Сьёун

Скугга-Бальдур

Роман-предание

I

(9–11 января 1883 года)

Удивительно, как полярные бурые лисы порой походят на камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у какого валуна, и невозможно отличить, где там зверь, а где камень. Да уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что вечно или тень отбрасывают, или желтеют на белом снегу.

И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижавшись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком, свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла глаза так, что между веками едва-едва угадываются зрачки. Таким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно постараться не забыть, что человек этот — охотник. Он начал свою охоту далеко отсюда — от хутора Дальботн. Небо было чистое, а рассвет — самый сумрачный, какой только бывает зимой. Человек на лыжах пересек заснеженный луг и взял курс на север, вдоль горной гряды Аусар, к скале Литла-Бьярг — там еще не намело сугробов.

Добравшись до подножия, он заметил, что наверху, на гребне, что-то шевелится. Пошарив под одеждой, достал подзорную трубу, разложил ее и приставил к глазу, что видел получше.

Ну да, так оно и было — там копошилась одна плутовка.

Лиса, казалось, не догадывалась об опасности. Судя по повадкам, она искала себе съестного и действовала потому неторопливо и вдумчиво — ничто другое не занимало ее мысли.

Человек присмотрелся к ней повнимательней.

Он попытался полностью сосредоточиться на ней, как бы стараясь предугадать, в какую сторону она направится, закончив свои дела на гребне. Вдруг, ни с того ни с сего, лисица бросилась наутек, и у человека не было ни малейшего понятия, с чего бы? Ее будто в мгновение охватил сильнейший страх, хотя о близости человека она догадаться не могла — во всяком случае, обычным путем.

Единственным объяснением могло быть только появившееся у нее предчувствие о его намерениях:

Здесь рядом — человек с охотой на уме.

Человек поднялся вверх по склону. Чтобы легче было опять найти лисицу, он старался удержать в голове ее четкий образ: вот несется она во весь дух по снежному насту, точно оперенная стрела…

На гребне он осмотрел оставленные лисой следы. Большим и указательным пальцами измерил между ними расстояние: зверь, похоже, крупный. В приставшей к ладони снежной крошке блестела шерстинка. Цвет ни с чем не спутаешь — это была полярная бурая.

На западе — облачные перья.

Похоже, идет буря.

Лисицы нигде нет.

Лисий след был четким — насколько хватало глаз.

Человек шел бодрым шагом, ветер дул ему в спину, но теперь не имело значения, почует лисица его запах или нет — она знала, что он ее преследует.

Время от времени он останавливался и осматривался, пользовался прежним методом, изо всей силы сосредоточиваясь на одной цели: просчитать, по какому пути она бежит и где он сможет подобраться к ней на выстрел.

Неожиданно ему будто кто-то сказал: «Лисица бежит равниной на север. Вот она резко свернула на восток, а там неподалеку пустошь, сплошные камни — есть где спрятаться бурошерстой коротконожке».

Может, лисица переосторожничала? Только и думала, что об опасности — и тем самым нечаянно допустила его в свои размышления? Забыла проследить за тем, чтобы держать его на расстоянии?

А может, она нарочно внушила ему эту мысль?

На пустоши было морозно, ветер холодил щеку. Заметив к северу от себя бурый комочек, человек присел и затаился.

Спустя некоторое время комочек зашевелился, а потом с камней на лапы поднялась лисица.

Ну да! Она и есть!

Это был редкостный зверь — землисто-черная на вид, густошерстая, с огромным пушистым хвостом и видимо чертовски нервная. Резкими частыми прыжками она заскакала с пустоши прочь.

Человек рванулся за ней.

И все произошло именно так, как он и предполагал: лиса метила прямо в поднятое ветром снежное облако. Прежде чем пурга проглотила ее, лисица на миг остановилась и оглянулась на человека.

И опять сорвалась с места — только ее и видели.

В воздухе свистело и выло.

Рядом с человеком пронеслась куропатка — ее тащило ветром. За ней проследовал сокол, летел высоко, уверенно и ровно взмахивая крыльями.

Отвернувшись от налетающих порывов, человек поплотнее укутал шарфом шею и, чтобы сумка получше прилегла к бедру, трижды обмотал ее лямку вокруг правой руки.

Теперь он был готов к буре.

Он продирался сквозь кромешную мглу.

Сначала у него под ногами были голые камни, и идти было легко, но вскоре камни сменил снег, и двигаться стало намного труднее.

Человеку ничего не оставалось, кроме как довериться прежнему внутреннему подсказчику: «Лисица может по-детски испугаться непогоды. Она зароется в сугроб или втиснется в какую-нибудь расщелину, заползет туда, где потеплее, и будет там лежать, пока буря не стихнет».

Теперь было самое время подобраться к лисице поближе. Человек, пядь за пядью, проталкивался вперед.

Когда ему показалось, что лиса была уже где-то совсем рядом, снег под ногами вдруг стал гораздо глубже. Теперь он доходил ему до самого паха, а еще через пару шагов человек застрял окончательно.

Он был не в силах двинуться ни вперед, ни назад, и совершенно ничего не видел.

Метель обступила его со всех сторон, сверху, снизу…

День клонился к вечеру, а буря все крепчала. Холод забрался под одежду, хоть та и была добротной. Человек так замерз, что стал дрожать — себе для согрева.

Рассудив, что будет лучше, если его всего целиком занесет снегом, он стал осторожно покачиваться из стороны в сторону, помогая пурге выстроить вокруг него непродуваемую снежную скорлупу.

Он был среднего роста, кряжист и толстоват в груди. Лицо скроено грубо, лоб не особо высокий, однако широкий — он-то и придавал лицу характер. Из-под тяжелых сросшихся бровей выглядывали глубоко посаженные маленькие глаза цвета стали, над верхней губой торчал большой мясистый нос. Какими были его щеки и подбородок, угадать было трудно из-за густо покрывавшей их темно-рыжей с проседью бороды, доходившей ему до самой груди. Волосы были землистого цвета, их тоже уже кое-где посеребрила седина. На левой ноздре виднелась крупная выпуклая родинка.

Да, таким был застрявший в сугробе человек.

Ночь была холодная и особенно долгая.

Но вот наконец человек разломал окружавшую его снежную корку. И возблагодарил Ветер и матушку Порошу за то укрытие, которое они соорудили для него на этом живописнейшем клочке земли: с того места, где он сидел в сугробе, взгляд далеко простирался поверх безбрежных, искрящихся белым инеем пустынь.

Он принялся щипать себя и тискать, втирая в мышцы рук тепло, а покончив с тем, надел рукавицы и, оперевшись руками о наст, поднялся со своего снежного трона.

Что и говорить — он был счастливчик!

Закинув на плечо ружье и сумку, человек, не останавливаясь, прошагал до плоских скал Лоуваклёп — останков ледниковой эры. Они залегали высоко в горах, и там почти никогда не бывало снега.

Поднявшись на одну из них, человек снял с себя пожитки, варежки, кожаные башмаки, вязаные носки и разложил все это рядом для просушки. А потом (черт его подери!) он снял с себя все до последней нитки и сидел там в чем мать родила — в одной только коже!

Вот он, сын Земли, дочери Солнцевой.

В животе заурчало, и человек вспомнил, что голоден. Перед самым выходом на охоту он под завязку наелся вареной рыбы, но с тех пор у него во рту не побывало и крошки, а ведь прошло уже не меньше двадцати часов.

Правда, время от времени он все же подкреплялся льдинками, однако ледяная пища эта была однообразной и неосновательной.

И он открыл свою сумку: в ладонь толщиной бараньи бочки, сушеная тресковая голова, добротно смазанные кислющим, как уксус, овечьим маслом и увенчанные шматками бараньего рулета ржаные лепешки, вымоченная в молочной сыворотке кровяная колбаса, вяленая рыба, густая овсяная каша со скиром и кусочек коричневого сахара.

Да, все это умещалось в его охотничьей сумке.

Солнце согревает раздетое мужское тело, а вокруг, робко потрескивая, тает снег — певчая птица этого дня.

В полдень здесь еще по-горному светло, и воздух — весь в пятнах ясного неба. Человеку припомнились бесчисленные чудесные мгновения, проведенные им в горах с малолетства: ничто не могло сравниться с красотой тех дней, кроме разве что новой люстры в Дальботненской церкви…

Стоп! Что это? Человек бросился наземь. Что там за тень такая? Камень?

Человек схватил подзорную трубу, но ничего не увидел — запотело стекло. Он протер его рукавом. И что, неужели не померещилось? Ну вот — исчезло! Нет, опять появилось! Лисья голова!

Вдалеке едва темнела ее макушка! Это была та самая — бурая и, судя по всему, сидела там настороже уже давненько. Человек сложил подзорную трубу.

Лисица испустила леденящий душу вопль.

Земля в тех местах ровная, с уклоном на восток, все кочки — низкие, ложбинки — мелкие. Приблизиться к лисице незамеченным у человека не было ни малейшей возможности, и потому он так и лежал, не шевелясь, на том самом месте, куда плюхнулся, заметив ее. А лисица, вспрыгнув на камень, завыла, и каждый раз, испуская вопль, вытягивала кверху мордочку.

Таким манером она хотела подстрекнуть человека к движению — она потеряла его из виду в тот момент, когда он рухнул на землю.

Человек лежал, распластавшись на земле. С ружьем перед собой, он умудрился осторожно развернуться лицом на север, но теперь боялся пошевелиться, потому что между ним и лисицей не было ни малейшей неровности, ничего, что могло бы его от нее скрыть. К тому же ружье было не заряжено, а затолкать в него заряд так, чтобы самка этого не заметила, не представлялось возможным.

Соображать надо было быстро, если, конечно, он не собирался упустить ее, как вчера, а об этом и речи быть не могло.

И что же тут можно было предпринять?

Лисица завертелась на камне, готовясь исчезнуть.

Человек, перекатившись на спину, задрыгал в воздухе руками и ногами. Затем, снова перекатившись, но уже на четвереньки, он поднял правую ногу, будто пес, решивший помочиться на кочку.

И громко заблеял.

Таким шутовством человеку удалось отсрочить лисицыно исчезновение. Он снова затаился, обдумывая свое положение, а она осталась сидеть на камне, дожидаясь новых чудес.

Человек в спешке зарядил ружье. Забил в него полмерки пороху, что было не лишним, если он собирался подстрелить лисицу с одного выстрела. Пошарив в кармане, нащупал ободранный псалтырь, вырвал страницу, помял ее между пальцев и запихнул в ствол: теперь не засвистит, даже если стрелять в плотный ветер.

Проделав все это с быстрым проворством, он послюнявил конец дула и прилепил там крошку лишайника. Та тут же примерзла к металлу. Человек поправил «мушку» и попробовал прицелиться — лишайник он смог бы различить в любой темноте.

Человек рывком вскочил на ноги — с ружьем навскидку. Перевалив вес тела на левую ногу, он весь подался вперед и сосредоточил взгляд на камне… Нет, лисицы нигде не было видно.

Он долго ждал, прежде чем опустить оружие. Однако на этот раз она от него не уйдет! Снег ровно присыпал землю до самого ледника — ни одной проплешины, и лисица, проживая свою жизнь, тут же, на снежном листе равнины, писала о ней повесть.

С ружьем наперевес человек двинулся в погоню.

Весь долгий день бежала лисица по горам и долам, а человек — неотступно за ней. Она была его верительной грамотой, предписывающей исполнить данное ему самой жизнью поручение.

Выбираясь из-под перегородившего путь обломка скалы, человек чуть было не потерял лису из виду. Глаз едва успел уловить, как она, трижды обернувшись вокруг самой себя, прилегла у камня, приникла к нему и накрыла мордочку хвостом.

Человек сделал то же самое.

У горизонта растворялся день.

В небесных чертогах потемнело настолько, что сестрички-северные сияния смогли приступить к своему оживленному вуалевому танцу.

Завораживая игрой красок, порхали они по огромной небесной сцене — легкие, быстрые, в сверкающих трепещущих платьях, и от их шаловливых поскоков туда и сюда разлетались жемчужные ожерелья. Такие представления ярче всего сразу после захода солнца.

Потом упал занавес, и к власти пришла ночь.

