тяжело. Только что она вела себя, как нормальный человек, например, готовила обед или что-нибудь в этом роде, а в следующую минуту она…

Я должна сделать глубокий вдох, прежде чем произнесу это вслух. Впервые я обсуждаю тебя при людях, и ты это слышишь. Стыд охватывает меня.

– Все хорошо, – говорит Тощий. – Продолжайте.

Я делаю еще одну попытку:

– То она нормальный человек, а через минуту набрасывается на меня. Издевалась надо мной, очень сильно.

Первый вопрос – самый трудный, говорил Толстый. Тяжелее всего – начать, потом станет легче. Я выбираю предмет, на который смотреть. Это табличка на стене, над головой судьи. Тощий просит рассказать, как я в первый раз увидела, что ты мучаешь ребенка.

Я говорю, что увидела, как ты била его, это был первый мальчик, которого ты привела. Я не говорю присяжным, что ты сказала, когда я назвала тебя жестокой из-за того, что ты била малыша. Ты сказала – это не жестокость, это любовь. Значит, это неправильная любовь, возразила я. За это ты меня избила.

Не бывает.

Удар ремня.

Такой вещи.

Удар ремня.

Как неправильная любовь.

Удар ремня.

Брызги слюны из твоего рта, капли крови из моих ран, они вступали в алхимическую реакцию.

Я не передаю присяжным твои слова – «это любовь», потому что мои юристы просили не делать этого. Это может сыграть на руку тебе, тебя могут признать вменяемой частично. Потому что только ненормальный, сумасшедший человек может считать подобные действия проявлением любви.

Потом Тощий спрашивает, хотела ли я помочь детям, которых ты мучила. Я делаю паузу, снова смотрю на табличку, воспоминания, как ракеты, проносятся у меня в уме.

Джайден. Бен. Оливия. Стюарт. Киан. Алекс. Сара. Макс. Дэниел.

Джайден. Бен. Оливия. Стюарт. Киан. Алекс. Сара. Макс. Дэниел.

Ты не любила называть их по именам, присвоила каждому номер. Не могла дождаться номера десятого, о чем сообщила мне по дороге в школу наутро после смерти Дэниела. Но я всегда помнила, как их звали. Или то, как стояла возле глазка, ладонь на дверной ручке, пыталась ее открыть, остановить тебя. Твой громкий смех. Плач ребенка, который был там с тобой, он становился все громче.

– Свидетель нуждается в перерыве? – спрашивает судья.

КАК НЕНАДОЛГО ТЕБЯ ХВАТИЛО, ДОРОГАЯ. Я ДУМАЛА, ЧТО ЗАКАЛИЛА ТЕБЯ ЛУЧШЕ, ЭННИ.

Ты закалила.

Я отвечаю:

– Нет, спасибо.

– Я повторю вопрос. Вы хотели помочь детям, которых истязала ваша мать?

Двенадцать пар глаз пристально смотрят на меня. Ждут.

– Да, очень.

– Но у вас не было возможности этого сделать, верно? – продолжает Тощий. – Потому что вы сами были жертвой, кроме того, комната, которую использовала обвиняемая, чтобы мучить и убивать детей, была заперта на ключ. Это так?

– Да, так.

– Пожалуйста, сообщите суду, у кого был ключ от комнаты.

– У моей матери.

– Возражаю, ваша честь. Мы располагаем доказательством, что свидетельница также имела доступ в эту комнату.

– Каким доказательством вы располагаете? – спрашивает судья.

Один из адвокатов встает и говорит:

– Попрошу присяжных открыть страницу пять протокола обыска, произведенного на месте преступления, где проживала моя клиентка со своей дочерью. В перечне изъятых улик упоминается ряд детских игрушек, обнаруженных в так называемой «запертой» комнате. Эти игрушки принадлежали свидетельнице. Плюшевый медведь, на ухе которого вышито ее имя, а также кукла из набора, остальные куклы которого находились в спальне свидетельницы. Согласно нашему выводу, свидетельница сама отнесла эти игрушки в так называемую «запертую» комнату.

– Ваша честь, позвольте мне спросить у защиты, на чем она основывает свой вывод, – вступает Тощий. – Мать свидетельницы могла отнести эти игрушки в комнату, даже не ставя в известность свидетельницу.

– Защита может ответить на этот вопрос?

Я задерживаю дыхание, когда адвокат начинает отвечать. Оцепенев от того, что он может сказать. Какой набор козырей спрятал в своем рукаве:

– Я полагаю весьма маловероятным, что суд поверит тому, что кто-либо помимо самой свидетельницы отнес игрушки в комнату, как рассчитывает сторона обвинения. Сторона обвинения хочет убедить суд в том, что моя клиентка, которая только что была здесь представлена как исчадие ада, не ведающее жалости, отнесла эти предметы, которые служат для забавы, детям в запертую комнату. Зачем? Из каких побуждений, по доброте душевной? Очень сомневаюсь в этом. Я предлагаю другой ответ. Это сделала сама свидетельница. Побуждаемая жалостью, она отнесла игрушки в комнату, продемонстрировав тем самым, что у нее была возможность войти туда.

Я перевожу дух. Он ответил в точности так, как ожидалось, как предсказывали мои юристы. Я знаю, какой вопрос Тощий задаст мне теперь.

И знаю, как на него отвечать.

УМНИЦА, ЭННИ, ТАК ДЕРЖАТЬ.

– Позвольте мне внести ясность в эту ситуацию, – продолжает Тощий.

Он поворачивается ко мне:

– Правда ли, что это вы принесли в комнату игрушки, указанные в перечне улик? Имели ли вы возможность попасть в эту комнату?

– Это я отнесла игрушки в комнату, но сделала это, когда в ней никого не было и она оставалась не закрытой на замок. Я думала, если мать еще кого-то приведет, ему будет не так страшно. Когда в комнате кто-то находился, я не могла в нее войти. Ключ был только один. Она держала его в одной связке с ключами от автомобиля и брала на работу каждый день.

Адвокат, который не выступал, пишет что-то на листке, подчеркивает. Другой адвокат читает, кивает. Тогда первый берет листок, наклоняется вправо – от меня влево, – тянется так, что едва не падает со стула. От него вправо, от меня влево. Там ты. Он ждет секунду-другую, кивает, глядя в твою сторону, и садится обратно на свой стул, но уже без листка. Не знаю, что он написал, но он передал записку тебе. Я больше не чувствую себя так уверенно, когда вижу, что он переписывается с тобой, особенно перед тем, как мы перейдем к следующему пункту. Этот пункт тревожит меня больше всего.

– Вы знали мальчика по имени Дэниел Каррингтон? – спрашивает Тощий.

– Да, я познакомилась с ним в приюте, в котором работала моя мать.

Я смотрю на присяжных, помимо воли. Все двенадцать держат ручки на весу. Наготове.

– Расскажите суду о том вечере, когда ваша мать привела его в дом. Это случилось в среду.

Я знаю, помню.

– Она привела его, когда я спала. Она обычно так поступала, приводила их поздно вечером, чтобы никто не видел. Иногда она поила их, чтобы не шумели.

– Значит, вы не видели Дэниела в тот вечер?

– Видела. Она разбудила меня.

– Пожалуйста, расскажите суду, что произошло после того, как она вас разбудила.

– Она заставила меня подойти к глазку и посмотреть, кто в комнате.

– Она хотела произвести на вас впечатление, потому что вы знали Дэниела, общались с ним в приюте?

– Да.

– Что случилось потом?

– Она вошла в комнату, заперла за собой дверь и потребовала, чтобы я смотрела.

– На что смотрели?

– На то, что она проделывала с ним. Ужасные вещи.

– Итак, подытожим. Ваша мать разбудила вас, чтобы заставить смотреть, как она будет мучить мальчика, которого привела, и этот мальчик был Дэниел Каррингтон. Так?

– Да, так.

– Что еще произошло в ту ночь? – спрашивает Тощий.

Я ПО-ПРЕЖНЕМУ ЗДЕСЬ, ЭННИ. СЛУШАЮ ТЕБЯ. ВСЕ СЛУШАЮТ.

Присяжные теперь водят ручками по бумаге. Не смотри на них. Вспомни про безопасное место.

– Она разозлилась на Дэниела и начала его бить.

– Вам, наверное, было тяжело на это смотреть. Вы знали Дэниела, любили его.

– Я не смотрела, я закрыла глаза.

– Что случилось затем?

– Она вышла из комнаты, заперла ее и легла спать.

– Ваша мать оставила Дэниела одного в закрытой комнате?

– Да.

– Расскажите суду, как вы обычно узнавали, что ваша мать привела в дом ребенка и посадила его в комнату напротив вашей.

– Дверь в комнату оказывалась закрытой на замок. Она запирала комнату только тогда, когда там кто-то был.

– Утром вы, по-видимому, пошли в школу?

– Нет, мать отвезла меня, как всегда.

Один из адвокатов бросает взгляд вправо, едва заметно кивает головой в твою сторону. Подтверждая что-то. Что именно?

– Итак, когда вы увидели Дэниела в следующий раз?

– В четверг вечером.

– Вы видели его через глазок, верно?

– Да.

– Был ли у вас какой-то контакт с Дэниелом, когда он сидел в закрытой комнате? Была ли возможность успокоить его или как-то поддержать?

– Нет, комната оставалась закрытой все время. Но я вошла бы в нее, если бы не обратилась в полицию в пятницу. На следующий день после того, как моя мать убила его.

Один адвокат встает и говорит:

– Заявляю протест, ваша честь. Мы намерены доказать, что наша клиентка не виновна в этом преступлении. Вскрытие ясно показало, что смерть Дэниела Каррингтона наступила вследствие удушения. Он был обнаружен лежащим ничком, лицом в матрас, и в ходе перекрестного допроса, который состоится завтра, мы собираемся придать делу новый поворот.

– Отклоняю протест, свидетельница просто подтверждает свои первоначальные показания по просьбе суда.

Новый поворот. Что это значит? Ты раздразнила аппетит своих адвокатов, не так ли? Если мы играем в виселицу, то в петле моя голова.

– Каким образом вы могли бы войти в комнату, если бы не обратились в полицию? – спрашивает Тощий.

– Это была моя обязанность…

Я делаю паузу, как меня учили во время репетиций. Пусть присяжные проникнутся, сказал Тощий.

– Вы можете передохнуть, сделать глоток воды, если хотите, – подсказывает Тощий.

Я поступаю, как он подсказывает. Он просит пояснить суду, в чем заключалась моя обязанность.

– Моя обязанность была убирать в комнате после этого.

– После чего?

– После того, как она убьет их.

Девять из двенадцати присяжных, все женщины и пятеро мужчин, меняют положение. Хмурят лбы, прочищают горло. В глазах что-то появляется, обескураженность какая-то. Еще долго после того, как суд закончится, им будут сниться страшные сны.

Жизнь у них изменилась навсегда, и ее изменила ты. И не только у них, у всех нас.

ПОКА ТЫ СПРАВЛЯЕШЬСЯ ХОРОШО, ЭННИ, УПРАВЛЯЕШЬ ПУБЛИКОЙ, НО КАК НАСЧЕТ МОИХ АДВОКАТОВ, СПРАВИШЬСЯ ЛИ ТЫ С НИМИ? КАК НАСЧЕТ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ?

Я делаю еще один глоток воды, пытаюсь сосредоточиться на табличке, которая висит над головой у судьи, но с ней что-то происходит. Она то выпадает из фокуса, расплывается, то опять приобретает отчетливость. Она больше не служит мне опорой, не то что раньше.

– В ваших показаниях, записанных на видео, вы заявили, что ваша мать убила Дэниела. Как вы узнали об этом, если не могли войти в комнату? – продолжает Тощий.

– Я видела в глазок, как она сделала это.

– Возражаю, ваша честь.

– Возражение отклоняется. Пусть свидетельница продолжает.

– Что именно вы видели? – спрашивает Тощий.

– В четверг вечером, на другой день после того, как она привела Дэниела, она поднялась наверх.

– В ту комнату, которую она называла игровой?

– Да. Она не приказала мне идти с ней и смотреть, как обычно, но некоторое время спустя я тоже поднялась.

– Почему?

– Я волновалась за Дэниела, хотела помочь ему, поэтому поднялась по лестнице и заглянула в глазок.

– Пожалуйста, расскажите суду, что вы увидели.

Не могу выговорить.

Комната начинает покачиваться, вместе с ней – лица, обращенные ко мне. Пальцы сжимают ручки. Накрашенные ногти. Хочу, чтобы все перестали строчить. Что там они описывают? Меня? Нечего им меня описывать.

– Мне повторить вопрос? – спрашивает Тощий.

– Да, пожалуйста, – киваю я.

– Когда вы заглянули в глазок в четверг вечером, на другой день после того, как ваша мать привела Дэниела, то увидели вашу мать. Что она делала?

– Я увидела, как моя мать прижимает подушку к его лицу. Я пыталась войти в комнату, но дверь была заперта изнутри.

Я чувствую слезы на подходе, я вижу его. Дэниела. Зовет свою мамочку. Крошечное тело на кровати.

– Очевидно, что свидетельница расстроена. Может быть, вы хотите сделать перерыв? – спрашивает судья.

– Нет, я хочу закончить.

– Я понимаю вас, но в состоянии ли вы продолжать? – уточняет он, наклоняя голову и глядя на меня поверх очков.

Я отвечаю – да, потому что это мой долг перед Дэниелом и остальными.

– Пожалуйста, сообщите суду, сколько времени ваша мать прижимала подушку к лицу Дэниела.

– Долго. Так долго, что он задохнулся.

– Заявляю протест, ваша честь. Свидетельница не является судмедэкспертом и не может высказывать суждений о том, сколько времени требуется, чтобы наступила смерть от удушения.

– Протест принят. Присяжные оставляют последний комментарий свидетельницы без внимания.

– Можете рассказать суду о том, в каком положении вы застали Дэниела в последний раз, в четверг вечером? Где он находился, что делал? – спрашивает Тощий.

– Он лежал на кровати, неподвижно. Мама спустилась в гостиную. Я позвала его через глазок, но он не ответил. Он больше не шевелился, и я поняла, что он мертв.

– И на следующий день вы пошли в полицию и заявили на свою мать.

– Да, после Дэниела. Я не выдержала, это было слишком, я хотела положить этому конец.

Чувствую чье-то дыхание слева. Твое. Пытаешься вывести меня из равновесия, разыграть очередную фигуру на шахматной доске. Слона или короля.

Тощий продолжает задавать вопросы, спрашивает, как ты подчиняла меня, держала в страхе. Подносила паяльник к лицу и при этом шептала угрозы, не давала спать, подвергала физическому насилию и психологическим издевательствам во время игр, в которые заставляла играть. Ночные эпизоды тоже упоминаются. Присяжные вздрагивают и моргают, когда слышат обо всем этом. Я знала, что так и будет, Тощий предупреждал меня, что все необходимо рассказать, чтобы продемонстрировать суду, что ты на самом деле вменяема, если практиковала эти методы годами и при этом блестяще справлялась со своей работой. Когда я говорю суду, куда ты заставляла меня прятать трупы – в подвал, на этот раз все двенадцать присяжных меняют положение тел. Взволнованы. Смущены.

Я понимаю, что все делаю как надо, мы уже переходим к последним вопросам, а я ни разу не споткнулась. Твой голос больше не слышен. Жду, что будет дальше.

Тощий поворачивается к присяжным и говорит:

– Прошу не забывать, что свидетельница, которую вы видите перед собой, подвергалась издевательствам и сексуальному насилию с очень раннего возраста, и это в семье, в которой один ребенок, сын, уже находился в опеке.

ЕГО ЗАБРАЛИ.

Он сам этого хотел.

НЕ СМЕЙ БОЛЬШЕ ЭТОГО ГОВОРИТЬ, ЭННИ. НИКОГДА.

– Заявляю протест, ваша честь, какое отношение это имеет к делу?

– Согласен. Попрошу обвинителя не уклоняться в сторону.

– Не могла бы свидетельница напомнить суду, сколько ей лет?

– Пятнадцать.

– Пятнадцать, леди и джентльмены. А в каком возрасте вы были, когда ваша мать стала подвергать вас сексуальному насилию? Сообщите, пожалуйста, суду.

– Возражаю, ваша честь.

– Возражение принимается, это не имеет отношения к делу.

Пять лет. Это случилось вечером того дня, когда мне исполнилось пять лет.

– У меня больше нет вопросов, ваша честь.

– В таком случае свидетельница свободна.

Джун говорит Майку и Саскии, что я героиня, справилась прекрасно. Они оба, судя по виду, чувствуют облегчение. Договариваются, что привезут меня завтра к девяти часам. Когда мы садимся в машину, чтобы ехать домой, я снова закрываю глаза и открываю только некоторое время спустя, когда мы находимся далеко от суда. Дома обедаем, потом я говорю, что хочу прилечь, они кивают. Спи, сколько спится, а если проспишь ужин, мы тебя разбудим, говорит Майк. Еще в машине я прочитала сообщение от Морган, она прогуливает школу сегодня, может зайти ко мне вечером, повидаться. Я отвечаю, что она может прийти даже раньше, точное время сообщу позже. Я пишу ей, как только захожу к себе в комнату, уверенная, что Майк с Саскией находятся внизу, в другой части дома. Прошу ее поторопиться. Через несколько минут она уже стоит на балконе, задыхаясь, и шутит, что из нее такая же спортсменка, как из ее бабушки. Мы заваливаемся валетом на мою кровать, она толкается, тычет ногами мне в лицо. Я щекочу ей пятки, говорю, что укушу, если она не перестанет. Она смеется, говорит – даже интересно, ну, попробуй.

Не буду, мысленно отвечаю ей и сажусь.

– Ты тоже, значит, прогуляла школу. Почему?

– Ходила в суд, надо было ответить на вопросы про мою маму.

– Зачем? Ты же вроде не виделась с ней сто лет.

Снова врать. Устаешь помнить, кому что говорила.

– Они хотели узнать, какая она была, когда я была маленькая.

– И какая же она была?

– Я не хочу говорить об этом.

– Как же так вышло, что никто не знал, чем она занимается?

– Она очень умная. И хорошая актриса.

– В каком смысле?

– Умела понравиться людям, они ей доверяли. Знала, как всех одурачить.

– И это все ты поняла, когда была совсем маленькая?

– Да, ну и еще из новостей, я же их читаю.

– А когда твой папа умер, ты, наверное, почувствовала, что ты одна на белом свете, ни братьев, ни сестер.

Я киваю, это правда. Мне было очень одиноко, когда Люка забрали. Я рада, что не пришлось говорить о нем в суде, судья мог бы заинтересоваться – почему Люк сумел избавиться от тебя, а я осталась с тобой. Эти его побеги, воровство. Он сделал все, чтобы его забрали у тебя, потому что любое наказание было легче, чем жить с тобой. И он был готов на все, лишь бы только не рассказывать правду о тебе, о своем стыде, о том, что ты вытворяла с ним годами.

– А как там, где ты жила? – спросила Морган.

– В смысле?

– Ну, там не похоже на Лондон?

– Это сельская местность, кругом деревья. Много птиц, я наблюдала за ними часами.

– Какие птицы там водились?

– Скворцы.

Стаи скворцов.

– Они как лебеди. Летают вместе, куда один, туда и все – вверх, вниз. У них свой секретный язык: поворот клюва, взмах крыла, и все летят вверх, летят вниз, и снова, и снова, и никогда не останавливаются.

– Секретный язык? Типа свиста, что ли?

– Нет, гораздо красивее, тоньше.

– А чего это они все летали да летали, то вверх, то вниз?

– Чтобы птицы покрупнее не поймали их.

– Так ты думаешь, твою маму поймали, потому что она сидела на месте?

– Может быть.

– А тебе все равно плохо, да? Хоть я и знаю, что ты ни при чем, это же все натворила твоя мама.

– Они приходят ко мне по ночам.

– Кто?

– Просят спасти их, а я не могу.

