Л. Нейман

ПАРИЖСКИЕ ДАМЫ

Веселые эскизы из парижской жизни

Глава I

УТРО

Если бы вас спросили: как живет парижанка в ее собственном царстве, — в Париже? Вы без сомнения отвечали бы: она ведет совершенно бесполезную жизнь.

10 часов утра. Барыня позвонила. Вбегает горничная; отдергивает гардины, поднимает шторы и открывает ставни.

— Скорее, Жюли! У меня сегодня много дела, — говорит госпожа, широко зевая и обнаруживая при этом два ряда перламутровых зубов.

О, Боги, хранители будуаров! Скажите нам, что у ней за дела?!

Она должна сделать двадцать один визит и принять столько, сколько может вынести. Одного тайно — другого…

Она должна предпринять путешествие к портнихе, чтобы ознакомиться с новыми фасонами. Точно так же заехать в модный магазин, чтобы решить, в каком виде она должна явиться на ближайшем бале, в виде ли индейской королевы, в снегоподобных цветах весны или в костюме крестьянки.

Это дневные занятия, а об вечерних нечего и говорить.

В провинции убеждены, что парижанки встают поздно — это предубеждение.

Этим живущим в огне саламандрам нет времени нежиться.

Искусство вечно, но жизнь коротка.

Мы обременены множеством бесполезных частностей, а между тем, никто не спросит нас, сколько часов необходимо парижанке, чтобы собрать, приготовить и обдумать безукоризненный туалет. Для этого в случае небезукоризненности туалета требуется по крайней мере восемь дней.

— Юлия, принесли ли мои новые локоны?

— Да, мадам, останетесь довольны. Эти локоны будут вам очень к лицу.

— С золотым отливом, Юлия?

— Цвета ржаного колоса!

— Ну, теперь поторопись же!

— Сию минуту мадам. Кстати, сегодня, кажется, придет тот господин.

— Альфред — да, я этого не забыла!

Альфред стучится; его впускают; он делает три поклона с прыжком. Затем он вытаскивает из кармана мешочек с премиленькой вещицей — вновь изобретенной — ноготной щеточкой.

Видно, что он искусно владеет ею.

Альфред — человек известный до такой степени, что прелестные создания полусвета называют его не иначе как графом.

Господин Альфред склоняется над ручками, обрезывает, чистит ее ногти и при этом кстати рассказывает плачевную историю своей жизни. Видите ли, он был богат, знатен, имел вес в обществе; но, увы! горе тем, кто имеет пылкий ум и слишком чувствительное сердце. Единственно через это Альфред был поставлен в ужасное положение — он должен сам, своим трудом приобретать средства для жизни. В продолжение рассказа он подпиливает и полирует ногти.

На всякий случай следует заметить, что занятие чисткой ногтей чрезвычайно распространено и что новая щеточка есть чрезвычайно остроумное изобретение.

Затем Альфред удаляется, является новый посетитель.

Служанка шепотом докладывает: «Мадам, художник!»

Художника впускают, и дверь за ним запирается на ключ.

К этому времени приходит супруг, вечный забияка — Вулкан, который хочет силой ворваться к Венере. Он стучится.

— Кто там?

— Это я, моя дорогая!

— Август, — так зовут супруга, — я никого не могу впустить!

— Как никого?

У него вертится на языке: «Разве я никто» и на этот раз он не ошибается в этом, однако решается довести до конца.

— Даже и меня?

— Даже и тебя.

— Но ведь…

— Пожалуйста, без «но» — не могу.

— Мне нужно тебя видеть, говорить с тобой.

— Нельзя этого, Август!

Август Вулкан, ворча, удаляется. Но что же делает художник в комнате?

Несколько минут спустя супруг возвращается. Он еще не отстал от привычки мешаться в дела своей жены.

Бедный муж! Но неизвестного уже нет там; таинственный коршун покинул гнездо голубя; но в комнате все-таки остались следы его присутствия: на ковре видно небольшое количество пепла. Мадам с полнейшим спокойствием натягивает чулок на свою ножку.

— Что это такое? — взывает Вулкан.

— Можешь видеть сам! — отвечает дама.

Месяц спустя Вулкан увидал — в салоне на цоколе розового мрамора — маленькую ножку, сделанную из белого мрамора.

Казалось, что ножка эта жила, что пальцы ее двигались — это было как живое естество. Гости смотрели и удивлялись. Даже сам Вулкан должен был сознаться: «Я и не знал, что у тебя такие миленькие ножки».

Теперь все ясно!!

Художник приходил, чтобы снимать модель с ножки дамы, потом он вырезал ее из парижского мрамора.

И вот эта-то модель, выставленная в салоне, возбуждает всеобщее удивление.

Женщины! если вы настоящие парижанки, дайте свою ножку для модели — это новейшая из мод.

Глава II

ЦЕПЬ И ПИЛА

В Париже, к глубокому сожалению всего человечества, попирают нравственность и смотрят на брак как на оковы, а поэтому женщина постоянно думает о том, как бы разорвать эти оковы. Супруг делает все возможное, чтобы позолотить эту цепь, супруга же старается найти достаточно острую, стальную пилу.

Назад тому несколько лет рассказывали историю об одной знатной даме, которая на своей свадьбе, при входе в церковь, наклонилась, сняла башмак с своей ноги и бросила его в лицо церковнослужителю.

Все сочли ее за сумасшедшую.

Но она вовсе не была сумасшедшей: она вышла замуж, почувствовала себя свободной и поэтому бросила на воздух свой башмак, который случайно попал в лицо церковнослужителю.

Рассмотрите поведение молодой парижской дамы — она скромна и прилична или, по крайней мере, хочет быть такой. Рассмотрите только ее построже.

Молодая женщина не слишком высоко поднимает голову, но как она держит остальную свою фигуру. Она точно корабль на всех парусах, рассекающий волны и воздух. Без сомнения, у ней есть кормчий, направляющий ее на путь — это муж.

Что он тут налицо, легко убедиться.

При трудном переходе он управляет рулем. При всякой случайности он отвечает за все.

За все?! это общее выражение, которое молодыми супругами объясняется не совсем ясно.

Правдивая молодая женщина не сама по себе доходит до такого вывода: «Я могу делать все, чего ни захочу; мой муж за все отвечает!» Эта мысль является у ней, как отголосок всеобщей ходячей истины.

Это мнение не ее личное, но целого света.

Взгляд такого рода на свадебный контракт и таинство брака носится в воздухе, вносится в семейства, так сказать, вдыхается с воздухом. Но из этого не следует, чтобы на супруга уже совершенно не обращали внимания и не уважали — напротив, иногда его даже любят.

Очень редко бывает, чтобы парижанка любила своего супруга долее 6 месяцев, даже если он молод и свободен от недостатков. Новизна раздражает эти нервозные натуры.

Бывают и такие случаи: в мае молодой супруг наслаждается, а в июне жена приобретает себе любовника. Время медовых месяцев полно увлечении и восторгов, нарушаемых иногда бурями и раскатами грома.

Достаточно самого незначительного обстоятельства, чтобы разорвать такое чувство, родившееся из пустяков и питаемое пустяками.

Для примера расскажу вам историю сердоликового бокала госпожи Б.

Она при крещении получила хорошенькое имя Текла.

Бокал стоял на карнизе камина, то на правой, то на левой его стороне, иногда же прямо против столовых часов. Если он стоял на правой или на левой стороне — это значило, что бедный Б. мог спать где ему угодно, но только не в комнате своей жены.

Если же мадам Б. ставила его прямо против часов, то этим давалось позволение супругу…

Однажды вечером Текла увидала своего супруга, по обыкновению сидевших у камина и попросила его достать ей висевшую у окна ее пудру; едва только супруг оборотился к ней спиной, как она, вся закрасневшись, схватила бокал и поставила его против стенных часов; затем, как ни в чем не бываю, склонилась у своей кушетки. Когда она поднялась и взглянула на камин — бокал стоял по правую сторону против канделябра.

Текла подумала, что она грезит наяву.

— Генрих, — говорит она, — не хочешь ли позвать ко мне Юстину?

Пока муж ее переходил через порог, чтобы позвать ее горничную Юстину, она сунула поспешно бокал на середину камина и затем пошла в свою уборную.

Когда она возвратилась — этот непостоянный бокал стоял налево перед другим канделябром; в эту минуту к ней подошел супруг, поцеловал ее в лоб и удалился.

Текле показалось, что к ее сердцу прикоснулись одновременно кусок льда и раскаленное железо.

Она бросилась к звонку и спросила горничную:

— Где муж?

— Он только что вышел, — отвечала Юстина, смеясь: эта плутовка-горничная очень хорошо знала, почему господин Б. вышел и куда он пошел.

Текла схватила бокал и бросила его с размаху в камин.

— Око за око, зуб за зуб, — вскричала она.

И разгневанная парижанка приказала своей горничной поскорей подавать одеваться.

Одевшись, она отправилась и с первым встречным молодым человеком заговорила.

Глава III

ЖЕНА БАНКИРА НА КАРНАВАЛ-БАЛЕ

Оперный бал — изобретение и снимок времен регенства.

Шевалье де Бульон, изобретатель этого нового удовольствия, был награжден за это 6.000 ливров пенсии. Это исторический Факт.

Один кармелитский монах, именно патер Себастьян, бывший искусным художником, нашел средство по своему усмотрению поднимать и опускать пол партера до высоты сцены.

Как было вознаграждено это новое изобретение, история умалчивает.

В первый раз оперный бал был дан 2 января 1716 года и удержался до нашего времени, хотя уже в много измененном виде; но он так же шумен, как тогда, и даже более в моде.

Прежде он был забавой людей знатных; дурные страсти, по крайней мере, прикрывались хорошим тоном. Теперь нет ни одного бухгалтера, ни одного лакея, который не принимал бы в них участи я и не разыгрывал бы щеголя; нужды нет, что для одной из таких ассирийских ночей приносится в жертву целое месячное жалованье.

Через это сцена первая в мире часто бывает наполнена грязной, безыменной, пьяной и осиплой толпой.

Верный своему первоначальному происхождению и аристократическому тщеславию оперный бал исключает переодеванье и танцы.

Мужчины допускаются только в статском платье, а переодеванье женщин не должно идти дальше домино.

Прогуливаются вокруг тихо играющего оркестра, который покрывает жужжание дружеских бесед, не заглушая их совершенно. Это сначала, но потом революционный смычок капельмейстера изгоняет последнее жужжание любовной болтовни, которая заменяется смелою разнузданностью.

Во вторник на масленице в 1869 году был дан бал, о котором любители подобного рода удовольствий вспоминают еще и до сих пор.

На этом первом дебюте оперный бал достиг своего апогея.

В награду за это художника, затеявшего этот бал, носили на руках — его чуть не задавили его фанатические и бурные поклонники.

Какая смерть для капельмейстера, но довольно — и о самом маскарад-бале и об этом маскированном, отчасти приличном, всегда блестящем и иногда остроумном обществе — все это похоже отчасти на английский раут, отчасти на венецианскую ночь.

Здесь со времени введения канкана улетели навсегда и грация, и скромность, и остроумие.

Когда они возвратятся, без сомнения, будет найдена мера, которая будет удовлетворять всем вкусам.

Бал представляет две картины; зал переполнен танцующими, фойе наполняется интригами, которые всего больше происходят от 1 ч. до 5-ти.

Но увы! Интрига, по крайней мере на оперном бале, все более и более теряет свой букет. Подслушаем, например, разговор между тем молодым денди и этим красивым домино, которые только что повстречались.

— Здравствуй, Эрнест! — говорит домино.

— Здравствуй! — отвечает лев, — разве ты меня знаешь?

— Да, — ведь ты живешь на Гельдер-штрассе.

— Верно, я хотел переехать оттуда, но не нашел другой квартиры.

— А зачем же ты хотел переехать, милый повеса?

— Моя квартира беспокойна и мой камин дымит.

— Разве только поэтому? Узнал ты меня теперь?

— Сразу! Вы — мадам Д.!

— Ты ошибаешься!

— Нет!

— Да!

— Нет — сознайтесь, что вы мадам Д… Как поживаете?

— Сносно, если не считать насморка. Я сделала неловкость, что пришла сюда, но эти маскарады так заманчивы… Но мне пора! Вон, я вижу одного господина, которого мне нужно интриговать. До свидания!

— До свидания, мадам!

Какое блестящее остроумие! Стоит ли это труда маскироваться и говорить «ты» друг другу?

Несмотря, однако, на это, оперный бал составляет любимейшее удовольствие и восторг нации, выдающей себя за образованнейшую и просвещеннейшую в свете.

Этому любимому удовольствию парижан повредили несколько так называемые балы Шикара, акции которого были замечены на бирже и в которых приняли участие дети пэров Франции, первые театралы, начинающие дипломаты, ветошники, скульпторы и делатели гипсовых статуэток, исторические живописцы и живописцы вывесок, писатели и музыканты: все они братались и обнимались между собою как старые друзья, тогда как в предыдущий вечер они еще не были знакомы, а на другой день после объятий старались не узнавать друг друга.

Наступил вечер, загорелся газ — солнце современного карнавала. Маскированные, пообедавши, садятся в свои экипажи и катаются при свете факелов до тех пор, пока не приблизится праздничный час бала.

Полночь.

Весь Париж поднимается, как один человек. Изо всех улиц, изо всех дверей, со всех лестниц и этажей появляются новые маски. Слышатся дикие крики, кошачья серенада, собачий лай, завыванье волков и шакалов, перемешанные с лошадиным ржанием, со стуком десятка тысяч карет, со звуком рожков и труб.

Если бы в эту минуту грянул гром с небес, то в этом шуме и суматохе, кажется, и его нельзя бы было расслышать.

При далеко несущемся крике и шуме этой громадной лавины открываются врата 400 балов. Да, действительно 400, говоря без преувеличения — начиная с огромного и великолепного оперного бала и кончая каким-нибудь погребом, где плата за вход вместе с бутылкой вина не более 50 сантимов.

Никакое перо, никакая кисть не в состоянии изобразить царствующего повсеместно беспорядка и смятения.

Бой в литавры и бубны, бешеный танец, вертящийся галоп, драки, умышленное смятение, прерываемое арестами — вот какова на вид физиономия этого шабаша.

Здесь попадаются львы, забавляющиеся хуже тряпичников — в этом и состоит единственное различие между ними.

Ночь проходит, как сновидение или, скорее, как кошмар.

Чтобы достойным образом закончить праздник, надобно сначала выпить бутылку бордо, закусивши куриным крылышком на бульваре в ресторане — что стоит 20 фр. — и затем поспешить на высоту Бельвиля, чтобы взглянуть на эти запыленные, шумные и пьяные толпы народа. Эта безымянная толпа, эти охриплые глотки, эти голые руки, эти непонятные римляне, эти турки в бумажных чалмах, эти нюхающие табак пастушки, эти грязные маркизы, эти теснящиеся вдоль домов средневековые рыцари, эти заплатанные миннезингеры — все это без масок уже и спешит домой.

Известно, что иногда и приличные дамы посещают этот бал масок; от этого происходят иногда неприятные случайности, впрочем, не для нее, а для других.

Это видно из следующего примера. В самой середине карнавала с мадам X., женой одного известного банкира, произошел странный случай.

Она хотела подурачиться на оперном бале, но только без супруга и не в ложе, а в полной давке с ужином и шампанским, со всеми принадлежностями лоретки.

Мадам X., очень много слышавшая о лоретках, забрала себе в голову сумасбродную мысль. Чего иногда не вздумается молодой хорошенькой парижанке; ей страстно захотелось видеть одно из тех счастливых созданий, над которыми так настойчиво трудятся мужья, не возбуждая нисколько, как говорят, ревности жен.

Она доверила свой план господину М., ее усердному поклоннику и торопила своего соучастника ускорить его выполнение.

Г. М. возражал сколько мог, но наконец должен был согласиться служить прихотям дамы..

Для мадам X. ничего не значило обмануть своего бдительного супруга; для большего его убеждения она хотела как будто бы заболеть лихорадкой и лечь в постель на все время своего пребывания на оперном бале.

Оставалось только позаботиться об ужине и достать необходимую лоретку.

Забота об этом была вручена г. М, который прежде был большим охотником до лореток, до тех пор, пока он не предлагал еще своих целомудренных чувств супруге банкира.

Это обстоятельство из прошлой его жизни было известно ей и она часто ставила это в упрек ему, но каждый грех со временем отпускается и, кроме того, каждый грех имеет свою хорошую сторону, которая в этом случае состояла в возможности удовлетворить капризу прекрасной жены.