На человека вдруг навалилась сонливость — с неведомой ему ранее одолевающей силой. В голове пронеслось: ну, как есть, помираю! Он как-то вмиг ослаб, голова раскалывалась от боли, и стало трудно дышать. В ушах непрерывно пищало, но через этот писк он все же различал какой-то шум, какой-то стук — это было его сердце.

И что все это могло означать?

Тут лисица испустила три протяжных тревожных зова, так неожиданно — как гром с ясного неба. Звук донесся к человеку с ветром, с восточной стороны.

Он нервно дернулся. Скосив взгляд налево, различил еще одну лису. Она показалась ему черным, как смоль, дьяволом.

Затем и эта исчезла, и воцарилась гробовая тишина. Даже сердца не было слышно.

Может, он и вправду умер?

Так прошло немало времени, пока он снова не заметил лисицу все на том же месте — у камня. Правда выглядела она теперь не такой крупной, и все ее поведение говорило об исключительной осторожности, внимательности и сообразительности. Другими словами, самка вела себя не так, как раньше, и от нее не доносилось ни звука. Помаячив перед человеком, она вдруг тоже пропала.

Человек упорно боролся с назойливо пробивавшейся на лицо зевотой, как вдруг прямо перед собой заметил какое-то движение. На фоне ночи его глазам предстали очертания лисы: она вытанцовывала на задних лапах, извиваясь, словно угорь в воде, и, казалось, парила над землей.

А где-то в ночи, скрытая темнотой, тявкала еще одна, уже четвертая по счету: «Аггаг-гагг!»

Человек попытался взять себя в руки. В этих краях полярные бурые лисы были такой редкостью, что о каждой увиденной по всей округе ходила молва. Скорее всего, та чернющая, та осторожная, та, что отплясывала, и та, что тявкала в ночи — все это была одна и та же лисица. Другого и быть не могло!

— Это одна и та же лиса, одна и та же лиса, это одна и та же лиса, одна и та же лиса, это одна и та же лиса, одна и та же лиса…

Как заведенный, он повторял это снова и снова, словно рвущийся из кошмарного сна распираемый беззвучным воплем человек. Наконец ему полегчало, из глаз перестали литься слезы, и он увидел, что самка была все там же, на прежнем месте, и что сам он тоже не сдвинулся с места.

Пошел снег.

И все падал и падал…

Удивительно, как полярные бурые лисы порой походят на камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у какого валуна, и невозможно отличить, где там зверь, а где камень. Да уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что вечно или тень отбрасывают, или желтеют на белом снегу.

И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижавшись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком, свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла глаза так, что между веками едва-едва угадываются зрачки. Таким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно постараться не забыть, что человек этот — охотник.

Лиса закрывает свои серые глаза, а когда она их снова открывает — человека уже нет.

Лиса поднимает голову…

Вот тут-то сьера[1] Бальдур Скуггасон и нажимает на курок.

II

(8–9 января 1883 года)

Мир приоткрыл глаз — тот, что позрячей.

Клекчет куропатка, под ледовой глазурью журчат ручейки, грезя о весне, когда, разбухнув, превратятся они в бурные потоки, сокрушающие на своем пути все построенное человеком.

Над разбросанными по горному склону снежными бугорками кудрявятся дымки — это людские жилища. Все здесь одинаково голубое, за исключением искрящихся белизной горных вершин.

В Долине зима…

— Эй, я пришел забрать тут… гром с подойником… нет, слышь, давай мне кров с коровником… нее… э-э-эт-то… корм с помойником…

На подворье прилепившегося на горном склоне хуторка Брехка стоит оседланная лошадь, а эту околесицу бормочет себе под нос ее наездник — крупный мужичина лет сорока на вид. Его нестриженно наползающую на рот и заледеневшим водопадом свисающую на грудь рыжую бороду уже тронула седина, но, тем не менее, на него накутано одежек, как на ребенка, снаряженного провести целый день в сугробе. Высоко подтянутые штаны врезались в пах, кожух слишком велик или слишком мал — с какой стороны посмотреть, тесемки вязаной шапки так туго затянуты под подбородком, что ясно: не сам он их завязывал, а на каждую руку натянуто по три рукавицы, отчего он с трудом удерживает поводья своей мохнатой лошаденки — кобылки Розы.

Она усердно грызет удила; это ее ноги донесли их обоих сюда. Выглянув с хуторского подворья, можно увидеть следы копыт, что тянутся сюда от хутора Дальботн, от самых дверей дома священника: сначала по лугу, затем по берегу речки и через болотистую низину, а дальше — вверх по горному склону к тому месту, где и стоит она сейчас, ожидая избавления от своей ноши.

И всадник, наконец, сползает с седла. Теперь видно, как он сложен: коротконогий, широкоплечий, с большим выдающимся животом и с неестественно длинной шеей. Левая рука заметно короче правой. Он притопывает ногами, охлопывает себя руками, трясет головой и фыркает, как лошадь. Кобылка Роза поводит ушами.

— Горб с половником? Может так? — и мужчина своей короткой рукой смахивает с наружной двери снег.

Он стучится здоровой рукой и чувствует, как к кулаку приливает кровь. На улице холодно. Может, его впустят в дом?

В заиндевелом окошке мелькает голова, и чуть погодя уже слышится, как отворяют внутреннюю дверь, а потом с силой толкают наружную. Та поддается, отпихивая от себя нападавший за ночь снег, и озябший пришелец, отпрянув, начинает валиться на спину, однако упасть ему мешает сугроб.

Оправившись от неудавшегося падения, он видит, что в дверях стоит именно тот, к кому он ехал — Фридрик Б. Фридйоунссон или просто Фридрик-травник, ученый человек, ботаник и хозяин хутора, где живет невеста приехавшего — Абба. А его самого зовут Хаулфдаун Атласон, он — «дурачок сьеры Бальдура Скуггасона».

Дурачок разевает рот, но не успевает произнести заготовленную фразу, так как Фридрик-травник приглашает его в дом, а на это у дурака нет другого ответа, как только сделать, что ему сказано.

Они заходят в кухню.

— Раздевайся.

Фридрик приседает на корточки и, открыв дверцу отделанной кафелем печки, подбрасывает в нее дров. Те весело занимаются.

Здесь тепло и уютно. Дурачок, прикусив зубами край рукавиц, стаскивает их с трясущихся рук и принимается распутывать узел на тесемках шапки. Получается это у него плохо, и тогда из тесемочных пут его вызволяет сам хозяин. А когда хозяин же стянул с гостя и кожух, в нос ему ударило таким горьким зловонием, что он отшатнулся, напрягая ноздри:

— Кофе…

Про слуг священника из Дальботна говорили, что у них через поры вместо пота выделяется кофе. Скупердяй сьера Бальдур людей своих не кормил, а вместо еды накачивал их с утра до вечера черным как сажа, упаренным до густоты кофейным пойлом.

Фридрик обхватывает ручищи Хаулфдауна, они трясутся не от холода, а от расстроенных нервов — от кофейного перепития. Отпустив руки гостя, Фридрик предлагает ему сесть, а затем, сняв с крючка чайник, набивает его полурастаявшим снегом и ставит на плиту. Указав на чайник, четко наказывает дурачку:

— Ты следи за водой! Как крышка запрыгает, прийди ко мне и скажи! Я там в комнате буду — гроб заколачивать.

Хаулфдаун кивает головой и утыкается взглядом в чайник. Фридрик-травник по пути из кухни легонько поглаживает его по плечу, а уже через минуту из соседней комнаты доносится стук молотка.

Дурак таращится по очереди то на чайник, то на печку, больше — на печку. Она — знаменитое в округе чудо техники, но мало кому доводилось увидеть ее своими глазами. Из печки выходит металлическая трубка и убегает по стене в комнату, а затем — наверх, в спальню на чердаке, и, прежде чем проткнуть торфяную крышу и выпустить наружу дым, она успевает обогреть весь дом. Однако пуще всего дурачка зачаровывают ручной росписи фарфоровые плитки. Туда и сюда по печному телу разбегаются живописные цветочные узоры — да так проворно, что глаз не успевает уследить, и Хаулфдаун раскачивается на своем сиденье, провожая взглядом цветочный лепесток, что завивается то вверх, то вниз — всю дорогу до самого чайника.

Ах, да! Чайник! Он же за ним следит! Вода пощелкивает, попрыгивая между дном чайника и раскаленной плитой…

Фридрик-травник — это тот, у кого живет его Абба, да… Хавдис Йоунсдоттир… невеста Хаулфдауна, да… Она живет с Фридриком в Брехке, покуда Хаулфдаун на ней не женится, да… Тогда она уедет с ним, с Хаулфдауном… Но где же она сегодня?

Хаулфдаун выворачивает свою длиннющую шею и оглядывается назад. Там в комнате видно, как Фридрик забивает в крышку гроба последний гвоздь, и дурак обращается к нему со словами:

— А я… э-это… заб-брать г-г-гроб с покойником…

Резкость выражения заставляет Фридрика вздрогнуть. Это через своего работника вещает сьера Бальдур. Все, жившие в доме священника, как куры на подворье, вторили его манере выражаться, что вообще-то могло бы показаться смешным, если б выходило не так отвратительно и безобразно.

— Я знаю, Хаулфдаун, дорогой, я знаю…

Но еще больше Фридрика пугает последовавший за этим вопрос дурака:

— А-г где он-на… моя Абба?

Кипит вода, позвякивает крышка, у края чайника легко пузырится пена.

— Кип-пи-ит… — всхлипывает Хаулфдаун.

Это первый звук, донесшийся от него с той минуты, когда Фридрик-травник сообщил ему, что подружка его, Абба, умерла, и что она и была тем самым «покойником», за которым прислал его сьера Бальдур, и Сегодня этот гроб, который он видит там, на столе в комнате, будет предан земле на Дальботненском кладбище. Новость так поразила Хаулфдауна, что он зашелся долгим беззвучным плачем. Слезы катились из глаз и из носа, а уродливое тело сотрясалось на стуле, как тот листочек, что, трепыхаясь на осеннем ветру, не знает, оторвется он от кормившей его все лето ветки, или так и будет там дальше висеть и вянуть — и одно не лучше другого.

Пока дурак оплакивал свою невесту, Фридрик выставил на стол прибор для чаепития: прекрасной ручной работы английский фарфоровый чайник, две цвета слоновой кости фарфоровые чашки с блюдцами, оправленный серебром молочник и оправленную серебром же сахарницу, две чайные ложечки и ситечко из бамбуковых листьев. Под конец он достал чайницу, изготовленную из отшлифованного и покрытого лаком дуба, на которой виднелась надпись:

А. С. PERCH´S THEHANDEL

Плеснув немного воды в заварной чайник, Фридрик дал ему постоять, чтобы фарфоровые стенки прогрелись, затем отмерил туда четыре ложки чайных листьев и залил их крутым кипятком. Пьянящий аромат дарджилинского чая наполнил кухню. Подобный аромат поднимается от свежевспаханной земли, там тоже дух сладкий, пропитанный наслаждением, или хотя бы воспоминанием о наслаждении, которое лишь одному из них довелось познать — Фридрику Б. Фридйоунссону, ученому-ботанику из Брехки, одетому по-европейски в длинные штаны и жакет, и с бантом «а-ля поздний Байрон» на шее.

Чайный аромат поднимает дух Хаулфдауна и заставляет его позабыть о своем горе.

— А к-как э-это назыв-вается?

— Чай.

Фридрик разливает чай по чашкам и накрывает английский фарфоровый чайник грелкой. Хаулфдаун обеими ручищами берется за чашку, подносит ее к губам и осторожно пробует напиток.

— Чай?

Чудно́, что у такого вкусного напитка такое короткое название. Ему бы лучше называться «Иллюстрированные известия» — а это было самое длинное название, какое дураку было известно.

— А-а-а эт-то из Дании?

— Нет, это с гор Гималаев. Они такие высокие, что подняться на них — это как взойти на нашу гору тринадцать раз, да и то не дойдешь до вершины. Там, высоко на склоне этой великой горы, стоит селение Дарджилинг. Когда птицы в Дарджилинге начинают свой утренний щебет, оживают дорожки, бегущие от селения к чайным полям — это на свою работу спешат сборщики чая. Они бедно одеты, но у некоторых в носу серебряное колечко.

— А-а-а т-то дрозды щебечут? — спрашивает дурак.