– О ком ты говоришь? Опять ты свихиваешься, мне это не нравится. Ты пугаешь меня.

Я всего лишь становлюсь собой.

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь о другом, Мил. Расскажи чего-нибудь, только не про этих птиц, которые летали там у тебя.

Лицо Морган умиротворяет меня, веснушчатое, бледное, безбровое. На душе становится спокойней, когда смотрю на нее. Я передвигаюсь на другой конец кровати, теперь мы лежим рядом, голова к голове.

– Слушаешь?

– Ага.

– Это случилось поздно вечером. Я мыла руки над раковиной в ванной. И услышала за спиной, как кто-то царапается в окно.

– Испугалась?

– Нет, я просто повернулась и увидела ее.

– Кого?

– Она смотрела на меня, глаза, как блюдца с белой каемкой.

– Кто это был?

– Сова, за окном. Она качала головой из стороны в сторону, чтобы дать мне понять, что она все видела.

– Чего она видела?

– То, что я сделала.

– О чем ты опять? Что ты сделала?

– То, что мне приказали.

– Кто приказал?

– Неважно.

– Да что случилось-то?

– Она улетела. То, что она видела. То, что я сделала. Это слишком страшно, поэтому она улетела.

Морган разражается смехом, говорит мне, что я несу чушь, что мне надо идти в артистки.

– Я еще не закончила рассказ.

– Как, ты хочешь сказать, что она прилетела опять?

– Нет, она больше никогда не прилетала, но я часто вспоминаю ее. Ее глаза, ее любящее сердце. Она заглянула в мое окно и улетела, совсем улетела.

То, что она видела, это чудовищно, она не в силах любить меня.

28

Я плохо помню, как мы ехали на следующий день, эту поездку до здания суда. Комната с кремовыми стенами. Я снова за кафедрой, передо мной адвокат. Вельзевул. Я присматриваюсь пристальней, но не вижу ничего особенного, серьезное лицо, костюм и мантия – вот и все. Кольца нет, безымянный палец голый. Холост? Разведен? Сомневаюсь, что у него дома в кроватке посапывает младенец. Каково ему защищать тебя?

Он подкапывается исподтишка, он хитрее, намного хитрее, чем полагали мои юристы, он действует тихой сапой. Я даже не заметила, как он подкрался, а вот он уже у цели.

У глотки.

Моей.

– Вы любите детей, вам нравится с ними играть?

– Да.

– Именно так вы и познакомились с Дэниелом Каррингтоном, верно?

– Боюсь, что не поняла вас.

– Вы играли с ним, когда приходили на работу к вашей матери, не так ли?

– Да, раз или два.

– Раз или два? У нас есть показания, одно матери Дэниела, другое ее соседки, которая жила рядом с ней в приюте. Обе утверждают, что вы играли с Дэниелом не раз и не два, а много раз в течение недель, вы очень заботились о нем, обычно приносили гостинцы. Это правда?

Сегодня не мой день, по крайней мере, что касается заседания, да еще хор голосов начинает звучать в моей голове.

Дело пахнет керосином.

Его вопросы мне знакомы, я не раз прокручивала их, но после того, как снова всю ночь бодрствовала, чтобы не встретиться с тобой, не могу вспомнить, что нужно отвечать.

– Убедительно прошу свидетельницу дать ответ. Вы играли с Дэниелом неоднократно в течение нескольких недель? Просто скажите «да» или «нет».

– Да.

Теперь все на меня смотрят как на лгунью, присяжные что-то пишут в своих блокнотах. Один стежок рвется, и вся ткань начинает расползаться по швам. Сначала адвокат подпарывает чуть-чуть. Потом больше, когда неожиданно меняет тему. Сбивает с толку. Хитрит. Мерзавец.

– Когда вашего старшего брата забирали в опеку, почему вы не сообщили социальному работнику, который опрашивал вас, что он подвергался сексуальному насилию со стороны матери? Почему вы солгали?

Тощий мгновенно вскакивает с места, нападает на адвоката.

– Протестую, ваша честь. Возмутительное обвинение, свидетельнице было четыре года, когда ее опрашивали.

– Протест принимается. Это не имеет отношения к существу рассматриваемого дела. Считаю также необходимым напомнить защите, что вы допрашиваете несовершеннолетнее лицо.

В течение долгих месяцев мы приезжали в лечебно-исправительное заведение, чтобы повидаться с тобой, Люк, но ты категорически отказывался от свиданий, не хотел видеть ни маму, ни меня, не желал выходить из своей комнаты. Ты смелее меня. Прости меня, Люк, что я ничего не рассказала им, но ты ведь тоже ничего не рассказал. Я боялась, она убеждала меня, что играла с тобой в веселые игры, что тебе нравилось. Тебе, Люк, поставили диагноз «расстройство поведения», она пыталась убедить специалистов, чтобы тебя отпустили домой, что ты не виноват, что это, по всей видимости, запоздалая реакция на уход отца. Ты разнесла приемную в щепки в тот вечер, когда мы уезжали после их заявления – нет, будет лучше для всех, если мальчик останется в заведении. Как жаль, что я ничего не рассказала им, если бы я только знала, как это сделать, ведь жизнь дома после этого стала гораздо, гораздо хуже. На мне она отыгрывалась за все, но одной меня ей было недостаточно. Ведь я не мальчик.

Адвокат смотрит на судью и говорит:

– Я хотел бы задать свидетельнице вопрос в связи с ее утверждением, что она якобы видела, как ее мать убила Дэниела Каррингтона.

Судья переводит взгляд на меня, спрашивает, готова ли я отвечать. Я вынуждена сказать «да», чтобы выйти из леса, нужно его пройти до конца, звенят в голове слова Майка.

– Да, готова, – отвечаю судье.

Он кивает и велит адвокату продолжать.

– Вы сказали, что видели, как ваша мать убила Дэниела.

– Да, видела, я так думаю. Он не шевелился после того, как она вышла из комнаты.

– Вы так «думаете». В своих видеопоказаниях вы заявили, что видели, как мать убивала всех девятерых детей. Сейчас вы хотите сказать, что не уверены в том, убила ли ваша мать Дэниела?

– Я уверена, просто мне трудно это выразить.

КОНЕЧНО, ЕЩЕ БЫ, ЭННИ.

Ты сидела спокойно до сих пор, пока обсуждали Люка, но не сейчас. Наклонилась вперед, ждешь.

– Что вам трудно выразить? – спрашивает адвокат.

Еще один стежок расползся, и опять изнанка вылезла наружу. Во рту пересохло. Я беру стакан с водой, который стоит передо мной справа, расплескиваю, руки дрожат. На самом краю. Я. Повисла.

– Он не шевелился, значит, она убила его, – отвечаю я.

– Но вы не можете знать наверняка, не так ли? В протоколе зарегистрировано, что Дэниел задохнулся. Это могло произойти случайно, после того как он остался лежать ничком на матрасе, будучи не в состоянии двигаться после причиненных ему повреждений. Следовательно, моя клиентка не являлась непосредственной причиной смерти.

– Нет, я так не думаю. Я сомневаюсь.

– Что-то сегодня вы слишком часто сомневаетесь. Мне крайне интересно было бы знать, что бы вы сказали, если бы я спросил вас о запасном ключе от комнаты, в которой запирали детей. Моя клиентка утверждает, что вы знали, где хранится ключ.

– Протестую, ваша честь. Это свидетельница, а не обвиняемая, – возражает Толстый.

– Протест принимается. Попрошу защиту задавать вопросы, а не сообщать суду о том, что ей интересно было бы знать, и воздержаться от комментариев в адрес свидетельницы.

Адвокат поворачивается ко мне:

– Где находился Дэниел, когда вы последний раз видели его?

– На кровати, в комнате, которую она называла игровой.

– Опишите нам, в каком положении он лежал.

– На спине. Точнее, на животе. Я хочу сказать, на животе. Лицом уткнувшись в матрас.

Присяжные сверлят меня глазами. И строчат, строчат. Лгунья, лгунья, думают они. Все врет.

– Так как же все же? На спине или на животе?

Нащупываю камушек, который дала мне Саския, хрустят суставы, когда сжимаю его в кулаке. Я в состоянии думать только об одном – Джун была права, когда выступала за адвоката дьявола: а что, если она не справится. Что, если у нее сдадут нервы, когда она будет стоять за кафедрой.

Судья снова берет слово, спрашивает, как вчера, не требуется ли свидетельнице перерыв.

О да, пожалуйста.

– Нет, спасибо.

Адвокат продолжает:

– Итак, просто для уточнения. В каком все же положении лежал Дэниел?

Восемь маленьких крошек спрятаны в подвале, и если девятая крошка тоже умрет. Кто в этом виноват?

– На животе, лицом вниз, – отвечаю я.

– На этот раз вы не сомневаетесь?

Я киваю.

– Свидетельница, не могли бы вы ответить на вопрос вслух, словами?

– Не сомневаюсь.

Точно так же, как мое молчание нервирует Фиби, твое молчание нервирует меня. Уверенность. Вот что ты чувствуешь. Ты ждешь, что я запутаюсь, но в глубине души желаешь мне сдать экзамен, так я полагаю. В доказательство того, что ты была хорошей учительницей и я способна противостоять многоопытным адвокатам, которые пытаются расколоть меня. Чтобы я разжала пальцы у самого края. И упала со всей высоты.

– Моя клиентка утверждает, что на следующий день после того, как она привела Дэниела, а именно, в четверг, она ушла на работу и задержалась там долее обыкновенного. – Он оборачивается ко мне. – Вы приехали домой на школьном автобусе, водитель подтверждает это. Он запомнил этот факт, потому что ваша мама, как вы сообщили вчера, обычно возила вас сама. Из этого следует, что вы находились дома одна более двух часов до возвращения вашей матери с работы. Это так?

Его вчерашний кивок, адресованный тебе, когда я сказала, что обычно ты возила меня. Меня бросает в жар. Не могу дышать. Очень хорошо. Ты. Меня. Мы обе свидетельницы, были там. Я видела тебя. Грудь теснит. Голова тяжелая. Я прошу повторить вопрос.

Дама во втором ряду присяжных обводит что- то кружком в своем блокноте, поднимает взгляд, останавливает его на мне. Я отвожу глаза в сторону, пытаюсь представить вопросы, которые он еще может задать, но напрасно, такие вопросы мы не репетировали. Я никогда не говорила своим юристам, что оставалась дома одна, а они никогда не спрашивали – я ведь не нахожусь под следствием, зачем выяснять, кто привез меня домой – мать или школьный автобус. Лица моих юристов становятся каменными, выражают озабоченность. Сегодня я держусь не так хорошо, как вчера, и как ни жаль, но все может пойти еще хуже, намного хуже, если я скажу правду. Выпущу на свободу почтового голубя, запертого в моей грудной клетке, позволю ему выполнить свою задачу. Передать послание.

Адвокат снова спрашивает меня, оставалась ли я дома наедине с Дэниелом в четверг после обеда, пока он был еще жив.

– Да, – отвечаю я.

Тощий и Толстый переглядываются, догадываюсь, о чем они думают, они думают: вот это новость, совсем хреновая новость, сейчас неподходящее время для знакомства с новыми фактами. Адвокат чует, что от меня пахнет сенсацией, ему не терпится, он хочет поскорее вытащить ее на свет. Добыча уже маячит перед ним, подогревает его усердие, пока он подбирается к моему горлу, чтобы вцепиться в него. Он делает голос тише, мягче, притупляет мою бдительность, чтобы я ослабила оборону.

– Вы пытались открыть дверь в комнату Дэниела?

Я уже хочу сказать – да, да, пыталась, но в этот момент кто-то кашляет. Я знаю, что это ты, я знаю все твои звуки. Но зачем тебе это понадобилось? Ты волнуешься из-за моего ответа, переживаешь, что партия закончится слишком быстро, в считаные минуты, если я сломаюсь, расколюсь под давлением? Ты будешь разочарована. Как-никак, падение напряжения. И еще тень на тебя, как на моего учителя. Не волнуйся, ничего не скажу, хотя, не буду скрывать, такая мысль посещала меня. Искушение узнать, каково это на вкус, говорить правду. Что это за ощущение такое? И стоит ли правда того, чтобы ее говорить, или мне по-прежнему придется жить в обществе чешуйчатой змеи и девяти крошечных привидений, которые копошатся у моих ног? Несмотря на сказанную правду.

– Свидетельница выглядит растерянной, я повторю свой вопрос. Вы пытались открыть дверь?

– Да, пыталась, но она была закрыта на ключ.

– Значит, вы не входили в комнату к Дэниелу?

– Нет.

– Вы никогда не входили в эту комнату, вы никогда не прикасались к Дэниелу, не пытались успокоить его?

– Да, я пыталась.

– Что именно вы сделали? Вошли в комнату и попытались успокоить его?

– Я хотела успокоить его.

– Каким образом?

ПРИВЕТ, ЭННИ.

Камушек выскальзывает у меня из руки, падает под кафедру, на которой стоит стакан с водой, звук падения, отраженный от кафедры, раскатисто разносится по залу. На меня направлено слишком много глаз, не могу их пересчитать. Я смотрю на Джун, она подает мне знак – не поднимай, но я поднимаю, потому что мне нужно спрятаться, наклоняюсь под кафедру и не хочу оттуда вылезать.

– Так каким же образом вы успокоили Дэниела?

Настоящий питбуль этот адвокат. Зубы вонзились в плоть. Мертвой хваткой.

– Я поговорила с ним через глазок.

– В тот момент, когда вы разговаривали с ним, он был жив?

– Да.

– Что вы сказали ему?

– Что мне его очень жаль, что это скоро закончится, все будет хорошо.

Правда.

– Что скоро закончится? Откуда вы могли это знать, вы же не ваша мать, правда? Вы же понятия не имели, когда это все закончится.

– Мне просто хотелось его подбодрить.

Правда.

– Что Дэниел делал в тот момент?

– Плакал, звал свою маму.

Правда.

– И пока Дэниел находился в доме, вы ни разу не прикасались к нему?

– Нет.

– А если я сообщу вам, что судмедэкспертиза обнаружила следы вашей ДНК на одежде Дэниела, что вы на это скажете?

– Возражаю, ваша честь. Свидетельница контактировала с жертвой в приюте. Следы ее ДНК вполне могли попасть на одежду жертвы в тот период.

– Согласен, возражение принимается.

Без всякой предварительной подготовки из носа начинает идти кровь. Красные капли скатываются по губам, подбородку, падают на кафедру. Все уставились на меня, смотрят, вот она, дочь убийцы, сама вся в крови. Уведите ее, уничтожьте ее, вот что они хотят сказать. Слышу, как Толстый просит сделать перерыв.

– Свидетельнице нужен перерыв? – спрашивает у меня судья.

Я зажимаю нос салфеткой, пристав подал мне целую пачку, чувствую легкое головокружение. Не могу вспомнить, что именно только что сказала. Правду. Нет. Да. Я хочу сказать правду.

– Ваша честь, разве суд не видит, что свидетельница плохо себя чувствует? – встав, спрашивает Толстый.

– Да, но я также считаю, что ответы на вопросы защиты должны быть даны, и чем скорее это произойдет, тем скорее мы сможем отпустить свидетельницу, и она отправится домой, – отвечает судья.

Я хочу домой сию секунду.

У ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ ДОМА, ЭННИ, ТЫ ВЕДЬ В ЭТОМ УБЕДИЛАСЬ, ЭННИ.

Я прикладываю комок из салфеток к носу, делаю глубокий вдох и жду следующего вопроса.

– Итак, Дэниел находился в комнате и плакал, звал свою маму. Что произошло затем?

– Я услышала, как подъехала машина моей матери, и спустилась вниз.

– Вы о чем-нибудь говорили с матерью после ее приезда?

– Нет. Она вошла в дом, прошла мимо меня и поднялась по лестнице в комнату Дэниела.

– Она отперла дверь перед тем, как войти, или дверь была открыта?

– Была. Была заперта, хочу я сказать. Она открыла ее ключом. Она держала ключи в руке, когда проходила мимо меня.

– И что вы сделали после этого?

– Постояла, потом поднялась наверх.

– И, как вы утверждаете, увидели в глазок, что моя клиентка прижимает подушку к лицу Дэниела, правильно?

– Да, после этого он больше не двигался.

– Сколько времени вы провели, глядя в глазок?

– Не знаю.

– Приблизительно? Несколько минут? Несколько часов? Всю ночь?

– Нет, несколько минут, наверное. Когда она вышла из комнаты, мы пошли ужинать.

Правда.

– А потом вы вернулись обратно, так? К глазку.

– Да, я пошла успокоить его.

Правда.

– Но ведь он был уже мертв, вы сами сказали, что видели, как ваша мать убила его. Почему же вы вернулись, если он был мертв?

– Не знаю.

– Вы не были уверены, что он мертв, вы это хотите сказать?

– Нет. Он был мертв, он не шевелился.

Я вижу, как второму адвокату передают лист бумаги с левой стороны. От тебя. Он читает, затем спрашивает у судьи разрешения передать записку своему коллеге. Можно, если она имеет отношение к задаваемым вопросам, отвечает судья. Выступающий адвокат идет забрать записку, читает ее, кивает. Я смотрю на присяжных, призрак Дэниела стоит рядом с ними. Он качает головой, потом опускает ее и начинает плакать. Две горошины из одного стручка, вот кто мы с тобой, – так однажды вечером сказала мне ты, мама. Так похожи. Можно забить меня камнями и палками, но от того, как меня назовешь, мне ни жарко ни холодно.

Ложь.

Адвокат возвращается на свое место напротив меня, листок, переданный тобой, держит в руке и говорит:

– Судмедэкспертиза установила, что не исключается вероятность того, что смерть Дэниела наступила в тот отрезок времени, когда вы находились дома наедине с ним, а не после возвращения моей клиентки с работы, как изначально предполагалось. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Возражаю, ваша честь.

– Отклоняю протест, пусть свидетельница ответит.

Кровь из носа у меня больше не идет, но красная горошина успела упасть на грудь до того, как мне дали салфетки. Пятно расплылось на блузке, как чернила на бумаге для планарной хроматографии. Одна из женщин-присяжных вот-вот заплачет. У нее есть дети, держу пари. Мне очень жаль, правда.

– Я не знаю. Ничего не могу сказать.

Адвокат делает паузу, заглядывает в записку, которую держит в руке. Потом смотрит на меня, длит паузу, заставляет меня помучиться. Спешить не надо, пытка тем эффективнее, чем она медленнее. Он подходит ближе ко мне, коричневые ботинки, как у профессора Уэста, темно-синий костюм в светлый рубчик видны из-под мантии. Он кивает на ходу, останавливается прямо передо мной и говорит:

– Я прекрасно понимаю, почему вы не можете сказать. Это уловка, не так ли? Факты таковы: имелся запасной ключ от комнаты, и, по словам вашей матери, вы знали, где он лежит, на одежде Дэниела обнаружена ваша ДНК, и, наконец, смерть теоретически могла наступить в то время, когда вы находились в доме одна. Я думаю, с учетом фактов, которые я изложил, у меня есть право, а возможно, даже обязанность задать вам вопрос…

Тощий прерывает:

– Протестую, ваша честь, защита ведет себя агрессивно.

– Протест отклоняется. Но я прошу защиту вести себя более деликатно.

Адвокат кивает, но сама его поза, с широко расставленными ногами, с отведенными назад плечами, демонстрирует, что плевать он хотел на деликатность. Ему подавай славу. Ему подавай мою голову. Он прищуривается, глядя на меня, набирает побольше воздуху, полную грудь. Триумф совсем близок. Он задает его, этот вопрос, к которому готовился все это время:

– Ведь это не моя клиентка убила Дэниела, не так ли? Расскажите суду, что на самом деле произошло в вечер его смерти, расскажите правду.