Раз принявши это странное поручение, г. М. стал считать делом чести хорошее его выполнение.

Он выбрал самую живую, лукавую и остроумную из прекрасных ветрениц, которых было множество на бале; она должна была сделаться предметом изучения для мадам X.

Сначала Тигрица (такова была воинственная кличка этой сирены) отказалась, конечно, с сожалением, от приглашения к ужину, ссылаясь на то, что ее покровитель был также на бале; она охотно бросила бы его, но теперь сделать этого нельзя, потому что скоро подойдет время платы за квартиру.

— Ну вот! — сказал г. М. — Пошли его к черту, а о будущем не заботься!

— Пожалуй, теперь я его брошу, но потом я ведь опять должна его поднять, — сострила лоретка.

Эта острота развеселила г-<жу> X., и она присоединила свои просьбы к просьбам г. М. Наконец с большими усилиями им удалось соблазнить Тигрицу.

В классический час фойе, в половине четвертого, наше трио оставило бал в сопровождении одного молодого человека, знакомого с Тигрицей и с г. М.

Обе пары отправились в один из ресторанов старого города и взяли там роскошный кабинет, отличавшийся уютностью и изяществом.

Ужин был самый веселый.

Возбуждаемая Бахусом, Тигрица рассыпалась в остротах и каламбурах довольно сального свойства, так что м-м X. сначала сконфузилась, но мало-помалу она стала оправляться от смущения и довольно сносно разыгрывала роль провинциальной лоретки, которая хотела бы повеселиться в столице, но в тоже время сознавая, что у нее нет хорошего тона, но со временем и с помощью Тигрицы она надеется его выработать.

Все шло отлично и непристойные шутки действительной лоретки перестали смущать поддельную ее подругу; она смеялась от всего сердца и не думала раскаиваться в своем неразумном поступке, как вдруг за дверью кабинета, где кушали четверо наших гостей, послышался знакомый голос.

Этот дрожащий от гнева голос принадлежал г. X, который свирепо требовал, чтобы его впустили, иначе грозил выломать дверь.

Нужно упомянуть, что банкир сам явился с оперного бала, где жена его, к удивлению своему, видела; но она не придала этому значения, так как ее трудно было узнать.

Но теперь угрожающий голос супруга прозвучал ей как мани, факел, фарес на пиру Бальтазара.

— Это мой муж — я погибла! — вскричала она в отчаянии.

Несмотря на свою известную храбрость, сам г. ф<он> М. растерялся. Одна Тигрица осталась спокойною и, как ни в чем не бывало, управлялась с грушей, наблюдала за испуганной парой и, казалось, наслаждалась ее беспокойством.

— А, мадам оказывается почтенной дамой, — восклицает лоретка, искоса насмешливо посматривая на м-м X. — Это значит, надо мной издевались! Хорошо же, теперь будет и мне над чем посмеяться!

При этих словах она вскочила и побежала к двери.

— Боже, что вы хотите делать? — кричит испуганная супруга.

— Я хочу отворить дверь вашему супругу, — отвечает хладнокровно Тигрица. — Слышите, как он ломится! Или вы хотите дождаться того, чтобы он сорвал дверь с петель?

— Ради Бога, не делайте этого! — просит г-жа X. задыхающимся голосом. — Вы не захотите сделать меня несчастною!

— Я, мадам? Небо да сохранит меня от этого, — сказала лоретка, кладя палец на задвижку, которая сопротивлялась еще яростному Отелло счетных книг. — Я добросердечная девушка, — продолжала она, — я никому не желаю зла. Наденьте опять вашу маску и успокойтесь. Ваш супруг ищет здесь не вас.

При этих словах Тигрица отодвинула задвижку и отворила дверь, на пороге которой появился, бледный от ярости, банкир.

При виде его мадам X. чуть не упала в обморок. Позабывши совершенно, что на ней опять была надета маска, в ужасе она закрыла руками лицо и желала в эту минуту провалиться в землю на 1000 ф. глубины. Как невинная жертва, склонившаяся под убийственным ножом, ожидала она рокового удара, который сама наворожила на свою голову.

Но каково было ее удивление, каково было ее затаенное негодование, когда она увидала, что поток ругательств и проклятий, ожидаемых ею за ее легкомыслие — целиком обрушился на голову ее новой подруги, которая, по своему обыкновению, только смеялась над ним.

Теперь все было ясно: госп. X. был покровитель лоретки. Как только его ветреная подруга бросила его на бале, он отправился ее преследовать и шаг за шагом открыл наконец убежище, где была скрыта беглянка. Выходя из себя за сыгранную с ним дурную шутку и еще более от хладнокровия неверной — он кричал и шумел, несмотря на присутствие г. М, которого он, конечно, узнал.

Тигрица, напротив, оставалась непоколебимою, подождала, пока он перебесился, потом взяла его за руку и в свое оправдание сказала только следующие слова: «Не правда ли, теперь вы готовы? Я надеюсь, что вы будете так добры, отвезете меня ко мне домой». Г. X., который, как все покровители, был слаб, почувствовал при этих словах, что его гнев исчезает; короче, он подался на обольстительную просьбу.

— Ради Бога, г. ф. М., — говорил он, уходя с Тигрицей, между тем, как четвертый лишний гость уже ушел, — ради Бога, ни слова моей жене об этой истории.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — отвечает молодой человек, нежно пожимая ручку оставшейся дамы.

Глава IV

ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

Мой друг Клавдий женился.

Прежде он жил в самых отдаленных частях города; в последнее время, напротив, переселился на новую улицу в центре города.

Действие происходит в начале лета.

В один прекрасный день он без всякой особенной цели подошел к окну, уткнулся носом в стекло и долго и внимательно что-то рассматривал; потом он обратился к жене, сидевшей в той же комнате, и сказал ей, что он сейчас любовался на одну молоденькую девушку.

— Прелесть что за штука, — прибавил он к этому.

— Я рада этому, — отвечала супруга с оттенком угрозы в голосе.

Это не мешало, однако, супругу в несколько приемов подступать к окошку; в своем увлечении он даже не боялся возбудить ревность супруги.

Молодая особа, казалось, напротив, не обращала никакого внимания на моего почтенного друга.

Ей было не до того — она вышивала у окна. Лето, между тем, подвигалось вперед.

Клавдий отправил свое семейство на дачу.

Сам он вел холостую жизнь, обедал в трактире и не думал более о своей соседке. Когда он через два месяца возвратился домой, то служанка обратилась к нему:

— Здесь была какая-то молодая дама; она желала говорить с вами.

— Молодая дама? Она была одна? — живо спросил Клавдий.

— Нет, — отвечала служанка, смеясь, — она приходила с своей нянькой.

— Г-м, с нянькой!

— Она опять придет.

Послышался тихий звонок.

«Дело, — подумал Клавдий, уходя из комнат, — если только это та дама, как я догадываюсь, то, как видно, она не теряет даром времени, и хорошо делает. Ничего; это можно».

Невольно как-то вошел он в гардеробную и намочил духами руки и бороду. Затем возвратился в салон, куда была введена незнакомка.

Нянька осталась в передней.

Мой друг Клавдий отворил дверь и увидал, что это была она — молодая девушка.

Вдруг почему-то на него напал редкий припадок откровенности.

На мгновение он замялся и пробормотал:

— Дитя мое — не ошибайтесь: мне уже сорок лет.

Слышала ли она это? Это известно только Богу и ей.

Впрочем, друг мой произнес это признание не слишком громко.

Кроме того, звук его голоса был заглушен другим, более сильным звуком, именно рыданием, выходившим из уст молодой девушки.

Рыдание! Да, она плакала.

Это было причиною, что наш сорокалетний юноша, растроганный, поспешил предложить ей кресло и поместился около нее, горя нетерпением узнать, какого рода утешение может он предложить ей для смягчения ее раздирающей скорби.

Как капли дождя, падающие на листья розы, слезы струились с лица молодой девушки и капали сквозь пальцы.

Она пришла, как соседка к соседу, поэтому на ней не было перчаток.

— Ради Бога, — сказала она наконец, — не думайте обо мне дурно.

— О, не беспокойтесь — я не до такой степени строг, — отвечал Клавдий.

Это говорили его молодые стремления; старый скептик молчал. К этому Клавдий прибавил, смеясь:

— И я не до такой степени глуп.

Он почувствовал, что при этих словах маленькая ручка соседки, которую он держал в своей руке, слегка дрогнула.

— Сударыня, — начал он не совсем твердым голосом, — мы знаем друг друга давно. Поэтому меня нисколько не удивляет то, что вы сделали честь своим посещением. Мы должны смотреть друг на друга, как старые друзья, которые хотя никогда не говорили между собою, но зато видались ежедневно. Вы очень хорошо знаете, что это почти одно и тоже. По всей вероятности, вы имеете какую-нибудь надобность во мне.

— О да, и самую настоятельную.

— В самом деле? — воскликнул Клавдий.

«Сказал я ей или нет о том, что мне сорок лет? — подумал предатель. — Сохрани Бог, теперь мне только двадцать пять».

— Но, — продолжал он, — если вы нуждаетесь в моем добром совете, то скажите только, отчего вы плачете.

— Мне совестно!

— Не любите ли вы кого-нибудь?

— Я, право, не знаю, — сказала она, потрясая головой. Она была подобна молодому, качаемому ветром дереву, с которого падали капли росы.

Лице и платье моего друга были окроплены этими блестящими жемчужинами.

Наступал вечер.

Внезапно склонила она свою прекрасную, удрученную горем головку на плечо моего друга.

— Ах, я очень несчастна! — сказала молодая особа. — Мой отец воспитал меня в незнании настоящей жизни. Большая вина на его совести, но он также наказан. Его дела идут дурно — он должен обанкротиться.

— Что вы говорите? — вскричал Клавдий.

— То, что я вам сказала; сегодня мы получили письменное распоряжение об описи…

— Да, за неоплаченные векселя… я отчасти также был знаком с маленькими затруднениями такого рода.

— Но теперь, конечно, вы не знаете их!

Клавдий невольно наморщил лоб, но тотчас же устыдился этого.

— Скажите мне теперь, — сказал он, — сколько нужно вашему отцу для поправления его дел?

— Ах, — тихо проговорила она, — как много! нам необходимы 50.000 франков.

— 50.000 франков! — закричал почти Клавдий, подпрыгнув на стуле.

— Боже мой! — прошептала молодая девушка. Теперь рыдания ее сделались до такой степени сильны, как будто бы плакальщицы всего света собрались в салон и составили хор своим воем.

Добрый Клавдий ужасно испугался этого и пал ниц пред молодой девушкой.

Он чувствовал, что должен выпроводить эту сладко плачущую сирену, но он не знал, как к этому приступить.

Он начал с того, что дал ей понять, что 50,000 франков нельзя, так сказать, высыпать из рукава, и прибавил к этому, что он сделает все возможное, что он посмотрит…

— Но вы посмотрите; вы постараетесь — да? — спросила девушка.

Он поднял ее со стула, обвивши рукою ее талию; при этом он был поражен гибкостью и стройностью ее стана.

Мало-помалу он довел ее до передней, где ждала ее нянька.

— Завтра, — сказал он, — я посмотрю, что я могу сделать; а вы ободритесь и осушите ваши слезы. Скажите мне ваше имя!

— Завтра я вам напишу!

Они дошли до порога двери; молодая девушка бросилась ему на шею и сказала:

— Я приду опять!

— Конечно, — послал ей в ответ Клавдий.

Затем он погрузился в бездну предположений, из которых не мог найти выхода.

Ах, слабое сердце! он охотно поверил бы в чистоту этого ребенка с его ангельским личиком, но он не мог верить, не мог рисковать.

Быть может, малютка была приведена к нему отчаянием и горем или сердечным влечением, быть может, она только помощница какого-нибудь негодяя, которого она называет своим отцом.

— Сама ли по себе пришла она, или была подослана? Как это знать?

Он размышлял далее. «Пятьдесят тысяч франков, — ворчал он сквозь зубы. — 2.500 золотых изображений моего императора, моего монарха».

— К черту! — вскричал он громко. — Я должен уехать; если я останусь здесь, я должен буду отдать ей эти деньги.

И он уехал к жене.

Что можно вывести из этой истории? И зачем с молоденькой девушкой была нянька?

— Юстина, мы идем отсюда к моему двоюродному брату; он, бедняжка, не совсем ладит с моим отцом и потому отец не должен знать ничего о нашем посещении.

Юстина смеялась. Эта нянька была отличной горничной. Она думала: «Теперь моя барышня не будет уже меня бранить, — она у меня в руках».

Глава V

БАЛ-МОБИЛЬ

«Можно ли прожить день без танцев?» Это любимая поговорка парижан.

Едва только пепел постного времени, подобно горному савану, покроет мишуру карнавала, повсеместно открываются другие заведения для танцев; во всех частях города гремят так называемые польки нужды (может быть, постные польки) и другие.

Нужно упомянуть в особенности о так называемом бал-мобиле. Бал-мобиль прежде был не что иное, как скромная беседка в одном из уголков Елисейских полей, и посещался только искательницами приключений, гризетками предместий и неустрашимыми конторщиками; но почему-то внезапно поднялся он из мрака неизвестности, оставив далеко за собой самых гордых из своих соперников.

Сегодня суббота, большой день большого собрания; вторник — малый; в четверг прилив множества танцующих из других танцклассов, а о воскресенье нечего и говорить.

Приличные люди, известные лоретки и однообразно проницательные покровители считают низким для себя смешиваться с воскресной толпой; эти воскресные собрания так мало уважаются самим управлением заведения, что воскресная плата за вход понижается до 1 франка 50 сантимов, тогда как в дни, назначенные для аристократии, пропуск в святилище стоит не менее 5 франков. Конечно, как и везде, платят мужчины, а особы прекрасного пола не платят ничего.

Довольно бросить один взгляд на длинный ряд экипажей разного рода — улитко- и колбасообразных, на милордов и цитадин, наполняющих вдовью аллею — чтобы убедиться в том, что бал-мобиль посещается сливками Бреда и улицы Жоржа.

Наступила ночь; газ зажжен, смычок капельмейстера, представляющего в этом увеселительном месте Орфея, подал знак начинать танцы.

Кавалеры (пятифранковые) бросаются со всех ног к оркестру и увлекают за собою в своем стремительном деле множество роз, время цветения которых, к сожалению, давно уже миновалось. Начинается бал, описывающий огромную спиральную линию вокруг павильона, где играет полковая музыка.

Очень много было говорено о том новейшего изобретения, достойном удивления танце, который называется… его не называют, но охотно бегут туда, где можно на него посмотреть. На бал-мобиле он нисколько не лучше, чем в других местах.

Те же, скорей странные, чем соблазнительные позы, те же прыжки с теми же странными вывихами.

Все это давно уже приняло окаменелые и стереотипные формы.

Юные адепты этого современного танца Пирра вносят достойный удивления порядок в этот хаос.

Теперь существуют особенные ординарные профессора для этого искусства; прежде они вдохновенно отплясывали на сцене.

Эти добродетельные наставники юношества обучают искусству толкаться в обществе, не попадаясь в руки полиции.

Таким образом по определению строгой дидактики помянутый танец есть только символ, воспоминание, идол, принятая оргия. Он неприличен в особенности потому, что здесь мысль соединена с своевольством. В сущности же он менее неприличен, чем известный полутактный вальс (Walzer im Zweiviertel-Tact), принятый одобрительно в высших кругах и выполняемый с пристрастием на семейных вечерах; точно также, как фанданго, болеро и мазурка, публично выполняемые на театральной сцене.

Приветствую тебя, молодая Ирида, с твоею пробуждающеюся миною и с твоим снегоподобным передником.

Куда идешь ты так поспешно с своим вечным букетом в руке? Ты проталкиваешься во все группы и шепчешь каждому на ухо какое-то таинственное заманчивое слово.

Как тяжка работа продающей цветы! Она предлагает, если я не ошибаюсь, каждой танцовщице один и тот же букет.

Букет остается неизменяемым, так как продающие его женщины слишком переменчивы.

Этот букет цветов не совсем обыкновенный: его не покупают, его только рассматривают, любуются им и продающая его женщина довольна.

Можно, однако, и не до такой степени простирать свое бескорыстие и все-таки торговля пойдет блестяще: когда недостаточно обнюхать приветствие, но не мешало бы его прочитать — меняются с вами карточками.

Какою простою и душистою речью веет от резеды и фиалки.

Вот идут две дамы, ревностнейшие заступницы, покровительницы и дорогие гости бал-мобиля.

Хозяин заведения кланяется им и жандарм удостаивает их особенного внимания.