— Нет, то щебечут певчие овсянки, а сквозь их затейливую песню слышится перестук дятла.

— А-п п-птиц, что я знаю, там не-е-ету?

— Да поди трясогузка там водится, — отвечает Фридрик.

Хаулфдаун кивает головой и прихлебывает из чашки, а Фридрик, подкручивая кверху левый ус, продолжает свой рассказ:

— У садовой калитки каждый сборщик получает свою корзину, и рабочий день начинается. До самого вечера собирают они верхние листочки с каждого куста, и подушечки их пальцев — это первая остановка чая на его долгом пути, что заканчивается, например, здесь, в Брехке — в этом чайнике.

Так и проходит этот утренний час.

На улице уже по-дневному светло, когда Фридрик и дурак выходят из дома, держа между собой гроб. Они несут его с легкостью: покойница не была крупной, да и гроб не великого искусства — сколочен из там и сям найденных по хутору древесных отходов, впрочем, вполне еще пригодных к употреблению и вроде бы без трещин.

На подворье их ожидает вдоволь нажевавшаяся лошадка Роза. Мужчины укладывают гроб на сани, хорошенько его привязывают и длинными жердями крепят сани с обеих сторон к седлу.

Покончив с тем, Фридрик достает из кармана письмо и показывает его Хаулфдауну:

— Это письмо отдашь сьере Бальдуру, но только после похорон! Если он спросит о письме раньше, скажи, что я забыл тебе его дать. А потом, как он отхоронит, ты и «вспомнишь»…

Фридрик засовывает конверт глубоко в карман дурака и, похлопав по карману, повторяет:

— После похорон!

И они прощаются: человек, чьей когда-то была Абба, и жених ее — теперь уже бывший.

* * *

Брехка в Долине, 8 января 1883 года

Его преподобию Бальдуру Скуггасону.

С сим посылаю Вам 33 кроны. Это уплата за погребение усопшей Хавдис Йоунсдоттир, и включает Вашу долю, вознаграждение шести носильщикам, плату за доставку гроба с хутора до церкви, за могилу, за три колокольных звона, а также за кофе, сахар и хлеб для Вас, носильщиков и тех гостей, что могут явиться на похороны.

На отпевании покойной, надгробной речи или читке родословной я не настаиваю, и тут Вам вольно поступать в согласии с Вашим вкусом, душевным расположением и пожеланиями прихожан.

О гробе и облачении усопшей позаботился я сам, благо привычен к тому с моих студенческих дней в Гагене,[2] что брат Ваш, Валдимар, и может подтвердить.

Надеюсь, на этом наши отношения касательно похорон Хавдис Йоунсдоттир полностью закончены.

С почтением,

Ваш покорный слуга Фридрик Б. Фридйоунссон.

Р. S. Сегодня ночью приснилась мне бурая лисица, что бежала по каменистой пустоши и направлялась сюда, к нам в Долину. Жирнющая была и на диво густошерстая.

Ваш Ф. Б. Ф.

* * *

Вот теперь дурацким похоронным дрогам всего достает, и они выезжают со двора. Или правильнее так: они неуправляемо несутся вниз по склону до тех пор, пока, наконец, на берегу реки человек, лошадь и мертвец не приходят в некое равновесие. А уж по берегу этой речушки можно, как на коньках, проскользить прямехонько до самых дверей Дальботненской церкви.

А Фридрик-травник возвращается в дом, надеясь, что Хаулфдаун (с дурака-то что взять?) не станет по дороге открывать гроб и заглядывать в него.

В субботу, 17 апреля 1868 года, к мысу Онглабрьётснеф, что на полуострове Рейкьянес, прибило штормом потерпевшее крушение громадное грузовое судно — аспидно-черное, трехпалубное и трехмачтовое. Одна из мачт была порублена на куски, и экипаж, видимо, таким образом спасся, а судно после этого осталось без людей. Во всяком случае, так думали.

Плавучий исполин был так великолепен, что окрестный люд дивился и с трудом верил рассказам тех, кому довелось увидеть все своими глазами. Каюта на верхней палубе была такой огромной, что народу в ней могла поместиться целая деревня. Когда-то помещение каюты было шикарно отделано, но теперь краска на стенах облупилась, позолота с резных украшений слезла, а вся мебель была ужасно замызгана. Изначально ее пространство было разделено на отсеки, но теперь перегородки исчезли, и повсюду в беспорядке валялись отвратительного вида грязнющие матрасы. Это было бы похоже на постой привидений, если б не сильнейший запах мочи. Парусов на судне не было, а те обрывки, что были найдены, а также и канаты — все было истлевшее. Бушприт был отломан, а носовая фигура изуродована: она изображала королеву, но теперь ее лицо и грудь были искромсаны ножом. Видимо, в былые времена корабль был гордостью своего капитана, но потом попал в руки бесчестных морских разбойников.

Невозможно было определить, когда с судном приключилось несчастье и как долго оно проболталось в море. Там не нашлось никаких вахтенных журналов, а название почти совсем стерлось — как в носовой части, так и на корме. Однако в одном месте вроде бы виднелось: «…Der Deck..», а в другом: «V…г. ес…», и народ решил, что судно было голландское.

Когда эту громадину притащило к берегу, бушевал сильнейший шторм, и о спасении возможного экипажа или груза не могло быть и речи. Когда же, наконец, погода улеглась, то на место крушения со всего Сюдурнеса стекся народ и с воодушевлением взялся за работу. Люди вскрыли верхнюю палубу и под всеобщее ликование обнаружили, что судно было загружено исключительно жидким жиром, разлитым по одинаковым по размеру бочкам. Бочки были составлены плотными рядами и так хорошо закреплены, что пришлось по семи приходам собирать гвоздодеры, чтобы те бочки отодрать. Это удалось на славу.

После трехнедельной работы весь груз из верхнего трюма был переправлен на берег: девятьсот бочек жира! На поверку жир оказался превосходнейшим топливом для ламп, хотя и не был похож ни на что дотоле народу известное — ни по запаху, ни по вкусу. Разве что сопутствовал его горению легкий душок паленого человеческого волоса. Злые языки из других мест болтали, что жир был явно «человеческой природы», но лучше бы им этот поклеп возводить на самих себя и на свою собственную зависть! Ничто не могло омрачить радости сюдурнесцев от того дара, что Всемогущий Боже так любезно доставил к их берегу — без особых хлопот, человеческих жертв и совершенно задаром.

Когда народ взломал среднюю палубу, там оказалось бочек не меньше, чем на верхней. Их число будто и не уменьшалось, хотя разгрузка шла с мужественным рвением. Как вдруг, в один прекрасный день, на корабле обнаружилась какая-то жизнь — что-то шевелилось в темном закутке у кормы, куда можно было попасть только по узкому проходу между левым бортом и тройным штабелем бочек. Из закутка доносились вздохи, стоны и металлическое позвякивание.

Эти странные звуки наводили на людей ужас. Трое смельчаков вызвались нырнуть в потемки и разведать, что бы это могло быть. Но только они приготовились ринуться на незваную опасность, как из-за бочек, спотыкаясь, выковыляло такое жалкое существо, что народ чуть было не забил его до смерти ломами и гвоздодерами — так напугало их это зрелище.

Это была девчонка-подросток. Ее темные волосы дикой порослью спадали на плечи, кожа от грязи отекла и воспалилась. На девчонке не было ничего, кроме вонючего рваного мешка. На ее левую лодыжку было одето железное кольцо — таким способом она была прикована цепью к опорной балке гигантского судна, а по ее ужасному ложу можно было догадаться, какую пользу имел с нее экипаж. В руках она держала сверток, вцепившись в него мертвой хваткой, и не было никакой возможности его у нее отобрать.

— Абба… — выдохнула она так опустошенно, что народ содрогнулся.

И лучше объясниться она не могла, хоть и подступали к ней с расспросами. Спасателям сразу стало ясно, что она дурочка, а некоторым показалось, что была она еще и брюхатая. Девчонку вместе со свертком переправили на берег, в руки префектовой супруги. Там бедолагу накормили и дали два дня поспать в постели, а потом переодели в другую одежду и отправили в Рейкьявик.

В третье воскресенье июня, когда разгрузочная команда все еще трудилась на выгрузке бочек, мимо Рейкьянеса проследовало почтовое судно «Arktúrúx». Когда оно проплывало мимо останков «жировой» посудины, у поручней, дабы полюбоваться на лежащее на мели чудовище, столпились пассажиры. Жироразгрузчики, отвлекшись от своей работы, махали пассажирам. Те, только что чудом спасшиеся из трехдневной мерзкой штормяги на севере от Фарерских островов, вяло помахивали в ответ.

В толпе пассажиров находился высокий молодой человек. Его плечи укрывал шерстяной в коричневую клетку плед, на голове красовался темно-серый котелок, а в углу рта торчала длинная курительная трубка.

Это был Фридрик Б. Фридйоунссон.

Фридрик-травник набивает трубку и поглядывает на сверток. Тот лежит на комнатном столе — там, где только что стоял гроб. Что-то плотно замотано в черную парусину и накрест перевязано тройным шпагатом. Упаковка не растрепалась, хоть ей уже более семнадцати лет. Сверток по размерам сантиметров сорок в высоту, тридцать в длину и двадцать пять в ширину. Фридрик берет его в руки, подносит к уху и трясет: на вес фунтов десять, внутри ничего не перекатывается, ничего не бренчит — впрочем, как и раньше…

Фридрик опускает сверток на стол и идет на кухню. Сунув в печь спичку, подносит огонек к трубке и медленными уверенными потяжками раскуривает ее. Табак потрескивает. Фридрик глубоко затягивается первым дымком дня, и, выдыхая его, произносит:

— Умпх Аббы…

«Умпх» на языке Аббы могло означать так много: коробка, сундук, гроб, ящик или, например, шкатулка. Фридрик уже давненько догадывался о том, что хранил этот сверток, и частенько ощупывал его, но только сегодня в первый раз он сможет удовлетворить свое любопытство.

* * *

Дорожки Фридрика и Хавдис сошлись на третий день после его прибытия в Исландию. Возвращаясь тогда домой после обильного ужина и кофепития под стать Гаргантюа, а также долгих застольных песнопений у своего бывшего учителя, господина Г., Фридрик доверился своим ногам, и те очень скоро вывели его из Квосина[3] за город, к югу от щебневой пустоши, к морю, где он бросился бежать по берегу, крича в светлую вечность: «Поклоняюсь тебе, океан — отраженье свободного духа!»

Дело было на Иванов день: на высоком стебле покачивалась муха, посвистывал зуек, а поверх травы тянулись лучи полярного ночного солнца.

Рейкьявик в те времена был так невелик, что крепконогому ходоку хватало получаса, чтобы обойти его весь кругом, и потому не прошло много времени, как Фридрик снова оказался на том же месте, с которого и начал свой вечерний променад — позади дома своего седовласого учителя господина Г. Из задних дверей дома как раз вышел сын кухарки, балансируя подносом со стоящей на нем жестяной кружкой с водой, картофельными очистками, кожицей от форели и раскрошенными кусочками хлеба — объедками от сегодняшнего пиршества.

Фридрик остановился, наблюдая, как паренек поднес все это к убогой, притулившейся сбоку к подсобным постройкам, сараюшке и, открыв там маленькое куриное оконце, осторожно просунул в него поднос. Из сарая послышалась возня, фырканье, стук и похрюкиванье. Парнишка поспешно отдернул руку, захлопнул оконце и повернул было обратно к дому, но натолкнулся на Фридрика, к тому времени уже зашедшего во двор.

— Кто это у вас там, датский купец? — Фридрик произнес это с той полушутливой небрежностью, какая обычно смягчает дурные вести.

Юнец, уставившись на Фридрика, как на лунного жителя из мемуаров барона Мюнхаузена, угрюмо пробурчал:

— Ну дак, видать, та шалава, что избавилась от дитя на прошлой неделе.

— Ну?

— Ага! Та самая, которую застукали, когда она закапывала мертвого дитенка в могилу Оулавура Йоунссона, студента.

— А здесь-то она чего?

— Дак, никак судебный пристав попросил свояка подержать ее у себя. Разве ж можно ее в кутузку вместе с мужиками? Так мама говорит…

— И что с ней собираются делать?