Никто не слышит моего ответа, он потонул в криках «возражаю», Тощий и Толстый оба кричат: «Возражаю, ваша честь, имеет место запугивание свидетеля». Оба вскочили на ноги, оба разом говорят: «Ваша честь, она несовершеннолетняя, она не находится под следствием». У присяжных растерянный вид, ручки больше не висят в воздухе, зажаты между зубами, мужчина в переднем ряду развел руки, будто говорит «кто знает». Джун тоже вскочила на ноги, растеряла свой обычный вид «гранд- дамы». Я не вижу никого, кроме тебя. Держу пари, ты улыбаешься, наслаждаешься переполохом, который сама устроила, срежиссировала.

Я солгала.

Таков был мой ответ.

Я повторяю его.

– Я солгала.

Мне приходится повторить еще дважды: я солгала, я солгала, чтобы судья поднял руку вверх, требуя тишины.

– Дайте свидетельнице сказать, – говорит он.

Вот он, момент, которого ты, мама, так ждала.

Когда я расколюсь. Когда ты победишь.

– Да, я солгала.

Никто, кроме адвоката, не шевельнул даже бровью. Никто не шаркает ногами, не скрещивает ноги, не пишет в блокнотах. Адвокат снова подходит ко мне, кладет руку на кафедру передо мной, дружеским таким жестом, но он не друг, он голодный волк. Хочет добычи. Он так долго подбирался ко мне, главному свидетелю. Я вижу тот вечер совершенно отчетливо, я была там. Я знаю, как все произошло.

– В чем вы солгали? – спрашивает он.

Я киваю, я могу рассказать, хорошо. Я пыталась помочь Дэниелу, я сделала все, что было в моих силах. Я хотела, чтобы он оказался в безопасности, дилли-дилли, чтобы его никто не обижал. Правда. Я говорю ему, что мне жаль. Очень жаль. Правда. Застывшие лица присяжных. Лицо Джун. Лица моих юристов. Лицо судьи.

– В чем вы солгали? – снова спрашивает он.

– Я солгала Дэниелу, когда сказала ему через глазок, что все будет хорошо. Я знала, что не будет, но все равно сказала так. Я сказала ему неправду. Вот в чем я солгала.

Я начинаю плакать, соленые слезы окрашиваются в красный цвет, потому что из носа опять пошла кровь. Я вижу, что адвокат разочарован, лицо несколько скисает. Сегодня ты останешься без обеда, сам видишь.

Пошел на фиг.

Он убирает руку с кафедры, не отрывая глаз от меня. Он может смотреть сколько влезет, но доказать ничего не может, его время истекло, его обвинят в давлении на несовершеннолетнее лицо, если он продолжит свои наезды, и он прекрасно это понимает. Он отходит к своему месту, садится и говорит слова, которых я так ждала:

– У меня нет больше вопросов, ваша честь.

– В таком случае свидетельница свободна, может покинуть кафедру.

Волна. Рана. Печаль накатывает на меня, когда меня отпускают, я не двигаюсь, смотрю на ширму. Я хочу броситься к тебе и залезть обратно к тебе в утробу. Начать все заново, и в новой жизни ты будешь любить меня нормальной любовью. Светлая, новая жизнь. Судья снова открывает рот, пока Джун жестом показывает мне – уходи.

– Вы свободны, Милли, ступайте, – говорит судья.

Он тоже устал. На нем парик из конского волоса, тяжелый. Жаркий. Он называет мое имя, мое новое имя, вслух.

Это нарушение правил. Она начеку, как собака, которая идет по лисьему следу.

– Ее зовут Энни.

Все головы поворачиваются к тебе. Ты говоришь не как сумасшедшая, не как изверг, чего все ожидают от тебя. Ты говоришь как мать, которой не все равно. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы не броситься к тебе. Зал реагирует на ошибку судьи, шепот переходит в голоса, они становятся громче.

– Тишина в суде! – приказывает судья.

На этот раз требуется больше времени, чем прежде, чтобы зал успокоился, власть и непогрешимость судьи поколеблены. Достаточно оказалось трех слов, произнесенных тобой. Твой голос, как дождевое облако, повис над залом, предвещая град. Бурю.

Джун берет меня за руку, я поднимаю камушек, и она выводит меня из зала. Я больше не слышу ни песни, ни припева, в голове только твой голос, который произносит мое имя. ЭННИ.

Я снова в комнате с кремовыми стенами, ты тоже со мной. Майк и Саския смотрят на мое лицо, на мою блузку.

– Всего лишь кровь из носа, – говорю я. – Пойду в туалет, умоюсь.

– Мне пойти с тобой? – предлагает Саския.

– Нет, спасибо.

– Мы ждем тебя здесь, – добавляет Майк.

Я киваю.

Дверь в туалете закрывается на задвижку, она задвигается вправо. Достаю из кармана Черный Турмалин. Ребра не годятся, блузка же белая. Спускаю брюки. Бедро самое то. Я прижимаю острый край к коже, провожу со всей силой. Процарапываю букву «Э». Как удар хлыста, как приход после наркотика. Боль переносит меня далеко, переносит меня к тебе.

«Э» ЗНАЧИТ ЭННИ.

Да, я навсегда останусь Энни для тебя, но для других я Милли. Два сиамских близнеца внутри меня, ведут войну.

Хорошая я.

Плохая я.

Ты гордишься мной, правда? Я сыграла в игру, я даже победила, мама.

Когда я снова возвращаюсь в комнату ожидания, Джун говорит, что она подаст жалобу в суд в связи с тем, как защита обращалась со мной. Майк обзывает адвокатов подонками, так себя не ведут, говорит он. Все в порядке, отвечаю я, главное, что все позади. У Саскии успокоенный вид. Джун провожает нас до парковки и говорит, что конец не за горами, приговор должны вынести на следующей неделе.

В тот же день вечером я иду в кабинет к Майку, он хочет поговорить перед выходными, узнать, как я себя чувствую после суда. У него Фиби, когда я вхожу, она до сих пор под домашним арестом за нарушение комендантского часа, наказание снова вступило в силу после ее возвращения из хоккейного тура. Она торгуется с Майком, пытается уговорить отпустить ее.

– Сам посуди, сегодня пятница, – говорит она. – Все идут в кино.

– Нет, – отвечает он. – Ты наказана до понедельника.

– Ты ведешь себя глупо, пап.

– Мне кажется, это ты делаешь глупости.

– А ты что, никогда не совершал ошибок?

– Я не намерен обсуждать это, Фиби. Понедельник, и точка. Больше к этой теме возвращаться не желаю. А теперь, дорогая, если не возражаешь, мне нужно кое о чем поговорить с Милли.

– О да, конечно. Очень мило с твоей стороны, папа. Премного благодарна.

Еще один убийственный взгляд в мой адрес, и она выходит.

Он закрывает дверь, говорит – боюсь, я сейчас не пользуюсь успехом у дочери, улыбается, предлагает мне сесть.

– Я не задержу тебя надолго, сегодня был тяжелый день и у тебя усталый вид. Как себя чувствуешь сейчас, когда все закончилось?

– Не знаю, пока не верится, что это правда.

– Это можно понять. Я хотел сказать, что горжусь тобой и возмущаюсь поведением адвокатов, которые так безобразно себя вели. Я чувствую, что в этом есть доля и моей вины, если честно.

– Почему? Вы ни в чем не виноваты.

– Нет, но нам, наверное, следовало бы лучше подготовить тебя. Возможно, нам следовало более открыто обсудить кое-что.

– Что именно?

– Джун однажды позвонила мне в выходные и сказала, что твоя мать сообщила кое-какие подробности о том вечере, когда был убит Дэниел.

Тот разговор, который я подслушала, когда сидела в нише.

– Мы подумали, что не стоит тебе об этом говорить, мы не предполагали, что адвокаты будут так нападать.

– А что именно она сказала?

– Чушь несусветная, судья отклонил ее заявления с ходу. Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить сегодня то, что ты пережила.

– Все в порядке, честно. Вы мне очень помогли, Майк.

– Надеюсь, что так. По крайней мере, теперь можно по-настоящему заняться тобой, твоим лечением, которое необходимо, чтобы ты полностью восстановилась.

– Моим лечением будете заниматься вы?

– В той мере, в какой смогу, да.

– В той мере, в какой сможете?

– Не бери сегодня это в голову, Милли. Все, что тебе нужно сегодня, это как следует выспаться, ты этого заслуживаешь.

Заслуживаю ли?

Я засыпаю быстро, сказываются две ночи без сна, глаза закрываются, и сон переносит туда, куда хочется меньше всего. Маленький мальчик сидит на краю моей кровати, в широко раскрытых глазах читается страх. Не могу дышать, говорит он, не могу дышать.

Восемь ступенек вверх. Еще четыре.

Дверь направо.

Я клянусь говорить правду, только правду.

И ничего, кроме правды.

Вот она, вторая причина, кроме празднования шестнадцатилетия,

которое ты мне собиралась устроить.

Почему я сдала тебя.

Ты была на работе, я осталась дома одна.

Я видела Дэниела, не через глазок, я вошла в комнату.

Запасной ключ, я знала, где он лежит.

Он свернулся калачиком, крошечное тело в углу кровати.

Он пошевелился, когда я вошла и закрыла дверь за собой.

Бледное личико, нехватка свежего воздуха. Черные круги под глазами.

Он просился к маме. Да. Скоро ты ее увидишь, сказала я ему.

В его карих глазах мелькнула радость.

Я прижала его к себе, согрела.

Твой голос в моей голове, слова, которые ты говорила его матери,

чтобы она отдала его тебе.

А что, если ваш муж придет за вами, Сьюзи?

Что, если будет избивать вашего сына? И даже хуже.

У меня есть знакомые в Америке,

работают в комиссии по усыновлению.

Дэниела ждет любящая семья, лучшая жизнь.

Только никому не говорите, Сьюзи.

Я дала ему плюшевого медведя, своего, на ухе вышито мое имя.

Закрой глазки, сказала я, загадай желание.

Я сжимала его крепко, очень крепко,

пока весь воздух не вышел из легких.

Я задушила его. Когда я вышла, ты стояла за дверью, вернулась раньше с работы. Твоя очередь подсматривать в глазок.

Ты посмотрела на меня так, как никогда раньше не смотрела.

Ты моя дочь, сказала ты. С гордостью.

Я никогда не говорила тебе, мама, что сделала это

для того, чтобы спасти его.

Не для того, чтобы порадовать тебя.

Когда я сказала, что рассказала в полиции все, почти все,

вот что имела в виду.

29

Именно так она спросила вчера, когда мы закончили поздний воскресный завтрак вместе с Майком и Саскией и собирались все разойтись по своим комнатам. Так что с твоим небольшим дельцем, уладилось? Все в порядке, спасибо, но я бы не хотела об этом говорить. Она улыбнулась, кивнула и сказала – нелегко, наверное, жить, когда не можешь говорить, о многих вещах не можешь говорить. С ударением на «многих». Неприятное чувство, как из семени прорастает у меня в животе. Ящик Пандоры приоткрылся. Она что-то знает. Что именно она знает?

Откуда могла узнать? Мы с Майком вроде бы соблюдали все меры предосторожности.

Сегодня последний день сдачи работ на художественный конкурс, победитель будет определен на следующей неделе. Первым делом, придя в школу утром, посылаю сообщение МК. Мы договариваемся встретиться в конце занятий, и, когда я прихожу, она говорит, что я последняя.

– Все участники сдали работы на прошлой неделе, когда ты… отсутствовала.

Я не хочу становиться параноиком, но она сделала паузу, зазор перед тем, как закончить фразу, как будто ей была неприятна мысль о том, где я была, чем занималась. Возможно, я это все сама сочинила, как и в случае с Фиби. Скорее всего.

– Почему бы тебе не разложить все твои рисунки в том порядке, в каком ты их делала, и мы из них выберем пять для конкурса.

Пока раскладываю твои портреты, думаю о том, что суд продолжается, ты сидишь на стуле, в наручниках, впереди тебя ждет тюрьма, никакого общения со мной. Ты не сможешь справиться с этой потерей. Потеря Люка изменила все, твои желания стали темнее, страшнее. Ты томилась, тебе недостаточно было только нас двоих, ты привела Джайдена, первого мальчика, когда не прошло и года после ухода Люка. Любовь – это смазка жизни, какой бы извращенной любовь ни была, и ты брала ее из наших отношений. Откуда ты будешь брать ее теперь? Ты можешь, конечно, убедить женщину из соседней камеры проглотить язык. Возможности найдутся всегда, говаривала ты, было бы желание позабавиться.

МК прерывает мои мысли.

– Надо же! Теперь, когда ты их положила рядом, все становится ясно!

– Что становится ясно? – спрашиваю я.

– Сюжет. Они как фрагменты одного пазла.

Потом она задает мне неожиданный вопрос:

– Скажи, теперь ты чувствуешь себя спокойней у Ньюмонтов?

Лицо на рисунках сильно изменено, черты искажены, глаза не такого цвета, как у тебя. Я уверена, что прототип узнать невозможно.

– Я не очень понимаю, что вы имеете в виду.

Она трясет головой и говорит:

– Неважно. Я бы порекомендовала кроме этих двух рисунков вон тот, последний, а ты выбери еще два, лучше такие, на которых видна глубина светотени.

Кто-то здоровается, проходя мимо класса. МК отвечает – заходи, Джанет, это ты? Но дверь в коридор открывается и закрывается снова, приглашение МК не расслышали.

– Подожди одну минутку, – говорит она. – Мне нужно с ней переброситься парой слов.

В комнате становится пусто, не так уютно, после ее ухода. Я выбираю еще два рисунка, чтобы было пять, и оказываюсь возле ее стола, открываю ее ежедневник. Запись на самоклейке – «Заказать глину!». Почерк у нее нарядный, буквы в петельках и завитках. С любовью выписаны. У буквы «у» в слове «глину» хвостик длинный и обвивает остальные буквы, такое чернильное объятие. Из-под последней страницы ежедневника проступает кусочек плотного картона. Золотистый. Каллиграфическая надпись. Я достаю его. Приглашение на свадьбу, имена жениха и невесты мне ни о чем не говорят, да не имена меня интересуют, а конверт. На нем адрес, адрес МК. Я знаю, где эта улица, мы ходили по ней с Морган. Кладу на место конверт и открытку, слышу, как открывается дверь в конце коридора, и быстро возвращаюсь к своим рисункам.

– Прости за отлучку. Ты решила?

– Да, вот эти пять.

– Прекрасный выбор, с ними трудно конкурировать, это точно. Джанет сейчас напомнила мне, что в галерее Мьюз на Портобелло-роуд сейчас проходит потрясающая выставка рисунков углем. Жаль, сегодня последний день, мне кажется, тебе было бы интересно.

– Но еще можно успеть, правда? Сегодня вечером? Я спрошу разрешения у Майка, но он точно не будет возражать, если это от школы.

– Действительно, ты можешь сходить. Я не думаю, что нам стоит идти вместе.

– Да, конечно, простите. Это было бы замечательно, но вряд ли Майк разрешит мне идти одной.

Тревога за меня, немного даже чрезмерная после суда, побуждает Майка настаивать на том, чтобы я проводила все вечера дома, пока приговор не будет оглашен.

– Мне, правда, очень хотелось бы пойти, особенно после этой процедуры, которая была на прошлой неделе.

– Да, и как все прошло, кстати?

– Хорошо, все уже позади.

– Это радует. Ничего не обещаю, у меня уже есть планы на сегодняшний вечер, но попытаюсь заскочить туда около семи. Я и сама не прочь взглянуть одним глазком. Почему бы тебе не пойти туда с Майком, а если мы там встретимся, будет здорово.

– Хорошо, решено, я попрошу Майка. Вы будете там в семь?

– Постараюсь.

Майк предлагает пойти со мной в галерею, я говорю не надо, это совсем близко. Я опускаю упоминание о предстоящей встрече с МК, говорю только о том, что все участники сдали работы на конкурс. Он не сразу решается отпустить меня, но мне удается уговорить его, в этом деле я мастер. В конце концов, жизнь продолжается, говорю я. Он кивает. Все понимает.

Перед моим уходом он проверяет, взяла ли я телефон, говорит, что я славно выгляжу, даже повзрослела. Я надеюсь, что все сделала правильно и платье выбрала правильно. Я жду ее у входа в галерею, потому что мне хочется войти вместе с ней. Мимо проходят люди, я пришла немного с запасом, поэтому, когда наступает десять минут восьмого, получается, что я стою уже двадцать минут, под собой не чую ног, кутаюсь в свое школьное пальто. Касаюсь телефона, но от него сейчас никакого прока, ведь я не знаю ее номера, а она моего.

Уже двадцать минут восьмого, я пытаюсь сохранять спокойствие, убеждаю себя, что она просто немного задерживается, сейчас придет, окутает меня атмосферой своего художественного беспорядка, и все сразу станет хорошо. Строгий режим и дисциплина – вот путь к успеху, любила ты повторять, но сейчас я не хочу думать о тебе.

– МК совсем другая, не такая, как ты.

– Что, простите? – обращаются ко мне.

Я осознаю, что говорила вслух, когда мимо проходили три женщины, они вышли из галереи. Бормочу слова извинения, что-то насчет того, что учу роль для спектакля. Они улыбаются, вспоминают свои далекие школьные деньки, счастливые деньки, судя по их улыбкам. А может, время стирает плохие воспоминания, когда-нибудь сотрет и мои, я очень надеюсь.

Смотрю на свой телефон, двадцать пять минут восьмого. Она не придет, теперь мне ясно. Вернувшись домой, я сразу отправляюсь в свою комнату и прижимаю подушку к груди. Мне не хватает подушки из кабинета Майка, синей, такой мягкой.

Ты шепчешь мне, напоминаешь, что моя мама ты, а МК поступила нехорошо. Я натягиваю одеяло на голову, но твои слова проникают сквозь него, и некоторое время спустя я уже прислушиваюсь к тому, что ты говоришь, и соглашаюсь с тобой. Ты права, я это знаю, МК поступила очень нехорошо.

И потом эти слова, в твоем голосе возбуждение:

ТЫ МОЯ ДОЧЬ, ЭННИ. КАК ТЫ ДОЛЖНА ПОСТУПИТЬ?

СКАЖИ, КАК?

30

Приговор выносят в среду, почти через неделю после моего выступления в суде. По дороге из школы я, как обычно, проверяю свой телефон, за последние полчаса три пропущенных звонка от Майка. Захожу на страницу новостей ВВС, там твой портрет. И слово: осуждена.

Виновна.

Виновна.

Все двенадцать присяжных признали тебя виновной.

Во всех девяти убийствах. Судья утвердил приговор немедленно. Пожизненное, без права досрочного освобождения. Майк поджидает меня у входной двери, распахивает ее, едва я подхожу. Я кивком показываю, что уже посмотрела новости. Он говорит – проходи, тсс, все в порядке.

Я думала, что обрадуюсь, почувствую освобождение. Что после того, как суд закончится, я смогу оставить в прошлом то, что совершила с Дэниелом. Я совершила то, что совершила, чтобы спасти его, потому что считала это хорошим поступком, но мне до сих пор от этого плохо. Это делает меня такой же, как ты.

Саския выходит в холл, дотрагивается до моей спины между лопатками.

– Все это так тяжело, Милли. Но раз теперь все позади, мы можем заняться подготовкой к твоему дню рождения, – говорит она.

Я замечаю, что Майк подает ей глазами знак – не надо. Пока рано, хочет он сказать. Она понимает, лицо у нее делается расстроенным – дескать, высунулась невпопад. Опять.

– В общем, как только будешь готова, Милли, – заканчивает она и выходит.

Майк спрашивает, не хочу ли я пойти к нему поговорить. Видимо, ему не терпится написать очередную главу своей книги. День вынесения приговора и все такое. Я отвечаю, что нет, хотела бы побыть одна.

Сажусь на пол, привалившись спиной к кровати. Сижу и думаю о тебе. О том, как мы жили с тобой. Как ты сидела в своем кресле, никакого нижнего белья. Программа поиска убийц, говорила ты, вот что придумали, но я им не по зубам, меня они никогда не поймают. Как они могут поймать меня? Ты высмеивала их слабости, их промахи. Это потому, что они мужчины, говорила ты, а у меня есть хорошее прикрытие: я женщина, да и ты приносишь пользу, маленькая мамина помощница.