Вот уже восемь дней, как они сделались неразлучными подругами и останутся такими, по крайней мере, еще на всю ближайшую неделю, если только не станет посреди их спорный любовник и не обратит неразлучных друзей в заклятых врагов.

Одна из них, с открытой головой и голыми руками, принадлежит к породе гризеток. Это значит, она еще не променяла левый берег Сены на Жорж-плац, счастливую мечту молодой Аспазии улицы де ля Гари.

Другая занимает высшую ступень и успела уже разорить многих.

Она живет в элегантной части города, и с ее стороны было бы распущенностью подражать художнической небрежности студентки.

Самостоятельная дама танцует здесь не иначе, как со шляпой на голове и обернутая в длинную шаль, концы которой достигают до пят и взметают благородную пыль.

Таким образом, эта шаль для новейшей афинянки заменяет платье со шлейфом.

Но кто это приближается к этим дамам и кланяется им с комическим выражением глубокого почтения? Его платье и в особенности жилет с широкими разводами не допускают никакого сомнения насчет его провинциального происхождения.

Едва успевши прибыть, этот провинциальный господин чувствует уже потребность ослепить своим блеском слабую бабочку и соединить где-нибудь (или когда-нибудь) свое чувствительное сердце с другим, не менее чувствительным.

На этих дам или, по крайней мере, на одну из этих дам он обратил свои взоры, он не ошибся в расчете!

Он начал разговор вкрадчивым голосом и чрезвычайно остроумными и верными замечаниями, что очень жарко, что после танцев дамы должны чувствовать жажду, что и они, вероятно, испытывают на себе это.

После этого вступления он предложил им чем-нибудь подкрепиться.

К этому он остроумно прибавил, что если он не умел их разгорячить, так как сам не силен в остроумии, то да будет позволено ему их по крайней мере прохладить.

Гризетка, также как и лоретка, охотно приняли предложение и пили и ели, не стесняясь, широкой рукой. Затем эти дамы без церемонии соглашались на приглашение провинциала и он, торжествующий, ведет их в ближайшую беседку. Там вперемежку с пением происходит следующий разговор:

Лоретка (поет).

Я совсем не похожа на святошу:

Я люблю вино и лакомый кусочек!

Провинциал.

Извините меня, мадам, если я вас прерву на минуту. Не позволите ли вы мне предложить вам что-нибудь? например, аршаду или сахарной воды.

Лоретка.

О как это гадко!

Гризетка.

От этого, пожалуй, стошнит.

Лоретка (поет дальше).

Ради Бога, не подливай мне воды в вино. А лучше, налей мне абсенту, ей!

Гарсон! стакан рому!

Гризетка.

А я буду пить абсент, Альфред сегодня получил деньги по векселю. Эту ночь нужно провести повеселее!

Провинциал (глядит на них с изумлением):

Черт возьми — вот редкие прохладительные напитки — ром и абсент!

Лоретка (поет).

Я живу на векселя,

Из которых ни один не оплачен,

Долгов у меня, как песку в море.

Но это меня ни сколько не стесняет.

Провинциал.

Вы, должно быть, хорошо знакомы с экзекутором, мадам. А песенка очень мила!

Лоретка.

Неправда ли, monsieur? Ее сочинил один из моих поклонников. Она с солью. Ты его знаешь, Бланка — это остроумный маленький Гонтром.

Вот пришел экзекутор со своими бумагами. И хотел описывать мое имущество.

Но он увидел меня до такой степени мужественною и хладнокровною.

Что едва мог унести ноги.

Гризетка.

Экзекутор едва унес ноги. Это забавно!

Провинциал.

Очень забавно! В какое осиное гнездо я попал?

Кельнер приносит ром и абсент.

Не угодно ли вам сигар?

Лоретка.

Еще бы!

Гризетка.

По пяти су за штуку, но не тех, что ты подавал недавно, понимаешь, малютка?

Провинциал (совершенно теряясь).

Как, вы курите?

Лоретка.

Да, немного.

Гризетка.

Конечно!

Лоретка.

Однако, откуда сюда залез этот верблюд?

В каком парнике выращена эта юная трава?

Провинциал (вне себя).

Нет никакого сомнения, обе они принадлежат парижской преисподней.

Дамы закуривают свои сигары. Лоретка начинает новую песню, но она заглушается оркестром.

Глава VI

ДАМЫ В CAFÉ-CHANTANT111

Постоянно увеличивающееся количество заведений, известных под именем café-chantant, служит верным признаком возрастающей страсти парижан к музыке. Летом они помещаются в Елисейских полях. С наступлением осени они переносят своих пенатов и пюпитры с нотами по большей части на бульвары, в предместья и в Пале-Рояль. Здесь за чашкой кофе и за бутылкой пива находят удовлетворение своим артистическим наклонностям мелочные лавочники, rentiers[1], молодые приказчики и судейские писари, все посещающие Консерваторию или императорскую музыкальную Академию, а также те, которые могут ходить в оперу на Тамплерском бульваре только по праздничным дням.

Облитые жгучим светом полудюжины ламп, проходим мы ведущую к святилищу колоннаду, подымаемся на 2 лестницы и входим в громаднейший зал, где гости, говоря без преувеличения, сидят так тесно, как сельди в бочонке. Вся эта публика болтает, смеется, пьет, слушает и курит.

Здесь находятся много дам, во всяком случае, как видно, хорошо освоившихся с табачным запахом.

Когда разрываются громадные клубы табачного дыма, одевающего столы и людей голубоватым покровом, или когда, по крайней мере, глаза наши привыкают к ним, тогда можно разглядеть на заднем плане залы эстраду и на ней 5 гурий в бальных платьях — это примадонны этой табачной академии; недалеко от них помещается пианист, который с надлежащею ловкостью бьет по клавикордам: Paris ist voiler Thalbergs[2].

На какую ни посмотришь даму — все они хороши или, по крайней мере, приятны. Es sind darunter viertel, sogar halbe Talente: wahrscheinlich Absetzer des Conservatoriums oder Accessisten vom vierten Range[3].

Привычный глаз видит тотчас, что у этих кофейных и пуншевых сирен все рассчитано на туалет и на лукавство.

Марго, цветущая девушка, бродит беспрерывно из залы на эстраду и обратно. Громадные букеты цветов, грудами лежащие у ног этой богини доказывают, что к ней и здесь, как в Императорской Академии, относятся с восторгом и горячими симпатиями.

Так как здесь нет обыкновения бросать букеты, то эго приветствие пересылается через надежные руки — Ириды-Марго, продавщицы цветов.

В стороне виднеются несколько львов с настоящими гривами; во всяком случае, присутствие их в этом романтическом подвале имеет другие, — не музыкальные цели.

Что касается собственно публики, то она совершенно беззаботна: она пьет и аплодирует.

Прибитый у входа писаный лист бумаги содержит программу вечера; по ней гости узнают, какие отрывки будут выполнять госпожи Пальмира, Анжелина, Розальба и Аврора.

Другая, менее приличная афиша дает знать гг. любителям музыки, что закуски дешевле 50 сантимов не отпускаются; впрочем, для смягчения этого знаменитого предписания цены составлены таким образом, что каждый может обойти предписанный минимум. Другая часть этого драконовского закона предписывает гостям брать новые порции для каждого отделения концерта.

Дамы по порядку обходят гостей и собранные ими деньги делятся потом между ними, соразмерно по их жалованью.

Чрезвычайно грустно видеть, как эти милые создания в великолепных пышных головных уборах, камчатных платьях и горностаевых мантильях бродят от стола к столу, собирая в корзину из-под сухарей грязные медные деньги. Это самый жалкий род нищенства с цветами в волосах и в белых перчатках.

Персонал труппы набирается по образцу других драматических заведений.

Сначала является младая певица романсов, которая выходит, опустив глаза в землю; она клянется в вечной любви Виктору или Павлу.

За ней следует Дива, певица рулад. Потом Сокол, дочь Кастилии, драматическая певица альтом, несчастная Леонора и возлюбленная прекрасного Сигизмунда.

Далее Дугацан, комическая певица; она постоянно забрасывается букетами цветов, когда поет Schnellwalzer-tempo[4]:

Милая Гетти-брюнетка,

Адельгонда — моя блондинка

— и т. д.

Наконец, парадная певица, вторая Деяцет:

Евгения, гордый корабль,

Украшенный множеством разноцветных вымпелов,

Отправляется к берегам Италии

Где цветут цветы и женщины!

Во всем этом, строго говоря, нет музыки, но только некоторое подобие ее. Программа состоит из пошлых романсов или из очень трудных пьес, которые непонятны для большинства публики. Между этими приезжими труппами полувиртуозов иногда встречаются такие личности, которые при большей обработке голосов могли бы занять видное место на театральной сцене. Несмотря на успех этих представлений (успех ничего не доказывает), все-таки на них нельзя смотреть, как на школы для музыкального образования масс народа. Всего лучше и выгоднее было бы как для предпринимателя, так и для посетителей, если бы кто-нибудь открыл большое cafe, где хорошие кушанья и напитки подавались бы по умеренной цене и где вместо многих знаменитостей 1-й величины, собирающих на свои шелковые платья — были бы ангажированы 2 дюжины хороших хористов, которые за 50 су входной платы выполнили бы прекрасный ансамбль из пьес французской, немецкой и итальянской школы. Это было бы понятно и оценено, и народ, который любит простое и возвышенное, вскоре бы отвык от пеленок. А то он по необходимости отравляется поддельным напитком, так как ему не предлагают благородного вина.

Глава VII

УСТАРЕВШИЕ ЛОРЕТКИ И ИХ НАСЛЕДНИЦЫ

«Не надоедай мне, мама — ступай лучше на рынок!»

Эта фраза бросает мрачный, но, к сожалению, достаточно яркий свет на нижние слои смеющегося мирового города, переполненные пороками и нечистотами всякого рода.

Да, это правда!

Целые поколения, целые плеяды человеческих созданий родятся, живут и умирают без всякого понятия о нравственности, о более разумной жизни.

Здесь мать и дочь гнетут и развращают и высасывают друг друга.

Червь разврата установил между ними грустное равенство.

Первые, матери, в старости делаются служанками тех, кого они сформировали подобно себе. Вторые стыдятся своей беременности и считают ее развратом, и алчны иногда к деньгам до такой степени, что мать, полная ненависти, продает свои лохмотья, идет просить милостыню и предостерегает того, кто подает ей, словами: «Да сохранит Бог ваших сыновей от моей дочери».

Эта трагедия разыгрывается в веселом Париже каждый день.

Счастливым может назваться тот человек средних лет, который не узнает опять в этой подавленной стыдом и несчастиями женщине — свою первую любовь.

В наследницах тот же самый разврат, так же неумолимый, хотя, как кажется, не с таким мрачным оттенком.

Но наружность обманчива.

Наследницы те же лоретки, но только еще неустаревшие, и должны рассматриваться с точки зрения общения сердца и кармана.

Для верной обрисовки этих милых созданий художник-писатель, конечно, не осмелится слегка относиться к ним: он должен попасть в сердце и потом анатомировать его.

Покров, за которым скрывается житье-бытье этой парижской гурии, должен быть снят и разорван рукой, не знающей пощады.

Прежде были обманщики и обманутые или, как принято говорить: обольстители и обольщенные. Хотя и тогда любовь была продажна, но ее все таки называли любовью и тщательно скрывали ее алчную, корыстолюбивую сторону; она давала покупщику некоторый вес и вдобавок некоторое количество увлечения.

Кто бывал обманут по этой купле, Бог знает; по крайней мере, тогда странности несколько лакировались: неверность прикрывалась притворством, порок вежливостью.

В прежнее время мы видели, как лоретки обманывали своих глупых покровителей — занимательное зрелище того, как обманутая невинность надувала суетность старика: это была комедия, но не драма.

В то время или лоретки были лучше, или мы были простодушнее. Теперь мы далеко от этого.

Теперь торг производится открыто. В этой игре нет уже ни вероломства, ни обмана. Та и другая сторона знают отлично друг друга.

Например. Для лоретки старого времени, вынужденной объясниться с своим забавным покровителем, ничего не стоило разорвать облако основательной ревности такого рода поэтическим воззванием: «Как? меня подозревать? Но разве ты не знаешь, что всякая женщина должна гордиться тобой и сочтет за счастие принадлежать тебе, Альфред!» Этому Альфреду не менее 70 лет и он ходит с костылем.

Тем не менее, он обольщается этим возбуждающим признанием.

Теперешние лоретки действуют таким образом:

Альфреду только 45 лет; она на 25 лет моложе годами, но зато на 25 лет богаче опытом. Его не обманывают уже; гораздо важнее то, что он сам хочет, чтоб его обманывали и не раз; он на это не обращает внимания.

Здесь дама занимает оборонительное положение; она пробует плакать и лепечет:

— Я не люблю тебя больше!

— Ты не любишь меня больше? — переспрашивает тот флегматически, — нет, Памела — эта роскошь будет тебе не по средствам.

Лоретка возражает на это:

— Чем больше я на тебя гляжу, тем больше я его люблю.

Это, что называется, действительно честно и откровенно. Порядочные люди теперь не покупают уже заглазно. Поэтому любовники такого рода уже не бранятся и не бросают друг другу в голову лопатами или кочергами.

Количеству любви и верности ведется бухгалтерский счет и все доставляемые товары носят штемпель фабриканта.

Другая прелестная Физима из квартала Бреда отвечает своему ворчливому До до сухим бухгалтерским тоном:

— С тех пор, как мы живем с тобой — ты мне еще ничего не подарил, кроме маленькой собачки и букета в 10 су — так хорошо же, и я буду любить тебя на 10 су и на столько, на сколько стоит маленькая собачка.

Откровенно сказано и звучит как оплаченный вексель; и, так как Додо не чувствует себя удовлетворенным этою любовью, то ему — остается только преклониться и принести еще другую собачку.

Глава VIII

АКТРИСЫ

Многие, ослепленные блеском, окружающим актрису, думают, что она ведет беспрерывно веселую жизнь.

Многие бедные создания, возвратившись из театра домой, в свои чердаки и подвалы, мечтают о жемчуге, бриллиантах, вышитых золотом пышных нарядах; в фантазии видят, как их осыпают аплодисментами, деньгами, поклоняются им, похищают их; но на самом деле никто не знает, что актриса живет настоящей собачьей жизнью.

Каждое представление Флорина 2 или 3 раза переодевается и возвращается домой совершенно изнуренной и почти полумертвой.

Она должна белиться, румяниться и пудриться, когда она играет роли 18-го столетия.

У ней едва хватает времени перекусить что-нибудь, пообедать редко удается.

Актриса может есть или говорить, как ей угодно, во время своей игры (на сцене). Флорина по возвращении с представления должна привести в порядок свой туалет или отдать наставления для этого.

Она ложится в постель около 2-х часов утра и должна встать как можно раньше, чтобы успеть повторить свою роль, привести в надлежащий порядок и примерить свои платья; потом она завтракает, читает любовные письма, отвечает на них, условливается с предводителем клакеров (хлопальщиков).

Если Флорина захочет, подобно другим горожанкам, подышать чистым воздухом за городом — она должна просить о позволении.

Эти простые механические занятия ничто в сравнении со сплетнями, с горестью оскорбленного самолюбия, с пренебрежением театрального поэта, с хлопотами и неприятностями по выбору, назначению роли, с злостью, причиняемою ей соперницей, с придирками директора и критика — со всеми теми затруднениями, для разрешения которых не хватает дня.

Как ни значительно жалованье актрисы, его бывает недостаточно для покрытия издержек театрального туалета, который, кроме костюмов, требует громадное количество перчаток и башмаков.

Одна треть жизни актрисы проходит в нищенстве, вторая для приобретения куска или корки хлеба, последняя треть в самосохранении жалких остатков бесполезно для себя прожитой жизни — все работа, одна только механическая работа.

Вот письмо маленькой актрисы Бернардины к своей подруге madmoiselle Валерии, драматической артистке театра Целестин в Лионе:

«Тра-ла-ла! Да здравствует дирекция.

Пишущая эти строки, подруга твоего детства и консерватории, которую ты называла своей маленькой синей сливой, короче, твоя Бернардина (делай книксен) дебютировала вечером в прошлую пятницу на настоящем театре в Париже.

Я ангажирована! Я сама едва верю тому, что пишу теперь к тебе этими прекрасными розовыми чернилами. Я даже ущипнула себя, чтобы убедиться, что все это происходит наяву. Мое имя напечатано в прибитых повсюду афишах и я останавливаюсь на углу каждой улицы, чтобы прочесть: мадемуазель Бернардина выступит на сцене в “Рокамболе” и в “Пожарной трубе”. Как это бросается в глаза! Уверяю тебя это производит эффект поражающий! Не смейся надо мной, или я не расскажу тебе больше ничего.

На меня это так сильно подействовало, что я задыхаюсь и готова была отворить окно и закричать: “Последняя новость! Блестящий дебют в театре m-lle Бернардины!!”

Но довольно. Тебе, конечно, хочется знать, на каком театре я дебютировала; даю тебе 10 минут сроку для отгадывания и ты все таки не отгадаешь.

Начинаю по порядку. С тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз полгода тому назад, я находилась в безотрадном положении.

Совершенно без занятий, без средств.

С провинцией я не хотела больше иметь никакого дела — там я наполовину отупела — я отправилась в Париж. Поверишь ли, милая Валерия, что надо мной смеялись в лицо, когда я объявила свое имя и мое намерение здесь фигурировать. Кушниль спросил меня, нет ли у меня министра в кармане; Формель серьезно потребовал газетной рекомендации.

Я указала ему на фельетон “Сенского Аргуса”, где я была вознесена до небес, и также стихотворение, в котором я была воспета г. Эммануэлем.

Он пожал плечами и, так как он принял во мне участие, то и предложил мне место Коломбины в Рио-Жанейро.

Как странно все устроено на свете: мне было 20 лет; я была недурна, умела одеваться и вообще вовсе не была вороньим пугалом, имела необходимые познания в музыке и словесности и, несмотря на все это я должна была сделаться праздношатающейся на целые шесть месяцев.

Хочешь ли ты, чтобы я описала тебе все эти путешествия по святым местам на богомолье для приобретения ангажемента, которые я совершала наподобие Вечного Жида?

Представь себе, что твоя маленькая подруга аккуратно каждый день должна была на своих нежных ножках влезть на четыре лестницы, в новой шляпе и тесных башмаках, и обегать все театральные учреждения.

Меня теперь пробирает дрожь, когда я вспомню, что я вынесла.

Ужасные часы проводила я, элегантно одетая, сидя на стуле в темной комнате театрального швейцара, вдыхая в себя испарения кухонной печи.

За деньги я получала позволение ожидать прибытия директора или возможность передать ему мою карточку.

В это время проходившие мимо меня актеры и актрисы с беззаботными лицами останавливались на пороге, с любопытством и насмешливо осматривали меня с головы до ног и от нечего делать, зевая, спрашивали: «Нет ли чего-нибудь для меня, швейцар?» (Mutter Dingskirchen)[5].

Ужасные часы! жестокое испытание! В гимназии не было доступа к богу с густыми бакенбардами; в театре Варьете только деревянные лица — сам директор на водах. Г. Дормёль в Пале-Рояль сначала принял меня за другую, а на другой день принял другую за меня — поэтому я ни за что но хотела с ним условливаться.

Везде переговоры велось со мной с чрезвычайной вежливостью, так что, когда мне отказывали, немногого недоставало для того, чтобы я считала себя за великую и известную актрису.

В заключение я толкнулась в Мело-театр, но, увы! — kein Organ für zwei Solo[6].

Тогда мне повстречалась Берта, ты знаешь, Берта, которая была в труппе Денидора.

— Ты здесь? — спросила она меня.

— Как видишь!

— Какое счастье! А где ты живешь?

При этом вопросе я так неестественно дико засмеялась, что Берта, схвативши меня за руку, закричала:

— Пойдем сейчас же к моему директору.

Через час я выходила уже из кабинета директора, ангажированная на два года.

Сколько радости, увлечения!

Ты, милая Валерия, знаешь, что я не притворяюсь и ничего не скрываю от тебя. Мы с тобой вместе испытали всякую всячину, и по этому ты поймешь, если я скажу, что я как будто обновилась, воскресла. У меня уже ничего не оставалось ни продать, ни заложить: лучшее платье я продала, а остальное было заложено у разных кумушек улицы Конде. У меня буквально ничего не оставалось, кроме пары хорошеньких полусапожек, в которых я завещала похоронить меня в случае смерти.

Вот мысль! Как будто бы не все равно, в чем и где ни похоронят?

Да, силы мои были истощены. У меня осталась только частица моего нравственного чувства и — гордость. Хотя и странно это — но моя гордость возрастала вместе с несчастием: впрочем, это была единственная защита обломков моего нравственного существования против всевозможных обид и заушений.

Теперь, сердце мое, Валерия, я должна сообщить тебе, какой из театров был настолько счастлив, что мог завладеть моей личностью.

На одном из бульваров, на каком, не знаю, есть совершенно заново отделанный дом, вверху его надпись: “Сценические представления”. Это хорошенький, свеженький, смеющийся театрик (бело-серебряно-золотой). Во вторник он отрылся представлением волшебной пьесы под названием “Глупые затеи принца Сотина”; ее можно также назвать или “Фортунатус”, или “Босфорские вечера”. Эта пьеса как две капли воды похожа на другие пьесы в этом роде, и обратно, множество других пьес имеют неотъемлемое сходство с “Глупыми затеями”.

Мне ужасно хочется знать, как отзовутся журналисты об этой пьесе. А покамест я пишу тебе мой личный разбор пьесы.

Первое действие происходит в фотографии. Мы в числе шести или семи отправляемся туда, чтобы снять с себя карточки. Наши костюмы достаточно воздушны, так что в партере все остаются довольны. Мы составляем живописную группу, с одной рукой, сложенной за голову, с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Фотограф болтает, что ему придет в голову; его помощник называется Объективом. Когда мы устаем стоять, то начинаем танцевать и петь.

Во втором действии мы после и танцуем в кустарнике (где недостает только рестораторского стола). Фотограф превращается в Анакреона, Объектив называется Комусом (бал веселья и пиров). По теперешней моде, перемешаны все роли и полуроли, как Аполлон, Эпикур и султан Бель-була, и все одинаково кривляются пред публикой и все одинаково осыпаются аплодисментами.

В третьем акте мы опять-таки поем и танцуем. На заднем плане виден дворец в помпейском вкусе. Из-под земли выходят какие-то существа, из которых, однако, нужно несколько человек принять за идею, другого за Атлантический канат, третьего как лето Альказара.

Я одета в газовую юбку и переминаю ногами, задевая пятку о пятку.

В продолжение последних двух картин, также как и прежде, поют и пляшут.

Словом, и “Глупые затеи принца Сотина” — хорошенькая пьеска. Здесь ты ни к чему не придерешься. А как она была сыграна! Еще бы, ведь здесь участвовала одна молодая особа, по имени Бернардина, которая в самое короткое время сделается значительностью. Она была дьявольски увлекательна и многие куплеты ее заставили повторить по 2 раза. Не правда ли, я хороший туалетчик?

Только одно обстоятельство, милая Валерия, смущает спокойствие твоего маленького друга. Все мои подруги играют на сцене для кого-нибудь. Видно, как они тайком пересмеиваются с ложами, бросают взгляды одобрения в галерею. Одна только я ни для кого не играю и каждый раз сердце мое болезненно сжимается. Это слабость, которую теперь знаешь ты одна.

Но пустяки! За этим у меня дело не станет.

Не забывай своей подруги. Пиши мне скорее о ваших новостях.

Что вышло из Жоржа?

Твоя Бернардина.

Р. S. Сейчас получила письмо, ты не угадаешь от кого».

Глава IX

EX-АКТРИСА

Содержание этой главы не совсем радостно.

Мы просим многоуважаемого читателя последовать за нами в верхнюю ложу над оркестром.

Там он увидит бывшую знаменитость, Ирму Обер, 55-летнюю актрису. Она все еще недурна, — туалет ее полон вкуса.

Глаза ее обращены на сцену — она с насмешливой миной наблюдает за всеми движениями молодой дебютантки; она держит у своего рта носовой платок, который защемила губами. Рядом с нею сидит ее подруга.

Ирма (тихо).

Какие неестественные позы, фальшивые, поддельные жесты! Это кукла, какой голос! В ней ничего нет самобытного. (В театре раздается гром аплодисментов. Ирма перегибается через барьер ложи, аплодирует сильнее, чем другие и громко кричит: «Отлично! Превосходно!»)

Подруга.

Это недурно.

Ирма.

Пожалуйста, не мешай мне — дождемся, каков будет четвертый акт. Тебе не нужен твой бинокль? Дай-ка я посмотрю (она лорнирует дебютантку). Во свою жизнь я не видала такой негритянки: она смугла, как уголь. Признаюсь, ценное приобретение. Этот алмаз не слишком чистой воды.

Подруга.

Ей, кажется, не более 18 лет.

Ирма.

А между тем, она ангажирована для главных ролей. В этом возрасте едва еще начинают выговаривать «папа» и «мама». Ах, я также играла главные роли, могла бы и теперь, если б захотела. Но, тише! вот она начинает входить в свою роль. О, как это пошло!

Подруга.

Зачем ты сама оставила театр?

Ирма.

Да, почему? потому что я была убеждена, что опять ангажируют, что без меня не сладят; я думала, что вместе с моим отсутствием исчезнет успех, талант и красота сцены. Теперь ты видишь, как я ошиблась! Я закапризничала — и мне предоставили возможность капризничать, сколько я хочу. Я подала в дирекцию просьбу об отставке и дирекция очень просто, на другой же день, прислала мне отставку на большом листе бумаги. Целую неделю я не отходила от окна: я ждала депутации, думала, что меня будут упрашивать остаться. Но увы! они и не думали обо мне, трусы и неблагодарные! В каком-нибудь предместье нашли они эту молоденькую девчонку, которой с сегодняшнего вечера передан весь мой репертуар.

Подруга.

Но ты могла бы поступить куда-нибудь в другое место.

Ирма.

Куда же, в провинции? Но там имеет успех только одна опера, в театр Porte-Saint-Martin или в Gaite, где полнейшее непонимание искусства и арлекинадство? И когда я вспомню, что здесь я каждый раз выручала, во время своей игры, по 6.000 тысяч фр.; как они от меня наживались! Все мужчины в театре были всегда во фраках и белых галстуках; сюртуков не было видно даже на галереях.

Во время антракта ко мне довольно часто наведывался сам министр с своими поздравлениями. Ха! вот это была слава!

Голос из партера.

Тише вы там, — в ложе над оркестром.

Ирма (смотря вниз в бинокль).

Кто это там распоряжается, кому это говорят?

Подруга.

Нам; тебе — ты говоришь слишком громко.

Ирма.

Скотина! Назад тому 10 лет он постоянно толкался у театрального подъезда, чтобы мне аплодировать. В его спальне, я знаю, и теперь еще висит моя фотографическая карточка; но нам пора идти. Теперь во Франции нет более комедии.

Глава X

НА ТУ ЖЕ ТЕМУ

Да, им есть на что жаловаться — этим отставленным от театра актрисам. Пожалеем их от всего сердца, ибо жизнь их вполне бесполезна и бесцветна. Им не возвратить и не заменить ничем своего театра — их любимого запечка, где они родились нравственно и с чем связано у них воспоминание о лучших сторонах жизни.

Между тем, мы знаем Эльвиру, которая нарочно вышла за муж за богача, чтобы иметь возможность абонироваться в комической опере, мы видели ее рыдающей, исполненной скорби и печалей, она завидует ничтожной фигурантке с 50 франками месячного содержания — она предпочитает ее положение положению графини.

Мы видели Аманду в ее загородном дворце на берегах Сены и слышали, как она декламировала крестьянкам наиболее возвышенные места из «Митридата».

Видали мы и других.

Одни из актрис, вышедших замуж за рантье или мелкого буржуа, встречаются тогда с своими старыми подругами; они рады и тому, что имеют возможность пожать руку старой подруге.

Другие, более застенчивые и опечаленные, запираются в своем кабинете; тайком вынимают они из сундука платья прежнего времени и одеваются, как бы на представление. Но, справедливый Боже! как они похудели — платье висит у них на плечах и болтается около талии. Они расхаживают взад и вперед и рисуются пред зеркалом. Они выступают с важностью вперед и декламируют слова прощения, проклятия, ненависти, затем делают шаг назад и говорят в сторону или разражаются громким смехом. Но вдруг вспоминают они о месте и времени, останавливаются, припадают к своему старому сундуку и плачут (если могут).

Глава XI

УБОРНАЯ АКТРИСЫ

Всякий знает Шарлотту, не имеющую соперниц в роли первой любовницы.

В прошлый понедельник, когда мы шли по улице Св. Томаса — нас вдруг кто-то окликнул. Мы огляделись. В окно второго этажа кивала нам Шарлотта.

Мы стояли пред теми дверьми театра-водевиль, в которую входят актрисы. По гадкой лестнице, имевшей на каждом изгибе длинные и темные площадки, взобрались мы во второй этаж, где ждала нас Шарлотта.

Мы никогда не могли понять — отчего театральные лестницы так гадки и неопрятны и почему дирекция за кулисами окружает себя нечистотами. Шарлотта провела нас в свою уборную, значившуюся под № 19-м. Это маленькая комнатка, не больше какой-нибудь ванной; она была обита малиновым бархатом — вместо ванны в ней был диван.

Меблировка комнаты состояла из большого зеркала, шкафа, сундука с туалетными принадлежностями, столика для лампы и раззолоченного кресла.

Кругом на стенах были развешаны портреты других актрис — подруг Шарлотты с автографическими посвящениями ей.

Ее собственного портрета, напротив, вовсе не было в комнате; это некоторым образом доказывало ее хороший вкус.

Она пригласила нас сесть и у нас начался разговор:

Шарлотта.

Вас что-то совсем не видно, хотите, будемте пить вместе кофе?

Мы.

С удовольствием, но под условием, чтобы вы не стеснялись при нас одеваться.

Шарлотта.

Я только что хотела попросить вашего дозволения на это. (Она садится на стул перед туалетным столиком, освещенным 2-мя лампами).

Мы.

Что вы играете сегодня вечером?

Шарлотта.

Вечную «Розиту». Дирекция хочет дать сотню представлений этой пьесы (она пудрит лицо).

Мы.

Таким образом, вам на целые три месяца предстоит страшно утомительная перспектива — ежедневно несколько часов кряду изображать все одни и те же сцены — полные страстей, обмороков и человеческих заблуждений?

Шарлотта.

Каждый день, кроме воскресенья (растирает пудру заячьей лапкой).

Мы.

Ах, бедняжка, вас нельзя не пожалеть.

Шарлотта.

Пожалуй, что так (она берет кисть и обмакивает ее в порошок сухих красок).

Мы.

По всей вероятности, вам приходится часто проклинать свое положение?

Шарлотта.

Видите ли: если бы об этом спросил меня кто-нибудь другой, а не вы, я, пожалуй, стала бы жаловаться и притворяться, что желала бы удалиться от света со всеми его дрязгами и в каком-нибудь безвестном уголке земли заняться выращиванием капусты, но — я бы лгала! Где моя щеточка для бровей?

Мы (предупредительно). Не она ли это?

Шарлотта.

Очень благодарна. Я люблю искусство выше всего на свете и понятно почему. Я постоянно играю в пьесах Жорж Занда, Эмиля Огье, Альфреда де Мюссе, Дюма-сына, Октава Фелье. Кроме того, мне хорошо платят и я пользуюсь отличным здоровьем.

Голос (издалека).

Юлиана, глупая индюшка, скоро ли придешь? Каналья!

Мы.

Что это такое?

Шарлотта.

Это Лаура — она зовет театральную парикмахершу.

Г. Мусидор (полуотворяя дверь уборной).

Шарлотта, маленькая Шарлотта! Готовы ли вы? Нам пора идти вниз. (Шумно исчезает).

Шарлотта.

Сию минуту. (Приносят кофе). Поставьте его здесь на столик. (Раздается звон театрального колокола).

Г. Роже (режиссер).

Мадмуазель Шарлотта — уже началось.

Шарлотта.

Уже?

Роже.

Мы и так опоздали на 12 минут.

Шарлотта.

Будьте так добры, г. Роже — извещайте меня время от времени о ходе пьесы. (Г. Роже исчезает).

Голос (издалека).

Юлия — глупая индюшка — покажешься ли ты наконец? Мы (смеясь).

Это опять-таки все та же мадмуазель Лаура?

Шарлотта.

Она.

Мы.

Вам пора идти.

Шарлотта.

Зачем же! Распивайте преспокойно ваш кофе — у меня есть много кой-чего рассказать вам. И отчего вам не подождать? Первый акт невелик, а потом я свободна до третьего.

Роже (снаружи).

M-lle Шарлотта!

Шарлотта.

Что такое?

Г. Роже.