— Ну, дак, наверно отправят в Копенгаген для наказания, а как вернется — продадут первому, кто за нее цену даст. Если вернется…

Паренек воровато огляделся по сторонам и достал из кармана табачный рожок:

— А вообще-то мне нельзя болтать о том, что в доме говорят…

Он поднес рожок к ноздре и со всей мочи потянул носом. На том беседа и закончилась. Пока кухаркин сын боролся с чихотой, Фридрик подошел к сараюшке, присел на корточки и, осторожно открыв оконце, заглянул внутрь. Там было темно, но между досками на крыше голубела светлая полярная ночь, и этого было достаточно, чтобы глаз освоился. Тогда в одном из углов сарая он различил женскую фигуру — это была заключенная.

Она сидела на земляном полу, вытянув перед собой ноги и согнувшись над подносом с едой, как тряпичная кукла. В маленькой руке она зажимала картофельную кожурку, которой обхватывала собранную в кучку рыбную кожицу и кусочки хлеба, отправляла все это в рот и добросовестно пережевывала. Когда она, отхлебнув из кружки, тяжко вздохнула, Фридрику показалось, что уж довольно с него созерцания этого несчастья. Он пошарил рукой в поисках дверцы, чтобы закрыть окошко, но с громким стуком наткнулся локтем на стену. Та, в углу, заметила его. Подняв голову, она встретилась с ним взглядом и улыбнулась. И улыбка эта удвоила все счастье в мире. Но прежде чем он успел кивнуть ей в ответ, улыбка исчезла, а вместо нее появилась такая ужасная гримаса, что у Фридрика брызнули из глаз слезы.

* * *

Фридрик развязывает узел на свертке, наматывает шпагат на ладонь, сталкивает на кончики пальцев и засовывает в карман жилетки. Размотав парусину, он обнаруживает под ней два других свертка, каждый из которых завернут в коричневую вощеную бумагу. Фридрик ставит их рядышком и разворачивает.

Содержимое свертков на вид совершенно одинаковое: сложенные в стопку деревянные дощечки, по двадцать четыре штуки в каждой стопке. Фридрик «перелистывает» дощечки на манер карточной колоды. Почти все они покрашены с одной стороны черной краской, а с другой — белой. Однако ж в одной стопке есть несколько дощечек с черной и зеленой сторонами, а в другой — с черной и голубой.

Фридрик почесывает бороду:

— Ай да Абба! Вот так головоломку ты протащила с собой через всю свою жизнь!

Теперь в маленькой зале в Брехке начинается странное действо: хозяин Брехки с осторожной тщательностью ощупывает каждую частичку лежащей на столе головоломки и с великим вниманием со всех сторон осматривает: на зеленых и голубых дощечках нарисованы буквы — похоже, на латыни, и это облегчает задачу.

Фридрик приступает к составлению дощечек. И начинает с голубых.

С 1862-го по 1865 год Фридрик Б. Фридйоунссон изучал в Копенгагенском университете естественные науки. Образование он не закончил, как, впрочем, и многие его соотечественники. Однако в последние три года его жизни в Дании он числился штатным работником аптеки «Элефант», что на Большой Королевской улице. В то время ею заведовал аптекарь по прозвищу «Орлиная шея». В этой аптеке Фридрик дослужился до позиции провизора и помогал управляться с инебриатусами: эфиром, опиумом, «веселящим газом», мухоморами, белладонной, хлороформом, мандрагорой, гашишем и кокой. А вещества эти, помимо использования их для разного рода лечений, были в большом почете у копенгагенских лотофагов.

Лотофагами назывались люди, которые жили, вдохновляясь стихами известных французов: Бодлера, Готье, де Нерваля и де Мюссе. Они закатывали пирушки, о которых многие были наслышаны, но немногим довелось самим на них побывать. На этих пирушках целительная растительность быстро и приятственно уносила гостей в иные миры — как телесно, так и духовно. Фридрик бывал там частым гостем, и однажды, когда все встали от полета по эфирным «аттракционам», он известил своих попутчиков по путешествию: «Я видел универсум! Он создан из стихов!». И датчане тогда единодушно признали, что говорит он, как en rigtig Islaending.[4]

Однако путешествие Фридрика летом 1868 года было совсем другой, приземленной, природы. Он прибыл тогда в Исландию, чтобы распорядиться хозяйством своих родителей, умерших той весной от пневмонии — с разницей в девять дней. Хозяйства было всего ничего: небольшой хуторок Брехка на самом отшибе долины — на горном склоне, корова Криворога, несколько тощих овец, скрипка, шахматный столик, сундучок с книгами, материна прялка и кот по кличке Маленький Фридрик. Фридрик-травник поэтому планировал остановиться здесь ненадолго: не много времени требовалось на то, чтобы продать сельчанам живность, оплатить долги, запаковать вещички, удавить кота и спалить хуторские постройки, которые, как Фридрику было известно, уж и так заваливались на бок.

Он так бы и сделал, не подбрось ему мирозданье эту неожиданную головоломку — одной светлой июньской ночью, в отвратительной сараюшке.

* * *

Дощечки укладываются в странную мозаику. То, что раньше казалось Фридрику непостижимой загадкой, теперь само управляет его руками. Похоже, эта головоломка обладает волшебным свойством разгадывать саму себя. Вроде и не думая, прикладывает человек одну дощечку к другой, и, как только их края соприкасаются, тут же паз одной дощечки впадает в самый паз другой, и уж невозможно отделить их друг от дружки. И так вперед и вперед, пока черно-голубые дощечки не образовывают дно, а черно-белые — стенки чего-то, смахивающего на длинное глубокое корыто — голубое и белое внутри и черное снаружи.

Внутри на дне появляется фраза: «Omnia mutantur — nihil interit». Фридрик горько усмехается: «Все изменяется, ничто не исчезает». Он и представить себе не мог, какой мастер-искусник мог пожаловать Хавдис это сокровище, да еще выбрать для нее цитату из самого Овидия.

С задов дома доносится мычание, и разгадыватель головоломки пробуждается от своих раздумий. Это мычит, требуя обслуживания, Криворога Вторая. Фридрик откладывает свое занятие и спешит в хлев. Он еще не привык к новому распорядку вещей в Брехке — о скотине обычно заботилась Абба.

* * *

Одной из обязанностей студентов Копенгагенского университета было сопровождение одиноких покойников до могилы. Этому безрадостному занятию сопутствовала плата в двадцать далеров, и Фридрик, как и любой человек, совестливо ее исполнял. А так как он был здорово помешан на книгах и в вечном долгу у книготорговца Хоста, то также с радостью ухватился и за предложение дежурить по ночам в городском морге. Там ему добавился еще один приработок — переводить для туповатого, но состоятельного студента-патологоанатома из Христиании статьи из иностранных медицинских журналов. Множество ночей просидел Фридрик у коптящей лампы, переводя на датский язык описания новейших способов удержания в нас, бедных человеках, жизни, а вокруг на столах лежали трупы, и не было им никакого спасения, несмотря на ободряющие вести об успехах электролечения.

Как-то в третьем номере журнала «London Hospital Reports» за 1866 год Фридрику попалась статья лондонского врача Д. Лэнгдона X. Дауна о классификации идиотов. В статье он попытался объяснить феномен, над которым многие давно ломали голову: отчего у белых женщин иногда рождались дефективные дети азиатского вида. По теории Д. Лэнгдона X. Дауна, потрясение или болезнь женщины в период беременности могли стать причиной преждевременного рождения ребенка. И такое преждевременное рождение могло случиться на каком угодно из хорошо известных девяти ступеней развития человеческого плода: рыба — ящерица — птица — собака — обезьяна — негр — монголоид — индеец — белый человек. В случае с рождением дефективных детей азиатского вида, преждевременные роды, по всей видимости, случались на седьмой ступени.

Другими словами, монголоидные дети доктора Дауна рождались, не пройдя последних стадий развития, и потому были обречены всю свою жизнь оставаться по-детски покорными и наивными. Впрочем и их, в точности как и других людей низших рас, можно было лаской и терпением научить многому полезному.

В Исландии от таких детей избавлялись при рождении.

В отличие от придурков другого сорта, по которым не сразу было видно, что они не дойдут до ума, даун-ребятенок был состряпан по иному рецепту, из другого — чуждого — сырья. Волосы у таких детей были толще и грубее, кожа дряблая и желтоватая, тело кубовидное, а глаза прорезаны наискось — будто щели на парусе. И тут уж очевидцы были ни к чему. Прежде чем такой дитенок успевал испустить свой первый крик, повитуха прикрывала ему и рот, и нос и возвращала его душонку в тот великий котел, откуда черпается вся людская особь. Дите, говорили, родилось бездыханным, и труп передавали в руки ближайшего священника. Тот свидетельствовал, какого оно было пола, хоронил бедолагу, и дело с концом.

Но бывало, что какой-нибудь из этих неудачных детишек все же выживал. Такое случалось чаще всего в забытых Богом захолустьях, где некому было вразумить матерей, полагавших, что совладают со своими дитятами, хоть и чудаковатыми. Ну а те, конечно, и пропадали, блуждая в неразумии своем: сеяли кости по горным дорогам, находились полуживыми на дальних выпасах, а иногда забредали прямехонько в житиё незнакомого им люда. А потому как бедолаги эти не ведали, кто они и с каких краев их принесло, то власти и приписывали их на тот двор, что стал концом их пути. Хозяевам эти «божьи послания» были к великой досаде, а все домочадцы почитали унизительным делить свое жилище с уродами.

* * *

Не было никакого сомнения, что несчастная, заключенная на задворках у свояка рейкьявикского пристава, как раз и была из таких «азиатских» бедолаг, что не имеют за душой ничего, кроме вздоха в собственной груди.

Она обтерла с рук еду, обхватила голову плачущего в курином окошке молодого человека, и утешала его такими словами:

— Фурру амх-амх, фурру амх-амх…

Внизу, в долине, смеркается, и послеполуденная зимняя ночь начинает карабкаться вверх по горному склону. Темень будто исходит из вырытой в восточном углу дальботненского кладбища могилы: сначала потемнело там, а потом — во всем остальном мире. И дела со светом хуже обстоять не могут: из дверей церкви с гробом на плечах выходят четверо мужчин, за ними по пятам — священник, а вслед за священником — несколько одетых в черное старух из тех, что всегда в добром здравии, как кого хоронить. Похоронная процессия идет скорой поступью, будто пританцовывая, шажки короткие и с быстрыми вариациями — кладбищенская дорожка совсем обледенела, даром что Хаулфдауну Атласону было приказано ее подолбить, пока в церкви отпевали его невесту. Сейчас Хаулфдаун стоит у кладбищенских ворот и звонит в похоронный колокол.

Ветер, подхватив медную песню, несет ее из долины вверх по склону, в комнату к Фридрику, и он слышит ее отзвук… Или нет, не слышит, просто в закоулках его ума в крохотный колокол звонит знание того, что Аббу хоронят именно сейчас.

Фридрик заканчивает складывать вторую часть головоломки. Она абсолютно такая же, как и первая, только дно ее изнутри зеленое. Латинская фраза на дне другая, хотя все того же автора «Метаморфоз», и звучит она так: «Груз становится легким, когда несешь его с покорностью». Так что в момент, когда носильщики на дальботненском кладбище опускали в черную могилу ветхий гроб, не все еще в Долине покрыл мрак, потому что именно в этот момент в Брехке пролился свет на то, что же скрывалось в свертке, который когда-то привезла с собой в эту северную долину Хавдис Йоунсдоттир, или просто Абба, которую Фридрик Б. Фридйоунссон, любимый ученик свояка судебного пристава, избавил от наказания за избавление от дитя по неразумению — с условием, что с того самого дня и до конца своей жизни она будет находиться под его постоянным неусыпным присмотром.

Сложенные вместе половинки головоломки образовали мастерски сработанный отлакированный гроб.

* * *

Когда Фридрик Б. Фридйоунссон вместе со своей странноватой служанкой прибыл из Рейкьявика в Долину и поселился на родительском хуторе, в Дальботненском приходе служил уже порядком одряхлевший священник по прозвищу «сира Якоб со зрачком». Отчество его было Хатльссон, и еще в детстве он рыболовным крючком случайно выдернул себе глаз.