Журналисты, какое они дали тебе прозвище, ты еще узнаешь и увидишь свое лицо на передней полосе газеты. Твое прозвище – название моей любимой книжки, написанное большими буквами:

ПИТЕР ПЭН – УБИЙЦА

Думаю, тебе должно понравиться, суть уловили верно. Ты теперь ни на что не влияешь, сидишь под замком. Кое-какие детали, которые я сообщила полиции, просочились, похоже, в прессу. Слова, которые ты шептала каждому безвольному тельцу, которое укладывала в комнате спать. Вечным сном. Вот что тебе полагается за то, что ушел от мамы, – твой свистящий шепот сквозь сжатые зубы им в уши, хотя они больше не могли слышать. Я пыталась сказать тебе, что не сами они принимали решения, это их мамы отдавали их. Нет, нет, нет, кричала ты на меня, я не отдавала своего сына, его у меня отняли. Они же не Люк, говорила я, невозможно его заменить. Ты избивала меня по-черному, до синевы, за то, что я произносила его имя.

Ты причиняла мне боль.

Гораздо мучительнее боли любовь, если она извращена. Ты поднимала их, раскачивала и швыряла вниз, словно хотела разбить, и снова, еще сильнее. Шесть мальчиков. Дэниел седьмой, но он тебе не достался. Шесть маленьких принцев, завернутых в одеяльца, каждый одет в пижамку, обязательно новую. Две девочки. Девочки тебя не интересовали. Не отвлекай меня, пока я не закончу, обычно говорила ты. Чего не закончишь?

Пока не попрощаешься.

Каждый раз повторялось одно и то же. Ритуал, переодевание мальчиков в пижаму. В пижаму был одет Люк в тот вечер, когда его забрали после того, как выяснилось, что это он прокрался ночью в почтовое отделение нашего городка и поджег его, хорошо хоть квартира выше этажом в тот момент пустовала. Ему было одиннадцать.

Очень важно поздороваться, от этого зависит начало, но украсть прощание, лишить тебя возможности обнять Люка в последний раз перед тем, как увести. Это был с твоей точки зрения запредельный грех.

Меня прерывают – дверь спальни открывается и входит Фиби. Она ничего не говорит, просто стоит и смотрит на меня, не отрываясь.

– Чего смотришь? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Крошечные пираньи раздирают мне внутренности.

И вся королевская конница, и вся королевская рать.

Она смотрит еще некоторое время, а потом тихо выходит, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Мы встречаемся с Майком после обеда, он спрашивает, как я себя чувствую после оглашения приговора. Плохо, говорю я, совсем не так, как ожидала. Он разговаривал с Джун, хотел узнать подробности того, что происходило в суде. Спрашивает, почему я никогда никому не рассказывала, что оставалась дома одна с Дэниелом. Боялась, отвечаю я. Я понимала, что моя мать воспользуется этим, чтобы обвинить меня. А ты сама, ты до сих пор винишь себя? Да, отвечаю я, и всегда буду. Почему? – настаивает он. А почему бы нет? – отвечаю я. Он смотрит на меня как-то странно, с подозрением, что ли, но оставляет эту тему.

Вечером я вынимаю оставшиеся рисунки, которые не пригодились на конкурс, и смотрю на тебя. Не могу объяснить, почему это меня успокаивает, но это так. Что меня беспокоит – так это Фиби, ее пристальный взгляд. Пришла вдруг, уставилась на меня.

Хоть мне это и нелегко, но я рву все рисунки, пока ты не превращаешься в груду глаз, губ, ушей. Я хочу идти вперед, я хочу нормальный дом, с нормальными вещами. Майк однажды спросил меня, чего я хочу от жизни. Чтобы меня приняли. Так я ответила. Приняли вместе с моим прошлым, вместе с правдой о том, какая я есть на самом деле, чтобы я могла довериться и попробовать расправить свое сердце, которое ты закрутила немыслимым жгутом. Так и будет, Милли, ответил он, просто жди, и ты увидишь. Но он даже не подозревает, какая немыслимая форма у этого жгута. Я собираю порванные рисунки и кладу в мусорное ведро в ванной. Через час или около того достаю обрывки и аккуратно склеиваю скотчем.

Сообщение от Морган приходит уже за полночь. «Ты не спишь? – спрашивает она. – Нужно увидеться». Я велю ей прийти на балкон, и когда она появляется, то кажется меньше, чем обычно, на размер или два. Я открываю дверь. Холодный воздух врывается первым, ветер, как шут, пляшет по всем углам. Глумится. Губы у нее окровавленные, распухшие, кожа на левой стороне лба содрана, выглядит, как прожженный ковер. Я беру ее за руку, веду в комнату, закрываю дверь на ключ. Дважды проверяю.

– Что случилось?

Она качает головой, с трудом двигая шеей, глаза опущены в пол.

– Я не знала, куда еще пойти, – отвечает она.

Она шевелит пальцами в воздухе перед собой, как будто завязывает и развязывает невидимые узлы. Я подхожу к прикроватной лампе, включаю свет. Джинсы в пятнах, от нее исходит солено-кислый запах, изо рта тянет алкоголем.

– Еще где-нибудь раны есть?

Она вытирает рукавом нос, но из него тут же опять льется потоком жидкость, прямо ей в рот. Ее подбородок начинает дрожать. Слез нет. Она в таком глубоком шоке, что не может плакать. Я вынимаю пачку бумажных платков.

– Держи!

Поднимаю руку, замахиваюсь, чтобы бросить их ей, она вздрагивает, съеживается. Я опускаю руку, хочу сказать – это же я, не бойся, но вспоминаю, как напала на нее однажды.

– Ты можешь остаться у меня на ночь.

Она встряхивает головой.

– Да, я помогу, тебе будет лучше.

– А если кто-нибудь войдет?

– Не войдет, все спят.

Я беру пижаму из ящика, ткань мягкая, хлопчатобумажная. Ты наказала бы меня за то, что я забочусь о ней. Она же не мальчик, сказала бы ты, девочкам противопоказана ласка. Конечно, отвечаю я, она не мальчик, но она кое-что значит для меня.

Свет ночной лампы хоть и неяркий, но я вижу, когда помогаю ей раздеться, что уже образовываются синяки. Отпечаток, очертания ботинка сбоку на ребрах. Я кладу ее руки себе на плечи, наклоняюсь, поочередно вдеваю ее ноги в пижаму. Разгибаюсь, ее руки остаются на моих плечах. Мы стоим так некоторое время, смотрим друг на друга. В конце концов я отстраняюсь, собираю ее одежду в кучу, кладу на стул возле балконной двери.

– Ложись на кровать, я принесу полотенце, вытру тебе лицо.

Она моргает, пока я вытираю кровоподтеки вокруг ее распухших губ.

– Кто это натворил?

– Чтоб он сдох.

– Кто?

– Дядька мой.

Она начинает плакать, я держу ее, покачиваю взад-вперед, начинаю напевать Лаванда синяя, дилли, дилли… Ее дыхание становится ровным, слезы высыхают.

– Мне нравится эта песня, – говорит она.

– Я знаю. Ложись, тебе нужно выспаться.

Она подчиняется без возражений, поворачивается на бок лицом ко мне, подтягивает коленки к груди. Я укрываю ее одеялом, потом еще одним. Она закрывает глаза. Сбрасывает вторую подушку из-под головы на пол.

– Дома у меня только одна, – говорит она.

Я сажусь рядом с ней на кровать, смотрю, как ее лицо вздрагивает, потом расслабляется, она пытается забыть то, что случилось. Больше с тобой ничего не случится, Морган, никто тебя не обидит. Я ничего не могу поделать с твоим дядькой, но я помогу тебе. Могу сделать так, что больше никто тебя не обидит. Я поднимаю с пола подушку, думаю, что ей понравится в стране Нетландии[18]. В стране, где рождаются мечты, где время не подчиняется строгому режиму. Но она шевелится, трет глаза круглыми кулачками, как делают дети, когда устали. Потом открывает их, смотрит на меня, на подушку в моей руке, спрашивает, что я собираюсь делать.

– Ничего, просто хочу положить подушку обратно на кровать.

– Меня ведь здесь никто не обидит, правда, Мил?

– Правда.

– Хорошо, – отзывается она тоненьким голоском.

Когда я просыпаюсь утром, ее уже нет. Только пижама лежит возле кровати, маленькой горкой.

31

Утром я не встретилась с Фиби дома, но она первая, кого я вижу в школе на четверговом собрании, с ней Иззи. Я сижу в ряду за ними, чуть левее. Прислушиваюсь к разговорам вокруг, все как обычно. Прически и мальчики, планы на Рождество, кому нужны дополнительные билеты на спектакль. Начинает звучать орган, мы встаем, пока учителя шествуют к сцене. Девочка из младшего класса, из девятого, кажется, делает презентацию на тему «возвращение долгов», о добрых делах, которые можно совершить в каникулы, чтобы помочь тем, кому меньше повезло в жизни. Ее вознаграждают бурными аплодисментами. Мисс Джеймс встает, зачитывает еженедельный отчет по текущим вопросам, говорит, что планируется обновление общей комнаты старших классов, если кто-нибудь хочет поучаствовать в сборе денег, пусть обратится к миссис МакДауэлл в учительскую. Обсуждают по ходу еще пару вопросов, связанных с показом нашей пьесы, и, наконец, последнее объявление:

– В этом году победительницей художественного конкурса имени Сулы Норман стала Милли Барнс из одиннадцатого класса.

Жидкие аплодисменты, но хоть что-то. Мисс Джеймс сообщает, что мое имя будет выгравировано золотыми буквами на доске почета школы у главной лестницы, которая ведет в актовый зал. Рекомендует мне подойти к мисс Кемп, чтобы узнать все детали. Я чувствую неловкость – не потому, что меня публично наградили, а потому, что не видела МК с того дня, когда она обещала прийти в галерею.

И еще потому, что ощущаю на себе взгляд Фиби. Когда я поворачиваюсь в ее сторону, она тут же отворачивается.

МК находит меня в библиотеке во время ланча, я пытаюсь написать эссе по истории, а на деле тупо перечитываю одно и то же предложение в который раз. Она улыбается мне издалека.

– Поздравляю, я не сомневалась, что ты победишь. Родители Сулы и владелец галереи высоко оценили твои рисунки, это было единогласное решение.

– Спасибо.

– Ты должна гордиться собой, особенно учитывая, что…

Она прикусывает язык, но уже поздно, ее выдают выражение лица, руки, которые перебирают ряды бус, даже пальцы с кольцами.

– Учитывая что?

Она садится рядом со мной. Я не ошиблась, когда почуяла что-то в понедельник.

– Так вот почему вы не пришли.

– Куда не пришла? – спрашивает она.

– В галерею. Вы сказали, что мы встретимся в семь. Я ждала вас больше получаса.

– Ты про понедельник? Но, Милли, я же сказала, что постараюсь, я ничего не обещала.

– Ясно, поняла.

– Это ни при чем, просто мой друг пришел раньше, чем договаривались, мы пошли с ним. Я забыла. Прости меня.

Она вдыхает через нос, медленно выдыхает, щеки вспыхивают. Она наклоняется ко мне, я чувствую запах лаванды.

– Я чувствовала, что с тобой что-то происходит, Милли. Эти твои рисунки, письма, подарок, который ты хотела мне сделать, пропуски школы. Я поговорила с мисс Джеймс еще раз, и в конце концов она рассказала мне все.

Я ставлю книги на полку над ее головой. Успеваю досчитать до одиннадцати, она говорит:

– Я знаю, кто твоя мама, Милли.

– Вот почему вы больше не хотите быть моим куратором.

– Причина совсем не в этом, но если бы я все знала, мне, наверное, это помогло бы.

– Вы подписывали свои письма МК.

– Прости, не поняла.

– Я думала, это знак дружеского отношения.

– Это знак дружеского отношения, но я все свои письма подписываю МК, так повелось давным-давно. Прости, если тебе кажется, что я обманула тебя. Конечно, я была бы внимательнее, если б знала.

Появляется баннер на экране моего ноутбука, в верхнем правом углу, извещение о том, что пришло письмо: «На форум одиннадцатого класса добавлен новый пост». Я кликаю на ссылку, жду, когда откроется страница, загрузится изображение.

Это изображение – твоя фотография.

Подпись: «Дин-дон. Злая ведьма ДОЛЖНА умереть. Кто за, голосуем».

Внизу две иконки: большой палец вверх, большой палец вниз. За и против. Семнадцать голосов за. Один воздержался.

Я захлопываю крышку ноутбука, встаю, стул опрокидывается, падает на пол. Надо идти. Не могу. Давай же. Не могу.

МК встает, спрашивает:

– Милли, что с тобой?

Злая ведьма. ДОЛЖНА умереть. Дин-дон. Ты. Ты должна умереть, они тебя приговорили, и я знаю, кто будет следующим.

Подходит библиотекарь и спрашивает, как я себя чувствую.

– Что-то ты меня беспокоишь. Все ли в порядке, Милли?

– Мне нужно уйти.

– Куда? Что случилось?

– Я не могу вам сказать, простите, – отвечаю я, собираю вещи и ухожу.

– За что простить? Куда ты идешь? Я тебе еще ничего не сказала про твою премию.

Меня тошнит, невидимая пишущая машинка всю дорогу печатает у меня в голове одни и те же слова: Фиби знает, Фиби знает.

И скоро узнают все, если уже не узнали.

– Я не очень хорошо себя чувствую, мисс Джоунз, можно мне пойти домой?

– Ты и в самом деле осунулась. Как, по-твоему, что это может быть?

– Думаю, мигрень.

– Да, помню, читала в твоей медицинской карте, что ты страдаешь мигренями. Я обязана позвонить Ньюмонтам, они ведь твои опекуны, верно?

– Да.

Часы на стене негромко тикают, гипнотизирующий ритм напоминает мне вечер, когда я сидела у себя в спальне и ждала приезда полиции. Сейчас у меня такое же чувство, как тогда, ожидание, желание, чтобы это все поскорее закончилось. С одной разницей – сейчас я не знаю, что такое «это все».

– Все отлично, я поговорила с мистером Ньюмонтом. Либо он, либо его супруга приедут домой через час, а сейчас дома домработница. Ты сможешь дойти сама?

Я киваю.

– Хорошо, поправляйся, поспи и пей больше жидкости.

Севита уже поджидает меня, когда я прихожу.

– Здравствуйте, мисс Милли. Будете кушать?

– Нет, спасибо, я сразу лягу, чувствую себя не очень.

– Хорошо. Если что понадобится, я в прачечной.

Я смотрю, как, уходя, она крестится, Аве Мария.

Молится за меня. Или за себя. Дома одна. Со мной.

Шагаю по комнате, нужно как следует все обдумать. Знает Фиби или нет? Пост на форуме направлен против меня или просто дурацкая шутка после объявления приговора? Загнана в угол. Я. Выхода нет. Бороться, бежать. Если бежать, то куда? Таким, как я, некуда бежать.

Мне нужно непременно выяснить, что Фиби знает и знает ли еще кто-нибудь. Кому она могла рассказать? Клондин? Иззи? Всем девочкам из нашего класса. Но я встретила некоторых по дороге в школу и ничего особенного не заметила. Они бы как-то выдали себя, если бы что-то знали. Сажусь на кровать, пытаюсь успокоить ум, но такое чувство, что песок в песочных часах вот-вот весь высыплется. Я вскакиваю, снова начинаю мерить шагами комнату взад-вперед. Соображай, черт подери, шевели мозгами. Озарение наступает, когда наталкиваюсь взглядом на угол своего ноутбука, который торчит из школьной сумки.

Открываю дверь чужой комнаты, хоть не имею права. Таково правило жизни в этом доме, спальня – это территория личной неприкосновенности, вход строго воспрещен без разрешения. Это все Майк. Со своими идеями насчет создания домашней утопии, но ведь дома никого нет, у кого же мне спрашивать разрешения, я сама себе его даю. Какая стандартная комната, я заходила сюда до каникул. Постеры и розовый, сладкий запах. Сахарная вата. Карамель. Ваниль и корица. Полароидные снимки ее и ее подружек прикноплены к стене над столом. В изножье кровати висят фонарики в форме сердечек. Грот. Колыбель принцессы, а мать – снежная королева. Липкие тюбики с блеском для губ расставлены на столике рядом с кроватью, как валуны Стоунхенджа, никогда не знаешь, с кем встретишься во сне. Я знаю.

Я нахожу то, что ищу, в среднем ящике стола. Мне везет, она вполне могла бы взять его с собой в школу, но я знаю, что она делает это редко, предпочитает обходиться телефоном, на него фиксирует большинство событий. Достаю ноутбук, включаю, почтовый аккаунт появляется на экране, одно новое сообщение. Я не рискую прочесть его: она увидит, что его открывали, но читаю почти всю остальную переписку с Сэмом, она пишет ему, что она одинока, ненавидит свою жизнь и мечтает жить с ним в Италии. Последнее письмо отправила вчера ночью, сообщает, что нашла у Майка в кабинете кое-какие заметки обо мне. Еще добавляет, что, по ее мнению, я имею какое-то отношение к Питеру Пэну-убийце, что я с ней на одно лицо, просто жуть какая-то.

Новое письмо – это его ответ. Что он написал? Как она поступит?

Кладу ноутбук на место, выхожу из комнаты, закрываю дверь, иду по коридору к себе. Ложусь на кровать и лежу, пока на улице не становится темно. Пока мигрень не затихает, боль не перестает давить на затылок и пронзать верхушку позвоночника. Тогда я поворачиваюсь на бок, открываю глаза, голова теперь болит меньше, зато сердце болит сильнее, когда обвожу взглядом свою комнату. Что предпримет Фиби? Что станется со мной? Куда меня денут?

Я не в силах больше лежать и спускаюсь вниз. Саския и Майк разговаривают с Фиби, устроились в гостиной. Я ищу признаки того, что она рассказала им о своих догадках, но ничего подозрительного не замечаю.

– Смотри, Майк, ей лучше, так что нет причины отказываться от приглашения, – говорит Саския.

Фиби старается не встречаться со мной глазами и уходит после моего появления.

– Куда вы собираетесь? – спрашиваю я.

– Нас Боуэны пригласили сегодня на ужин, но раз ты себя плохо чувствуешь, я подумал, что нам лучше остаться дома.

– Я поспала, мне гораздо лучше.

Если они уйдут, мне, может, удастся переговорить с Фиби, урезонить ее, убедить, что я не похожа на тебя.

– Сомневаюсь, что нам следует идти, столько всего накопилось за последние дни, нужно серьезно поработать.

– Я в порядке, собираюсь заняться уроками.

– Надеюсь, Милли, ты честно признаешься, если плохо себя чувствуешь, мы здесь для того, чтобы помогать тебе.

– Майк, она же сказала, что все в порядке. Времени нет, нам пора выходить.

Майк кивает, говорит – видишь, меня лишили права голоса. Пока они надевают пальто, он тянет время, использует разные способы: то перебирает почту на полочке у двери, то передвигает обувь на полу своим ботинком. Рассуждает, что в холле нужно заменить плитку.

– Может, я его быстренько замеряю? – предлагает он.

– Нет, мы уже опаздываем, пошли, – возражает Саския.

Не то чтобы в нем говорит материнский инстинкт, но он явно ощущает что-то, какое-то напряжение в доме. Он делает последнюю попытку:

– А как же Рози, ее надо выгулять.

– Кто-нибудь из девочек выгуляет. – Саския неумолима.

– Милли, мы точно можем уйти?

– Конечно, все в порядке.

– Телефон Боуэнов на доске, позвони, если что, что бы ни было, – говорит он напоследок, и они уходят.