Ты знаешь, что я более всего думаю о твоем счастье.

Шарлотта.

Ладно. Я одеваюсь. (К нам). Итак, это решено, вы остаетесь и дожидаетесь меня.

Мы.

С удовольствием. Только ловко ли это будет?

Шарлотта.

Насчет этого не беспокойтесь — сюда никто не придет, кроме моей горничной.

Г. Роже (входя).

Как, вы еще без шляпы? Поторопитесь же, поторопитесь!

Шарлотта.

Что там такое теперь?

Г. Роже.

День твоей свадьбы, мое дорогое дитя…

Шарлотта.

Черт возьми! Уже пора, нужно идти.

Мы.

Что же, поторопитесь!

Г. Роже.

Вы должны выйти в перчатках.

Шарлотта.

Да (осматривает себя). Не прислать ли вам сюда газет?

Мы (обиженно).

О, вовсе нет!

Г. Роже почти насильно уводит ее и мы остаемся одни.

От нечего делать мы с провинциальным любопытством начали рассматривать уборную; перечитали все ярлыки на флаконах. На мгновение промелькнула у нас мысль испытать одно из этих молодящих средств на своей собственной персоне, но этот припадок тщеславия скоро прошел пред боязнью быть застигнутыми врасплох на месте преступления.

Мы вблизи рассмотрели все портреты и сняли со стены портрет m-lle Рашель для того, чтобы прочитать собственноручную надпись этой великой и знаменитой актрисы.

Мы прочли откровенные и многозначительные слова:

«Шарлотте, в знак дружбы и высокого уважения, истинной артистке, которая удостаивает меня чести называться моей ученицей. Я ее учительница. Обе мы обязаны одному только Богу.

Рашель».

В это мгновение мы увидели входящую Берту.

Глава XII

ГОРИНИЧНАЯ АКТРИСЫ

Берта — горничная Шарлотты — это понятливая и лукавая девушка. Она с честью продолжает и поддерживает минувшую славу знаменитых прислужников.

Я убежден, что рано или поздно, но все-таки закрадутся ей в голову честолюбивые мысли и она откажется от своей лакейской должности в виду более блестящего призвания.

Назад тому несколько месяцев, при нас, она просила у своей госпожи позволения показываться иногда на заднем плане сцены между немыми персонажами, называемыми: «приглашенные».

К несчастью, Шарлотта дала ей это позволение.

Берта.

Ах, это вы!

Мы.

Как видишь, Берта.

Берта.

Отчего вы не в театре, ведь игра уже началась?

Мы.

Я знаю это, Берта, но мне хотелось лучше остаться здесь и дождаться твоей госпожи.

Берта.

А, это совсем другое дело. (Кто-то стучится в дверь). Войдите.

Театральный Капельдинер.

Два письма госпоже Шарлотте.

Берта.

Хорошо. (Капельдинер уходит. Берта придвигает лампу, преспокойно усаживается и вскрывает письма).

Мы (с удивлением).

Что это ты делаешь?

Берта.

Как видите, читаю письма, адресованные моей барышне. Это просьбы о билетах, приглашения… (весело) ха, ха! это опять он!

Мы.

Разве она поручила тебе заботу о своей корреспонденции?

Берта.

Да, она просила меня сделать для нее это одолжение на все время, пока будет играться Розина.

Мы.

Зачем же это?

Берта.

Роль чрезвычайно истощает ее; она вся занята своей ролью. Поэтому она и просила меня по возможности не мешать ей и не отвлекать ее внимания от пьесы. Вы, конечно, знаете, что актер, — совсем не то, что писатель — тут дело идет о полноте чувства и очерках его выражения: поэтому актеру нужно остерегаться мелочного размена.

Мы.

Это правда, Берта.

Берта.

По необходимости они должны сдерживаться, чтобы сохранить в себе хоть что-нибудь — а то каждый без жалости выбросит за окно выдохшийся букет.

Мы.

Именно.

Берта.

Уже целые три месяца распечатываю я здесь или дома все письма, адресованные m-lle Шарлотте; те из них, которые ничтожны или сплошь приятны по содержанию — показываются ей, другие я задерживаю.

Мы.

Как задерживаешь?

Берта.

Да, — они сообщаются ей после, когда будет можно.

Мы.

А ведь, право, недурно придумано; но между теми-другими письмами бывают, чай, письма с таким и сяким содержанием? а?

Берта (холодно).

Да, разные бывают письма!

Мы.

Ну, а если письмо требует необходимого, немедленного ответа?

Берта.

Что же, я отвечаю.

Мы.

Ты отвечаешь!..

Берта.

M-lle облекла меня полным доверием; она знает, что то, что я сделаю — сделаю недурно.

Мы.

Ну, в этом и я так же, как она, не сомневаюсь, но…

Берта.

Есть здесь, например, один господин, который пишет нам аккуратно каждый день. Конечно, его письма лежат у меня в кармане. Но со всяким нужно обойтись с уважением, как следует, даже с мужчиной, не правда ли?

Мы.

Да, Берта, даже и с мужчиной.

Берта.

Я настрочила ему письмецо, которое, по моему мнению, вышло не дурно. Пожалуй, если хотите, я не прочь прочесть вам его; оно еще не отправлено на почту.

Мы.

Оно с тобой?

Берта.

Вот оно. Как видите, оно написано на листе гербовой бумаги — это для того, чтобы придать большую важность его содержанию.

Мы.

Посмотрим, что такое.

Театр-водевиль, Канцелярия дирекции.

Париж, 20 Марта 1870 года.

Милостивый государь.

Хотя я вообще не имею обыкновения отвечать на любовные письма, адресуемые моей госпоже, но, не в пример прочим, делаю исключение из этого правила собственно для вашей милости, так как, по слогу ваших писем, вижу, что вы искренне любите мою госпожу, милостивый государь! Эта любовь большое для вас несчастье! да, очень большое несчастье. Как точная служанка и из особенного участия к вам считаю своею обязанностью сообщить вам следующее: m-lle Шарлотта в настоящее время замужем уже в третий раз. Она мать семерых детей, для прокормления которых едва хватает получаемого ею содержания. Относительно ее моральных качеств сообщаю вам, что она страдает ревматизмом, кроме того она, раздетая, представляет из себя совершенное подобие фигурам, выставляемым напоказ в окнах бандажных магазинов.

Вместе с сим имею честь быть, с полным уважением к Вам, м. г., вашей покорной и преданной слугой.

Берта Бругикан,

Горничная m-lle Шарлотты, примадонны Императорского водевиль-театра.

Берта.

Ну?

Мы.

Написано превосходно; но содержание не отрадно.

Берта.

Ну вот еще! Если бы мы выслушивали всех, то театр скоро бы был закрыт.

Голос (издалека).

Юлиана, животное! скоро ли ты придешь?

Берта.

Ах, это значит, акт скоро кончится. М-me Лаура хочет прижигать свои волосы. Ужасно злобна эта госпожа Лаура.

Мы ничего не возражали. Возвратилась Шарлотта. Берта поднесла ей стакан сиропу из шелковичных ягод.

Глава XIII

ПРИГОТОВИТЕЛЬНИЦЫ ГОЛОВНЫХ УБОРОВ

Недавно как-то мне пришлось обедать у г-жи де Кларой.

Эта дама живет в первом этаже одного из домов улицы Вивьен.

В первом же этаже дома, находящегося как раз напротив, помещается мастерская и магазин модных товаров. Там в рабочее время виднеются молодые шляпочницы, сидящие у длинного стола; там приготовляются маленькие, хорошенькие шляпы. Лишь только они бывают готовы, их сносят вниз, в лавку; там, за зеркальными стеклами, развешиваются они на длинных палках из красного дерева, имеющих удивительное сходство с некоторыми англичанками, приезжающими зачем-то в Париж в октябре месяце.

В этот вечер мне нужно было повидаться с мадам де Кларой. После обеда я остался один в салоне, потому что мадам де Кларой ушла одеваться.

Я уселся в покойное кресло около окна, лежавшего прямо напротив заведения, и принялся за наблюдения, не будучи видимым.

В мастерской было восемь молоденьких и недурных собой девочек, из которых одни казались утомленными и вялыми, другие, напротив, с веселыми лицами болтали и пели. Казалось, что они вовсе не обращали внимания на материи, лежавшие перед ними на столе: вероятно, эти госпожи только что пообедали и наслаждались послеобеденным кейфом.

Одна из этих девушек казалась задумчивой и сосредоточенной, тогда как другие были ветряными и сумасбродными. По месту, занимаемому ею, и в особенности по ее серьезному лицу можно было догадаться, что она была директрисой, т. е. главной мастерицей и закройщицей.

Она задумалась над шляпой, поэтической, импровизированной шляпой, созданием ее собственной фантазии, та-кой шляпой, которая была бы в пору только одной голове из всех мирских голов; она никогда не видала этой головы, но тем не менее о ней мечтала.

Одной рукой она поддерживала склонявшуюся вниз от множества объявших ее мыслей голову, другая рука сонно висела вдоль стула, как бы доказывая этим, что теперь духовная ее сторона вполне преобладает над физической.

В этом положении она пробыла несколько минут, потом внезапно обратилась к столу, с живостью схватила кусок лилового газа, перед ней лежавшего, не раз примерилась к нему, рассмотрела его со всех сторон, переворотила его и сложила, образовав различные формы, затем развернула его, растянула у себя на коленях и вдруг, схвативши ножницы, начала резать.

Мысль перешла в действие.

Она сказала: да будет шляпа! И будет!

Однако с завершением творения нужно было поторопиться: можно было рассчитывать только на один час приходившего к концу рабочего дня. По призыву мастерицы все молодые девушки принялись за работу, каждая за уделенную ей часть общей задачи.

Одна должна была сделать пол шляпы, другая форму, та руло, эта обшивку.

С симпатией смотрел я на то, как взапуски одна перед другою работали ловкие работницы, на их фехтованье длинными иглами и ножницами.

Через каких-нибудь 1/4 часа все грубые работы по сооружению шляпки были сделаны. Оконченное по порядку сдавалось директрисе. Только ей, истинному художнику и архитектору, подобало сплотить разбросанные элементы в одно целое, вдохнуть жизнь, придать форму и тем привести мысль свою в исполнение.

Ловкая шляпочница укрепила форму и пол шляпки на картонной голове, бывшей у нее на коленях; затем она сплотила между собой эти две важные части головного убора посредством нескольких швов иголкой. Далее, через несколько мгновений, ловкие пальцы художницы уже одели газом оживающий скелет в различных живописных складках, на-конец, они же устроили между полом и формой миловидный двойной бордюр.

Все это произведено чрезвычайно быстро и с невероятною скоростью.

Молоденькие девочки, выполнившие каждая свою отдельную задачу, следили любопытными и внимательными глазами за занимательной работой — как их отдельные выполнения принимали вид одного гармонического целого. Между тем, шляпочница, вся погруженная в свое творение, шутя подвигала его дальше. Она подняла шляпку на своей руке в вышину, сделала ею полукруг, осмотрела ее со всех сторон, обращая ее вправо и влево, время от времени нажимая другой рукой на край пола, она выправляла складки газа, придавая таким образом совершенство, соразмерность и красоту всему деянию.

Но это было еще не все.

Впереди была важнейшая и труднейшая часть задачи.

Теперь дело шло о том, чтобы нанести в надлежащее ему место букет цветов.

Всякий, кто только может понять, поймет теперь, что наступила решительная минута, что от искусства прикрепления букетов цветов или перьев зависит вся судьба шляпки. Да, тут есть о чем подумать!

Во всей мастерской господствовало напряженное молчание.

В глазах молоденьких девушек, обращенных на шляпу, выражалось боязливое внимание.

Но наша художница не потеряла присутствия духа.

Под ее творческой рукой смешались маленькие хлебные колосья, васильки, маковый цвет с лоскутьями газа, соединились в восхитительные связки и с удивительной привлекательностью бросились вниз с правой стороны шляпки.

Затем с величайшею осмотрительностью поставила она хрупкий головной убор на краю стола, скрестила руки и откинулась в своем кресле.

На лице молодой женщины отпечаталось неописанное удовольствие; вероятно, она думала: «Я довольна; мысль моя осуществилась».

Но минута раздумья и наслаждения продолжалась недолго.

Она встала, подошла к зеркалу и позвала одну из молоденьких девочек.

Появилась восхитительнейшая плутовская головка из всех, какие только бывали видимы на бал-мобиле. На эту хорошенькую головку, в виде пробы, была надета шляпка.

Маленькая шляпка как нельзя более была к липу восхитительному дитяти и встречена была всеобщим одобрительным сочувствием.

Плутовка со шляпкой на голове была так хороша и так нравилась самой себе, что не хотела снимать убора и, поддерживая его концами пальцев у себя на голове, она принялась танцевать перед зеркалом.

Напоследок все-таки она должна была расстаться со своей шляпкой.

И наконец, когда были пришиты банты, ее сослали вниз, в лавку, где ее поместили в первом ряду от уличных окон, на подставке из красного дерева.

Наша прекрасная шляпочница привела в порядок свой несколько потерпевший при работе туалет, тщательно причесала волосы, взяла шаль, шляпку и — вышла.

Я провожал ее глазами до улицы Кольбера. Там стоял на часах высокого роста молодой человек. Он был хорош собой, на нем были усы и шпоры. Он доверчиво протянул ей руку и оба они скрылись из виду.

Теперь понятны увлечение и художественность ее в работе — ей предстоял счастливый вечер.

Она так хорошо выполнила свою задачу и чувствует внутри такое довольство и радость, что нам остается только пожелать ей счастливого пути, куда бы она ни пошла с своим другом.

Она заслужила свою прогулку и свое счастье.

Глава XIV

МОДИСТКИ

Пальцы магазинщиц в больших модных магазинах не исколоты иголками; они занимаются торговлею и принимаются знатными дамами в прекрасных салонах.

Теперешние мадмуазели этого рода одеты и причесаны по последней моде. Они приглядны, как лоретки; у них такие же хорошенькие, нежные руки, волочащаяся походка и расслабленный голос. Их разговор постоянно обращен на моды и платья прекрасных покупательниц с их экипажами. Ах, с какой завистью смотрят они на эти последние! Каждый раз, когда госпожа Антонина провожает свою покупательницу — у нее вырывается болезненное рыдание. И в самом деле — у ней такая благородная осанка, она постоянно одета, как знатная дама или кокетка; не знающий ее при встрече на улице непременно скажет: «Это или герцогиня, или магазинщица».

Однако, прежде чем они были приставлены к продаже — они складывали тафту и скручивали шнурки. В мастерской они и не мечтали о возможности теперешнего их счастья. В мастерской не так-то хорошо. В углу комнаты, в большом, обнесенном решеткой сундуке, сидят мамзели, доставляющие необходимые для шляп вещества. В середине большой стол из красного дерева, за которым для каждой работницы уготовано особенное место. На верхнем конце его царит директриса, которая здесь еще ужаснее, чем где-либо в другом месте; она считается так необходимой для дел, что ей даны неограниченные полномочия. Время от времени в ателье появляется и принципальша и добродушно болтает с директрисой, причем, перед носом своих работниц, потягивает бордосское вино со льдом или с сухарями. Мадам — женщина от 30–40 лет, которые она тщательно скрывает и довольно сносно прикрывает. Одета она в шелк, на руках и в ушах — алмазы.

Принципал, которого обыкновенно называют не более как супругом содержательницы магазина модных товаров, — только владетельный князь в этом маленьком королевстве.

Появление его в ателье, что иногда случается по вечерам, заставляет учениц внимательнее всматриваться в их швы, — он человек бережливый и друг порядка.

Нередко случается, что эти молодые девочки находят себе любовников, которые относятся к ним серьезно или берут их на содержание, и вот они позже дебютируют на театре или делаются известными по своему шику.

Если мы захотим зайти в квартал Бреда, то найдем здесь особенную породу модисток, не слишком совестливых относительно своих знакомств. Здесь, в окнах прилично обставленных всем необходимым комнаток выставляется множество шляпок и женских головок.

Эти работницы — переодетые, но не маскированные лоретки; в каждой складке их позы открыто сказывается их сущность, глаза у них на губах; они смеются, а взгляд их говорит: «Следуйте за мной, молодой человек!»

Мы не обошли и пассажа Сомон, тех лавок для провинциалок, магазинщицы которых хотя и посещают церковь аккуратно каждое воскресенье, но тем не менее в царстве изящества и мод занимают второе место.

В каждой лавке запас готовых шляп; есть белые, украшенные майскими цветочками, померанцевыми цветами или гусиными перьями. Эти шляпы назначаются для новобрачных всей парижской окрестности; другие розового, зеленого или голубого цвета, с розами, служащими украшением и пр.

Из этой блестящей массы цветов и оттенков, бантов и искусственных цветов покупательница может выбирать как ей угодно. Однако смеясь и шутя сделать этого они не могут, потому что шляпа, пусть она будет маленькой, даже микроскопической, все-таки во всяком виде она будет составлять важнейшую часть туалета женщин, и на ней должны быть или розовая почка, или листочек искусственного золота, или фиалка, или какие-нибудь остроконечия.

Бюферон сказал: стиль человека — это он сам! С большей справедливостью можно сказать: шляпка женщины — это она сама! Да, шляпка и ботинки, о которых мы скоро будем говорить. Всякий знает, что это справедливо для самых крайних точек земного шара: везде женщина сначала узнается по конечностям.

Девушки пассажа Сомон не то, что вышеописанные нами девушки, увлекательно прелестные, с уступчивыми волосами и с матовым цветом лица. Они обыкновенно время своего обучения проводят в маленьких лавках полотняных товаров и позже уже поднимаются до фантастических шляп.

Эти девицы не гнушаются выхвалять свои товары, частенько видишь их у дверей магазина; они держат свое мастерское произведение между большим и указательным пальцем своей руки и показывают вид, что любуются им для того, чтобы дать возможность другим любоваться ими.

— Посмотрите-ка, мадам! — говорят они голосом, переходящим в фальцетто.

И если ожидаемая покупательница, остановившись на мгновение, опять продолжает свой путь, ничего не отвечая, то она не преминет прибавить к этому:

— Какая гордячка эта дама!

Эти девочки не мечтают о том, чтобы сделаться герцогинями. Для их счастья достаточно маленького собственного хозяйства и обыденной любви.

Искусственные цветы, венчающие вершины шляп пассажа Сомон, работаются на цветочных фабриках улиц Сер и Бурбон-Вилльнеф.

Глава XV

ЦВЕТОЧНИЦЫ

Цветочница — опять особый тип.

Она обыкновенно старинная ученица заведения; она не продает, но помогает продаже, она служит примером для покупателей.

Рано утром выходит она из дому в легком шерстяном платье, шляпке с цветком позади, плохой черной шали, на руке у нее корзинка с двойным завтраком. В 8 часов вечера возвращается она обедать к своим родителям. Последние нередко содержат незначительные меблированные комнаты или маленькую кухмистерскую. Они хотят, чтоб дочь их, не имеющая возможности рассчитывать на какое-нибудь приданое, откладывала несколько денег из своего ежедневного заработка в 3 фр.

Таким образом, она избегает той опасности, которой подвергаются девушки, выставляемые в отелях и ресторанах, но избегает ли она вместе с этим и всех других?

Этого нельзя предполагать, потому что большая часть этих девушек выходит замуж, уже любивши, за какого-нибудь гравера, бронзовщика и т. под. ремесленника, который обыкновенно делается примерным супругом.

Парижская цветочница в высшем смысле работает на больших цветочных фабриках в улице Ришелье, Шуазель и на Новой Августинской. Женщины, умеющие с полным вкусом одеваться в шелк, алмазы и бархат, ставят их в первый разряд мастериц по производству модных товаров. Ах, я знал таких девушек, обладавших красотой, достойной поклонения, и с замечательно изящными манерами. Одни из них натолкнулись на неподдельную любовь и вышли замуж за героев своих романов — другие, проживши какие-нибудь два лета на великолепной загородной даче, умерли затем, брошенные, от тоски и горя. Эта порода девушек может еще умирать от любви, и это потому, что они много надеялись, многим завладели, иногда много любили, а потом вдруг в один день были низвергнуты с высоты убаюкивавшего их счастья. Я часто вспоминаю об одной миленькой, бледной и стройной девушке, которую в лавке называли дамой-камелией, потому что ее представляли себе подобной героине Дюма-сына; эту, как и ту, звали Маргаритой. Ее медленно съедала грудная болезнь, медленнее, чем бы она сама желала: она была брошена сыном одного богатого парижского купца. Она умерла в одно прекрасное утро, оставивши после себя дитя на память своему вероломному обольстителю.

Печальна судьба этих девушек, которые упиваются цветами и умирают от цветов. Большая часть цветочниц умирают молодыми вследствие вредных испарений цветов.

Глава XVI

СВЕТОВОЙ КАБИНЕТ

Световой кабинет — это маленькая четырехугольная комната без окон; мебель состоит здесь из дивана, обитого зеленым бархатом, туалетного столика вместо зеркала; в середине ее столик для лампы; свет из-под колпака ее обрисовывает в живых и нежных формах дремлющие платья, которым на днях суждено возбудить всеобщее удивление на министерском балу или в Итальянской опере и которым в официальных журналах изящества будет придано название восхитительных туалетов.

В этот покой, который при входе кажется мрачным, а затем от легкого пожатия пальцем заливается морем света — может входить только главный комми с покупателями. Лишь только он входит туда, кабинет облекается полнейшею таинственностью и делается недоступным для всех, не исключая и принципала. Надсмотрщик магазина охраняет порог со строгостью часового и самому императору в состоянии сказать:

«Сюда никому нельзя входить».

Ходит много историй о различных приключениях, пережитых некоторыми господами и происшедших от повторяющихся встреч в таинственном кабинете.

На самом деле это остается неразрешенным, хотя едва ли людская злонамеренность не прибавляет ничего лишнего; к тому же мужчины высших кругов были бы не совсем довольны, если бы знатные дамы обратили в своих любовников всех прислуживающих им парикмахеров и приказчиков.

Если световой кабинет и имеет действительно свои тайны, то они менее романтичны, хотя от этого не менее нежны. Здесь речь идет о комми и о мамзели, которые выжидают мгновения, минуты, секунды, чтобы иметь возможность проскользнуть в кабинет. Действительно драгоценна та минута, которую сердечная необходимость скрадывает у целого дня рабства!

Первый комми, не нуждающийся в выгодах, доставляемых световым кабинетом, охотно уступает их какому-нибудь из своих товарищей, лакомке. Это бессовестный разрушитель добродетели, если она только состоит в наличности. Для этого представляется следующее обстоятельство: в летний и зимний сезон работницы приносят модели, которые они подвергают милостивому обсуждению полномочного судьи.

Г. С. рассматривает модели, но в одно и тоже время приносящих их. Он обладает, это можно подтвердить, одинаково тонким вкусом и к произведениям изящного искусства и к женщинам.

О, вы, феи иголки, если вы только стары или безобразны или, по крайней мере, недосягаемо добродетельны — вам всего легче избежать его взглядов. Ваша модель принята еще прежде, чем вы явились с нею. Напротив, работнице, которая моложе, обольстительнее и более нравится, а также изобретательнице, ожидающей плодов от своей трудной работы — он сухо отвечает:

— Ваша модель не может быть продана, она нам нейдет!

Таким образом г. С. довольно дешево и верно достигает своей цели.

Тут фаворитка должна беречься! Ее фаворитизм так же непостоянен, как владычество турецкой султанши, и можно побиться об заклад, что уже в ближайшем сезоне она будет заменена новою прихотью.

Глава XVII

ДЕРЕВЕНСКАЯ ПРОСТОТА

Большинство очерков из парижской жизни карает вертопрашество парижских гуляк и в то же время изображает честность и целомудрие жителей Сен-Дени. Эта статейка будет продолжением парижских очерков, — в ней я покажу, что добрые поселяне, — как их благодушно называли назад тому двадцать пять лет, — теперь дошли уже до понимания закона возмездия и вследствие этого не пропускают случая обделать столичного жителя.

Теперь достойно внимания то обстоятельство, что прямодушная деревня Сен-Дени доставляет разного рода промышленных героинь; о деяниях одной из них я буду иметь честь доложить.

Я ни молод, ни стар — ни богат, ни беден — живу приличной рентой.

Мои прекрасные белокурые волосы местами имеют небольшие просветы вроде лысин, но это почти незаметно…

Без сомнения я, как и другие люди, не изъят от недостатков; один из них, сознаюсь откровенно — если это недостаток — некоторая слабость к прекраснейшей, увлекательнейшей, но в то же время и вероломнейшей половине человеческой породы. Семь или восемь пятилетий, недурно прожитых, кажется, должны бы были предохранить меня от этих увлечений, но что делать? — я одержим болезнью и это в тот возраст, когда чувство, также как и ум, принимает задний ход.

В последнее воскресенье вместе со многими другими гулящими я был застигнут проливным дождем; мы укрылись под воротами на бульваре. Здесь, скромно прислонясь к стене, стояла молодая девушка, как казалось, редкой невинности: ей, самое большее, было 16 лет; восхитительной наружности; ее маленькие ножки были сжаты довольно тяжелыми башмаками; ручка, немного покрасневшая от холода, за неимением перчаток, пряталась под бедную, короткую шаль; темное платьице и вместо убора на голове просто чепчик, на котором было по крайней мере на 3 франка голубых лент, словом — все атрибуты добродетели. Невольно углубился я в созерцание этой прекрасной особы и с удовольствием заметил, что она не старалась избегать моих взглядов, но в тоже время и не расплывалась под ними. Это понравилось мне и я заговорил о достойной сожаления погоде, а затем перешел в вопросительный тон. Тихим и кротким голосом отвечала мне, что она пришла по делам, хотела найти тетку, не нашла ее и теперь, при незнании парижских улиц и застигнутая ужасной погодой, она находится в большом затруднении. Я вежливо предложил ей свою готовность нанять коляску, но она отклонила это предложение. Эта скромность мне понравилась. Дождь наконец перестал и я пустился провожать восхитительную поселянку пешком — она так хотела — через огромное, довольно грязное море улиц, называемых главным городом. Лавки, в которые нужно было идти молодой особе, были заперты по случаю воскресенья.

— Ладно, — сказала она, — я должна быть здесь завтра рано утром.

— Куда же теперь вы идете?

— Я возвращаюсь обратно в Сен-Дени, милостивый государь!

— Как так скоро?

— У меня мало свободного времени, мне нужны 2 часа времени на дорогу.

— Вы хотите сказать — 10 минут?

— Да, по железной дороге, но я пойду по шоссе.

— Неужели? С такими ножками и в такую погоду?

— Я всегда взад и вперед — пешком.

— На этот раз я этого не потерплю. Я провожу вас до железной дорого и, если вы позволите, возьму для вас билет.

— Ах, вы очень добры, милостивый государь.

Болтая таким образом, дошли мы до станции северной железной дороги.

— Вы небогаты, как видно?

— Да, как-то мало работы.

— Вы работница?

— Я шью корсеты.

— Вы живете у родных?

— Да.

— Как вас зовут?

— Эрнестиной.

При этом имени мне вспомнилась Эрнестина, описанная мадам Биккобони. Она также восхитительна и, по-видимому, имеет все шансы достигнуть такой же непоколебимой добродетели. Доказательство — неимение перчаток, грубые башмаки и 4 мили пешком. Мне страстно захотелось не выпускать из виду молодой девушки.

«Если она невинна, — говорил я самому себе, — то будь я проклят, если соблазню ее. Впрочем, я, кажется, не слишком еще стар». Во всяком случае, нужно было узнать, с кем я имею дело.

— Сударыня — вы сказали мне ваше имя — не угодно ли вам мою карточку? Если когда-нибудь потребуется вам проводник или что-нибудь другое, то я — к вашим услугам, вы можете написать ко мне.

— Да, м. г!

— Но вы напишете?

— Да, м. г.!

— Или, может быть, зайдете ко мне на квартиру?

— О, нет, м. г.!

— Почему же нет?

— Потому что неловко.

— В какое время завтра вы возвратитесь?

— В 10 часов.

— По железной дороге?

— Нет, пешком.

— Этого я ее могу допустить: вот билет в Сен-Дени, вот — деньги на обратный путь; но зачем вы так спешите?

— Меня будут бранить, если я опоздаю; моя мать собирается сегодня в театр.

— И в Сен-Дени?

— Да; сегодня дают там «Мраморную красавицу» — должно быть, это очень хорошо.

— И вы пойдете вместе с матерью?

— Нет, я останусь стеречь дом.

Бедная малютка, как она трогательна и покорна! Как она просто отвечает?! Я продолжал:

— Зачем же вы стережете дом?

— Моя мать платит за билет собственные свои деньги и предоставляет мне сделать то же, если я захочу.

— Значит, у вас своя собственная касса?

— Да, у меня семь франков.

Клянусь честью, она восхитительна!

— А что стоит вам театр?

— Очень дорого — сорок су!

— Так; но у вас остается еще сотня су.

— Это правда, м. г., но я не люблю сорить деньгами.

«Браво, — сказал я сам себе, — как Альмавива, она не корыстолюбива — тем лучше!».

— Мадмуазель! вот вам 40 су — я не хочу, чтобы вы стерегли дом.

— Ах, вы очень добры, милостивый государь!

Бедная девочка! — видно — что она не мраморная. Но всегда ли она будет такой? That is the question[7].

— Теперь, сударыня, я спрошу вас: согласны ли вы на завтрашнее свидание?

— Да, я согласна!

— В таком случае… м-м, в 10 часов я буду дожидаться поезда.

— Зачем?

— Для того, чтобы проводить вас в Париж и, так как будет еще довольно рано и вы уедете из дому без завтрака, то мы вместе и позавтракаем.

— В ресторане?

— Конечно!

— Ах, это прелесть — я никогда еще не завтракала в ресторане. Но моя тетка?

— Вы после зайдете к ней.

— Но если меня заставят позавтракать дома?

— Скажите, что вы не голодны, или притворитесь только, что едите.

— Мне притворяться?! О, как это тяжело!

— Теперь — мы порешили.

— Насчет ресторатора? Это должно быть недурно! Теперь, м. г., я сделаю все возможное.

Послышался первый свисток и моя сельская идиллия в голубом чепчике быстро юркнула в вагон.

На следующий день, само собой разумеется, в назначенный час я был на месте; я вовсе не рассчитывал на пунктуальность деревенской простушки, но хотел только, так сказать, очистить свою совесть и не нарушить всегда уважаемых мною законов рыцарства. К немалому моему удивлению Эрнестина была пунктуальна и была одна из первых в той волне путников, которую наши 10 или 12 железных дорог каждую четверть часа извергают на парижские мостовые.

— Поскорее! — сказала она, схвативши меня за руку, — за мной есть кое-кто из Сен-Дени.

Что это такое — голос ли невинности или постыдного падения?

Шагов в пятидесяти от вокзала мы переведи дух и я кивнул Эрнестине.

— Живо! сказал я. — Я устал и — пора завтракать.

Она села, не ломаясь; для полного ее успокоения я задернул гардины.

— Куда? — спросил кучер.

— В предместье Тампль!..

Лишь только молодая девушка села на мягкие подушки — лицо ее приняло смеющееся небрежное выражение, как будто бы она была маркизой и ездить в колясках было для нее самое обыкновенное дело.

Мне по сердцу была ее веселость; мимоездом я сообщал ей о мелькавших мимо достопримечательностях.

— Однако, куда же мы? — спросила она вдруг, как бы пробуждаясь от сна.

— Как вам известно — мы едем завтракать.

— Ну, нет еще — мне до 11 часов нужно зайти к купцу, у которого мы забираем полотно для корсетов. Я должна взять деньги у тетки и сделать необходимые закупки.

— А где живет ваша тетка?

— В Форштате С. Мартен №… Но если туда пойду, она меня уже не отпустит.

— Гм — что же нам делать?

— Я, право, не знаю.

— Много она вам должна?

— Теперь около 20 франков.

Вообще я мало верил в существование тетки и принял слова ее больше в виде намека; я вынул из кармана 20-франковую монету и передал ей.

Она покраснела немного и пробормотала:

— Сегодня вечером я возвращу вам это.

Я сделал небрежный жест, который она поняла, потому что сказала:

— Вы очень добры, м. г.

Мои восторги начали ослабевать и меня начинало разбирать сомнение.

— Кучер! вскричал я, — в улицу Лазаря, нумер…

— Семнадцатый! — бесстрастно добавила она. — Однако скажите ему, чтобы он остановился за углом — не годится, чтобы меня видели на извозчике.

Я отдал необходимые приказания и через несколько минут мы остановились на углу улицы Лазаря.

— Скоро вы, или нет? — спросил я привлекательную сельскую девицу.

— Каких-нибудь четверть часа!

— Это долго!

— Я постараюсь поскорее, — сказало восхитительное дитя с прелестной улыбкой.

Она вышла из коляски. Мне пришло в голову, что я сделал глупость, но было уже поздно — молодая девушка скрылась за углом улицы.

Я раскинулся в коляске и закурил сигару. Я выкурил одну, другую, третью, и невинная Эрнестина все не возвращалась; я прождал ее более получаса; затем, отпустив кучера, я пошел сам в 17. Что же оказалось? Там вовсе и не было полотняной лавки, а была цирюльня. Я плюнул на все и пошел завтракать один. «Положим, — говорил я сам себе, — я истратил луидор, сделал глупость и пр., но моя простота доказывает мое доверие и расположение к людям и если я потерял от нее здесь, то могу выиграть в другом месте». И, несмотря на то, что я был один — я позавтракал великолепно!

Но история этим не кончилась.

Вечером следующего дня, когда я почти и позабыл об Эрнестине, я получил письмо с штемпелем Сен-Дени. Письмо, написанное выстраданным почерком и самой отчаянной орфографии, было от Эрнестины. В нем было не менее 6–7 страниц: она описывала свои приключения. Она ошиблась в №, не в 17, а в 27 жил полотнянщик; при покупке у него товаров ей встретилась тетка, которая спросила ее о деньгах, обругала и утащила к себе домой. Затем ее отправили в омнибусе в С.-Дени, где она под угрозами и бранью должна была сознаться, каким образом она получила деньги.

Теперь она сидит на хлебе и воде и подвергается всяческим оскорблениям. Она просила по возможности скорого ответа; адрес à M-lle Е., poste restant[8]. Она заключала письмо следующей идиллической прибавкой: «Не осуждайте того, что продиктовало мне мое сердце, не осуждайте моего горя, а известите лучше, что и вы его разделяете вместе со мной, тогда мне будет легче».

Тщеславие — слабость сорокалетних, и я не был от него свободен. При первом чтении эти каракули защекотали мое самолюбие, даже немного тронули. Но дальнейшие размышления повернули меня в другую сторону: требуемый ответ мог быть принят как письменное доказательство связи, соблазнения невинности, был капканом, посредством которого меня хотели поймать. Я отвечал лаконически, письмом без подписи, где я писал, что не верю ничему из написанного ею и отказываюсь от всяких дальнейших сношений. Но едва я послал свою сухую эпистолу[9], как почувствовал угрызения совести. Кто знает, быть может, она права, быть может, она хорошая девушка? Случай был неправдоподобный, но возможный. Нужно навести справки. Я взял палку, шляпу и отправился в улицу Лазаря, дом № 27.

— Куда, милостивый государь? — крикнула мне привратница.

— В первый этаж, к купцу полотняных товаров.

— В первый этаж? там живет мебельщик.

— Ну, так во второй.

— Там живет отставной чиновник.

— Ну, я — в третий!

— Как так? Что вы, смеетесь, что ли, надо мной! Принимаете меня за дуру? — зарычала женщина-цербер и захлопнула форточку. Итак, все это опять-таки обман. Итак, западня — не миф и я избег ее только благодаря своему благоразумию. Поставлена она была так ловко, что, по всей вероятности, она — результат ежедневной практики. Но теперь рассчитанная холодность моего письма ослабит несколько огонь сельской батареи и положит конец любовным излияниям.

Что вы теперь скажете о деревенской простушке? Разве она не может помериться с парижскими ветреницами?

Я заключаю этот рассказ, как басню, хотя это вовсе не басня, следующею моралью: поклонник прекрасного пола, не доверяйся девушке, не имеющей во время дождя зонтика для укрытия от оного, у которой есть тетка и которой нужно покупать полотна.

Глава XVIII

ГРЕЧАНКИ

В Париже находится большое количество домов, известных под именем table d’hotes и содержимых бывшими лоретками; там, после общего стола — танцуют, и при случае играют. Эти собрания бывают обыкновенно очень веселы, потому что составляются из беззаботных голов — богатых чужестранцев, ищущих удовольствия женщин и праздношатающейся молодежи. Греки нижнего разряда находят там себе помощниц в различных Цирцеях и Армидах, обязанность которых — увлекать это смешанное общество. Более или менее приятные дамы пристают здесь к играющим, как жадные слепни к скотине; они наполняют все подобного рода заведения в разных частях города. Но полиция, объятая страстью к исправлению нравов, объявила им войну и усердно охотится за ними.

Прежде их дома были открытыми игорными домами, доступными для всех; но теперь они открываются с большою предосторожностью. Теперь для доступа туда требуется формальное представление, впрочем, условия его не тяжелы. Нравственных качеств не требуется. «Есть у него деньги? — тихо спрашивает хозяйка посвященного, который приводит ей нового рекрута. — Он не шпион? В таком случае, милости просим!»

Новичок, не чувствующий особенного пристрастия к игре или совершенно не знакомый с этими трущобами, найдет там общество, которое на первый раз внушит ему уважение.

По крайней мере половина мужчин украшена различными кавалериями; дамы украшены Сен-Амарантом, Меринкаль или Св. Луцией; взгляды их так пламенны, что могут изжарить новичка. Хозяйка обыкновенно или дочь какого-нибудь колониста с острова C.-Доминго, или вдова штаб-офицера, убитого при освобождении Мореи. Обеды бывают и хорошие и плохие, смотря по прихоти хозяйки и по состоянию колеблющегося кредита ее у зеленщика и мясника.

Новичок ставится под покровительство какой-нибудь достойной любви соседки; он, как благовоспитанный провинциал, считает своею обязанностью каждый раз после стола предложить ей бутылку шампанского. После стола танцуют немного, чтобы не привлечь внимания полиции; но раскладывают столы для ландскнехта, baccara или dix points. Последняя игра преобладает в этих домах. Соседка садится около провинциала, интересуется его игрой, наступает ему на ногу под столом; он в рассеянности не замечает, что ручка его соседки под столом и различными знаками передает его игру партнеру.

В этих домах принято обыкновение тасовать карты после противника — так велико обоюдное доверие и утонченная вежливость, властвующие там.

Впрочем, выигрыши и проигрыши ограничиваются здесь небольшими суммами; поэтому венгерские магнаты, польские князья и бразильские генералы по необходимости должны довольствоваться очень умеренными доходами; большей развязности операций препятствует полиция. Она в особе комиссара часто вмешивается в подобные забавы. Комиссар не ленится взлезть куда-нибудь в пятый этаж к даме, которая держит игру. Он крадется осторожно, как кошка за мышью. Вдруг входит в камеру заседания, берет светильник, записывает имена игроков и уводит в префектуру даму-председательницу, несмотря на ее орденский крест. Так кончается комедия, автору которой полиция не оказывает большого снисхождения.

Глава XIX

ЖЕНЩИНЫ-ИГРОКИ

Игра почти всегда бывает страстью горячих и нервных натур; понятно поэтому, что женщина, у которой все основано на нервах и ощущениях, пристрастна к игре уже по одному своему темпераменту.

Игра случая, колеблющаяся судьба поля битвы, возбуждение, происходящее от неуверенности и неизвестных результатов — все эти обстоятельства, связанные с игрой, подстрекают женщину; восторг и отвращение, гнев и радость, удовольствие и боязнь — через этот ряд противоположностей проходит настоящая женщина в продолжение всей своей жизни, и с ними она умирает. Мне рассказывали, что между куртизанками высшего разряда и между обыкновенными лоретками квартала Бреда, в тех кругах, где игра в любовь уже не возбуждает более участия, — демон баккара, ландскнехта и железных дорог[10] увлекает всех в всеобщее разорение и погибель.

Назад тому каких-нибудь два-три года у одной очень знатной и титулованной куртизанки были накрыты два элегантных шулера с фальшивыми картами и представлены в суд. Французская знать сама свидетельствовала против них на суде и поэтому, вероятно, об этом скандале помнят еще и теперь.

Есть женщины-игроки, которые тоже, вероятно, хотят что-нибудь выиграть, но разыгрывают по преимуществу сами себя; это по преимуществу занимательные девицы из части города Notre-Dame des Lorettes; их каждый проходящий мимо кофейного дома может видеть сидящими с картами в руках. Играют они в обыкновенные игры, Rammes или trente et un[11] и больше для того, чтобы дать возможность желающим любоваться ими. Партии разыгрываются с таким лихорадочных усердием, что часто продолжаются с утра до обеда.

Лишь только окончится обеденное пиршество, возвращаются они с трепетом опять к игре и, чтобы им не мешали, они забиваются куда-нибудь в первый этаж в уютный уголок! «Живо ковер и карты! Не дожидаясь кофе и прочего!»

С первой минуты игра идет оживленно. Пока карты тасуются и вскрываются, пальцы нетерпеливо перебирают марки, глаза блуждают, лица разгораются, сердца трепещут; кризис ужасен. Наконец слышится вздох и в тоже время восклицание.

— Trente et un, — объявляет m-lle Фантазия.

— Brelan de rois[12], — отвечает m-lle Розовая почка и обе сияют радостью вплоть до начала новой игры.

Наконец полночь; газ тухнет, камин потухает и слышится торжественный возглас garçon’a: «Сейчас запираем!»

Как, запирают? Великий Боже! Это им кажется равносильным возгласу:

— Сестры! — вы должны умереть!

Если им не жаль времени, они продолжают игру у m-lle Фантазии, героини Rammes’a и trente et un.

M-lle Фантазия живет в очень миленьком жилище, в улице Фонтана. Она очень изящная дама и через это она приобретает время и средства для карточной игры.

Она недурна, не смотря на то что красота ее уже созрела и принесла плоды, одевается со вкусом и изящно; посещает всевозможные общества; не сближается с игроками своего круга; ей известны правила игры в Бадене и Гомбурге[13].

Иногда она принцесса — парижанка с иностранным выговором, как m-me Меттерних.

Вы ее знаете или можете узнать, изучить, потому что она везде: в Монако — зимой, в Петербурге весной. В Бадене и Гомбурге летом, в Париже — осенью. Это изящная аристократка, необходимая принадлежность всех столиц, вод и игр. Эта женщина достойна поклонения. Говорят, в 30 лет она вдова уже в 3-ий раз и разъезжает теперь по Европе, отыскивая четвертого. Слезы, которых она пролила множество при своих несчастиях, не испортили, однако, ее прекрасных глаз. Она поддерживается во всех своих семейных несчастиях двухмиллионной рентой и страстью к игре, исключающей все воспоминания и мысли.

Принцесса всегда спокойна, мягка и весела и проникнута насквозь важностью своего дела.

Принцесса за зеленым столом окружена маленькими графами и иностранными маркизами (герцогами); из них каждый хочет быть ее patito[14]; все они очень похожи на подмастерьев цирюльника. Ее друзья знают, когда можно черпнуть из ее кошелька, который, даже будучи тощим, все-таки содержит хорошенькую сумму.

— Долго вы будете сегодня играть? — спрашивают ее вечером, за столом.

— Нет, едва ли — со мной только 15.000 фр.

Принцесса умеет приобретать и терять одинаково хладнокровно. Доказательство — следующий случай:

В Монако проиграла она однажды почти 10.000 фр. в trente et quarante[15]; затем бросила последние свои пять луидоров и пошла, не дожидаясь результата. Она выиграла 1, 2… до 7 и наконец ставка перешла максимум в 4000 фр.

Начинают искать принцессу и наконец находят ее за карточным столом.

— Милостивая государыня — ваш выигрыш превзошел максимум!

— Очень вами благодарна — возьмите это себе.

И с полнейшим спокойствием продолжает игру.

Не правда ли, вот что значит быть принцессой, даже в игре.

Графиня большого роста, блондинка с курчавыми волосами. Она высоко носит голову, выступает смело, по-солдатски, как будто бы у ней были шпоры на пятках.

В игральную залу она является как блистательный дикий Мюрат на поле битвы. С необузданным усердием бросает она горстями золото на ковер рулетки.

Нужно видеть, как она вдохновляется после повторяющихся проигрышей. Пока идет рулетка, пока не скажет croupier свое страшное: «Rien ne va plus!»[16], она все меняет свои ставки и планы.

Если ей нужно отойти от рулетки на несколько времени, она сообщает свои приказания крупье голосом фельдмаршала. Если она выигрывает, взгляд ее снова разгорается. Но ни выигрыш, ни проигрыш не в состоянии ее успокоить; постоянно кажется по ее жестам, как будто бы она выдирается из какой-нибудь свалки.

Если память о куртизанках наших дней должна перейти в потомство, то, по всей вероятности, имя знаменитой Бивоннь будет бессмертно.

Никто не знает, откуда она добыла это древнее, знаменитое и звучное имя. Любовницей одного из Бивоннь она не могла быть, так как эта фамилия давно вымерла.

Она обязана своим шиком по преимуществу своему имени, даже скорее, чем красоте; она сделала бы эпоху при дворе в Версале даже во времена Дюбарри. Ее пороков и желудка хватило бы для поглощения французских миллионов.

Бивоннь перешла уже за сорок. Никто не помнит ее как брюнетку, теперь она белокура, как хлебные колосья при солнечном свете. Если рассмотреть ее вблизи, то она окажется рябоватой, но тем восхитительнее издали, благодаря туалетным тайнам. Искусство живописи и красок, употребляемых женщинами — эта столь привлекательная тайна для многих мужчин — сделало теперь большие успехи.

Кроме других страстей, Бивоннь чрезвычайно усердно предается карточной игре. Любовь, обогатившая ее, ей наскучила и она утешается теперь карточной игрой, хотя она ей очень дорого стоит.

Желудок, о котором уже была речь, дает ей большую силу за карточным столом. Иметь хороший желудок — это в игре называется — быть королевой, т. е. не теряться ни при счастье, ни при несчастье.

Бивоннь имеет адский желудок, т. е.: играла ли она на максимум ставки во времена изобилия, или на последние карманные деньги — она никогда не колебалась и не уступала. Удары судьбы ее не смущали, а выигрыш не ослеплял.

Другую женщину-игрока назовем Герминой. Для приобретения известности она прежде разыгрывала комедии. Посредственная как актриса, как женщина она обладает вызывающим взором, округленными плечами и восхитительной ножкой: она прекрасна.

Прошлым летом отправилась она на всех парах в Германию и разыгрывала перед глазами всеевропейской баденской публики адскую игру. В самом ли деле имеет она страсть к игре, трудно решить — быть может, она пристрастилась к ней по привычке; по обыкновению, любила кого-нибудь и неудачно. Недавно, когда прошел слух, что она проиграла сто тысяч франков, в насмешку к ней хотели применить поговорку: игра залечивает любовные раны, только в обратном смысле.

После Бивоннь и Гермины, двух различных типов этих новейших искательниц приключений — другие промежуточные, принадлежащие к их кругу личности не стоят и четырех строчек описания. Но есть другие женщины, из другого круга, которых нужно рассматривать с иной точки зрения, чем m-lle Гермину и грубую Бивоннь.

Посмотрите только на эту женщину-игрока с тонким, худым лицом и большими черными глазами, которые от худобы кажутся еще больше. Ее тело мало и слабо; руки белы как воск; пальцы тонки и костлявы; дышит она чуть заметно.

Она больное избалованное дитя своего мужа, который ни в чем не может ей отказать. Зимой везет он ее в освещенное солнцем Монако; летом она находит необходимым искать развлечений в Бадене.

Ранним утром, лишь только открываются игральные залы — спешит она к зеленому столу. Там сидит она вплоть до обеда, пока не придет супруг и нежно не увлечет ее оттуда.

Возбуждение, приносимое игрой, сделалось необходимым для нее. Она и не может скрывать своих ощущений — в счастье и несчастье она откровенный игрок. Страсти, если не убивают, то сохраняют жизнь — тогда они делаются важнейшими питательными средствами. Кто знает, быть может, этому хрупкому созданию игра так же необходима, как минеральная вода, как солнечный свет.

Странный тип представляет та зрелая, больше чем зрелая дама, которую шутя называют старой rentiere[17]; она часто выигрывает.

Она не играет азартно и на большие суммы; она маленький игрок; она так же спокойно сидит за столом рулетки, как за обедом.

Она сидит спокойно, потому что никто лучше ее не знает, что игра изменчива и прихотлива; она оперла голову на обе руки и внимательно, заботливо наблюдает игру, прежде чем бросить малейшую монету.

Старая rentiere знает нумера цилиндра не хуже азбучного алфавита.

Если игра идет правильно, если выигрывающие №№ колеблются от 1-12, 12–24, 24–36 и от 36 опять возвращаются в первую дюжину, то наша rentiere играет и с редким счастьем; она почти всегда верно угадывает тот нумер, который должен выйти.

Если же игра неправильна, фантастическая и перескакивает с 1 на 36, с 20 на 5, с 5 на 35, с 35 на о — то она изучает ее дальше, отыскивает порядок в этом беспорядке, хочет найти руководящую нить в этом хаосе. Сначала она ищет в дюжинах, потом в поле — и скоро находит.

Ее ничего не удивляет: все странные прихоти игры ей известны. Она так много наблюдала, видела и вычисляла в продолжение долгого дня, что и по окончании игры она живет между катящимся шариком и выпадающими нумерами.

Не говорите, однако, никогда старой rentiere, что она выиграла.

— Я? — воскликнет она тогда. — Я еще проиграла 1200 фр.

— Отчего это вы постоянно проигрываете по 1200 фр., старая rentiere? Лукавая же вы госпожа; вы довольно ловко стрижете невинных овечек и хотите это скрыть из ложного стыда. Ну, вот! Откройтесь лучше! А то игра не стоит свеч.

Женщины после игры, если они выиграют — сдержаннее чем мужчины; в несчастье они выносливее и не так весят носы: они никогда не теряют надежды на завтра.

Несчастные игроки! Я видел их в каюте парохода, возвращающимися из Монако в Ниццу; с ног до головы они были закутаны в дорожное платье, из-под нахлобученных шляп виднелись только их неподвижные глаза; они как будто хотели сказать: «А где наши пистоли?» Женщины, напротив, были веселее и смеялись даже над своим несчастьем; они теперь настолько же героини, насколько перед этим были бесстрашны.

Итак, милостивые государи, полное уважение к игрокам-женщинам.

Глава XX

ЗНАТНЫЕ ДАМЫ

Молодые девушки получают то же воспитание, какое получили их матери. Большая часть из них воспитаны в Sacre-Coeur или в Oiseaux. Некоторые имеют гувернантку или бонну — почти всегда англичанку.

Их обучают так, как принято обучать женщин, т. е. они учатся по-английски, музыке, немного истории и географии и своему родному языку настолько, чтобы иметь возможность правильно писать.

Их приданое, когда они выходят замуж, простирается средним числом до 500.000 фр. и вдвое более, если состоит из десятка или дюжины больших домов.

Очень многие из молодых девушек, красивые собой, хорошо воспитанные и веселые, вступая в салоны Сен-Жерменского предместья остроумно болтают и с восторгом танцуют! Но, возвращаясь домой, они вздыхают, иногда плачут, потому что им 28 лет и на балу они тщетно искали себе жениха. Они выходят наконец замуж за какого-нибудь старого дворянина из провинции или богатого собственника, что стоит дворянина.

Теперешнее С.-Жерменское предместье совсем не то, что было прежде, в нем едва наберется 4–5 домов на старую ногу, 7 или 8 знатных дам сделались девочками. Они бросили свои отели[18] не для того, чтобы искать счастья со своим возлюбленным за границей, но — чтобы не стеснять себя. Постепенно опускаясь, продавая остаток влияния, ажиотируя — погрузились они сначала в разного рода грехи, а потом им удалось наконец достигнуть до того, что они стали продавать себя. А между тем, нужно сознаться, это были очень знатные дамы.

Однако они составляли исключение.

Женщина, ведущая правильный образ жизни, к завтраку уже совершенно одета; утром она прослушала обедню. Затем она занята детьми и хозяйством или вышивает какую-нибудь вещь для церкви или ковер или какие-нибудь рукавчики. Она один день в неделе принимает у себя, в остальные посещает подруг; для своих детей устраивает детские вечера; считается покровительницей «общества-убежища».

Теперь наступило время отправляться в парк. Иногда ее сопровождает супруг, но по большей части рядом с ней сидит подруга, за неимением ее — дитя. Ни один любовник не галопирует около ее коляски, ни один не встречает ее при повороте в аллею, чтобы предложить ей ручку при выходе. Любовники имеют связи в других кругах. Они услаждаются вистом в салонах, курят и играют в клубах. Вечером в то время, как знатная дама сидит впереди своей ложи в Итальянской или большой опере, они шумят в маленьких театрах. На даче знатные дамы разыгрывают комедии, в городе дают концерты и балы. На балах отличаются только дамы богатого дворянства от высшей буржуазии. Их платья так же обширны, но не таких ярких цветов; у них больше алмазов, менее естественных цветов; менее фантазии в украшениях — что свойственно только людям, всегда вращающимся в известных кружках, привилегированных от рождения; чем более демократизируется общество, тем крепче держатся они за свои привилегии; теперь они исключительнее, чем тридцать лет назад. Два года спустя по вступлении на престол Л. Филиппа, посланнические салоны были нейтральной почвой, где знать сходилась со своими клубными знакомыми, которых она не хотела принимать у себя дома. Собирались у гг. Аппони, Гранвиля и Бриньоле. Четыре года спустя назад уже совсем другое. Г-жа Меттерних приглашает на свой большой бал только официальных лиц и дает своим подругам из С.-Жерменского предместья только маленький soirè (вечерок).

— Играют на этих балах или нет? — спросил я графа С.

— Очень мало, только на одном столе.

— Завязываются там интриги молодыми людьми?

— Если молодые люди и бывают там, то очень недолго; они не находят там уже ни какого удовольствия. Осьмнадцатилетние девицы и мужчины проводят охотнее там время.

— А мужья?

— Если вы хотите на балу отыскать супруга какой-нибудь дамы, то ищите как можно дальше от нее.

— Так ли, как прежде, остроумны ваши старые дамы?

— Ха! Конечно, я встречал некоторых отчасти сохранившихся; они недурно болтали — но у большей части одна страсть — устраивать различного рода брачные союзы.

— Есть ли у вас еще аббаты?

— Несколько лет тому назад у нас был аббат г-жи де Жервилье. Но он неупотребителен для них теперь, с тех пор, как стал архиереем. Впрочем, это был последний аббат. Давно уже женщины предместья берут себе в духовники священника своего прихода.

— Извините меня за мои вопросы. Не можете мне рассказать что-нибудь о медовом месяце?

— Медовый месяц начинается с вагона, купе или коляски. Они отправляются в Италию или Швейцарию. С некоторого времени многие новобрачные отправляются просто в свои поместья. Короче, все так делают, хотя мода на путешествия и начинает ослабевать. Одна прелестная женщина, моя кузина, потому что она вышла замуж за моего кузена, сказала мне однажды:

— Подумайте только! Когда я была маленькой, я хотела выйти замуж непременно за дворянина. Или дворянин, или монастырь. Надо мной смеялись, но тщетно. Одна из моих подруг по пансиону имела родственника-маркиза, который должен был ее посетить. Мы увидим маркиза! О как это любопытно! Мы почти не спали; он сделался единственным предметом наших занятий. Мы нарисовали в своем воображении его портрет: он непременно высокого роста, строен, с белокурыми или каштанового цвета волосами, голубыми глазами, маленькой ножкой, тонкими прозрачными руками; при этом у него, конечно, изящные и гордые манеры; его гордости противоречит его мягкий симпатический смех, которым он нас встречает.

Наконец наступил великий день. В приемную ввалился среднего роста человек, закругленный со всех сторон вроде бочонка, с зелеными глазами и рыжими волосами; у него были длинные руки и нескладные, вроде гусиных, ноги. Это был маркиз! Какой убийственный обман!

Это было причиною того, что я сделалась вашей кузиной. В отчаянии я вышла за нотариуса.

Многие знатные девушки выходят замуж поздно или совсем не выходят, за недостатком средств. Не вышедшие замуж делаются фрейлинами в какой-нибудь баварской столице; они посещают общество, где их называют «мадам». Честь имею представить вам одну из таких фрейлин.

Фрейлина эта эмигрировала назад тому не более года. Она родилась в ночь взятия приступом Бастилии. Детство свое она провела при различных дворах, где родители ее, лишенные средств и куска хлеба, искали себе помощи. Десяти лет от роду маленькая эмигрантка занималась вместе с своею матерью вышиваньем, которое покупалось у них какой-то берлинской гражданкой. В 1815 году возвратилась она во Францию, уже осиротевшая; она не знала никого из придворных и была так же бедна, как и по ту сторону Рейна; вдруг вышло вознаграждение эмигрантам и она вдруг разбогатела. Это видоизменило ее дело. Искатели ее руки, до того времени державшиеся в отдалении — теперь явились во множестве. Гордая молодая девушка, помня недавнее пренебрежение, отказывала всем им. Несколько позже она, казалось, раскаялась и решилась выбрать себе мужа. Но она уже вступила в разряд старых дев и даже ее собственное семейство смотрело на нее таким образом. Появилось множество затруднений; никто не являлся в супруги.

Но она богата, даже очень богата; она нанимает прекрасную квартиру, меблирует ее и заводит себе экипаж. Вскоре она уезжает в Баварию. Титул фрейлины дает своей обладательнице право являться в свет без матери и супруга.

Но из этого права наша фрейлина не делает никакого чрезмерного употребления. Она устарела и редко посещает салоны, где она является одетая чрезвычайно просто, с крестом на шее из алмазов удивительного огня. Она толста и непривлекательна. Набожность развила в ней ту робость, которая так свойственна всем, без счастья прожившим молодость. Но она любима за свою доброту и ею дорожат по причине ее беззаботности.

Назад тому десять лет у ней было две нежные склонности. Теперь же у нее только одна — к племяннику, носящему ее фамилию и, как прилично, молодому человеку, живущему по моде. Этот племянник ужасно пугает ее.

Она хочет передать ему свои капиталы и спрашивает себя беспрестанно: останутся ли мои деньги в нашем семействе или сделаются собственностью какой-нибудь оперной танцовщицы? Другая сердечная склонность причиняет ей и теперь глубокое горе. У ней был мопс, который, как все мопсы со времени всемирного потопа, назывался Азором. Когда Азор умер, его госпожа не могла утешиться до тех пор, пока она не приобретет другую собаку той же породы и с теми же свойствами. Но кто может в настоящее время не только похвалиться, но и найти мопса чистой крови?

— Последние мопсы находятся во французской Фландрии, — сказал один друг фрейлине. — Фландрия — страна старых дев, древних граждан, столетних сторожевых башен; там сохраняются все старые породы.

Фрейлина предложила своему духовнику попросить епископа Камбрейского, чтобы тот постарался с помощью всех священников свой епархии найти ей мопса.

Но все усилия были тщетны. Однажды фрейлина узнала, что где-то в глубине Голландии живет одна 80-ти-летняя фрисландка, обладательница двух мопсов. Ее надежда должна была, наконец, исполниться. Некто, уполномоченный ею, быстро отправился в путь.

Но, когда он прибыл на место, Филемон и Бавкида из породы мопсов только что испустили дух и не оставили после себя никакого потомства.

Глубокое отчаяние. Наконец ей удалось найти одного в Париже. Он принадлежал одной старушке из простонародья, которая, как только позволяла погода, водила его гулять в Тюльери. Они не знали фамилии друг друга, но каждый раз, когда они встречались, они спешили навстречу одна другой, улыбалось и кланялись друг другу, а затем вместе прогуливались. При виде мопса не может быть речи о сословных различиях и предрассудках.

Но собаку не продавали и по старости приплода от нее нельзя было ожидать.

Короче, фрейлина купила его уже после смерти и сделала из него чучело. Он лежал на прекрасной вышитой подушке. По целом часам смотрела она на него задумчиво и вздыхая. Ей доставили другую прекрасную собачку, которую она очень любила, но, несмотря на это, она беспрерывно повторяла:

— Эти кинг-чарльзы — тихие, кроткие, ласковые животные; они никогда не кусаются, но с мопсами они не могут идти ни в какое сравнение. В мое время всякая женщина имела своего мопса.

И затем она опять погружалась в раздумье и в рассматриванье своего мопса Азора.

Глава XXI

СИНИЕ ЧУЛКИ

Несчастна та женщина, которая знает всех наших собратов по прессе; она имеет от 40–45 лет, мужские ухватки, тяжело переваливающуюся походку, небрежную осанку. Без всякой грации, свойственной ее полу, сказал бы поэт Первой империи.

Каждый день таскается она из одной редакции в другую со своими рукописями, толстым свертком, который выглядывает из под ее изношенного плаща.

Она не стесняется отказом служителя редакции или швейцара; она сумеет открыть себе вход.

Если никого нет, она ждет.

Она не уйдет, пока ее не выслушают, пока ей не ответят, пока не изложат ей оснований — почему ей отказывают.

Тогда начинается рассказ, жалобы без конца!

У ней украли все ее идеи… И это Дингеда! знаете, известный Дингеда! Даже самый псевдоним он взял из ее романа «Эстелла или дочь казака», а роман просто стащил с ее конторки и т. д.

Бедная женщина! Смешна, но достойна сожаления.

Несчастлив тот, кто ей растрогается; невероятно, чтобы кто-нибудь показал к ней участие; иногда разве берет кто-нибудь ее рукописи и обещает их прочесть.

Тогда спокойствие для него потеряно навсегда; она повсеместно и неотступно будет, его преследовать.

Тщетно он предлагает ей деньги или удовлетворение. Нет! она хочет печататься! это ее мания — еще шаг вперед и — сумасшествие. А что она сойдет с ума — в этом нет сомнения.

Однако, чем она живет, прежде чем попадет в госпиталь?

Это — тайна ее частной жизни, выведать которую нет никакой возможности.

Но даже и между синими чулками, с некоторою степенью известности, находятся такие, которые принадлежат к так называемым bohème.

Это те парижские древности, которые в свое время насладились неделей триумфа и по крайней мере в продолжение целого дня считались 10-й музой.

Теперь они только терпимы и встречаются там и сям в салонах; они очень тощи и носят бросающуюся в глаза прическу.

После того, как они притупили свой голик в служении Аполлону и Венере — они живут, как жрицы Меркурия.

Примечание

Книга публикуется по первоизданию (Нейман Л. Парижские дамы: Веселые эскизы из парижской жизни. С 14-ю картинами. М.: изд. книгопродавца А. И. Манухина, 1871). В тексте исправлены очевидные опечатки и сбой в нумерации главок; орфография и пунктуация приближены к современным нормам.

В оформлении обложки использована литография Ф. Ропса «Трико» (1878).

Примечания

1

Рантье (фр.).

2

Париж полон Тальбергов (нем.). С. Тальберг (1817–1871) — уроженец Швейцарии, композитор и известнейший в XIX в. пианист-виртуоз.

3

У них есть четверть, даже половина таланта: вероятно, отбросы Консерватории или четырехразрядные ассистентки (нем.).

4

В темпе быстрого вальса (нем.).

5

Здесь: Из позабытого отчего дома (нем.).

6

На одном органе вдвоем соло не сыграешь (нем.).

7

Вот в чем вопрос (Гамлет) (Прим. авт.).

8

М-ль Э., до востребования (фр.).

9

Записку (Прим. авт.).

10

Имеется в виду железка.

11

Рамс, тридцать одно очко.

12

Тройка королей (фр.).

13

Имеется в виду Бад-Гомбург (Хомбург), в то время известный международный курорт с казино.

14

Воздыхатель, возлюбленный (ит.).

15

«Тридцать и сорок», или «красное и черное» — старинная французская карточная игра.

16

Крупье… «Ставки сделаны!» (фр.).

17

Дама-рантье (фр.).

18

Особняки.

Content

Л. Нейман
ПАРИЖСКИЕ ДАМЫ
Веселые эскизы из парижской жизни

Глава I УТРО

Глава II ЦЕПЬ И ПИЛА

Глава III ЖЕНА БАНКИРА НА КАРНАВАЛ-БАЛЕ

Глава IV ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

Глава V БАЛ-МОБИЛЬ

Глава VI ДАМЫ В CAFÉ-CHANTANT111

Глава VII УСТАРЕВШИЕ ЛОРЕТКИ И ИХ НАСЛЕДНИЦЫ

Глава VIII АКТРИСЫ

Глава IX EX-АКТРИСА

Глава X НА ТУ ЖЕ ТЕМУ

Глава XI УБОРНАЯ АКТРИСЫ

Глава XII ГОРИНИЧНАЯ АКТРИСЫ

Глава XIII ПРИГОТОВИТЕЛЬНИЦЫ ГОЛОВНЫХ УБОРОВ

Глава XIV МОДИСТКИ

Глава XV ЦВЕТОЧНИЦЫ

Глава XVI СВЕТОВОЙ КАБИНЕТ

Глава XVII ДЕРЕВЕНСКАЯ ПРОСТОТА

Глава XVIII ГРЕЧАНКИ

Глава XIX ЖЕНЩИНЫ-ИГРОКИ

Глава XX ЗНАТНЫЕ ДАМЫ

Глава XXI СИНИЕ ЧУЛКИ

Примечание

Примечания