Священник этот, будучи сам невежей, так привык к дурным манерам своих прихожан: потасовкам, отрыжкам, пердежу и перебиванию дурацкими вопросами, что предпочитал делать вид, будто не слышит, когда Абба начинала подпевать за ним во время службы, а делала она это исключительно четко, во всю мочь, и всегда невпопад. Святой отец больше беспокоился о том, чтобы старший певчий не захлебнулся от плевков своих односельчан. Певчим был бонд из Бартнахамрар по имени Билли Сигургилласон. Мужчина он был голосистый, пел с толчками и переливами, а на высоких нотах так разевал рот, что глотка зияла. В такие моменты церковные гости развлекались тем, что закидывали ему в рот обслюнявленные табачные жвачки, и надо сказать: многие уже здорово подналовчились попадать.

По прошествии четырех лет после приезда Фридрика и Аббы в Долину сьера Якоб умер, и приход здорово по нему скорбел. Его поминали как человека страховидного и нудного, но доброго к детям.

На его место был прислан сьера Бальдур Скуггасон, и с тех пор в церковных нравах в Долине наступили новые времена. Теперь, пока святой отец проповедовал, народ в церкви сидел тихохонько, прикусив языки, ибо знал, как новый сьера обходился с безобразниками: он подзывал их к себе после службы, отводил за церковь и дубасил. А женская часть прихода сразу же обратилась в святош и вела себя так, будто никогда в жизни не досаждала «сире со зрачком», приговаривая, что тумаки были только на пользу тому хамью, за которым они были замужем или которому были обещаны, и что вздуть это хамье нужно было уже давно. Особенно еще и потому, что новый сьера был бездетный вдовец.

Гилли из Бартнахамрар заливался теперь звончее прежнего, чеканя коленца с быстротой машинного поршня и вовсю разинув зев. А вот Фридрика попросили оставлять Аббу дома. «Божье слово должно доходить до ушей паствы, не прерываясь воплями придурков», — так выразился сьера Бальдур после первой и единственной его мессы, посещенной Аббой. Переубедить его не было никакой возможности — он и видеть ее подле себя не хотел. И ни один из нововоспитанных и свежеотшлепанных прихожан не вступился за простоватую женщину, не знавшую большей радости, чем принарядиться и посидеть с другими в церкви.

С той поры Фридрик и Хавдис редко общались с жителями Долины. Хаулфдаун Атласон наведывался к Аббе, когда мог, а вот священник, попадись они ему навстречу, давал порядочного кругаля.

* * *

Дальботненское кладбище в Долине стоит на берегу Ботнсау — неширокой, спокойной и довольно глубокой речки. Ее высокие берега сплошь утыканы мелкими, затянутыми жирной железистой пленкой болотцами — там хорошо брать торф. После снежных зим эта тихая речушка приходит в неистовство. Она несется по своему руслу с такой дьявольской одержимостью, что грязно-серая ледниковая вода, выплескиваясь из нее, затопляет болотца и образует разлившееся по всему кладбищу озеро. В самой середине озера, на холме, стоит Дальботненская церковь, но служить в окруженном водой Божьем храме невозможно до тех пор, пока кладбище не проглотит в себя столько принесенного рекой «горного молока», что оно станет доставать девчатам только до лодыжек. А сама освященная земля после этого уже так напоена влагой, что все лето колышется под ногами прихожан.

После столь буйной водной обработки берег не в силах устоять, и в реку выдавливается содержимое кладбища. И видно тогда, что не стала природа тратить силы на мертвецов, а только замешала все в одну кашу: пальцы и стопы, челюсти и скальпы, зубы и копчики, взрослых и детей; тут, смотришь, — ягодица, там — женский таз, тут — мужское брюшко из нынешнего века, там — хребет из минувшего.

В общем, нельзя было сказать, что «огород божий» в Долине был хорошо ухожен. А что до самих здешних жителей, то они, видимо, были истинными собратьями своих почивших земляков, раз имели охоту с ними, пребывающими в таком ужасном состоянии, вновь воссоединиться.

Вот поэтому в понедельник 8 января 1883 года и случилось так, что сьера Бальдур Скуггасон отпевал не Аббу, а то, что по мнению Фридрика больше подходило для компании людям, не позволившим простоватой женщине фальшиво подпевать за своим духовным отцом: в гробу лежало тридцать килограммов завернутого в одеяло навоза, скелет старой овцы, пустой винный бочонок, заплесневелая лохань для мочи и прогнившие клепки от бочек.

Аббе же была уготована земля попригожей и иное духовное соседство.

Призрак солнца — так прозвали поэты своего приятеля Месяца. Сегодняшней ночью это название ему особенно подходит, сегодня он своим пепельно-розовым светом омывает маленькую рощицу, что тянется вверх по склону от дома в Брехке. Это любимое детище Аббы и Фридрика, и мало что делало их большим посмешищем в глазах жителей Долины, чем посадка этой рощицы. А смеялись-то в общем над всем, что они затевали.

Рябинка рисует на снежном насте хрупкую тень, воздух скользит меж ее оголенных ветвей, на одной из них одиноко торчит незамеченная в прошлом году птицами засохшая гроздь. Вверх по склону, осторожно ступая, поднимается Фридрик. На руках у него покоится женское тело. В глубине рощицы виднеется свежевырытая могила, у края ее — открытый гроб. Фридрик подходит к гробу и укладывает в него тело. Затем спешит обратно к дому, а месяц остается здесь и видит: Хавдис, или Абба, хорошо убрана в свой последний путь. На ней праздничная одежда, и все в ее костюме исполнено добротно: на голове ее шапочка с длинной, окольцованной серебром кисточкой, на шее — шелковый фиолетовый бант, жакетка из английского сукна, а под жакеткой виднеется расшитая золотом кайма корсажа, передник из цветастого дамаста, а на отлитых из серебра пуговицах виднеется искусно выписанная буква «А»; юбка по подолу украшена бархатными лентами с вышивкой, на ногах — черные чулки, красные носочки и отделанные белой прошивкой башмачки из окрашенной вереском телячьей кожи; на руках — черные рукавички с вывязанными на тыльной стороне четырехцветными розами.

Эти дорогие одежки Абба купила себе сама, на свои собственные деньги, которые она заработала, помогая по тому необычному хозяйству, какое велось в Брехке. Во-первых, это был сбор трав, а во-вторых — изготовление маленьких книжек об исландской флоре «с пятьюдесятью семью образцами, подлинными и засушенными», как написали о них в «Illustrierte Zeitung». Такие книжечки молодые люди романтического склада дарили своим невестам, и потому последние страницы в книжках оставлялись пустыми — на них юноши писали дамам своего сердца красивые стихи.

Фридрик опускается перед гробом на колени, в руках у него — другого сорта книга. Она распухла, как старый псалтырь, а кое-где между страницами из нее торчат перья. Это — птичья книга Аббы, в нее она со страстью и усердием собирала птичьи перья. Абба вклеивала их в книгу, а Фридрик с ее слов подписывал, от какой птицы было перо, от самца или самки, а также название местности, где перо было найдено. Он частенько задавался вопросом, откуда у Аббы могли взяться все эти познания о птицах, но добиться от нее ответа было невозможно, а когда он попытался образовать ее в естественных науках, она вежливо поблагодарила, сказав, что интересуется только птицами.

На титульном листе она написала сама:

«ПтЦы Мира — АббА из БреКи».

Фридрик кладет книгу на грудь Аббы, а поверх книги крест-накрест укладывает ее руки. Невзначай он сжимает их крепче, чем намеревался, и чувствует через шерсть рукавички маленькие пальцы. Тогда ему становится немного легче, ведь эти руки утешали его после смерти родителей.

Он целует ее в лоб.

И закрывает гроб крышкой.

Фридрик засыпает могилу. Снимает с головы шерстяную кепку и, аккуратно сложив ее, засовывает в карман тужурки. Стягивает с рук перчатки и зажимает их под мышкой.

Он опускается на колени.

Склоняет голову на грудь.

Горестно вздыхает.

Чуть приподняв голову, он смотрит в землю, туда, где, как ему кажется, должно быть лицо Аббы, и читает для нее два стихотворения. Первое — оптимистичное, маленький стишок о птицах, написанный им самим:

Летняя пташка пела

солнечным светлым днем:

«Издалека я летела

долгим воздушным путем —

на свидание с милым другом…»

Пела пташка о рощице любой.

Второе стихотворение было началом забытой баллады. В ней говорилось о равенстве, что суждено под конец всем живым существам — и никакой мировой революции для того не надо:

Сыплется земля,

стареет все и тлеет.

Плоть есть прах —

во что бы ни одели.

Фридрик поднимается с колен, надевает кепку и достает из кармана крохотную флейту из овечьей кости. Он наигрывает сочиненье Франца Шуберта «На смерть соловья» и так соединяет воедино два стихотворных отрывка.

Глаза его наполняются слезами. Слезы катятся вниз по щекам, но высыхают на полдороге — на улице холодно. И Фридрик прощается с Аббой теми же словами, какими она простилась с ним:

— Абба-ибо!

* * *

На западе меж горных вершин поблескивает вселенная — там горят три звездочки из созвездия Лебедя.

Долину накрыли тяжелые облака.

Снегопад зарядил до завтрашнего утра.

Небо чистое, а рассвет — самый сумрачный, какой только бывает зимой. Едва заметный в проеме слегка приоткрытой двери Фридрик Б. Фридйоунссон курит трубку, набитую чуть подмоченным опием табаком. Что-то касается его ног, это пожаловал домой самый старый во всей Скандинавии кот — Маленький Фридрик. Он замерз после своего кошачьего Winterreise[5] и хочет, чтоб его впустили в дом. Хозяин Брехки впускает своего тезку.

Немного погодя Фридрик видит, как внизу, в Долине, из дома на хуторе Дальботн, выходит человек. Это сьера Бальдур, издалека он похож на маленькую кочку на ландшафте. Из-за его левого плеча торчит маленькая палочка — ружье. Сьера Бальдур на лыжах пересекает заснеженный луг и берет курс на север, вдоль горной гряды Аусар, к скале Литла-Бьярг.

Фридрик выбивает трубку о каблук.

И уходит в дом спать.

III

(11–17 января 1883 года)

Грохочет выстрел! И в единый миг сдувает с диких снежных пустынь их божественное спокойствие — как простой бумажный обрывок.

Из ружейного дула вырывается огненный сноп.

Взрыв пороха горланит:

СЛУШАЙТЕ ЧЕЛОВЕКА!!

Лиса, жалобно вякнув, подбрасывается в воздух…

Сьера Бальдур с трудом поднимается на ноги.

Перед глазами, ярко вспыхивая, плавают фиолетовые солнца, в ушах оглушительно звенит. Ноги после долгого лежания в снегу затекли, но жизненная влага тут же устремилась по телу, как только он задвигался.

Священник ковыляет к камню и смотрит на лису. Все верно, там она и лежит — дохлее не бывает. Опустившись на левое колено, он берет ее за пушистый хвост: на вид вроде целая — кой-какая ценность в ней есть.

Он встает с колена и запихивает лисицу себе за пазуху.

* * *

Самая высокая вершина в горах Аусхеймар называется Восточный пик. На этом развернутом к западу пике есть острый как бритва скальный карниз. Он называется южным, хотя на самом деле смотрит на юго-юго-запад. Когда вьюжит с северо-востока, на южной стороне того карниза образуется ужасающих размеров снежный нарост, свисающий почти до самого подножия пика.

Как раз там, на склоне у подножия Восточного пика, и стоял сьера Бальдур, держа в левой руке ружье, а правую по запястье засунув за борт куртки — ну, вылитый Наполеон в пустыне.

Вот тут-то горный пик и откликнулся на его выстрел.

* * *

Свисающий с карниза снежный нанос разломился ровно посередине с таким оглушительным хлопком, что внизу, где стоял священник, столбом поднялась снежная пыль. Она проглотила его в себя, со всех сторон закрыв видимость, а отломившаяся нижняя часть гигантского наноса заскользила вниз по склону, по пути прихватив с собой и святого отца.

Он кувыркался под уклон, вертясь колесом и приземляясь поочередно то на руку, то на ногу — без единой передышки, и потерял при этом и меховую шапку, и ружье. Так крутило его довольно долго, пока он, наконец, не попал на землю одновременно обеими ногами. Тут ему удалось какое-то время противостоять лавине, но потом она снова сбила его с ног, и после этого он уже находился попеременно то сверху, то в толще лавины, иногда — наполовину, а чаще — весь целиком.