Я в растерянности, как поступить. Можно подняться в комнату к Фиби, постучать. Сказать, что хочу поговорить с ней о чем-то. Но я не знаю, что сказать дальше. Сажусь на один из диванов, чтобы все обдумать, Рози крутится у моих ног. Она первая своим острым слухом различает шум наверху. Садится, наклоняет голову, прислушивается к шагам Фиби, которая спускается по лестнице. Она зовет Рози, но собака не двигается с места. Она снова зовет, на этот раз более нетерпеливо. Властно.

– Она тут, со мной, – откликаюсь я.

Она ничего не говорит в ответ, как если бы меня вовсе не было. Чуть погодя произносит, не заходя в гостиную: «Ее нужно выгулять, мама прислала сообщение».

Рози вскакивает при слове «выгулять» и бежит в холл, к Фиби.

– Нет, блин, мы поступим по-другому.

Она входит в гостиную, не обращая на меня внимания, проходит к двери, которая ведет в патио, и открывает ее. Рози следует за ней, но выходить не хочет, садится у открытой двери.

– Давай, давай же.

Рози по-прежнему ни с места, тогда Фиби хватает ее за ошейник и вытаскивает в патио. Зажигается сигнальный фонарь. Она стоит снаружи, раздетая, без пальто, а по воздуху, который идет в комнату, чувствуется, что на улице морозно. Когда Рози заканчивает свои дела, Фиби заводит ее обратно, закрывает дверь, ее глаза не отрываются от телефона. Мои от нее. Сейчас или никогда.

– Могу я поговорить с тобой кое о чем, Фиби?

Она отводит взгляд от телефона, но ей тяжело смотреть прямо на меня, поэтому она блуждает взглядом по комнате.

– Смотря о чем.

– Понятно, что у нас отношения складывались не лучшим образом, но мне хотелось бы это исправить.

– Нет смысла.

– Почему?

– Ты здесь недолго пробудешь.

– А мне бы хотелось пробыть здесь как можно дольше.

– Только тебя никто не спрашивает, правда?

Я встаю, она смотрит на меня, говорит:

– Что ты делаешь? Ко мне в гости идет приятель, через минуту он будет здесь.

Она напугана. Я не хочу ее пугать. Я хочу ей сказать, что на пару мы можем править миром, убийственная команда, простите за неуместный каламбур. Она проходит мимо меня, подходит к двери и перед тем, как выйти из комнаты, говорит:

– Чтоб ты знала, папочка приведет другого ублюдка на твое место. Как будто тебя и не существовало.

32

На следующий день выхожу из школы, во дворе стоит Фиби с Иззи и с Клондин. Клондин улыбается, но две другие отворачиваются. Сколько времени осталось до того момента, когда вместо того, чтобы отворачиваться, они будут тыкать в меня пальцами? Вот она, представляете, это она, дочь Питера Пэна-убийцы.

Майк и Саския – они дома, когда я возвращаюсь. Очень подходящий момент, говорит Майк, мы как раз хотели поговорить с тобой перед выходными. Саския старается не смотреть мне в глаза, когда мы садимся на диван, Майк предлагает поставить чайник, но ему никто не отвечает.

– Мы с Саскией хотели сказать тебе, что очень гордимся тобой, тем, что ты совершила. Я знаю не много подростков, которые смогли бы противостоять такому давлению и проявить себя, как зрелая личность, но сейчас, когда суд закончился, нам нужно посмотреть в будущее и обсудить перспективы.

Всего два дня, как огласили приговор. А им уже не терпится. Отделаться. От меня.

– Джун и социальная служба занимаются поиском постоянного места для тебя. Им кажется, что они нашли потенциальную семью, она живет недалеко от Оксфорда, вокруг просторы, поля и две собаки, по-моему. Окончательно еще не решено, тебе, очевидно, нужно познакомиться с ними, посмотреть, но этот вариант представляется очень подходящим. Что ты об этом думаешь?

– Судя по вашим словам, у меня нет выбора.

– Мы не хотим, чтобы ты так к этому относилась. Мы просто стараемся устроить все наилучшим для тебя образом.

– Когда я должна уехать?

– Милли, пожалуйста, не надо так, – говорит Майк.

Я скрещиваю руки, нащупываю свои шрамы. Отворачиваюсь от них.

– Мы хотели бы, чтобы ты у нас отметила свой день рождения и закончила семестр в школе. И нужно придумать что-то по случаю твоей победы в конкурсе.

Слишком поздно, к тому времени все узнают. Тайное станет явным.

– Какая же я идиотка.

– Что ты такое говоришь? – спрашивает Майк.

– Я думала, вы меня приняли.

– Мы тебя приняли, – отвечает Саския. – Очень.

– Сас права, – говорит Майк. – Но твое пребывание в нашем доме никогда не рассматривалось как постоянное, мы говорили об этом в клинике, помнишь?

Никогда не рассматривалось как постоянное из- за Фиби. Сахар с ванилью. И тому подобное.

– Как мы уже сказали, ничего не решено окончательно, но мы постараемся договориться о предварительном визите в эту семью в Оксфорде, возможно, даже на следующей неделе.

Чем скорее, тем лучше, хотите сказать.

Ранним утром в голове моей проясняется, вмиг наступает полная ясность. Никакой внутренней борьбы, я больше не разрываюсь надвое. Я вдруг поняла, что мне нет места в этом доме. Не вписываюсь я в него. Так же вдруг я поняла, что, возможно, для такой, как я, вообще нигде нет места. Пойми это я до того, как предала тебя, возможно, не стала бы этого делать, осталась бы, вила гнездо там, где если уж нет любви, так хотя бы есть родной дом. В своей стае.

Достаю из-под кровати носок, набитый таблетками, которые складывала в него все это время, обманывая Майка. Иду с ним в ванную, захватив с собой ноутбук, закрываю дверь на задвижку, чтобы нельзя было открыть снаружи. Смотрю на таблетки, их должно хватить, уверена. Сажусь, ставлю ноутбук на колени, секретная папка, затерянная среди документов, называется:

Ты.

Я кладу в рот порцию таблеток, запиваю глотком из полупустой бутылки с водой, которую держу под раковиной. Я смотрю фрагменты видео из новостей – вот тебя привозят в фургоне. Окна затемнены, как на машине Майка, в которой привезли меня. Следующий фрагмент – последний день слушаний. Приговор. Виновна – двенадцать ответов, все присяжные, как один. Толпа штурмует фургон, который везет тебя после суда, корреспонденты тянут вверх камеры. Я закидываю еще горсть, смесь голубых и белых таблеток, немного розовых. Жму на «паузу», когда на экране появляется твое лицо. Где-то через час комната начинает расплываться, тело, как мешок с песком, приваливается к стене. Я хочу смеяться, как пьяная, но не помню, как это делается и когда это делала в последний раз.

Высыпаю в рот остаток таблеток, полную пригоршню. В основном розовые, девчачьи, больше не нужно думать, ни о чем. Я делаю глоток воды, во рту пересохло, змея, слепленная из мела, продирается по моему горлу. Закрываю крышку ноутбука, подтягиваю себя к раковине, держась за ее край. Сейчас я хочу взглянуть в зеркало, хочу увидеть твое лицо перед тем, как уйти, но руки соскальзывают с раковины, зеркало тает. Яркие вспышки света в глазах. Взрывающиеся звезды. Загадывать желание нет смысла. Я устала, очень устала.

Залезаю в кровать, нет, в ванну, думаю, что это ванна. Шторка в руке, натягиваю ее на себя, нужно как можно скорей укрыться, телефон уже наготове, она фотографирует меня, помни. Четырнадцать кафельных плиток у основания ванны, я пересчитала их в ту ночь, когда ждала заседания, когда не могла спать. Голова свешивается на грудь, отдохнуть бы, живот забит таблетками.

Меня куда-то тянут. Мои ноги.

Хватают снизу.

Восемь ступенек вверх. Еще четыре.

Дверь направо.

Теперь я умерла, и они найдут все, что я прятала.

Твои портреты, склеенные скотчем.

Извращенка, – скажут обо мне. Вся в мать.

И еще кое-что.

Первый предмет попался случайно, когда я, ползая на четвереньках, отмывала комнату.

Белый, как кусочек сахара на полу. Молочный зуб.

Я положила его в карман.

Потом я всегда искала, высматривала. Кусочек, остаток, клочок одежды.

Хоть что-нибудь, на память о каждом. Как одержимая. И вынесла контрабандой в своей сумке в ночь твоего ареста.

Зачем я хранила это?

Ответ один: так я заботилась о них.

Джайден. Бен. Оливия. Стюарт. Киан. Алекс. Сара. Макс. Дэниел.

Девять маленьких крошек, я им хотела помочь.

Ты не знала об этом.

Никто не знал.

33

Трубки.

Во мне.

Лампы.

Надо мной.

Горло пересохло, перехвачено. Иголка на сгибе моей руки, в виде бабочки. Влага на моем лице, маленькие ручейки. Слезы. Я не хочу плакать, нет смысла. Чувствую. Страх. Чего бояться. Нечего бояться. Всего боюсь.

Есть тут кто-нибудь?

Холодные руки касаются моей кожи. Подталкивают. Поворачивают. Поднимают пальцами веки. Резь от света, фонарик, похожий на авторучку, целится в мои зрачки. Чей-то голос с акцентом рассказывает про девочку-подростка, приняла большую дозу таблеток, сделано промывание желудка. Попытка самоубийства. Повезло.

И ты так всегда говорила.

Язык чисел и букв, крови и предметов. Предметов и крови. Обсуждение. Белый халат, планшет в руках, смотрит в график. Молчание.

Нарастание седативного эффекта, говорит белый халат.

Отключаюсь снова.

Когда опять прихожу в себя, рядом сидит Майк. Воздуха сердцу не хватает, легкие сдулись. Он вскакивает, сгибается пополам надо мной. Я не могу говорить, потеряла голос. И не только голос. Я сжимаю его руку, он смотрит на меня.

– Милли, ты очнулась. Слава богу, ты очнулась.

Пытаюсь ответить, попросить прощения за то, что он не справился со мной, я ненавижу себя, я чудовище внутри.

– Молчи, тебе нужен покой, – говорит он.

Он протягивает руку, нажимает кнопку у меня над головой. У меня в глазах мелькают вопросы, он их читает, рассказывает мне историю. Про меня.

– Ты приняла огромную дозу таблеток. Когда ты не вышла к завтраку, я поднялся за тобой, дверь в ванную была заперта, нам пришлось ее сломать. Тебе сделали промывание желудка, сейчас сказывается действие седативных препаратов, еще какое-то время все будет как в тумане, но ты поправишься.

Дверь в палату приоткрывается, я пытаюсь сфокусировать взгляд, по белокурым волосам догадываюсь, кто это.

– Она очнулась?

– Да, еще под действием таблеток, но в сознании.

Саския не подходит к кровати, стоит поодаль, но говорит – я рада, позвать кого-нибудь?

– Я уже позвал, медсестра будет через минуту. Все в порядке, Милли?

Я киваю, но не уверена, долго ли продержусь. Веки тяжелые. Майк превращается в точку. Расплывается. Палата как лодка во время качки. Морская болезнь. Тень, огромная и блестящая, это кит проплывает подо мной, приближается, разевает пасть. Я заглядываю в нее. Ошибка. Я совершила много ошибок. Они смотрят на меня, их лица искажены, руки тянутся ко мне. Ныряю из своей лодки, хочу спасти их. Раздается голос: «Нет». Я никогда не слышала его раньше, но думаю, что это бог, тот самый, в которого я не верю. Он смеется. Жестоко и безжалостно. На море поднимается шторм, мне не добраться до них. Девять, если сосчитать. Они опустили головы, они знают, что их ждет, кит захлопывает пасть, исчезает в глубине. Я возвращаюсь в белизну, в палату, в слишком яркий свет. Медсестра разговаривает с Майком и Саскией, говорит – пройдемте со мной, здесь Джун. Я открываю глаза в следующий раз и вижу Фиби. Неужели это она? Улыбнись в камеру, паскуда. Нет, пожалуйста, не надо, – шепчу я каким-то чужим голосом. Поздно. Вспышка фотокамеры. Ты точная копия своей матери. Я закрываю глаза, но сразу же открываю, однако ее уже нет, да и не было, это причуды моего мозга.

На стене висит телевизор, он работает, но звук выключен, внизу экрана бегут субтитры. Сообщают о затонувшем пароме, и вдруг на секунду мелькает твое лицо. Прибор слева от меня, который до этого сонно гудел, просыпается, он подключен к моему сердцу, регистрирует реакцию на тебя. Я пытаюсь замедлить дыхание, но пиканье становится все громче и чаще, я закрываю глаза, утащите меня отсюда, пожалуйста. Снова смотрю на экран, новости закончились, если это были они, показывают телеигру, участники составляют слова из букв.

Я пытаюсь сесть, но в руках нет сил ни капли. Разговор между Джун, Саскией и Майком. Как быть со мной? Новая семья теперь не пожелает брать меня. Они скажут – мы не уверены, что хотим видеть такого человека в своем доме, не лучше ли ее оставить там, где она сейчас? Да, конечно, я это понимаю сейчас. Я хочу остаться. Места хватит нам обеим, и Фиби, и мне. Пожалуйста.

Поворачиваю голову к телевизору, твое лицо во весь экран. Под ним только одна строчка, мигает. Большими буквами.

СБЕЖАЛА ИЗ-ПОД СТРАЖИ

Ты киваешь и улыбаешься, говоришь, что идешь за мной. Слышу чей-то пронзительный крик и понимаю, что кричу я. Я бьюсь в кровати, бабочка слетает с моей руки, все трубки и провода вылетают тоже. Прибор, который следит за моим сердцем, издает сигнал тревоги, такой низкий непрерывный гудок, провода отвалились, он больше не улавливает ударов сердца. Сердца нет. Не может. Обнаружить. Мое сердце. Вбегает доктор, успокойся, успокойся, говорит он, прижимает меня за плечи к кровати. Майк и Саския входят в комнату следом. Доктор кричит кому-то – принесите оланзапин[19], пять миллиграммов внутримышечно.

– Она идет за мной, – слышу я свой голос.

– Никто не идет за тобой, Милли. Все хорошо.

Девять маленьких крошек смотрят на меня из угла палаты, головы опущены, в глазах слезы, рты полуоткрыты.

Белый халат.

Игла.

Сон.

34

Меня переводят из терапевтического отделения в подростковое психиатрическое. Это ненадолго, объясняет Майк, просто небольшое обследование, чтобы скорректировать назначение медикаментов. На недельку, не больше. Он отводит глаза, когда упоминает про медикаменты, ведь это его упущение. Сыт по горло этими проблемами, думает он.

Медсестра контролирует каждое мое движение, они называют это обсервацией. Ежеминутной.

На стене у входа в мою палату висит планшет, каждый час на нем появляется галочка.

Туалет. Галочка. Обед. Галочка. Активна. Галочка. Можно мне побыть одной? Нет.

Можно выйти в Интернет? Нет.

Можно уйти?

Медленное движение головой – нет.

На этот раз я выполняю все предписания, даже глотаю таблетки, которые мне дают. Может, они и помогают – я сплю и не вижу тебя во сне. Джун заходила пару раз, сказала, что мое пребывание у Ньюмонтов продлили, но после Рождества нужно будет переехать в новую семью. Я спрашиваю, знает ли Фиби, что со мной. Нет. Она думает, что у тебя аппендицит, Майк сказал, что развилось осложнение, но меня скоро выпишут.

Интересно, как она это организует, думаю я. Как расскажет всем, кто я такая?

Меня навещает девочка из соседней палаты. Она не выпускает из рук плюшевого кролика. Знакомьтесь! Милли, это Прозак[20]. Прозак, это Милли. А почему его зовут Прозак, спросила я. Она рассмеялась, ответила нараспев – мой психиатр тоже спрашивает, почему. Вчера девочка опять зашла в мою палату, постояла возле моей кровати, погладила розовую изнанку кроличьего уха и сказала – я ответила моему психиатру, что назвала кролика Прозаком потому, что мне от него становится лучше.

Джози, выйди, пожалуйста, из палаты Милли, сказала медсестра.

Дай-ка мне твою руку, быстренько, – попросила девочка. Она взяла мой палец и просунула его сквозь дырочку в плюшевый живот кролика – еще один живот, набитый таблетками. Понимаешь, на самом деле Прозак тоже любит таблетки, сказала она, подмигнула мне и, пританцовывая, вышла.

Маленькие голубые пилюльки, дар богов или психиатров, которые мнят себя богами. Я хочу посоветовать ей принимать их, поступать как велят, но ведь я тоже вела себя, как она, прятала их в тайник. Принимай их, не принимай их, по сути это все плацебо, обекальп[21]. Пожалуйста, десять миллиграммов обекальпа девочке из пятой палаты. Я быстро их раскусила, еще в первой клинике, куда меня поместили, разобралась в этом языке, который они используют, чтобы водить нас за нос. Оглядываюсь назад и думаю, может, я тогда сглупила, потому что спустя неделю пребывания здесь, когда я слушалась медсестер и глотала таблетки, чувствую себя лучше.

Почти совсем хорошо.

Сегодня заседала комиссия по выписке. Пришли Майк с Саскией, и Джун тоже. Стол в психиатрии круглый, поэтому сидишь рядом со всеми на равных, а не как на допросе. Никаких халатов. Все равны. Кому дано решать, кто сумасшедший, а кто нет, это твои слова, но я не хочу это слышать, я сосредоточилась на том, чтобы довести до их сознания, что я здорова. Когда они попросили меня: оцени по десятибалльной шкале свое самочувствие, я ответила, что на девять баллов из десяти, но сейчас работаю над десятым. Они заулыбались, одобрили мою попытку сострить.

Передозировку объяснили отложенной стрессовой реакцией на судебное разбирательство и недосыпание. Нет необходимости придавать этому особое значение, давайте двигаться вперед, сказала старшая медсестра Майку, в этом нет ничьей вины. Меня выписывают, я возвращаюсь домой в пятницу, 25 ноября, за неделю до своего шестнадцатилетия. Вхожу в свою палату, упаковываю вещи, никаких медсестер на посту у двери. Я активна, больше нет нужды ставить галочки. Парень, которого я мельком видела, входит в палату, набрасывается на меня, прислоняет спиной к стене. Губы у него липкие от слюней, побочный эффект от таблеток, не очень приятный эффект, когда стараешься выглядеть молодцом. Он говорит мне, что за мной тоже следят, эти дядьки, которые приходят к нему в палату по ночам. Он говорит шепотом, постоянно оглядывается, не впускай их, шепчет он. Несмотря на противные липкие губы и сумасшедшее выражение в глазах, я представляю, как целую его, а потом говорю ему, что умираю. От чего, спросит он, разве с тобой что-то сделали? Не знаю, отвечу я, это было очень давно. Я хочу сказать, что ночью ко мне придут не дядьки.

Это будешь ты.

Можешь оценить свое самочувствие по десятибалльной шкале?

Один из десяти, от силы два балла.

35

Майк отменил всех клиентов, назначенных на субботу, и взял вчера выходной. Он приготовил на завтрак блины с беконом и с кленовым сиропом, мы ели все вместе, и наконец-то все прошло нормально. Фиби выглядела радостной, улыбалась. Во мне забрезжила надежда – может, она отказалась от мысли, что я имею какое-то отношение к тебе, или, может, не отказалась, но решила пожалеть меня и наладить наши отношения. Они с Саскией уходят, небольшой утренний шопинг, Майк ужасно доволен. Такими простыми вещами.

Теперь он строго следит за тем, чтобы я принимала таблетки. В больнице ему сказали, чтобы запивала пилюли теплым питьем и сидела у него в комнате подольше, пока от теплой жидкости лекарство не растворится и не попадет в кровь. Он все выполняет, и я не спорю. Я хочу, чтобы он убедился – мне можно доверять. Я хочу остаться.

Когда Саския с Фиби ушли, мы устраиваем сеанс, он спрашивает, о чем я хотела бы поговорить. Мне хочется рассказать ему, что в больнице я почти все время думала об одном – о том, что разузнала Фиби и что она собирается предпринять, но вместо этого рассказываю ему, как в больничной палате моя кровать превратилась в лодку, а из глубины приплыл кит. Еще рассказала ему, как мне почудилось на экране телевизора твое лицо с подписью: «Сбежала из-под стражи». Он объяснил, что так проявлялось действие седативных препаратов, которые мне давали, они могут вызывать галлюцинации. Он также сказал, чтобы я обращалась к нему всегда, когда мне плохо. Что не нужно ничего скрывать, держать все в себе. Мы ведь не хотим, чтобы ты снова попала в больницу, правда?

В конце сеанса он подает мне конверт. Я открываю, в нем открытка от мисс Джеймс с пожеланием выздоровления. Майк пояснил, что он всем, не только Фиби, сказал, что у меня аппендицит, не считая необходимым вводить школу в курс дела, учитывая, что семестр скоро закончится. Он спросил: как мне кажется, смогу ли я выйти в школу в понедельник? Да, сказала я, очень хочу вернуться в Ветербридж, это лучшая школа из всех, какие я знаю. Мне известно, сказал Майк, что мисс Кемп в курсе дела, мисс Джеймс написала мне, но тебе не нужно беспокоиться, она никому не расскажет. Она- то нет, думаю я, а вот твоя дочь другое дело.

Сегодня мы с Майком решили прогуляться по рынкам. По дороге он рассказывает, что разослал приглашения по случаю моего дня рождения, устроим дома чаепитие в следующую субботу, заглянут старые добрые друзья. Я поблагодарила его, но настроение испортилось при мысли о том, во что превратился бы мой день рождения, останься я с тобой.

Мы покупаем горячий шоколад у одного из прилавков, и продавщица спрашивает, жду ли я Рождества. Да, говорю я, но сначала будет мой день рождения. Она смотрит на Майка, пытается прикинуть мой возраст. Судя по твоему папе, говорит, тебе исполнится семнадцать. Я улыбаюсь – почти угадали. Мне исполнится шестнадцать. Какая разница, что она ошиблась с возрастом, важно то, что, когда она сказала «судя по твоему папе», Майк ее не поправил. Я с улыбкой поворачиваюсь к нему, но он смотрит в другую сторону, он просто не слышал, что она сказала.

Вернувшись домой, я пишу Морган, уточняю, придет ли она, как собиралась. В больнице мне не разрешали пользоваться телефоном, поэтому после выписки обнаружила кучу сообщений от нее. Пусть она тоже думает, что у меня был аппендицит, надеюсь, она не попросит показать шов. Я действительно очень хочу ее видеть, убедиться, что она в порядке. Дома весь остаток дня тихо. Фиби ушла, к Иззи скорее всего, а Саския валяется у себя. Майк работает в кабинете, много дел накопилось, говорит. Пишет обо мне, наверное.

Пытаюсь рисовать, но не могу сосредоточиться. Не в состоянии отделаться от мыслей о Фиби. Не в ее характере сдаваться, не в ее характере пытаться влезть в чужую шкуру. Хочется зайти к ней в комнату, почитать ее переписку, но это слишком опасно, когда дома Майк. За завтраком вчера у нее было прекрасное настроение, она улыбалась. Не потому же, что рада моему возвращению, нет, конечно. Значит, у нее созрел план.

Мне страшно. Я хочу обратно к медсестре, которая ставит галочки в бланке на планшете, к Джози, которая выписывает пируэты возле моей палаты. Земля. Уходит из-под ног. Хочется рассказать Майку про мои опасения, что Фиби могла догадаться обо всем, но не знаю, как это сделать. Ужасно не хочу, чтобы он узнал о том, что я нарушала домашние правила, входила к ней в комнату.

Не зная, что скажу, все равно иду к нему в кабинет, он сам велел приходить в любое время, когда мне плохо. Уже хочу постучаться, поднимаю руку, подношу к двери, но тут слышу, что он разговаривает с кем-то по телефону. Отдергиваю руку, поворачиваю голову ухом к двери и ловлю недолгий разговор. Планы на Рождество и Новый год, потом речь заходит обо мне:

– Думаю, вы правы, Джун, пора подумать о Фиби в первую очередь, это бесспорно. Мне жаль, что мы передумали, но сейчас, когда Милли вернулась, я осознал, что их совместное существование невозможно, это слишком тяжело. И потом, если честно, то необходимость поддерживать ее во время процесса, да еще это недавнее ЧП, все это совершенно измотало меня. Всех нас. Я хочу снова пожить нормальной жизнью хоть немного.

Он молчит, пока Джун отвечает.

– Да, согласен, пока рано сообщать ей об этом, слишком мало времени прошло после больницы, но я уверен, сумею сделать это так, что она все воспримет нормально. Я буду деликатен.

Я отхожу от двери. Больше не собираюсь рассказывать ему, что меня пугает. Он велел ничего не скрывать, но как я могу открыться человеку, который хочет поскорее отделаться от меня.

При виде Морган, которая появляется на балконе, сердце у меня дрогнуло. Дом – это родное место или родной человек? Мы сидим на кровати, она спрашивает, как я, но шов показать не просит. Я тоже спрашиваю, как она, когда мы виделись в последний раз, она была вся в следах от побоев. Опухоль вокруг губ спала, рана на лбу зажила.

– Твоя любимая книжка ведь «Питер Пэн», да, Мил?

– А что?

– Вот, а у моей сестры это любимый мультик. Мы с ней смотрели DVD на прошлой неделе, помнишь, как там Питер всегда что-нибудь приносит Венди вместо спасибо? Вот, я тоже принесла тебе кое-что.

Она вынимает руку из кармана, протягивает мне. Маленький золотой медальон вроде тех, что я видела на блошином рынке. Открываю, внутри пусто.

– Я подумала, может, когда-нибудь ты положишь в него мою фотографию с одной стороны, а свою с другой.

Мы улыбаемся друг другу, и я понимаю, как много она значит для меня и что ее совсем не нужно бить, чтобы она стала лучше. Она и так хорошая, какая есть. Она ложится на кровать, я спрашиваю, можно ли ее нарисовать. Хочу начать новую серию портретов, и чтобы лицо не нужно было искажать до неузнаваемости.

36

Первые два дня в школе дались мне нелегко, звуки в столовой казались громче, столкновения в коридорах жестче. Постоянный страх, что Фиби пустит слух. Я прилагала все силы, чтобы не попадаться ей на глаза, в надежде что вдруг она каким-то чудом забудет обо мне. О том, кто я, как она полагает. Ожидание хуже всего – и непонимание, почему она до сих пор ничего не рассказала.

Сегодня после уроков я спускаюсь в раздевалку за своими вещами и тут встречаю Фиби, она разговаривает с Мари, которая приглашает Фиби зайти в Старбакс. Фиби отвечает – нет, не могу, дела дома.

– Но я могу проводить тебя, если подождешь секунду, я только посмотрю почту.

Она смотрит на экран телефона и улыбается.

– От кого это? – спрашивает Мари.

– Ни от кого, – отвечает она, глядя на меня. – Касается одного мероприятия, которое намечено на завтра.

Не могут Шалтая, не могут Болтая собрать.

По дороге в актовый зал шлю Майку сообщение, напоминаю, что задержусь в школе до семи, буду делать декорации для спектакля. Он отвечает – все в порядке, они с Саскией празднуют у него на работе окончание переделки офиса, поэтому вернутся примерно в одно время со мной. Работа меня отвлекает от мыслей, я полностью поглощена тем, что крашу и клею, в разгаре трудов предлагаю сбегать в магазин, он в двух шагах от школы, купить батончиков, нам всем необходим сладкий допинг. Когда заканчиваем – уже после семи, – я понимаю, что декорации удались на славу, любуюсь ими, вот оно, долгожданное переключение.

Выхожу вместе с МК, говорю ей, что начала новую серию портретов. Она радуется, пора двигаться вперед, говорит она. Да, соглашаюсь я, пора.

– Ты сама доберешься до дома? – интересуется она.

– Конечно, спасибо, я живу совсем близко.

– Пока-пока. До завтра, Милли.

– До свидания.

Я уже на полпути к дому, когда звонит телефон. На экране высвечивается имя Майка, я отвечаю и слышу:

– Где тебя, черт подери, носит?

– Я как раз иду домой, мы…

– Нет, ты не идешь домой, слышишь меня?

Голос у него напряженный, властный. Не такой, как обычно.

– Иди к Валери, соседке, и оставайся там, пока я не позвоню.

– Майк, вы пугаете меня, что случилось?

– Делай, как я сказал. Домой не заходи, поняла меня?

– Да.

Когда подхожу к дому, снаружи все выглядит как обычно. Я не хочу к Валери, но она уже вышла навстречу, ведет меня к себе.

– Что происходит? – спрашиваю у нее. – Майк напугал меня.

– Мы сами пока точно не знаем, но все будет хорошо. Пойдем в дом, тут холодно.

Каждый раз, когда я слышала эти слова – «все будет хорошо», – все бывало как раз наоборот.

Долго ждать не приходится. Раздается вой сирены, автомобили направляются к парковке у нашего дома. Валери уводит меня в гостиную, которая окнами выходит не на улицу, а в сад, предлагает что- нибудь съесть или выпить.

– Я хочу домой, хочу знать, что там произошло.

– Не сейчас, дорогая.

Меня не пускают домой почти два часа. Валери включает телевизор, делает изо всех сил вид, что все в порядке. Что она спокойна. Но когда Дэвид, ее муж, приходит домой, мне все ясно по взглядам, которыми они обменялись. Новости плохие. Плохие новости. Звонит дверной звонок, Дэвид открывает, я слышу, что он разговаривает с Майком, проводит его в комнату. При виде его я заливаюсь слезами, потому что его рубашка в пятнах, вся грудь, а я хорошо знаю, от чего бывают пятна такого цвета. Он смотрит под ноги и монотонно произносит:

– Следовало вести себя иначе, я не учел.

Он говорит медленно, его лицо искажено. Он постарел. Теперь и он столкнулся с красным цветом, вступил в тот же клуб, что и я.

– Валери, давай оставим их вдвоем, – предлагает Дэвид.

– Конечно, конечно, побудьте у нас, сколько хотите.

Дэвид с Валери выходят и закрывают за собой дверь, атмосфера в комнате становится тяжелой. Напряженной. Майк садится рядом со мной. Я замечаю, что руки у него дрожат. Нормальная жизнь, вот на что он рассчитывал, когда разговаривал с Джун.

– Мне страшно, Майк, что происходит? Пожалуйста, объясните мне.

Он не может выговорить этих слов, начинает и останавливается. Язык не подчиняется. Отказывается выпустить наружу то ужасное, что произошло. Наконец, он произносит:

– Несчастный случай. Ужасное несчастье.

Он прячет лицо в ладони, они тоже в пятнах, все пальцы испачканы. Я хочу протянуть руку, коснуться его, но боюсь испачкаться.

– С кем несчастье?

Он отвечает не сразу, сначала трясет головой, смотрит на ковер под ногами. Не может поверить. Я видела такое же выражение в глазах следователя, когда давала показания в первый раз. Майк убирает руки от лица, но тут же одну подносит обратно, держит наготове, чтобы прижать ко рту, выговорив имя.

Гипервентиляция. Ему не составляет труда успокаивать других, это его профессия, но когда коснулось его самого, он раскис.

– Какое несчастье? Она в порядке?

Дышит с трудом, протягивает руку к галстуку. Пытается расслабить узел. Это не поможет, хочу сказать ему, ничего не поможет.

– Нет, не в порядке, – отвечает он.

Но он не говорит, что она мертва, хоть рубашка у него вся красная. Вся красная.

– Что значит не в порядке? Можно ее увидеть? Я хочу убедиться, что все хорошо.

Он теребит волосы, рубашку, руки не могут находиться в покое, они как будто продолжают ощупывать ее невидимое тело. Он начинает раскачиваться на стуле, бормотать что-то себе под нос.

– Майк, пожалуйста, ответьте.

– Ее увезли, «Скорая» увезла, сейчас в доме полиция.

– Куда увезли?

Он поворачивается ко мне, сжимает мои колени. Руки как клешни. Правило «не прикасаться к Милли» забыто напрочь. Я хочу отстраниться, закрыть глаза. Я не хочу, чтобы он видел выражение, которое появится в них, когда он произнесет слова, которые, как я догадываюсь, намерен произнести:

– Она умерла, Милли. Моя Фиби умерла.

И он начинает рыдать, убирает руки с моих колен, охватывает ими себя. Со скрещенными на груди руками снова начинает раскачиваться.

– Я ничего не понимаю, я видела ее в школе сразу после звонка.

Он резко встает. Движение помогает рассеять тяжесть на душе, мне тоже. Он идет к камину, потом обратно. Бормочет и шепчет что-то. Кажется, он так вечно будет шагать, потом вдруг останавливается, смотрит на меня, как будто впервые заметил, что в комнате не один. Он подходит ко мне, опускается на колени передо мной, опять словно надевает врачебную шапочку. Нащупывает твердую почву. Как играть эту роль, он хорошо знает, это привычнее, чем самому находиться по одну сторону с горем.

– Прости меня, Милли, – говорит он. – Прости.

– За что вы просите прощения?

– Тебе столько пришлось пережить.

Он падает как подкошенный, его ломают мучительные рыдания, каждый вдох дается с трудом. Я тоже начинаю плакать, его боль затопляет пространство вокруг меня. Я пытаюсь сказать ему, что все пройдет, уж как-нибудь, да пройдет. Протягиваю руку, кладу ему на голову. Думаю, что это помогает, потому что его рыдания становятся тише, он снова садится на колени и начинает массировать себе оба виска, запуская пальцы в волосы, раз, другой, третий. Глубокие вдохи, их он делает один за другим, вдох через нос, выдох через рот.

– Как это случилось? – спрашиваю я.

– Мы думаем, что она упала с перил лестницы, полиция сейчас изучает место.

– Упала?

– Я не могу обсуждать детали, Милли. Пожалуйста. Не сейчас.

– А где Саския?

В аду, таков, я думаю, был бы его ответ, если бы он решился произнести его вслух, если бы ему хватило духу. Чувствуется запах виски, когда он открывает рот. Он сказал, что не может обсуждать детали, но не обсуждать их он тоже не может, они крутятся у него в голове по кругу, как запись в сломанном магнитофоне. Рядом с ней на полу лежал телефон, говорит он. Я сто раз говорил ей, не сиди на перилах, ты упадешь. Она не слушала, она никогда не слушала. Она, черт возьми, никогда не слушала. Он снова начинает плакать, закрывает лицо.

– Вы не виноваты, Майк.

Снова звонок в дверь, голоса. Деликатный стук в дверь. Валери входит в комнату, говорит – простите, полиция хочет поговорить с вами, они сказали, вы можете вернуться домой, если хотите. Майк кивает, двумя руками поднимает себя с дивана, ноги подкашиваются. Валери выходит, говорит, что будет ждать в холле.

– Нам нужно идти, – говорит он.

– Я боюсь, что я там увижу?

– Ничего не увидишь, все застелено брезентом, то место, где она…

Он подходит к окну, кладет руку на стекло, смотрит в сад, собирается с силами. Пытается собраться. Потом поворачивается ко мне, говорит, надо идти. Когда мы выходим из комнаты, Валери с Дэвидом ждут в холле, они говорят, что соболезнуют, и если чем-то могут помочь, просто позвоните, в любое время дня. Майк кивает.

Первое, что вижу на подъездной дорожке, это две полицейские машины, «Скорой» нет, уже уехала, как сказал Майк. Мы подходим к входной двери, но я не в состоянии переступить порог.

– Нет, я не могу войти, Майк.

– Нам придется. Я буду рядом с тобой.

Группа сотрудников без формы стоит в холле.

Майк представляет меня как приемную дочь. Один кивает, говорит – Стив ждет вас на кухне. Пол, плитку в холле нужно заменить. Я держусь за Майка, пока мы идем.

– Крепись, – говорит он, кладет руку мне на спину.

Я снова спрашиваю, где Саския.

– Врач «Скорой» сделал ей укол, что-то успокоительное, она сейчас спит у себя в спальне.

Полицейский, сидевший за столом, встает, когда мы входим.

– Вы, наверное, Милли. Вы позволите задать вам несколько вопросов? Я понимаю, что вы потрясены.

– Могу я остаться с ней? – спрашивает Майк.

– Конечно, это не займет много времени, обычная формальность. Пожалуйста, садитесь.

Он кладет перед собой блокнот, открывает, снимает с авторучки колпачок.

– Что вы можете сказать о том, когда в последний раз видели Фиби?

– В школе, после занятий, это было часов около четырех.

– Как она выглядела?

– Как обычно, по-моему. Держала в руке телефон.

– С кем она разговаривала, не знаете?

– Не знаю, она не говорила, а читала сообщение. Была чем-то взволнована.

Он делает пометку в блокноте.

– А она не говорила, чем?

– Нет.

– Она собиралась сразу из школы пойти домой?

– Думаю, что да, она сказала, что у нее дела.

– О чем еще вы с ней разговаривали?

– Ни о чем. Я торопилась, меня ждали. Мы договорились делать декорации для нашего спектакля.

– И вы там провели всю вторую половину дня? – спрашивает он.

– Да, нас было человек пятнадцать и одна учительница, мисс Кемп.

Еще одна пометка в блокноте.

– В котором часу вы ушли из школы?

– Я вышла с моей учительницей, уже после семи, и тут позвонил Майк.

Полицейский смотрит на Майка, тот кивает, подтверждая, что так и было, лицо его выглядит постаревшим. Полицейский закрывает свой блокнот, завинчивает колпачок на ручке. Характерная деталь. Сигнал, что допрос закончен.

– Сочувствую вашей потере. Думаю, мы закончили, – говорит он.

Он молчит несколько секунд в знак уважения, так его учили, он честно выполняет. Потом встает, отодвигает стул, тот скрипит по плитке. Майк вздрагивает, каждый звук, каждое ощущение сейчас кажутся сильнее.

– Вы будете ночевать здесь? – спрашивает полицейский.

– Возможно, все зависит от самочувствия моей жены. Ей сделали укол.

– Прислать к вам клининговую бригаду? Сейчас не время для генеральной уборки, но хотя бы наведут порядок, чтобы вы могли здесь провести ночь.

– Если возможно, буду благодарен, – отвечает Майк.

Я прикрываю глаза, когда прохожу мимо брезента. Майк велит мне оставаться в своей комнате, пока он не позовет.

– Если Саския проснется, мы поедем в отель сегодня, а если нет, то завтра утром.

В телефоне у меня три сообщения от Морган, спрашивает, все ли со мной в порядке и почему возле дома полицейские машины. Я отвечаю, что со мной все в порядке, а с Фиби нет, она умерла, упала с лестницы и разбилась. Вот блин, – Морган отвечает сразу же, – она была довольно противная, но такого я никому не пожелаю, несчастный случай это вообще хуже не бывает. Да, отвечаю я.

Хуже не бывает.

37

Всю последнюю неделю мы живем в отеле, Рози в приюте. Дом больше не кажется жилым, мрамор в холле нужно снять. Заменить. Тот кусок основательно вымыли еще раз. Я постоянно представляю себе, как Майк и Саския реагировали, когда обнаружили тело Фиби. Саския. Рухнула на колени, закричала, наверное. Майк рядом. Большими прыжками. Быстро. Бросается к Фиби, проверяет пульс, вот почему его рубашка и руки в крови. Он ползал по полу, наклонялся над ее телом, обнимал. Саския онемела после шока.

Я переживаю за них обоих, круглосуточно семь дней в неделю мое внимание, как фонарь, направлено на их скорбь. Майк вынужден двигаться, но его движения стали медленнее, чем обычно, каждый шаг напоминает ему о том, что он увидел, когда вошел в дом. Он заведует нашими таблетками, и по утрам мы выстраиваемся за своей порцией – я и Саския, если встает с постели. Она берет все, что он дает, и протягивает руку за добавкой. Она проспала весь день, сообщил мне Майк, когда после этого я вернулась из школы в первый раз, стремление к порядку, к нормальной жизни двигало мной. Я думала, что буду рада этого избежать, но нет, я хотела быть с ними. Майк чувствует то же самое, говорит, им это помогает, когда я возвращаюсь каждый день.