Так и летел сьера Бальдур. Во все это время он пребывал в здравом соображении и ни разу надолго весь целиком под снегом не оставался.

* * *

Метров через двести вниз по склону лавина остановилась — как раз на выступавшей на склоне горной чаше, что называлась троном Фрейи.[6] Под отвесом этой чаши начинался очень крутой спуск под названием Киннар, и он уже стремительно сбегал до самого низа, до самой подошвы ледника.

Сьера Бальдур какое-то время не шевелился, приходя в себя после такого путешествия. Он слегка запыхался и покашливал — во время полета ему было толком не вздохнуть. Однако и сейчас набрать в грудь воздуха не получалось — лавина плотно сдавила его со всех сторон. Священник был полностью погребен под снегом, наружу торчали только голова и правое плечо. Он попытался поворочаться, но получилось лишь подвигать правой ступней и слегка приподнять плечо. Он чувствовал боль в левом бедре и заключил, что оно повреждено, так как нога ниже бедра онемела.

А погода была наичудеснейшая: на небе — редкие облака, с юга нежно веял легкий ветерок, а над пустынными снежными просторами парило зимнее солнце — жирное и краснолицее, как желток в вороньем яйце. Эта тишь прилетела сюда на крыльях вчерашней бури.

* * *

Вдруг по снегу пробежала тень, и через мгновение неподалеку от сьеры Бальдура приземлился ворон. Склонив на бок голову, он разглядывал застрявшего в снежной ловушке человека. Священник тряхнул головой и зашикал, отгоняя незваного гостя:

— Кыш, кыш отсюда! Непригожий ты, ищейка О́дина![7]

Но ворон был послушен не больше обычного. Он покаркал, подзывая своего тезку, и, когда сьера Бальдур снова взглянул, птиц уже было две. Они вперевалку расхаживали взад и вперед и точили клювы, а в перерывах между этим вытягивали к человеку шеи и разражались отвратительной стервятничьей распевкой:

— Карр! Карр!..

Так, попрыгивая в его направлении, они мало-помалу приближались и явно предвкушали поживу. Когда же ворон покрупнее ухватил клювом шарф сьеры Бальдура и принялся выдирать из него пряжу, священник понял, что пришло время вызволять себя из этого утеснения. После долгих торгов и препирательств с лавиной ему удалось выспорить у нее и освободить правую ногу, а чуть погодя снег отпустил и руку.

Пробарахтавшись порядочное время, большая часть которого ушла на то, чтобы швырянием снежков и угрозами держать воронье в отдалении, он, наконец, выполз из своей белоснежной могилы.

* * *

Сьера Бальдур выбрался на поверхность, однако полностью от снега еще не избавился. Пока лавина несла его с собой, снег набился между одежек и даже под них — на голое тело, и теперь, подтаяв, заструился по коже леденящими ручейками: из-под подмышек, по груди, по спине и дальше вниз — в обувку.

Священник тихо порыкивал, пока вода согревалась на его избитом лавиной теле.

* * *

Он принялся обдумывать дорогу домой. Похоже, ему нужно было держаться скального пояса, следуя на запад — до самой расселины… Или отправиться в противоположном направлении и попробовать пройти вдоль реки Мьядарау… Или…

Из-за птичьего гвалта святому отцу не удавалось удержать в голове ни единой целехонькой мысли. Вороны слонялись вокруг, корчась от голода, перекатывались на спину, каркали и колошматили по мерзлому насту крыльями.

Сьера Бальдур пригрозил им кулаком и заорал:

— Да заткнитесь вы, или я отпалю вам ваши чертовы бо́шки!

Слуги, жившие в его хуторском доме в Дальботн, знали такое средство от головной боли: они сжигали в котелке воронью голову, смешивали пепел с крепким щелоком, а мешанину затем намазывали на больное место и держали до тех пор, пока боль не утихала.

Как ни странно, на этот раз воронья парочка послушалась. Птицы вдруг враз замолкли, подпрыгнув, поднялись со снежного поля и легко, ни разу не взмахнув крыльями, слетели с края горной чаши. Там их подхватил воздушный поток и увлек за собой в голубую высь.

Вот теперь они были красивые.

* * *

Сьера Бальдур энергично прохаркался, собираясь плюнуть вслед воронью, но прежде чем он успел избавиться от плевка, вверху над ним послышался низкий свистящий звук. Быстро оглянувшись через плечо, священник обшарил взглядом Восточный пик: теперь оттуда исчезла уже и верхняя половина снежного наноса.

В это же мгновение исчезнувший с карниза нанос явился к сьере Бальдуру на свидание. Треснув священника в спину, лавина столкнула его с выступавшей на склоне каменной чаши. Падая, он проехался головой по острой кромке чаши, и та, задрав на макушку вязаную балаклаву, отхватила от его упитанного затылка порядочный кусок мяса.

Во время падения сьера Бальдур успел подумать, что, возможно, меньше повредится, если тело его будет совершенно расслаблено. Когда же он, наконец, долетел до Киннар, то лишь на самую малость замер на месте, а потом понесся с лавиной вниз по крутому склону, вдвое быстрее прежнего, и теперь — головой вперед. Подумав, что, видимо, пришел его последний час и что надо бы хоть как-то воспротивиться судьбе, он старался все время держать голову поверх лавины, высовывая ее из снега, насколько это было возможно.

Ему казалось, будто вокруг бушует буря. Других неудобств он не испытывал. Пока не стало трудно дышать…

* * *

Чуть погодя адская скачка вниз по мерзлому склону закончилась. Это случилось, когда лавина, долетев до земли, вздыбилась, как морская волна у скалистого берега, и, пробив ледниковую морену, со всего маху всадила священника в оказавшийся в том месте грот в форме чуть удлиненной ниши, образовавшийся там под конец ледниковой эры, когда ползучий ледник, нахлобучившись на каменное основание, выволок из него тридцатиметровую цельную глыбу.

Другими словами, сьера Бальдур очутился в пещере под ледником. А вход в нее, навалившись всей своей тяжестью, плотно запечатала снежная лавина.

Сьера Бальдур лежал в снегу на спине. Его правая нога торчала прямо вверх — где-то на метр выше головы, а левая была согнута в колене. Левая рука была тоже согнута и мирно покоилась на животе, а правая была как-то странно вывернута в сторону — ее тянула соскочившая с плеча и закрутившаяся вокруг локтя кожаная лямка сумки.

Не все было в порядке со священником, однако это его ничуть не беспокоило — он был без сознания.

* * *

А ему бы сейчас впору порадоваться, как хорошо он был одет в дорогу. На охоту сьеру Бальдура собирала его мать, Науль Валдимарсдоттир. На нем было нижнее белье из домотканого сукна — такого плотного, что, если его поставить, оно могло само стоять, нательная сорочка из заячьей шерсти, две вязаные кофты: одна потоньше, другая — теплющая, датские штаны, три пары вязаных носков и башмаки из тюленьей кожи с мехом. Поверх всего этого он также был одет в кожаные штаны и двубортную кожаную куртку с пуговицами из китовой кости. Но самое главное — Науль снарядила своего сыночка собственноручно связанным ею шарфом. Маскируясь от лисы, он повязал его себе на голову и благодаря такой экипировке потерял в первой лавине только сидевшую поверх шарфа немецкой работы шапку из козлиной кожи, а во втором заезде шарф удержал на его голове балаклаву, хоть и задранную теперь на макушку.

За пазухой у священника, на его груди, лежала злополучная лиса.

* * *

Вдруг позади человека открывается скала. В проеме появляется молодица — в одних только вязаных голубых подштанниках и в красной с кисточкой шапочке. Взяв пастора за руку, она заводит его в низкую залу. Посреди залы стоит колодец, а по воде плавают, но не тонут, свинцовые дробины, так что вся поверхность серая от дробинных зернышек.

Молодица указывает на колодец и молвит:

— Это колодец жизни…

Сьера Бальдур заворочался и очнулся. Сквозь лед в каменную каморку сочилась тусклая синева, и при такой подсветке он смог различить свое окружение. Стена, у которой он лежал, выходила, по всей видимости, на восток. Левой ногой, будучи в беспамятстве, он слегка растолкал от себя снег, но правая так и торчала вверх, намертво застряв в лавинном сугробе. Он не мог ни сесть, ни повернуться, и как он ни бился — освободиться ему не удавалось.

Сьера Бальдур быстро ослабел от этих усилий, на него навалилась тяжелая дрема, и он снова провалился в забытье.

* * *

Священнику показалось, что он всего лишь моргнул, однако, когда он встрепенулся, испуганный громким всплеском, с каким его правая нога шлепнулась в лужу подтаявшего снега, то увидел, что в ледяном глазу пещерной пасти переливалась самая настоящая радуга. Он был в полном недоумении, откуда могли взяться все эти цвета, однако предположил, что снаружи, видимо, была ночь, и сюда из Аусхеймар пожаловали сестрички-северные сияния, чтобы специально поприветствовать своего старого приятеля — его, Бальдура Скуггасона. Пастору подумалось, что это было очень мило с их стороны.

Его начал пробирать озноб; он попробовал подвигаться, и ему снова стало тепло. В продолжение ночи он то и дело засыпал, а в промежутках шевелился. Однако слишком не усердствовал — чтобы не переутомляться. Лямка сумки все сильнее тянула его правую руку, но ему было не дотянуться до ножа на ремне, чтобы ее разрезать.

Священник знал, что прожить в снегу можно долго, однако понимал он и то, что ледник был слишком уж холодным одеялом. Оставалось надеяться только на то, что он в конце концов «вытает» из снега, уже начинавшего потихоньку вокруг него влажнеть.

Это был вечер второго дня.

* * *

К следующему утру тепло от телесной машины сьеры Бальдура изрядно потрудилось над снегом под его головой и у левой руки. Он был в достаточном сознании, чуть-чуть приподнялся на локте и заметил, что снег на том месте, где была вмятина от его головы, потемнел. При виде этого у него заныло в затылке. Сняв рукавицу, он протянул руку и потрогал голову сзади. Ему показалось, что у воротника кофты, там, где раньше выпячивался мясистый затылок, теперь появился как бы второй рот.

Хорошенько все это ощупав, он посмотрел на руку. Та была в крови, показавшейся в обманчивом свете пещеры черной. Святой отец облизал кровь с пальцев — ничто съедобное не должно пропасть даром. Затем приложил к ране рукавицу и плотно примотал ее шарфом.

И провалился в глубокий сон.

* * *

Наступал вечер. Стемнело не мало-помалу, а как-то сразу, и в единый момент навалилась сплошная кромешная тьма.

В полночь или около того сьера Бальдур почувствовал, что снег уже порядочно повлажнел, а к утру четвертого дня вокруг священника так растаяло, что ему удалось расстегнуть ремень, достать нож и перерезать лямку, так терзавшую его руку. Он сел и подтянул к себе сумку. Там у него имелся оставшийся с давеча провиант — сушеная голова трески.

А сушеная голова трески — это вам не просто пища настоящего джентльмена, это целый дивертисмент! Соскребая с рыбной головы мякоть и на кончике ножа отправляя ее в рот, стараясь при этом жевать как можно медленнее — еды должно было хватить надолго — святой отец развлекал себя названиями каждой кости головы и каждого кусочка мякоти на ней:

— Это — челюсть, тут кусочек челюстной… это — плечико, тут кусочек плечевой… это — косточка подушечная, тут кусочек подушечный… это — темечко, тут кусочек теменной… это — нёбко, тут кусочек нёбный… это — скулка, тут кусочек скульный… это — затылочек, тут кусочек затылочный… это — лобик, тут кусочек лобный… Вот и косточки все… на этой старой голове…

Священник вдруг прыснул. Он представил себе свою мать, старую каргу, с рыбной костью на сморщенной нижней губе и шамкающей:

— Мой кусочек, мой кусочек…

Сьера Бальдур был не в силах сдерживать веселье. Он схватился за живот и захохотал. Он хохотал, пока не застонал от хохота. Он стонал от хохота, пока не заплакал. Он плакал, и плач его был горестным. Да, он горько плакал над проклятой судьбой, что оставила его одного-одинешенька и что не с кем ему разделить то удовольствие, какое бывает человеку от сухой тресковой головы.

* * *

На пятый день сидения под ледником у священника появились опасения за свой рассудок. Тогда он предпринял то, что любому загнанному в угол исландцу было наиболее естественно, а именно: декламировать стихи, баллады и римы, петь их самому себе — громко и внятно, а когда те все выйдут, то и псалмы вспомнить. Это средство было старинное и верное, понадобись человеку остаться в здравом уме.

Сьера Бальдур добросовестно взялся за программу: он пел и декламировал все, что знал, и даже Давидовы псалмы. Когда же у него не осталось ничего, кроме Йохумссоновского «великого бума»[8] и нескольких шутливых стишков его коллеги Гисли Тораренсена, а сьере Бальдуру хотелось пропустить и то и другое и лучше начать все с начала, он с удивлением обнаружил, что все, до сей минуты слетевшее с его губ, будто стерлось из его памяти. Там не осталось ни буквы.

Он тут же решил проверить, так ли это было на самом деле: на едином дыхании прогремел все куплеты Йохумссоновского гимна, и представьте: по окончании декламации он уже не помнил из того ни звука!

Так очередь дошла до стишков сьеры Гисли Тораренсена.

* * *

Памятка в лавку

Бумагу, чернила, ручку и лак,

перец, камфору, табак,

забор, наковальню, для окон стекло,

ром, имбирь, дорогое вино,

изюм, чернослив, бечеву из пеньки,

сто фунтов кофе, лён и крючки

можно купить, коли есть в том нужда,

в деревне, в лавке у Торгримсена.

В лавку пойдет и моя жена,

водки бутыль купит она,

чайник, мыло, из шелка платок,

тарелок шесть штук и ночной горшок,

гребней, лоскутьев и мишуры

купит для тела она и души.

Я думаю, если бы только могла,

купила б и лавочника она.

* * *

Стишок зудел у ч-человека в г-голове без-ос-становочно — как мух-ха под стаканом — б-без м-мал-ейшей в-возмож-жности тому сопротивляться. Е-ему было х-холодно и жа-жарко одновременно, он п-п-пылал от х-холода и к-коченел от жа-жара. Изо всех сил он с-с-старался вспомнить д-другие истории, д-другие с-стихи, но все ис-спарилось из его н-напрочь за-за-мор-оженной п-памяти, а в лихорадящем м-мозгу с-с-стучало:

— Ай-яй, ай-яй-яй, к-какой п-позор — п-п-помереть с этим д-дур-рацким з-закупочным листом на г-губах.

Так д-думал с-священник. Он к-крепко с-стиснул губы, что-обы его п-п-посмертными словами не стали, н-например, «сто фунтов кофе». И ему б-было все равно, что п-по п-прав-де-то говоря, не б-было других с-с-свидетелей его с-смертного часа, к-кроме «эС Тэ» (с-святой т-троицы). И лишь на м-мгно-вение п-пастору стало жа-жалко себя, и он п-прошептал в темноту:

— Эта п-проклятая д-дыра!

Вдруг он почувствовал себя намного лучше.

Он закрыл глаза.

И стал ждать смерти…

— Э-эй! Сьера Бальдур! Бальдур Скуггасон! Ау!!

Крики, долетевшие до ушей умирающего человека, доносились будто из китового чрева — голос был приглушен, а отдаленность делала его даже слегка визгливым:

— Ау! Сьера Бальдур! Ау!

С пастора в единый миг слетела присмертная леность:

— Э-э-эй! Я здесь! Ау-у-у!

Он резко затих и замер в ожидании ответа.

— Эй! Ау!

Сьера Бальдур сорвал с себя шапку и повернулся правым ухом к мертвенно-бледной ледяной стене, но ничего не услышал, он повернулся левым ухом — ни звучочка!

— Э-эй! Здесь, внизу! Человек здесь, внизу!!

Он кричал и взывал, а затем весь превращался в слух, двигаясь сверх осторожно, чтобы хруст его кожаной одежды не заглушал звуков извне.

Ну вот! Так и есть! Приближается! Кто-то аукал тоненьким голоском:

— Ау-у! Ты там? Ау!

И священник завопил изо всех своих душевных сил:

— АУ! ЗДЕСЬ Я! АУ-У-У!!

* * *

— Эй, ты что, оглушить меня собрался?

Сердце пастора трепыхнулось в холостом ударе. Вопрошающий был не какой-то там спасатель снаружи пещеры, нет, бесстыжий спрашивальщик находился в пещере рядом с ним, и не просто рядом с ним, а на нем самом или, вернее сказать: у него за пазухой.

Священник взвизгнул от ужаса, когда лисица заерзала у него на груди. Забившись на своем ледовом лежбище, он с такой силой рванул с себя кожаную куртку, что китовой кости пуговицы поотлетали от нее и сгинули. Это было великой потерей, потому как искусной работы пуговицы эти сводный брат сьеры Бальдура, Харальдур, собственноручно выстругал и подарил ему в день конфирмации.

А лиса, выпрыгнув из-за пазухи священника и покрутившись вокруг себя, уселась на пещерном полу и принялась вылизывать свою шерстку — ну чисто домашний кот.

* * *

Священник быстро оправился от удара — не зря ученый богослов. В нем вдруг проснулся натуралист, и он наблюдал за поведением животного с любопытством исследователя.

Для пролежавшей шесть суток дохлой лисица выглядела чертовски шустрой. Было уморительно смотреть, как она над собой усердствовала — то вылизывала из шерсти кровавые сгустки, то буравила носом и что-то выкусывала, словно избавлялась к Судному дню от блох.

Наблюдатель-натуралист прищурил глаз:

— Нет, ну ты посмотри на эту тварюгу! Фу! — и он шлепнул себя по ляжке. — А? Сама себя кровососит!

Тогда лисица выплюнула первую дробину. Та стукнулась священнику в щеку, он громко ойкнул и чертыхнулся, но самка будто его и не замечала. Она продолжала охорашиваться, вычищая из своей плоти все, что доставил туда ружейный заряд. Окровавленные дробины разлетались по пещере, рикошетя и выбивая из камней искры.

Пастору пришлось всему сосредоточиться, чтобы не попасть под обстрел свинцовыми дробинами, звеневшими вокруг него, как комариный рой.

* * *

Затем лисица взялась расхаживать: взад-вперед, туда-обратно, вокруг да около. Священник не шевелился на своем месте, сидел, тихонько сложив на коленях руки и избегая смотреть зверьку в глаза — лисица выглядела нервной и непредсказуемой. И он просто сидел и ждал.

На рассвете следующего дня лиса, наконец, остановилась и спросила:

— Ну что, отче, чем бы нам теперь заняться?

— Мы можем подискутировать, — осторожно предложил священник.

— И о чем же мы можем дискутировать? — спросила лисица.

— Об электричестве! — бухнул священник.

Та уставилась на него, как на идиота:

— Ты и вправду думаешь, что дикий горный зверь что-то смыслит в электричестве? Ну ты даешь!

Однако сьере Бальдуру уж очень хотелось настоять на своем, и он предложил самке отгадать загадку: если отгадает, то может сама выбирать предмет для дискуссии, а нет — то и будут они дискутировать об электричестве. Лисица поддалась:

— Ладно, загадывай…

* * *

— Хоть плотью я не наделен, но с громким звуком я рожден!

Лисица задумалась — уж слишком надолго, как показалось священнику, но он не сказал ни слова — не осмелился ее вспугнуть. И та, наконец, сдалась.

— Сдаешься? — священник засмеялся над глупостью зверя. — Это ж пердёж!

И он себе в подтверждение выпустил газ.

— Чего и следовало ожидать! — сухо констатировала лисица. — Ну, давай уж, валяй об этом своем электричестве.

* * *

По-правильному дискуссия об электричестве должна была состояться в другом месте — куда поблагородней этой каменной дыры в ледниковой заднице. Дела обстояли так, что сьера Бальдур был ангажирован в Рейкьявик держать речь о предмете своего интереса на объявленном и открытом собрании. Там он намеревался оспорить какого-то канадского исландца, приехавшего проповедовать своим бывшим соотечественникам благую весть Эдисона. Если бы лавина не прихватила его с собой, то святой отец добрался бы до своего дома на хуторе Дальботн уже на следующее утро после лисьей охоты. Дома он бы наложил завершающие штрихи на свою речь, а по прошествии еще четырех дней, в полдень 15 января, прибыл бы в град стольный, где вечером того же дня подтер бы себе задницу своими оппонентами. По всем подсчетам собрание состоялось три дня назад, так что препирательства с лисицей были в какой-то степени компенсацией его потере.

Итак, священник принялся излагать зверю свои религиозные взгляды, а против электричества у него были аргументы как раз теологического свойства. Взгляды эти были самые что ни на есть новосовременнейшие, потому что сьера Бальдур Скуггасон верил в Бога материального, из самого себя сотворенного, и что был тот и видим, и осязаем. («Сравни: Что человеку снег, то Господу дождик»)…

Священник, следовательно, никак не мог согласиться с тем, что электричество, возникающее от трения мельчайших частиц мироздания, тех самых, из которых составлено само божественное недро, будет проведено по проводам и кабелям куда попало, на всякие фабрики, где будут им пользоваться для толкания машин, выплевывающих из себя, например, мясные котлеты. Ну или какую-нибудь там горчицу.

И что же на это ответила лиса?

* * *

А лиса решила оспорить святого отца его же аргументами:

— Но если электричество есть матерьял строительный вселенной, а свет — проявление оного («Сравни: как в первой книге Моисеевой»), то и выходит, что сам Бог есть существо из света. Хотя мы, может, и не видим этого невооруженным-то взглядом, как обстоит, например, с этой черной скалой, что нас здесь окружает… Да… И разве нельзя тогда сказать, что на самом-то деле существует лишь одна всемировая церковная миссия — это провести Бога по электропроводам в дома и даже осветить им целые города — ne pas?[9]

Она вопрошающе посмотрела на священника, но тот молчал. Тогда самка решила пришпилить свой аргумент получше:

— Распространение электроэнергии должно быть весьма угодно церкви и ее служителям, раз это сам Всевышний сияет в лампочках!

Сьера Бальдур опять ничего не ответил. Означало ли это, что она приперла его к стенке? Вовсе нет! Лисица не заметила, что, пока она говорила, священник вытащил из чехла нож и спрятал его в той руке, которая была поближе к пещерной стене.

Затем он ласково спросил:

— А что, голубушка, ты полагаешь, сияние из этих твоих электролампочек способно проникнуть в душу человеческую?

И прежде чем она успела ему ответить, сьера Бальдур одним махом по рукоять вонзил в грудь лисицы нож.

* * *

Он приподнял лису на лезвии ножа и заглянул в ее потускневшие глаза. Зрачки подернулись пленкой, словно горные озерка в первые зимние заморозки, но сьера Бальдур видел только одно: наконец-то она сдохла по-настоящему.

Лисье тело безжизненно свисало вниз, и сьера Бальдур заметил, как ее шкура странно отставала от мяса. Так обычно бывает с заговоренным зверьем, а еще с той ночи, когда она играла с его рассудком, разделясь на четыре разные лисы́, он заподозрил, что так оно и есть — она вредительница, подосланная ему чьим-то колдовством. Однако же хитрая уловка священника заманить ее в разговор сработала. Тот, кто заговорил лисицу, поступил неосторожно — слишком много от самого себя вложил в нее и нечаянно через нее «проговорился». Французское словечко, оброненное лисой в конце аргументов о светогороде, выдало ее с головой. И у священника теперь не осталось ни малейшего сомнения — он точно знал, кто наслал на него эту чертову шельму.

Все признаки указывали на то, что лисицу против сьеры Бальдура заговорил его собственный старший брат Валди, или Валдимар Скуггасон, — придурок-префект из Фьорда. Этот выскочка так и не смог простить сьере Бальдуру то, что, овдовев, их мать Науль пожелала жить в доме сына-священника, забрав с собой и все отцовское наследство — само собрание псалтырей старого Скугги Харальдссона[10] из Сёйрар! Да, она не посмотрела на то, что ее Бальдур по заграницам не ездил и все свое образование получил в исландской семинарии.

* * *

Снимая с лисы шкуру, священник обдумывал месть брату Валди. Уложив зверька спиной кверху, он разрезал шкуру вдоль хребта — от шеи до самого хвоста: «Уж он у меня за это поплатится!». Сьера Бальдур сунул обе руки по бокам тушки, пропихивая пальцы между мясом и шкурой и стараясь оставлять жир на шкуре: «Я подам на него в верховный суд за покушенье на убийство!». Подрезав кругом шкуру по самому концу лисьих лап, священник вытолкнул из кожи переломленные в суставах лапы зверька, а потом, протиснув указательный палец под кожу на лисьей морде, ногтем отодрал от черепа нос: «Проклятый фанфарон! Ты попадешь у меня на виселицу!». И он тянул, скоблил и дергал до тех пор, пока не оторвал зверька от его бурой шубки.

Раздевшись догола, он соскреб с лисьей кожи жир, натерся им с головы до ног и натянул на себя лисью шкуру. Та оказалась настолько просторной, что передние лапы достали до пола пещеры. Вид у валявшейся теперь на камнях освежеванной самки был невзрачный — голая, словно выкинутый из материнской утробы зародыш. Священник протиснул два пальца в грудную клетку зверя, оторвал лисье сердце и положил его себе на язык.

— Как куропатка на вкус, — подумал он, накидывая на голову шкуру животного.

Он проглотил осклизлое самкино сердце, и его будто молнией шибануло: НАРУЖУ!

* * *

Сьера Бальдур Скуггасон прорывал себе путь из-под лавины. Остервенело работая и когтями, и пастью, он уже не помнил, как его звали, — он просто вгрызался и рыл, рыл и вгрызался. Кровь стучала в его висках: «К свету! К свету!»

И чем ближе он был к своей цели, тем меньше оставалось в нем от человека и больше становилось от зверя.

И вот стоит он на ледниковой морене, подрагивая телом и жадно затягиваясь свежим горным воздухом. Утреннее солнце, согревая, благословляет его и обновляет. Перед ним раскинулась протянувшаяся меж гор зеленая долина, в нее сбегают живописные склоны, густо заросшие травой и ивняковой порослью. По долине струится речка, в глубине ее искрится голец, а поверху скользят плосконосые плавунчики. По земле, в редких, не заросших травой проплешинах, снуют неугомонные мыши, в болотистой низине посвистывает кроншнеп, между мягких кочек мастерят себе жилье куропатки, ворчат во мху медоносные пчелы, а золотистые ржанки так и ждут, чтобы их поймали. Все здесь голубее, зеленее, крупнее и жирнее того, что он видел раньше.

Где-то у входа в долину затявкала лисица: «Агга-гаг-гаг!» Скугга-Бальдур[11] навостряет уши, вслушиваясь в лисий зов. Запах его не обманывает: это самка в течке. Глаза зверя загораются похотью, и прекрасная долина, рванувшись навстречу, устремляется под его израненные лапы — он будет первым на свидание с ней!

Это весна до времен человека…

IV

(23 марта 1883 года)

Брехка в Долине, 23 марта 1883 г.

Здравствуй, дорогой мой друг!

Прости за то, что я так задержался с ответом на твое последнее письмо. В нашем уголке земли с начала года случалось то одно, то другое. Это, может, и не великие новости в твоем мире, но у нас-таки сойдут за таковые: здесь умерла женщина и пропал мужчина.

Да, моя Абба умерла. Это случилось на четвертый день нового года. Кончина ее была тихой, и приняла она свой смертный час спокойно. Я очень по ней тоскую, но другого я и не ждал — ведь мы прожили вместе все эти годы. Она была не старая — может, лет тридцати, но, наверное, с людьми, как она, так и бывает. Она будто старилась быстрее меня — под самый конец была уже вся седая и немного забывчивая.

Ты конечно же спросишь, получила ли она твое перо? Да, получила, и это доставило ей большую радость. Так замечательно, говорила она, заиметь перо датского лебеденка, ведь недаром Абба так хорошо была знакома со сказками господина Андерсена. Она сразу же, в самый рождественский вечер, вклеила перо в свою книгу.

Благодарю тебя также и за себя. Ты знаток по части французов, хоть и считаешь, что стихов они писать не умеют, ne pas? Малларме действует на меня, как отражающаяся в глазу цветущая черемуха, надушенный носовой платок или стрекоза, присевшая на плечо пловца в спокойной речке. Вот! Теперь ты видишь — черным по белому — какой он для меня великий inspiration![12]

«Пропал мужчина» — написал я в начале, и больше не буду тебя томить. Это здешний дальботненский священник, сьера Бальдур Скуггасон, брат Валдимара-мошны — того, что однажды танцевал с фонарным столбом у «Кожаных штанов». Священнику вдруг взбрело в голову потащиться в горы на лисью охоту в самый разгар зимы, да еще когда надвигалась ужасная непогода. Да, старый кот чесался в вечер под сочельник, а это безошибочно — к страшной буре. Такую «метерологию» мы здесь практикуем. Короче говоря, никто сьеру Бальдура с тех пор не видел, и не нужно богатого воображения, чтобы представить, что с ним случилось.

Здешний народ надеется, что это происшествие послужит пересмотру положения местных священников. Сьера Бальдур в нашем приходе подобрал под себя весь лисий промысел и имел с того побочные доходы, а пушнина здесь в цене. И ясно, что дела уж совсем плохи, раз святые отцы начинают гробить себя в погоне за лисами — и, видимо, из-за одной только бедности!

Ну и скатертью дорожка! Это все, что я скажу о пропаже отца Бальдура — я всегда находил его ужасным stupidus.[13]

Абба значит: Хавдис.

Итца значит: Бог.

Итца ха-ам значит: Бог желает.

Итца ум значит: Бог не может.

Итц-умба уба-хара значит: свет Божий, солнце или душа.

Уфа-хара хо-фак значит: луна.

Ут-да-да хо-фак значит: звезды.

Ифф-итц значит: свет.

Фуффа хайя значит: ангелы.

Иффа ку-ку значит: Царство Небесное.

Итца и-аддига значит: Бог все знает.

Отцина майя значит: Рождество.

Итца ро-ро значит: Иисус.

Отцина-хайя значит: Пасха.

Отцина-марда значит: Воскресенье.

Авв-авв значит: говорить.

Ко-ко значит: петь.

Андха ха-ам ко-ко значит: мы будем петь.

Умм авв-авв значит: не хочу говорить.

Умра значит: не знаю.

Амх-амх значит: красиво, хорошо.

Оффо-кер значит: некрасиво.

Футцу значит: мужчина.

Халл-халл значит: девушка.

Фуффа-ро значит: ребенок.

Фурру значит: человек.

Мамба значит: птица.

Мордана-хайя значит: день.

Хо-фак значит: ночь.

Са-рдо значит: море.

Фади-фад значит: дождь.

Хайера значит: снег.

Мах-мах значит: лето.

Мах-мах хайера значит: зима.

Ка значит: огонь.

Фафф-фафф значит: священник.

Кондура значит: король.

Тампа значит: одежда.

Умпх Аббы значит: ящик Хавдис.

Фифи-пупу значит: псалом.

Пупу значит: темнота.

Ибо значит: спать.

Вот, это тебе «словарь Аббы», так она говорила, когда я ее нашел. Как видишь, здесь много библейского, что и подтверждает мои догадки о том, кто она была такая.

Нет, я не намерен умалчивать, что знаю достоверно о происхождении Хавдис. От тебя у меня секретов нет, я знаю, ты сохранишь их при себе. Тебе, мой дорогой друг и наставник, я всегда могу довериться.

Так вот, в конце этого февраля наслало на нас, живущих здесь в Долине, одного из наинесчастнейших во все времена Исландии горемыку — Сёльви Хельгасона,[14] бродягу и мастера на все руки. Он переходил на лыжах от хутора к хутору и в обмен на еду рисовал с людей картинки, чинил все, что было в хозяйстве деревянного, и пересказывал сплетни из других мест. Очкарик этот постучался и в мою дверь и прожил у меня неделю. Я убедился, что он ловко управляется с красками и от природы наделен здравым умом. Мне он был не в тягость, хотя попорчены у Сёльви и душа и тело — в том постарались люди.

В один из вечеров заговорил он об Аббе, но называл ее Лёй-вей (а это я дал ей имя Хавдис[15] и сказал, что она — Йоунсдоттир,[16] а это все равно что сказать «дочь самой Исландии»). По тону Сёльви чувствовалось, что говорит он искренне. Он рассказал, что когда-то давно нашел ее одну на высотной горной дороге в окрестности Кьёлур. По его предположению было ей тогда лет семь. Она бродяжничала с ним года полтора — до тех пор, пока он не нашел ее семью и не вернул ее в родительский дом.

Пока Абба скиталась с Сёльви, он смастерил для нее гроб — из дорогого, выброшенного на берег моря, леса. Когда он это сказал, я понял, что говорит он правду, потому что упомянул он также и о двух латинских фразах, написанных на гробе Аббы, — еще бы, ведь это он сам их и написал!

Спустя несколько лет Сёльви опять попал на тот хутор, где жила Лёйвей, но на этот раз все там было в ужасном запустении: ее мать покончила с собой, выпив яду, Лёйвей отец продал чужеземным морякам, а сам собрался на учебу — в семинарию. Несчастный отец этот был Бальдур Скуггасон, тогда еще дьякон в приходе в Хёвди, а за свою двенадцатилетнюю дочь он выручил у моряков шомпольное ружье и мешок дроби. Вот, теперь ты понимаешь, почему я ранее так холодно отозвался в его адрес.

Однако же как ужасно мое письмо пропиталось печалью и горечью! Прости, Бога ради, мое нытье.

A propos![17] Если ты окажешься на улице Кронпринцессы, загляни, пожалуйста, к тетушке Перч и закажи у нее килограмм утренней чайной смеси, item[18] 250 грамм Дарджилинга. У меня там открыт счет, и они мне вышлют в кредит. Нет-нет, я не собираюсь все это пить один. Я «унаследовал» одного из слуг священника. Его зовут Хаулфдаун Атласон, он неглубокого ума и очень работящий, а чаю хлещет за целую английскую Палату лордов.

Передавай привет своей матушке. Надеюсь, ей понравится эта смесь, здесь тимьян, таволга, подмаренник и листья березы. Сообщите, если нужно еще, благо выбор в нашей исландской природной аптеке богатый.

На этом пока прощаюсь, дорогой мой Бриньюлфссон, удачи тебе во всем — ad urnam.[19]

Твой любящий друг и доверенное лицо на краю обитаемого мира

Фридрик Бэ.

Post scriptum. Еще раз прости за такое нудное письмо. Обещаю, что следующее будет лучше — тогда я предварительно пропущу стаканчик! Прилагаю к письму картинку, которую нарисовал Сёльви. На ней, по всей видимости, изображен дьявол, запихивающий себе в з-цу высокочтимого губернатора Исландии.

Au revoir![20]

Ф.

Примечания

1

Титул священника в Исландии. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Копенгагене.

3

Исторический район Рейкьявика.

4

Правильный исландец (датск.).

5

Зимнего пути (нем.) — аллюзия на цикл песен Шуберта.

6

Фрейя — в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и красоты.

7

В скандинавской мифологии верховного бога Одина всегда сопровождали два ворона.

8

Имеется в виду гимн Исландии Маттиаса Йохумссона (Matthias Jochums-son. Lofsöngur).

9

Не так ли? (искаж. франц.)

10

Исландцы в большинстве своем вместо фамилий пользуются патронимами (отчествами), следовательно, сыновья Скугги носят фамилию Скуггасон, а отца самого Скугги звали Харальдур, и поэтому его патроним — Харальдссон.

11

По исландским народным поверьям скуггабальдур — хищное существо, потомство кота и лисицы, самый опасный и коварный хищник из когда-либо обитавших в Исландии.

12

Вдохновение (франц.).

13

Глупец (лат.).

14

Sölvi Helgason (1820–1895) — исландский бродячий художник, писатель и философ.

15

Имя дословно переводится как Морская дева.

16

Йоунсдоттир означает «дочь Йоуна» (Йоун — одно из самых распространенных мужских исландских имен).

17

Кстати (франц.).

18

А также (лат.).

19

До гроба (лат.).

20

До свидания! (франц.)

Content

Сьёун
Скугга-Бальдур
Роман-предание

I (9–11 января 1883 года)

II (8–9 января 1883 года)

III (11–17 января 1883 года)

IV (23 марта 1883 года)

Примечания