По ночам, через стенку, я слышу, как Саския плачет, их номер рядом с моим, жалобный непрерывный плач, совсем детский. Да, это горе. Страдание делает человека взрослее и в то же время превращает в ребенка, возвращает обратно к тому состоянию, когда хочется, чтобы тебя убаюкали и защитили от внешнего мира. Вчера мы дали отбой и вернулись домой. Еще совсем недавно я бы сразу прошла в свою комнату, стала набрасывать твой портрет, повторять очертания твоего лица, но сейчас нет. Я провожу как можно больше времени с Майком, готовлю чай и кофе и что-нибудь перекусить, ухаживаю за Рози. Приношу пользу. Севиту отпустили на столько, на сколько она захочет. Майк сказал, она была совершенно раздавлена после его звонка, когда на следующий день он сообщил ей, что произошло. Они с Фиби были очень привязаны друг к другу, сказал он.

Я слышала вчера, как он плакал в телефон, когда разговаривал со своим отцом, который живет в Южной Африке, он слишком стар, чтобы прилететь, его не будет на прощании с Фиби, которое сегодня состоится в актовом зале школы. Саския ни с кем не встречается, ни с кем не созванивается, ее родители умерли, когда ей было лет двадцать с небольшим, братьев и сестер нет. Майк обеих девочек тащил на себе.

Вчера поток посетителей не иссякал. Приглушенные голоса, открытки, цветы. Друзья. Враги. Друзги. Отношение ко мне в школе заметно изменилось, как будто смерть Фиби разрушила силовое поле отчуждения вокруг меня, которое возникло по ее наводке. Клондин обнимает меня при первой встрече, плачет, уткнувшись мне в шею, приходится после этого идти в ванную, смывать ее слезы со своей кожи.

Когда мы сегодня приезжаем в актовый зал, нас окружает розовое море, это любимый цвет Фиби. Шляпки, юбки, боа из перьев – женское сборище сплошь розового цвета. Сотни глаз смотрят на нас, пока мы идем в первый ряд. У меня за плечами суд, и я его как-никак выдержала, но эта толпа почему-то действует мне на нервы гораздо больше.

Мисс Джеймс говорит о достижениях Фиби, об успехах, которые, безусловно, ожидали ее в будущем, независимо от поприща, которое она бы выбрала. По залу прокатывается волна: все всхлипывают, шмыгают носами. Девочки наклоняются друг к другу, некоторые искренно горюют, остальные устраивают драмтеатр, как принято у девочек подросткового возраста. Потом выступает Клондин, она читает стихотворение, которое посвятила Фиби. Последние две строчки: не рыдай на моей могиле, я останусь навек в этом мире.

Майк поднимается на сцену, благодарит школу за поддержку. Я переползаю на его место, чтобы быть рядом с Саскией. Глаза у нее стеклянные. Как у куклы. Вид потерянный. Отсутствующий. Она далеко. Там, куда ее унесли таблетки. Иззи закрывает церемонию, она играет на гитаре и поет «Где-то над радугой»…[22]. Потом все перемещаются в библиотеку, где накрыт стол с напитками. Мисс Кемп подходит к нам, выражает соболезнования, кожа у нее на руках до сих пор сухая. Мы стоим втроем, все толкутся вокруг нас, похлопывают меня по плечам, дотрагиваются до спины, рук. Я изо всех сил терплю, чтобы не вздрагивать. Ужасное несчастье, говорят они, я отвечаю – да. Ужасное.

Уже перед уходом к нам подходит мама Иззи, миниатюрная француженка. Под кайфом. Ясно теперь, где ее дочка берет витаминки.

– Что хорошего может быть во всем этом? – говорит она. – Бессмысленная трагедия.

Майк кивает, она оборачивается, чтобы взглянуть на меня.

– Как тебе было в Ветербридже, понравилось?

Было. В прошедшем времени.

– Я слышала, тебя куда-то скоро переводят. Сас говорила мне перед тем, как это все стряслось.

Саския молчит, то ли язык проглотила, то ли действуют таблетки, которые она принимает каждый день.

– В любом случае, – продолжает она. – Quelle bonne nouvelle. Какая прекрасная новость!

Она целует Майка и Саскию, меня игнорирует. Когда она удаляется, Майк извиняется. Я киваю, пытаюсь сохранять бодрый вид, но вокруг маленькие ангелы трубят в свои маленькие трубы – в честь Фиби, не в мою честь.

* * *

После школьного прощания Майк с Саскией поехали на похороны Фиби. Скромная церемония, только семья и близкие друзья. Майк завез меня к Валери, сказал, что мне лучше не ходить, им с Саскией нужно попрощаться с Фиби. Я сказала, что все понимаю, но в душе огорчилась из-за того, что он по-прежнему не воспринимает меня как члена семьи. Знаю, что так рассуждать – чистый эгоизм, но ничего не могу с собой поделать. Подвешена, как морковка. Иду в свою комнату.

Ты приходила ко мне прошлой ночью, первый визит после долгого перерыва. Ты сказала – наступило время. Какое время? – спросила я. Ты не ответила, только сбросила кожу перед уходом, чешуйчатый лоскут спрятан у меня под подушкой, он кажется таким реальным, что сейчас я даже приподымаю подушку, проверить – там ли он.

Я не могу заснуть и оказываюсь на пороге комнаты Фиби, открываю дверь. Ее запах до сих пор витает в воздухе, сладкий и манящий. Прикрываю за собой дверь. В комнате все так, как она оставила, школьная сумка валяется на полу, рядом груда папок, на столике у кровати томик «Повелителя мух». Скоро Майк и Саския разберут ее пожитки, от ее жизни ничего не останется. Открываю ящик стола, в котором она хранила ноутбук, но там пусто. Проверяю в шкафу и в сумке. Может, она оставила его в школе, но маловероятно, что она его брала. Мне не нравится пропажа компьютера, и мне не нравится то чувство, которое вызывает у меня его пропажа.

38

Чаепитие по случаю моего дня рождения отменили, оно намечалось на прошлые выходные, но мы тогда жили в отеле. Вместо этого решили отметить сегодня, в субботу перед окончанием семестра, в узком кругу. Семейный ужин, никаких гостей, так сказал Майк. Только мы втроем. Когда я спускаюсь на кухню, на столе нахожу подарок. Открываю его. Это часы, на обратной стороне выгравировано: «С 16-летием. Счастья. С любовью М&S». Возникает такое чувство. Что я член семьи.

Когда входит Майк, обращаю внимание на то, как он передвигается, все еще медленнее, чем раньше, до несчастья с Фиби. Самые простые дела – например, поставить чайник на плиту, требуют усилий. Это очень изнурительно, продолжать жить, когда любимый человек умер. Рубашка на нем застегнута неправильно, но я не решаюсь ему об этом сказать, просто беру у него из рук чайник и велю сесть. Он подчиняется без возражений.

Я редко вижу Саскию, но когда это случается, глаза у нее красные, опухшие, как будто живешь рядом с одной из тех мам, у которых ты отняла детей. Каково им было узнать, что больше никогда не увидят, не обнимут своего ребенка. Заварив чай, спрашиваю Майка, не отнести ли чашку Саскии.

– Попробуй, – отвечает он. – Она сегодня собирается сделать над собой усилие.

Я несу чашку с чаем в ее комнату, стучусь в дверь, ответа нет. Снова стучусь, на этот раз она откликается – войдите. В комнате темно, немного света с улицы проникает через окно ванной. Воздух затхлый. Пыльный.

Она еще сильнее похудела, больше не встречается с Хасаном, ни с кем не встречается.

– Я заварила вам чай.

Она кивает, но не двигается с места, так и сидит на краешке кровати.

– Оставить вам его?

Она снова кивает, я ставлю чашку на туалетный столик, ее глаза наполняются слезами. Когда страдаешь, доброта причиняет боль.

– Простите, мне не следовало вас беспокоить.

Она вытирает слезы, качает головой.

– Дома без нее так тихо. Как глупо, мне всегда больше всего не хватало покоя, а сейчас, когда ее нет, мне больше всего не хватает ее.

Я ничего не говорю, пока рано. Я читаю разные статьи в Интернете о том, как помочь людям, которые переживают горе, как с ними обращаться. Не забывать про бытовые мелочи – подать горячую еду на стол, выбросить мусор. Быть рядом, но не мозолить глаза. Выслушивать, если они заговорят, но не лезть с разговорами.

– Я скучаю по ней, хоть временами она меня и ненавидела. Не надо спорить, мы все знаем, что я была не самой лучшей матерью.

Ее пальцы теребят края именного ожерелья. Золотого. Она едва заметно улыбается, грустной улыбкой. Как будто что-то осознав. С силой дергает цепочку, срывает ожерелье и, покачав в руке, бросает на пол.

– Я всегда поступала неправильно с Фиби, во всем.

Я сажусь рядом с ней на кровать, беру ее руку в свою, говорю, что она поступала правильно, что она хорошая мать – напоминаю про талисман, который она купила мне. Она плачет, склоняется мне на плечо. Мы сидим так некоторое время. Чувствую, как ее слезы просачиваются через мою хлопчатобумажную футболку. Мне неприятно, но я терплю, в надежде что такие мгновения они с Майком вспомнят, когда придет время принимать решение об отправке меня в другую семью.

– Нужно принять душ, – говорит она.

Я киваю, перед уходом напоминаю про чай. Возвращаюсь к Майку, он спрашивает, как она.

– Встала, собирается в душ.

– Отлично, ты преуспела больше, чем я.

– Я хочу быть полезной, хочу хоть чем-то помочь.

– Ты и так помогаешь, поддерживаешь нас на плаву. Не знаю, что было бы с нами сейчас, если бы не ты.

Маленькие трубы играют победный марш, на этот раз в честь меня.

Пару часов спустя раздается стук в дверь моей спальни. Саския, привела себя в порядок. В руках держит большую косметичку.

– Я хотела бы сделать тебе макияж, можно?

Я киваю. Мы садимся рядом на кровать, она говорит и плачет одновременно. Пудра, бронзатор. Каждый раз, когда ее запястья оказываются около моего носа, меня обдает запахом женщины и на щеках появляется румянец. Ее прикосновения легки, но интимны. И такой тесный зрительный контакт, все же он вызывает у меня неловкость.

– Фиби никогда не соглашалась, чтобы я делала ей макияж. Говорила, я все делаю неправильно. А тебе нравится, как я делаю?

Я киваю, говорю – конечно, у вас здорово получается, хотя понятия не имею, так это или нет.

– Ты очень красивая, Милли. Мне кажется, ты этого не знаешь.

Она все говорит и говорит, рассказывает, что Фиби появилась на свет по ошибке, она простудилась и несколько дней забывала принять противозачаточные таблетки. Это был такой шок. Трудный ребенок, и угодить ей было трудно.

Меня так и подмывает спросить ее насчет Хасана: если секретами пользоваться с умом, то они как инструмент – помогают достичь цели. Моя цель – Саския должна почувствовать, что мы с ней крепко связаны, доверяем друг другу тайны, и вдруг она опережает меня:

– Мне бы хотелось, чтобы мы больше времени проводили вместе, Милли. Ты хочешь этого?

– Да, очень, но ведь я скоро уеду.

– Мы с Майком говорили, что дом стал таким пустым.

– Это значит, что я…

– Что?

– Неважно. Но мне хорошо здесь, с вами.

Она кивает, чуть-чуть улыбается, говорит:

– Майк сказал, ты купила платье. Помочь тебе переодеться?

– Нет, спасибо.

Я прошу ее принести фотоаппарат, мне хочется сфотографироваться вместе с ней, если она не против.

Мое платье. Черное, бархатное, с длинными рукавами. Нижняя юбка придает ему пышности. Длина до колен. Надеваю колготки и черные туфли на каблуках, которые купила со скидкой в Topshop, вроде тех, которые, я видела, носят все девочки. Мне очень хочется дополнить свой наряд золотым именным ожерельем, но я понимаю, что сейчас это будет неуместно, и надеваю медальон, который подарила мне Морган. В завершение – часы, подарок Майка и Саскии, и я невольно чувствую себя привлекательной.

Она возвращается с камерой, с ней Майк. Она босиком, напоминает девочку. Больше похожа на сестру, чем на мать.

– Потрясающе выглядишь, – говорит Майк.

Он обнимает Саскию за талию, и, несмотря на то что она отстраняется, я знаю, что сегодня ночью они будут трахаться. Жизнь начинается заново.

В качестве праздничного угощения заказываем китайскую еду с доставкой на дом и ужинаем на кухне. Майк говорит, что я слишком хороша для доставки на дом, это первый раз после смерти Фиби, когда он пытается шутить. Прости, что мы не пошли в ресторан, говорит он, но сейчас это было бы тяжело.

Каждому из нас досталось печенье с предсказанием, но ни Майк, ни Саския не хотят открывать их. Я тоже откладываю свое на потом, открою у себя, когда разойдемся по комнатам. Майк говорит, что получил имейл от отца Джо, он спрашивает, может ли Джо встретиться со мной. Саския кивает, говорит, Джо – хороший мальчик, я знаю его.

– Ты согласна, Милли?

– Да.

Я представляю, как он ведет меня в кино, его веснушки розовеют, когда он целует меня на прощанье, но потом вспоминаю, к чему приводят поцелуи, и эта картина уже не так радует меня.

Я вызываюсь убрать со стола, а Майку с Саскией предлагаю посидеть, отдохнуть в гостиной. Проходя мимо, заглядываю туда, они расположились на одном диване. Саския полулежит, закинув руку за спину, просунув ноги между подушками в середине дивана, а Майк сидит рядом, положив руку ей на колени.

– Скоро надо зажигать камин, Сас, мы всегда делаем это в декабре.

– Даже не верится, что уже декабрь, – отзывается она.

Они смотрят на огонь, который не горит, и оба думают об одном и том же, об одном и том же человеке. Я оставляю их в этом положении, поднимаюсь к себе и звоню Морган. Я почти не вижусь с ней после несчастья с Фиби, все время уделяю Майку и Саскии, заполняю образовавшуюся в их жизни пустоту, а еще время уходит на то, чтобы обзавестись друзьями в школе. Думаю, в этом я преуспела. Предложить свою помощь в сборе средств для ремонта общей комнаты старших классов – это был очень умный ход, мои акции мгновенно подскочили вверх. Феникс. Меня уничтожают, а я возрождаюсь.

Морган отвечает, предупреждает, что будет говорить тихо, сестренка спит рядом, спрашивает, что у меня нового. Ничего особенного, отвечаю, просто школа и дела по дому. Я соскучилась по тебе, Мил, говорит она, можешь рассказать мне историю? Хорошо, но сначала закрой глаза. Я перечисляю названия звезд, планет. На Марсе есть вода. Рассказываю про катакомбы в Париже, целое кладбище черепов под землей. Как интересно, говорит она, вот бы там побывать, может, когда-нибудь мы с тобой туда поедем. Может быть, да. Мы договариваемся о встрече в следующие выходные, и, нажав «отбой», я распечатываю свое печенье. Записка гласит: «ЕСЛИ ВАМ УЛЫБНУЛАСЬ УДАЧА, НЕ УПУСТИТЕ ЕЕ».

Я смотрю на свои часы и думаю – не упущу, чего бы это ни стоило.

39

После показа «Повелителя мух» нам аплодируют стоя. Я играла роль Фиби, то есть рассказчика, и девочки вытолкнули меня вперед во время оваций. Ты была лучше всех, иди еще поклонись, давай. Смотрю в зал, вижу Майка и Саскию, они хлопают. Майк смотрит на меня как-то странно, не сводит глаз. Но не улыбается при этом.

После спектакля я предлагаю помочь убраться в зале. Мы с Клондин вместе выходим из школы. Она останавливается, смотрит в небо.

– Как грустно.

– Ты о чем?

– В эту пятницу рождественская вечеринка, танцы. Фиби так любила ее. Ей нравилось наряжаться в костюмы, надевать меха Саскии.

Да, грустно, соглашаюсь я, потому что это и правда грустно.

Прихожу домой и сразу проверяю на телефоне новости ВВС. О тебе ни слова много недель, но как раз сегодня сообщение на первой полосе. Наш дом будет снесен, на его месте разобьют общественный сквер. Посадят девять деревьев. Ты больше не приходишь, не залезаешь ко мне в постель, но ты оставила свою кожу. «Наступило время», – сказала ты. Сейчас я поняла, что ты имела в виду: больше я не нуждаюсь в тебе. Смешанное чувство печали и радости. В принципе я примирилась со своим прошлым. Я хотела как лучше, клянусь, даже если поступала плохо.

Я репетирую, что скажу тебе, если мы когда-нибудь встретимся.

Вот что я скажу.

Я никогда не хотела такой матери, которая присвистывает «какая красотка» при виде меня, которая смеется мне в лицо, когда я говорю «нет». Я скажу: ты ошибалась, когда, стоя за моей спиной у зеркала в твоей спальне, говорила, что никто, кроме тебя, никогда меня не полюбит, потому что, думаю, Майк и Саския готовы меня полюбить. Я скажу тебе, в чем ты была права – да, у меня не такое сердце, как у всех.

Ненормальное, исковерканное.

Такую форму ему придала ты. И с этой формой я постепенно учусь жить.

В ночь твоего ареста я кивнула тебе. Ты поняла, что это значит. Это значит, что я прощаюсь с тобой. Я была готова к этому. А вот ты не была, правда? Тебе никогда не нравилось, что игра заканчивается, ты всегда хотела еще. Игра, в которую ты меня втянула, вынудив явиться в суд, самая публичная из всех, в которые мы когда-либо играли. Последний выстрел, демонстрация всего, чему ты меня научила. Это не была развлекательная прогулка, нет, и это не была шахматная партия. Это скорее походило на то, как если бы я подставила лицо солнцу. Выжигает глаза. Негде укрыться.

Твой голос, обращенный ко мне, как капельница с морфием. Он не спасал, он отравлял, вводил в меня страх и соблазн. Я рада, что больше не услышу и не увижу тебя, тебя нет и не может быть там, где я, например на остановке школьного автобуса.

То, что ты совершала, то, что ты заставляла совершать меня, это все изуродовало мое сердце.

Ты изуродовала мое сердце.

Ты изуродовала его.

Ты изуродовала.

Себя.

И меня.

И теперь у меня есть секреты, много секретов.

Я не та, за кого себя выдаю.

Folie а deux — душевный недуг раздвоения личности.

Отрицать.

Манипулировать.

Лгать.

Мама, я думала, у меня есть выбор.

Оказалось, я твоя копия.

Только усовершенствованная.

Я больше не хочу быть хорошей.

Хочу только,

чтобы

меня

не

поймали.

40

Я чую неладное с порога, едва открываю входную дверь. Хотя бы место, где Майк стоит: прямо посредине участка, на который она упала. Почему он стоит там, ведь на протяжении всей недели не решался даже смотреть в ту сторону, не то что стоять.

– Я требую, чтобы ты пошла ко мне в кабинет. Немедленно, – командует он.

Он не предлагает сесть, когда мы входим, он стоит ко мне ближе, чем обычно, вплотную, и смотрит мне в глаза. Похоже, ему не нравится то, что он там видит, потому что он отходит прочь, садится за свой стол и что-то бормочет себе под нос. На столе бутылка виски, пустая более чем на треть, и налитый стакан. Он выпивает то, что налито, и сразу наливает еще. Я молча сижу в кресле, которое стало моим несколько месяцев тому назад. Жду.

Его слова, когда он наконец их произносит, как удар для меня:

– А меня ведь предупреждали насчет тебя. Люди говорили мне, что я дурак. Что это безрассудство.

Что, если я возьму тебя в дом, беды не оберешься. Но я никого не послушал. Думал, что справлюсь.

Пираньи возвращаются. Китайская рыбка тоже. Еще один судный день.

– Я думал, что знаю о тебе все, – ну, если не совсем, то почти все. Я думал, ты веришь мне. Я верил тебе, я же принял тебя в дом, во имя всего святого.

– Я на самом деле верю вам, Майк.

Он с грохотом обрушивает кулаки на стол, я даже подпрыгиваю. Ничего подобного нельзя было ожидать от Майка – такого мягкого, понимающего. Передо мной дикий зверь. Беспощадный. Он в ярости, и причина его ярости я. Значит, в голове у него начинает-таки проясняться, горе – как туман, дымка. Застилает глаза, окутывает ландшафт. Мешает видеть все таким, как оно есть на самом деле.

– Не лги мне, – говорит он. – Если бы ты верила мне, ты бы мне все рассказала.

– Что рассказала?

Он делает паузу, отхлебывает глоток виски и, согнув пальцы, впивается ими в стол. Ладони, как два тарантула, готовые ужалить.

– Во время наших сеансов, когда ты рассказывала… Юлила, путалась. Было много нестыковок. Сопротивлялась, тебя было трудно вести. Ты терпеть не могла, когда я задавал вопросы, старалась не называть его имени, но я чувствовал, что история с Дэниелом почему-то тревожит тебя больше всех остальных, больше, чем должна бы. Но когда я спрашивал, снова и снова, ты снова и снова повторяла свой рассказ, и я поверил тебе. В какой-то мере я сам хотел поверить, тебе и так много досталось, но сейчас уже не уверен. Я больше ни в чем не уверен.

Его пальцы расправляются, из пауков превращаются в ладони пианиста. Виски тоже туман, он путает мысли, пока не перестанешь понимать, кому можно верить, а кому нет. Выпей, пожалуйста, еще, Майк, прошу тебя.

– То, что ты рассказывала на суде про тот вечер, про то, что тогда случилось, это правда, Милли? Дэниела убила твоя мать? Это так?

– Почему вы думаете, что я лгу?

– Потому что ты лжешь, так ведь? Ты лжешь. Ты врала мне, верно? И насчет вас с Фиби ты врала мне, ты говорила, что вы прекрасно ладите друг с другом.

– Мы с ней ладили.

Он хватает со стола стеклянное пресс-папье и запускает в стену, оно не разбивается, обдирает краску и со стуком падает на пол.

– Я боюсь вас, Майк.

– Это я боюсь тебя, знаешь ты это?

Да, это так. Это правда. Что касается его. Он испытывает по отношению ко мне такое же чувство, как и все. Я и сама испытываю его по отношению к себе. Я опускаю глаза.

– Прости, Милли. Это было лишнее.

Он выпивает еще виски, поправляет фоторамку, которая стоит у него на столе справа. Я почувствовала ревность и брошенность, когда увидела ее впервые. Он собрал коллаж из фотографий Фиби в разных возрастах. Белокурая, прекрасная, чистая, ничем не оскверненная, в отличие от меня. Он качает головой, улыбается своей дочери. Не столько ласково, сколько с раскаянием. В чем он раскаивается? Она умерла, но она повсюду, в каждом углу и в каждом закутке, которые, по идее, должны теперь принадлежать мне.

Телефон у него на столе звонит, он смотрит на него, но не берет.

– Это наверняка Джун, – говорит он. – Я позвонил ей, пока ждал тебя, она не ответила. Но, видимо, догадалась, что случилось что-то важное, потому что обычно я не звоню так поздно.

– А почему вы ей позвонили?

– Я пишу книгу о тебе, ты знаешь? Нет. Ну, так вот знай. Я только об этом и мог думать. Как глупо и самонадеянно с моей стороны.

Он не отвечает на вопрос, почему позвонил Джун, но я чувствую, как мое будущее в этой семье, которое я зубами выгрызла и после смерти Фиби выслужила, уплывает прямо у меня из-под носа. Зыбучий песок. Поглощает. Меня.

– Ты можешь больше не притворяться, Милли. Я все знаю.

И вся королевская конница, и вся королевская рать.

– Это продолжалось очень долго, не один месяц, так ведь? Фейсбук, форум класса. Эсэмэски. Из полиции вчера вернули телефон Фиби. Она травила тебя все это время, так ведь?

Я знаю, к чему он клонит – все дорожки, дескать, ведут ко мне.

– Почему ты мне ничего не сказала? Господи, мы ведь столько времени проводили вместе.

– Я не хотела волновать вас, причинять беспокойство. Я надеялась, что мы с Фиби станем подругами – даже сестрами, может быть.

Он открывает один из ящиков своего стола, что- то достает и кладет на стол перед собой.

Ноутбук Фиби, он, значит, у Майка.

– Она не знала, что я знаю, – говорит он.

– О чем?

– О Сэме.

– Кто такой Сэм?

– Хочешь сказать, что не знаешь, кто такой Сэм. Неужели ты ничего не слышала о нем в школе?

– Нет, ничего.

Он опять спрашивает, не вру ли я. Я ничего не отвечаю не только потому, что боюсь признаться. Меня останавливают картины моей новой жизни, какой она могла бы быть в этом доме, они вспыхивают перед глазами. Совсем близко, рукой подать. Нужно только пережить очередную бурю, нужно только переубедить его.

– Мы с его отцом старые приятели. Учились вместе когда-то, продолжали поддерживать отношения и после того, как он с семьей переехал в Италию. Мы виделись прошлым летом. Все немного посмеивались над ними за их спиной – такой дистанционный роман. Мама Сэма видела кое-какие письма, но не все. Не те, в которых Фиби писала о своих догадках на твой счет.

– Но я думала, она ничего не знает обо мне.

– Нет, она знала, – отвечает он.

Он сжимает кулаки, потом разжимает. Опять сжимает. Тянется к бутылке, наливает, сразу выпивает, но больше не наливает. Лучше бы налил, думаю я, алкоголь своим теплом согревает его, манера рассуждать смягчается, крайности сглаживаются, мне это хорошо заметно.

– Она пришла ко мне недавно, сказала, что увидела кое-какие записи про тебя, когда искала в моем кабинете книгу. Я начал было говорить ей, что это вымысел, но она очень расстроилась, сказала – для тебя всегда твои пациенты на первом месте. Я не мог ей больше врать, я просто не хотел и все рассказал ей, но мы договорились, что она никому ничего не скажет, и она никому ни слова не сказала – по крайней мере в школе, только Сэму.

– Простите, Майк.

– Ты сто раз говорила это с тех пор, как мы знакомы. За что именно ты просишь прощения сейчас?

Он не ждет моего ответа, он обращается не столько ко мне, сколько к самому себе. Пытается все разложить по полочкам в своем уме. Навести порядок, рассортировать по папкам. И, в конце концов, убедить себя, что он не совершил ошибки. Такой чудовищной ошибки.

– Знаешь, у нее был план выдать тебя. Здесь есть письмо Сэму, последнее письмо, которое она отправила после уроков в день своей смерти. Она купила телефон без абонентской платы и собиралась разослать всем анонимные сообщения, рассказать, кто ты такая. Черт возьми, ну как я мог проглядеть, что она настолько несчастна?

– Вы не виноваты, Майк.

Слабый кивок, он еле кивает головой, но все же реагирует на мои слова. Снова пялится в ноутбук своей дочери, потом переводит взгляд на ее фотографии. Я начинаю плакать, мне тяжело видеть все это. Урон, который я причинила их семье, как террорист какой-нибудь, который все время меняет обличья.

Заметив, что я плачу, он бросает:

– Обычно ты очень хорошо скрываешь свои чувства.

– Что вы хотите сказать?

– Когда тебя травят, это же сильно ранит, причиняет большие страдания. Вызывает злость. А ты ни разу не подала виду. Я понимал, конечно, что вы с Фиби не закадычные подруги, но я никогда не замечал между вами особой враждебности, особых проблем.

Он лжет себе. Замечал, конечно, так же, как замечает, что Саския барахтается в своих эмоциях. Алкоголь, возбуждение, депрессия. И снова по кругу. Алкоголь, возбуждение, депрессия. Этот долбаный Изумрудный город, который он пытался изобразить у себя дома. Если бы он был честен с собой, если бы у него хватило смелости, он бы сознался, что ему выгодно было не замечать, не признавать того напряжения, которое существовало между мной и Фиби. Просто тогда он хотел, чтобы я оставалась в доме, тогда я требовалась ему. Доступ к моим мозгам – редкая удача, один шанс на миллион, который может в другой раз не выпасть. Женщины-убийцы, как я уже говорила, большая редкость.

– Мы скрывали это от вас, обе.

– Я должен был это разглядеть. Но весь с головой ушел в работу, будь она проклята, и еще эта…

– Книга обо мне.

Он кивает, говорит – да, но какой ценой?

– Вы из-за того мучаетесь, что вам кажется, будто нужно было меньше времени уделять мне, а Фиби больше?

Он откидывается на спинку кресла, прирастает своей кожей к его коже. Я знаю, каково это, когда не хочешь говорить о чем-то, а к тебе пристают с вопросами. Никто не хочет говорить о том, в чем действительно виноват.

– Фиби вас очень любила, Майк. Я видела это.

Он трясет головой, теперь наступила его очередь плакать.

– Да, любила. Клондин говорила мне на вечеринке у Мэтти, что Фиби обожает вас, считает вас лучшим отцом на свете.

– Как это возможно, я был всегда слишком занят, вечно занимался тем, что решал чужие проблемы.

– Именно это ей в вас и нравилось. То, что вы пытаетесь помочь людям, спасаете их.

Мои слова, как целительный бальзам, умащивают рану, которую причиняют ему его потеря, его вина. Буквально на глазах партия начинает переламываться в мою пользу. Я встаю, подхожу к его столу, наливаю еще виски. Выпейте, говорю я, будет легче. Он выпивает, он привык к тому, что я помогаю ему. Я приложила немало сил в последнее время, чтобы и он, и Саския не могли обходиться без меня. Не хотели обходиться без меня. Он смотрит на меня, когда я сажусь обратно. Беру синюю бархатную подушку, которую он положил на это кресло во время нашего первого сеанса. Держу ее, прижимаю к груди. Этот стимул вызовет у него привычную реакцию, напомнит ему, что я еще ребенок, существо, которое нуждается в любви и заботе. В руководстве. Я активизирую его желание, его потребность быть нужным. Под дорогими сорочками прячется комплекс героя. Гордыня. Падать с этой высоты, если обращаешься с особями вроде меня, неправильно, очень больно.

– Я наговорил тут много лишнего, Милли. Прости меня. Я думал, что во всем разобрался, думал, что все понял.

Что он понял? Почему звонил Джун?

– Мисс Кемп сказала мне сегодня вечером, что очень благодарна тебе за твою помощь с декорациями. Она сказала, что в последний раз ты трудилась в поте лица и даже сбегала купить всем шоколадки. После смерти Фиби я не был способен рассуждать логически вплоть до сегодняшнего дня.

– Вы устали, Майк, это оттого, что вам приходится заботиться обо всех.

– Именно поэтому я и позвонил Джун. Хотел обсудить с ней кое-что. В тот момент мне все было ясно, но сейчас я снова сомневаюсь. Я искал виновного, и мне стыдно признаться, но этим человеком оказалась ты.

Он проводит пальцем по ободку бокала, делает паузу, потом смотрит на меня.

– Я спросил мисс Кемп, сколько времени ты отсутствовала, когда покупала шоколадки. Она точно не помнит, прошло столько дней, но сказала, что минут пять, не больше.

Еще бы, откуда ей помнить, этой растяпе, она живет в творческом беспорядке и не следит за временем.

– Это правда? – спрашивает он.

– Что правда?

Он задает вопрос тихим голосом, очень медленно:

– Ты на самом деле отсутствовала минут пять?

Обычно он хочет услышать правду, но эта дорожка ведет не только ко мне, но и к нему. Слишком был поглощен своей книгой, слишком захвачен изучением меня, описанием меня. А теперь у книги выходит другой финал, не тот, на который он рассчитывал. Ведь он пригласил меня не чаю попить, он пригласил меня жить вместе, с его семьей. Он никогда не признается, ни как человек, ни как специалист, что недооценил меня, составил обо мне ошибочное представление. Он это понимает так же хорошо, как я. Это значит слишком много потерять, да еще после того, как столько уже потеряно.

Я киваю:

– Да, я только туда и обратно, минут пять, не больше. Добежала до газетного киоска, он стоит через дорогу от школы.

– И все? Ты больше нигде не была?

– Нет, больше нигде, Майк.

Мы сидим молча. Я изо всех сил стараюсь выдержать его взгляд. Он сдается первым, наклоняется вперед, завинчивает крышку на бутылке виски, сигнал, что допрос закончен. Характерная деталь, я такие детали подмечаю.

– Уже поздно, Милли, тебе пора спать. Я должен сам все обдумать.

У двери, перед тем как выйти из кабинета, я оглядываюсь. Одна рука лежит на ноутбуке Фиби, другая на столе, пальцы направлены – наверно, бессознательно, в сторону телефона.

– Майк, вы должны дать мне лекарства, и Саскии тоже. Мы не можем без вас.

Двадцать восемь ступенек вверх. Второй этаж.

Перила справа.

Если бы во время завтрака, когда Фиби сидела за столом, я не заметила сообщения, которое вспыхнуло на экране ее телефона, оставленного возле чайника.

Всё могло бы сложиться иначе.

Всё.

«Здорово, хитрюга, ну что, устроим паскуде праздничек завтра?» – прочитала я.

Отправитель: Иззи.

Я ушла из актового зала, где мы делали декорации, чтобы

купить всем шоколадки.

Правда.

Я никуда не заходила, кроме газетного киоска.

Ложь.

Всю дорогу я бежала, пять минут, если просто быстро,

если по-спринтерски, то меньше.

Я взбежала по лестнице, двадцать восемь ступенек, второй этаж,

перила справа. Она была там.

Завизжала, когда увидела меня.

Бу-бу.

Бросилась к себе в комнату, захлопнула дверь, я за ней. Пошла вон, крикнула она. Убирайся прочь.

Я сделала шаг навстречу. Что ты делаешь, спросила она.

Еще один шаг. Она рванулась мимо меня из комнаты

со словами «Я звоню папе».

Я не преследовала ее, тогда она бы побежала вниз по лестнице,

а это не входило в мои планы.

Я вышла следом за ней. Она была на площадке, полусидела на перилах.

Ее любимое место, отсюда она обожала дразнить свою мать.

Следы ее пальцев на лаковой поверхности перил. Страх каплями пота

просочился сквозь поры. Переполнил ее.

Она уже готова нажать кнопку «вызов».

Отвлеклась.

Она, не я.

Еще шаг навстречу.

Когда вам говорят «тебе конец». Нужно верить.

Секунда – и готова.

Она упала на мрамор, не издала ни звука.

Испанская мраморная плитка окрасилась в новый цвет,

ее волосы тоже.

Обратно я бежала со всех ног, вернулась в актовый зал с шоколадками,

которые купила в газетном киоске.

Вопросы, которые задавал полицейский вечером того же дня. Просто обычная формальность, сказал он.

Как их ни обучают, они не в состоянии оценить, на что способен ребенок.

О, Повелитель мух.

Я обещала, что буду как можно лучше.

Я обещала, что попытаюсь.

Майк, добрый человек.

Я рассказала все.

Ну, или.

Почти все.

Простите меня.

Примечания

1

«Маленькие женщины» – роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт, опубликованный в 1869 году. В романе описывается жизнь четырех сестер семейства Марч: Мег, Джо, Бет и Эмми. Мег – старшая из сестер, очень красивая 16-летняя девушка с прекрасными манерами, женственная и романтичная. Джо – вторая по старшинству, ей 15 лет. В отличие от Мег она сорванец в юбке, не любит балы и девичьи разговоры, они кажутся ей скучными. – Здесь и далее прим. пер.

2

Станция Лондонского метрополитена.

3

Электрик Синема – самый старый кинотеатр Лондона, здание которого было специально построено для показа фильмов, открылся в 1911 году, культовая лондонская достопримечательность.

4

Игра в «сардинки» – детская игра, в конце которой все играющие оказываются в «доме», набитом, как коробка сардин.

5

Пиньята – фигурка животного, наполненная сладостями; во время праздника подвешивается к потолку, одному из присутствующих завязывают глаза и просят разбить фигурку палкой.

6

«Повелитель мух» – дебютный аллегорический роман английского писателя Уильяма Голдинга, лауреата Нобелевской премии по литературе (1983), вышедший в 1954 году.

7

«Ага» – фирменное название кухонной плиты компании «Глинуэд груп сервисез».

8

Действие романа происходит на необитаемом острове, где после крушения самолета оказалась группа мальчиков без взрослых. В отличие от Робинзона Крузо, который превращает дикий остров в очаг европейской цивилизации, мальчики быстро скатываются от цивилизованного состояния к дикости. Нарастающему варварству пытаются противостоять Ральф, Саймон и Хрюша. Тогда племя новоявленных дикарей объявляет им войну. Из троих выжить удается только Ральфу благодаря английскому военному кораблю, который причалил к острову и забрал ребят. Ирония спасения заключается в том, что в большом мире тоже в разгаре война, Вторая мировая.

9

Экзамен уровня А – экзамен по программе средней школы повышенной сложности, сдается в Великобритании, его результаты учитываются при поступлении в университет.

10

Лондонская темница – популярный аттракцион, призванный удовлетворить стремление к «безопасным ужасам», которое бывает у многих подростков. Пользуется невероятной популярностью, на него большие очереди.

11

Короткие каникулы предусмотрены в середине четверти или семестра.

12

Примерно 183 см.

13

Розовый круг – Детский хороводный танец.

14

Ночь Гая Фокса – традиционное для Великобритании ежегодное празднование, но не государственный праздник, в ночь на 5 ноября, когда отмечается провал Порохового заговора 1605 года. Зажигают фейерверки и костры, на которых сжигают чучело Гая Фокса.

15

Белок, субстратами для которого являются адреналин, норадреналин, серотонин, гистамин, дофамин, может находиться в нервной ткани. Проводились исследования зависимости между низкой активностью этого фермента и склонностью к антисоциальному поведению.

16

Netflix – американская компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа. Основана в 1997 году. Штаб-квартира находится в Лос-Гатос, штат Калифорния. На январь 2016 года у компании насчитывалось свыше 69 миллионов клиентов по всему миру.

17

Одним из показателей высокого статуса школы является возможность участия в программе на Приз герцога Эдинбургского, который учредил в 1956 году принц Филипп, герцог Эдинбургский. Программа создана для молодых людей в возрасте от 14 до 24 лет. Участники программы борются за бронзовую, серебряную и золотую награды. Программа включает деятельность в пяти направлениях: волонтерская, экспедиции и походы, физическое развитие, развитие талантов и личных качеств, проживание и работа вдали от дома.

18

Нетландия – страна, в которой жил Питер Пэн в компании пропавших мальчиков, которые потерялись в Кенсингтонских садах вместе с Венди Дарлинг.

19

Оланзапин – препарат для лечения биполярных расстройств и депрессии.

20

Прозак – препарат из категории антидепрессантов.

21

Обекальп / Obecalp – американское средство в виде сладких жевательных пилюль, помогает унять небольшие боли у детей. Название продукта представляет собой прочитанное с конца слово «плацебо» в английском написании (placebo). По своему воздействию плацебо, эффект является чисто психологическим: ребенок считает, что принял настоящее лекарство, и успокаивается, а боль утихает.

22

«Где-то над радугой», «Somewhere Over the Rainbow» – песня-баллада, музыка Гарольда Арлена, слова Эдгара Харбурга, написана специально для мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз». Была исполнена Джуди Гарланд и стала ее «визитной карточкой». Песня была удостоена премии «Оскар» в номинации «Лучшая песня к фильму».

Content

Эли Ленд
Хорошая я. Плохая я

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания