Кирстен Фукс

Свора девчонок

Kirsten Fuchs

MÄDCHENMEUTE

The translation of this work was supported by a grant from the Goethe-Institut.

Original title: MADCHENMEUTE

Author: Kirsten Fuchs

Copyright © 2015 by Rowohlt Berlin Verlag GmbH, Berlin

Издание этой книги осуществлено при финансовой поддержке Немецкого культурного центра им. Гёте

Серия «Встречное движение»

© Горбова А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

* * *

«Свобода! О ней же столько песен! Только ведь свобода – это для кого-то вроде животных. Так я думала раньше. Это было совсем не про меня. Свобода – это про других. Про другие страны, про другие эпохи. Когда я сидела у себя дома, я там и хотела оставаться. А тут вдруг я свободна… В этот самый момент! И все пахнет свободой. Свободной ночью, свободной луной, свободной травой и свободным небом…»

Роман «Свора девчонок» молодой немецкой писательницы Кирстен Фукс вошел в международный каталог лучших книг для детей «Белые вороны» и стал лауреатом Немецкой детско-юношеской литературной премии. На родине книга выдержала уже четыре переиздания.

«Свора девчонок» – многослойный, динамичный, насыщенный яркими образами роман. Эта робинзонада в непривычных для немецкой литературы ландшафтах приглашает подумать об очень важных вещах: о дружбе, о своей роли внутри группы, о том, что такое свобода.

Жюри Немецкой детско-юношеской литературной премии

В «Своре девчонок» Кирстен Фукс удалось найти такое сочетание наивности, живого подросткового языка и глубокого смысла, которое ставит эту книгу в один ряд с классическими образцами английской приключенческой литературы.

Die Zeit, Йенс Йессен

Моей дочери

Часть первая

Лагерь

В то лето я перестала жутко краснеть, когда нужно произнести больше трех слов подряд. А еще заработала шрам на правой руке и первый поцелуй. И даже немножко прославилась. Но всё по порядку…

В один прекрасный день мама подсунула мне газетное объявление: «Отличные каникулы в школе выживания на природе “Дикие девчонки”». Мускулы для пожимания плечами были у меня отлично натренированы, и среди пятнадцатилетних девчонок в суперлегком весе мне, можно сказать, не было равных.

Мама, конечно, знала, что пожимание плечами может означать и «да», и «нет», но чаще всего – «нет».

– «Лагерь расположен в Бад-Хайлигене», – прочитала она. – Это популярный курорт. Там еще жил этот художник…

– А, этот! – поддакнула я.

Три недели спустя мама вручила мне анкету с заявкой на участие. Судя по выражению ее лица, в этот момент я должна была броситься ей на шею с радостным визгом: «Мамуль, ты просто лучшая!» Мама у меня явно телевизора пересмотрела.

– Видишь, туда даже нужно заявку посылать и проходить отбор. Наверняка в этот лагерь хочет попасть куча народу. Только представь, если из множества кандидаток выберут именно тебя!

Для меня это звучало примерно так, как если бы в ту самую секунду, когда ты наступаешь в остатки собачьего дерьма, из кустов вдруг выскакивает чувак с воздушным шариком и плакатом в руках: «Поздравляем! Вы сотый посетитель этой собачьей кучи!».

– Или тебе больше хочется поехать к бабушке?

Я пожала плечами. Самое захватывающее, что может случиться в бабулиной деревне, это самопроизвольное обрушение какого-нибудь древнего сарая. Обитают в этой дыре одни старухи – мужья у них у всех перемерли. Единственная местная достопримечательность – аптекарский сын. Вдовушки таскаются к нему чуть ли не каждый день.

Оказавшись в деревне, через пару минут я начинаю покрываться плесенью. Бабуля непременно интересуется, не подстриглась ли я. Ей почему-то все время хочется разговаривать про волосы. Наверное, потому что у нее самой их почти не осталось – разве что пара волосинок на подбородке.

Мать с отцом постоянно горбатятся в огороде. Выйдешь из дому – тут же заставят помогать. А в доме некуда деться от орущего «Телемагазина» – бабушке нравится именно этот канал, хотя заказывать она никогда ничего не заказывает.

Так почему бы вместо всего этого не отправиться в школу выживания?

Мама высказывалась в том смысле, что мне подобная поездка пойдет на пользу. Так, в общем, и вышло – только мама наверняка имела в виду пользу другого рода…

Время шло, и мне все больше хотелось поехать с родителями к бабушке. Аптекарский сын действительно симпатяга. «Просто загляденье», как выражается бабушка. Может, мне бы даже удалось в него влюбиться, и тогда пункт подростковой программы под названием «влюбленность» был бы выполнен.

В кафе рядом с аптекой и интернет есть. Так что берешь себе мороженое и, пока оно тает, щелкаешь головоломки профи-уровня на соответствующем форуме. Ник у меня там umnaya masha. На этом форуме можно еще придумывать свои задачки и раздавать за них очки. Тем, кто быстрее нащупает правильный ответ. В начале лета я была в лидерах.

А еще в деревню можно взять кучу книжек. Я просто глотала приключенческие романы. И детективы. Один за другим. В общем, я уже было начала надеяться, что в лагерь меня не возьмут. Да и с чего бы? Я же не походник, не скаут, ничего такого.

А потом принесли толстый конверт, который даже в почтовый ящик не помещался. Девушке-почтальону пришлось в дверь звонить. Мне через матовое стекло было видно, как она стоит снаружи и рассматривает конверт. Почтальоном у нас работает девчонка из соседнего городка, она как раз в этом году прошла практику на почте.

– Вам письмо, – сказала она. Год назад мы были бы еще на «ты».

На конверте – три наклейки. Такие, на которых печатают адрес. На одной и был собственно мой адрес. На второй написано «Дикие девчонки». А на третьей – «Ты не нужна лесу. Лес нужен тебе». Внутри – еще круче: «Поздравляем, ты классно проведешь лето!!!» Три восклицательных знака. Правда, что ли? Потом шло объяснение, почему лучше не брать с собой мобильники. В лагере мы освоим ориентирование. Без всякой техники и интернета. Нам предстоит действовать и думать самостоятельно, чувствовать природу. Внизу – маленький листочек, отрывается по перфорации. Настоящим даю согласие на временное изъятие мобильного телефона у моей дочери, многоточие; в случае обнаружения у нее при себе мобильного устройства, бла-бла-бла, оно может быть изъято на все время пребывания в лагере. Законный представитель несовершеннолетнего один, законный представитель несовершеннолетнего два.

Я была совершенно уверена, что моя мать на такое не пойдет. Не отправит меня в лес без телефона. Она наигранно засмеялась, запрокинув голову. Да-да, для меня это будет неплохая смена обстановки. Иногда мама ведет себя так, будто начиталась чего-то про подростков и путает меня с ними только потому, что я подхожу по возрасту. Можно подумать, я постоянно пялюсь в телефон! У меня было две подруги. Во-первых, наша кошка Пушильда, для домашних – Пушка. Во-вторых, наша соседка Северина. Когда нам нужно было поговорить, мы просто открывали окна в детских, высовывались и кричали. Мы делали так всегда. И хотели, чтобы так продолжалось и дальше. Мы мечтали, как после школы поедем учиться в Потсдам и будем снимать там маленькую квартирку на двоих. Тогда бы и из окна не нужно было высовываться.

Эту бумажку про мобильники вместе с заполненной заявкой нужно было отправить обратно. На адрес в каком-то Шлухнове. Я понятия не имела, где это. Впрочем, и звучало это название так, будто одни только шлухновцы его и знают.

Еще в конверте от этих «Диких девчонок» оказалась куча всякой мелочевки: лупа, сигнальный свисток, складной стаканчик для чистки зубов. И на всем было изображение умной белочки Смекалочки. На шее – черный галстук, а вместо ушей с кисточками – две косички. Выглядело все это добро так, словно появилось на свет еще во времена детства моих родителей и с тех пор совершило кругосветное путешествие в грузовом контейнере: лупа поцарапана, складной стаканчик самопроизвольно складывается, а из свистка сыплется песок. Неужели обязательно, чтобы все эти штуки были такими потрепанными, типа специально состаренными? Как когда делают карту сокровищ и подпаливают зажигалкой края? Это что, лагерь для десятилеток?

Я спросила у мамы, что в объявлении говорилось про возраст участников. Она отыскала газетную вырезку. Крошечная бумажка. Наверняка из самых дешевых объявлений, которые можно подать в газету. Там было написано «от четырнадцати лет». Тут я испугалась: ведь там могут быть и восемнадцати-, и даже девятнадцатилетние девушки. А они же другие, не такие, как я. Рядом с ними я всегда чувствовала себя фруктовой мушкой.

Наконец я нашла в конверте еще один листок. Список вещей, которые необходимо взять с собой, и того, что брать не стоит. Не нужно было брать, например, фонарик – «предоставляется лагерем». Нужны были спальный мешок, пинцет для извлечения клещей, зажигалка, трекинговая обувь (походных ботинок у меня не было, пришлось покупать специально), накидка от дождя (ее тоже не было; мы купили дешевую; лучше бы взяли что-нибудь подороже), нож в футляре или складной (и этого у меня не было; дал папа со словами, что этот нож трижды ему спасал жизнь, и настоятельным требованием привезти его обратно; да-да, сказала я), часы со стрелками (опять – мимо; мы купили дешевые; тут тоже не надо было скупиться – дешевые часы остановились, промокнув на третий день поездки, когда все только-только начиналось).

В день отъезда, когда мама везла меня к автобусу, я все еще надеялась, что меня кто-нибудь возьмет и похитит. Место встречи – берлинский автобусный вокзал. Отправление – 21 час.

– Классно как, что вы ночью приезжаете! – мама похлопала меня по бедру. – Это же круто!

– Не, не круто, – отозвалась я. Практичная куртка для досуга на свежем воздухе зашуршала, когда я скрестила руки на груди.

Припарковаться у автовокзала мама не смогла, и никто из девчонок, с которыми я должна была провести следующие недели, не видел, как я выхожу из этой немыслимой машины. На ней написано «Кристальная чистота – Новак и Новак». Я ненавижу эту машину, потому что в ней только два места спереди. Сзади, среди грохочущих швабр и ведер, еще крошечное откидное сиденье с ремнем безопасности на бедрах. Когда мы ездим втроем, я сижу сзади и ничего не вижу – окна-то заклеены рекламой. Никогда, никогда, никогда на этой машине не будет надписи «Новак, Новак и Новак»!

Но в тот день, когда мы уезжали в лагерь, я ехала спереди. Сзади стоял мой рюкзак. Прежде чем выйти из машины, я посмотрелась в зеркало заднего вида.

– Тебе очень идет, – подбодрила меня мама. Накануне она подстригла мои темно-русые волосы, оставив длину где-то до подбородка. Это должно было скорректировать вытянутую форму лица. Впрочем, от длинного носа и такая стрижка не помогала.

– Вообще, ты немножко похожа на принцессу Диану, – продолжила мама. Я захлопнула дверцу и поковыляла в своих новых трекинговых ботинках за ней следом.

Автобус нашего лагеря найти оказалось несложно. На боку у него краской из баллончика было выведено «Дикий лес для диких девчонок». Выглядел этот драндулет так, словно в свое время хотел стать большим автобусом.

Водитель взял у меня рюкзак. Низенький, худой человечек с лицом цвета желтой сливы. Козырек когда-то белой бейсболки тоже желтый – от табачного дыма. Курил он и пока укладывал мой рюкзак в багажник. Там уже лежало несколько сумок. Я успела заметить потертый армейский рюкзак и блестящий сиреневый чемодан.

Тут водитель захлопнул люк.

– Ну, залазь внутрь! – хрипло скомандовал он.

Заходить в автобус последней – один из моих любимых кошмаров. Хуже только делать сообщение о важнейших изменениях в теле человека в подростковом возрасте: я стою перед всей школой, и каждый раз, когда открываю рот, пытаясь что-то сказать, все кричат: «Раздевайся!» – учителя в том числе.

Я сразу предупредила маму, что не хочу приезжать впритык и надо выехать пораньше. Только вот ей все кажется, что ни ей, ни машине время нипочем. Маме вздумалось сделать себе какую-то умопомрачительную укладку. На это ушло полчаса! И в результате она стала похожа на нашу Пушильду, увидевшую на своей территории ненавистного кота. Ну вот честно, не знаю, почему все говорят, что родителям с детьми приходится тяжело. Они же вообще ничего такого не делают!

– Мы – Шарлотта Новак, – сказала мама темноволосой женщине, стоявшей в автобусе у водительского места. Я была еще наполовину снаружи.

– Здравствуйте, госпожа Новак. Привет, Шарлотта. Мы тебя уже ждем. – Женщина чуть шевельнула рукой – зазвенели браслеты. На шее у нее висело четыре нитки бус с бусинами размером с кукольный глаз.

Женщина скривилась в улыбке так, будто у нее ужасно болят зубы. Прическа как у человечков из лего – это же парик, да? Если не считать жилетки с сотней карманов, выглядела эта дама совершенно не по-походному.

Она протянула маме руку. Наверное, желтый лак у нее на ногтях светится в темноте. Ну да, так будет удобнее ночью искать дорогу к сортиру или отпугивать диких кабанов. И вообще она настоящее пугало для кабанов. А вид-то чего такой напряженный?

Это Бруно, сказала женщина, кивнув на водителя. Сама она – Инкен. Ответственное лицо. Она будет за мной присматривать. Я почему-то сразу поняла, что она врет, – к тому моменту, когда мама желала мне классно провести время и обнимала на прощанье, уж точно.

В автобусе стоял спертый подвальный запах. За водительским креслом была навалена куча непонятных мешков. С узором из котиков. Пятнадцать одинаковых мешков, все завязанные. Пахло именно от них.

Я беспомощно оглядела салон автобуса. Узкий проход, по два сиденья справа и слева, раз, два, три, четыре ряда.

Все места у окон заняты. Впереди, сразу за водителем, сидит девочка, которой уж точно четырнадцати еще нет. Такая светленькая, круглолицая и курносая. Если сесть рядом с ней, наверняка придется ее удочерить.

Дальше – девчонка с лохматыми темными волосами. Она будто буравит взглядом дыры в стекле. Ее место рядом с молотком для разбивания стекол при аварии, и кажется, что села она туда не случайно. Мне она сразу показалась крутой.

Девчонка быстро взглянула на меня. Глаза у нее ярко горели.

– Рядом со мной занято. Тут моя придурь сидит, – прошипела она.

Так я познакомилась с Беей. Про себя я поначалу так ее и называла – Девочка с Придурью. Нас было – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Со мной – восемь.

Когда автобус перестал покачиваться, я проснулась. Потерла глаза, но это не помогло: снаружи стояла непроглядная ночь. В свете фар были видны деревья. Много деревьев. Значит, лес.

Рядом со мной проснулась Мимико. Она из Райнсберга. Отец у нее японец, а мама – немка. Здесь она оказалась, потому что ее родители решили, что их дочка слишком редко бывает на свежем воздухе. Она тайком показала свой телефон и тут же снова спрятала его в карман куртки. Мимико мне подмигнула, я кивнула в ответ.

В автобусе зажегся свет.

– Так! Все на выход! – послышался прокуренный голос из динамиков у нас над головами. Потом водитель закашлялся в микрофон. – Извините! – сказал он, когда приступ кашля закончился. – Приехали. Мы на месте.

Все зашевелились на своих местах. Стали вертеть головами. Перешептываться и зевать.

Мы начали выходить из автобуса, я вылезла предпоследней. Посмотрела вверх, на блеклую луну над кронами деревьев. Половинка, до полнолуния далеко. Вокруг было очень темно, и лунный свет казался очень ярким. В городе такая половинка вообще света не даст. Там ведь каждый фонарь как маленькая луна. Слегка моросило, крошечные капли будто не двигались, а висели в воздухе. Лесом пахло так сильно, что мне стало немного не по себе. Вообще-то я любила бывать в лесу, но лес для меня был таким местом, где хорошо, когда светло. Я еще раз принюхалась к влажному воздуху. Временами откуда-то доносилась непонятная жуткая вонь. И запах горелого.

– Девочки! Ко мне! – позвала наша руководительница. Она стояла в конусе света фар. В руке – зонт. Пряталась от двух капель. Ей едва удавалось сжимать его ручку в кулаке так, чтобы не пропороть ногтями вены на запястье. На плече у нее висел мешочек с кошачьим рисунком. При каждом движении там что-то бряцало вместе с ее браслетами.

– Еще раз повторяю для всех: я – Инкен, ответственное лицо. Добро пожаловать. Желаю вам хорошего отдыха. От своего имени, от имени всей нашей команды и… – тут она захохотала как тюлень, – и от имени Смекалочки.

Рядом со мной блевала Мимико.

Инкен, несмотря на всю свою ответственность, не считала необходимым реагировать на эти звуки и продолжала:

– Вообще-то мы планировали устроить ночевку под открытым небом. В полном контакте с природой, так сказать. Но, к сожалению, с погодой нам сегодня не очень повезло. Поэтому мы пересмотрели наши планы и приняли решение на эту ночь разместить вас в базовом лагере. У меня даже зонтик всего один. К сожалению, к большому сожалению. А впрочем, диким девчонкам зонты ни к чему! Правда?!

Девочки накинули капюшоны – моросило все сильнее. Рядом со мной Мимико вытирала рот носовым платком.

Казалось, Инкен ждет, не скажем ли мы хором что-нибудь в подтверждение ее слов. Может, что-то типа «Да! Подругам Смекалочки зонты не нужны!»

Ни звука. По крайней мере, с нашей стороны. А из настоящего леса шли всевозможные шорохи. По земле что-то ползло, в кустах – прыгало, выше – взлетало и носилось между верхушек деревьев. Мелкие животные обгрызали кружевные края листьев, а те, что еще мельче, выстукивали под корой короткие послания. Из глухого, темного леса доносились глухие, темные звуки, заставлявшие поверить в таких существ, которых в определителе фауны не найдешь, разве что в разделе про духов. Но страннее всего был носящийся среди деревьев свист. На высокой ноте и на низкой. Нехорошо все это, подумала я. И вдруг увидела вокруг скрючившихся людей в черном. Наверное, это кусты. А что там, за ними? Машина? Для куста слишком угловатое и большое. Может, стол для пинг-понга?

Совсем близко что-то грохнуло. Одна из девочек взвизгнула. У меня внутри всё сжалось. Девочка рядом со мной испугалась моего страха, а рядом с ней – еще одна, уже ее страха… Мы заверещали голосами разной высоты. Цепная реакция, на слух – вроде короткой песни.

– Это же просто ветка упала. Не ведите себя как курицы! Нечего кудахтать! Лесу от вас ничего не нужно. Это вам от него что-то нужно. Запомните! – сказала Инкен. – Мы приготовили вам небольшой сюрприз. Но пока не буду раскрывать секрет.

Ну, пожалуйста, подумала я, пусть сейчас придет настоящая руководительница, какая-нибудь подтянутая спортивная женщина, веселая и классная. Без бус, браслетов и ногтей, похожих на орудия убийства.

Я попыталась осмотреться. Примерно в двадцати метрах от автобуса стоял приземистый домик. Чуть дальше – еще такие же строения. В лунном свете они казались слегка зеленоватыми, как будто их выловили из воды и расставили здесь на просушку.

Инкен сказала нам разобрать из автобуса мешочки с котятами и достать вещи из багажника. Рядом с нашими рюкзаками там лежали еще большие зеленые выцветшие брезентовые мешки. Пять штук. Мы положили всё рядом с автобусом, на мокнущий песок. Наши ноги погружались во влажный его слой.

И скоро везде появились светлые следы.

А чуть позже они снова потемнели и исчезли.

Пока мы доставали вещи из автобуса, водитель ходил с фонариком где-то между строениями. Вернувшись, он что-то шепотом сообщил Инкен. Сказанное ей явно не понравилось. Она взволнованно зашипела. Разобрала я немногое. Только то, что он ей ответил.

– Не волнуйся ты так. Таблетку уже приняла?

В этот момент вжикнула чья-то молния. А потом я снова услышала надломленный голос водителя:

– Я же завтра обратно.

Я быстро отвернулась, заметив, что Инкен направилась ко мне. И взгляд у нее был какой-то странный.

– Что такое, Шарлотта Новак? – Не дожидаясь ответа, она повернулась к остальным: – Всё нужно отнести в помещение.

Каждая взяла свои вещи. Мы потянулись за Инкен, как только что вылупившиеся птенцы за странной наседкой. Не успели мы отойти от автобуса и на несколько метров, как он посигналил – голос у него оказался такой же хриплый, как у водителя, – и поехал в лес. Свет фар исчез вместе с ним. На душе стало совсем паршиво.

Что-то брякнуло, потом загорелся свет, и оттуда раздался голос Инкен:

– Все за мной! Идем!

Видимо, она надела налобный фонарик.

Глухой свист действовал мне на нервы. Это точно не зверь. Скорее, ветер свистит в трубе. Значит, ничего страшного, решила я.

За первым рядом из семи строений оказалась открытая площадка. Здесь горелым пахло сильнее. В этом тоже нет ничего страшного, решила я. Только вот был еще другой запах, гадкий. Сквозь высокую траву шла тропинка, такая узкая, что по ней даже лиса не смогла бы пробежать, не замочив шерсть утренней росой. Мы шли за Инкен гуськом. Ощущение под ногами стало другим. Мои новые походные ботинки больше не утопали в песке. Теперь они ступали по каменным плитам. В щелях – трава и молодые деревца. Звенело что-то металлическое. Дождь усиливался, ветер проверял все на прочность. Около площадки для собраний в темноте вздымались флагштоки. По ним скользил лунный свет. Тросами, которыми поднимали флаги, ветер стучал о столбы. Мимико шепнула мне, что это жопа какая-то. Я шепнула в ответ, что, по-моему, тоже, тем более оказалось, что куртка у меня промокает. За нами кто-то из девочек прошептал:

– Полная жопа…

Мы дошли до стоящего несколько в стороне строения. Оно было в три раза длиннее других. Инкен вынула из своего мешка с котиками огромную связку ключей и стала их с шумом перебирать. Потом открыла дверь и сказала, чтобы мы оставили вещи здесь и сходили еще за брезентовыми мешками.

Я старалась сделать так, чтобы все время и передо мной, и за мной кто-то был. Это было нетрудно, потому что остальные девочки делали точно так же, – мы все время держались вместе. Только Девочка с Придурью – чуть поодаль. Но с ней-то рядом была ее Придурь.

Когда мы всё перенесли под крышу, Инкен указала на мешочки с котиками.

– Каждая берет себе набор для ночевки. В нем имеется плед, практичное полотенце, три предмета походной посуды – тарелка, миска и кружка, – все от Смекалочки, веселой, э-э-э… находчивой – ну, вы знаете. А сейчас следуйте за мной для размещения на ночлег.

Говорит прямо как чиновник какой-то. В замороженной пицце душевного тепла и то больше. Эта тетка наверняка даже завтрак называет «утренний прием пищи» или как-нибудь в этом духе.

Рядом со мной вдруг оказалась маленькая светловолосая девочка. Все в ней как будто колебалось. Она была в том возрасте, в каком мы обычно котят раздаем. Еще миленькие, но ходят уже не боком. Так же внезапно, как она оказалась рядом со мной, девочка на мне повисла. Значит, теперь я ее все-таки удочерила. Ее длинные светлые волосы щекотали мне руку. Детским голоском она сказала, что ее зовут Антония. Мне показалось, что от нее пахнет ванилью. Может, она на самом деле печенька.

Инкен вывела нас на веранду с крышей из волнистого пластика. По нему, по этому волнистому – или рифленому? как это правильно называется? ну не суть – пластику барабанил дождь. Инкен сложила свой зонт и прислонила его к стене; там он стоял и на следующее утро.

– А сейчас самое время для сюрприза.

Она сняла с плеча побрякивающий мешочек и дала каждой из нас запустить туда руку. Там оказались прямоугольные фонарики со Смекалочкой. Выглядели они так, как раньше представляли себе будущее.

– Сейчас в них отсутствуют батарейки. К сожалению, к большому сожалению. Но, конечно, чуть позже мы их вам обязательно предоставим.

О каком таком «мы» она постоянно говорит? Имеется в виду, что вернется водитель автобуса?

– Ну? Классные штуки, правда? – спросила Инкен.

Девчонки молчали. С таким же успехом Инкен могла бы раздать еловые шишки. Будь у нас много шишек, мы бы могли ими кидаться в разные стороны и во что-нибудь да попали. Это почти как фонарик.

Один фонарик в мешочке у Инкен оказался лишним.

– Девочки! – закричала она. – Кого-то не хватает!

Маленькая Антония заплакала.

Другая, очень красивая девочка сделала вид, что плюет через плечо.

Я бы тоже с радостью что-нибудь изобразила. Вот соседский пес всегда начинает чесаться, когда не знает, что предпринять дальше.

– КОГО НЕТ? – завизжала на нас Инкен, будто отсутствующая была среди тех, на кого она орет. И сразу после этого пролепетала: – Ну, девочки, кого нет? – Тон изменился молниеносно, словно по волшебству.

Не хватать могло только Девочки с Придурью. Я вполне ясно представила себе, что она двинулась в обратный путь домой, что-то напевая себе под нос. Она-то точно знает, как заставить волка выть.

– Той, с короткими волосами, – сказал кто-то в темноте.

Инкен захрипела… А потом заорала так, что листья на редких среди сосен лиственных деревьях свернулись и стали похожи на иголки:

– ТАБЕЯ ФРАНК!

Послышались приближающиеся шаги.

– Я была за туалетами, по делам. То есть корпус с туалетами закрыт, но запах от него такой, что внутрь и не хочется.

Инкен бросилась к Девочке с Придурью, которую, значит, звали Табея Франк, и попыталась ее обнять. Потом сорвала налобный фонарик с головы и осветила себе лицо. Другую руку положила на сердце:

– Вся ответственность за вас лежит на мне. Девочки, не делайте глупостей, ладно? Мы посреди леса. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах вам нельзя уходить одним. Я обещала вашим родителям, что буду за вами присматривать. Я же при вас говорила. И я сдержу слово!

Она осмотрела нас всех одну за другой. Либо эта женщина просто не умела делать ласковое выражение лица, либо специально хотела выглядеть как застрявший между дверьми хорек. Потом она выключила хорька, скомандовала «все за мной!» и пошла вперед.

– Я хочу получить свой чемодан, – одна из девочек стояла перед домиком и не двигалась. Я видела в темноте ее профиль. Острый нос, острый подбородок. – Я хочу взять свои вещи!

– Это называется «мне бы хотелось получить, пожалуйста», Иветта, – сказала Инкен. – Сейчас время отдыха, набор спальных принадлежностей у вас есть. Это же школа выживания! Мы тут для приключений!

С этими словами Инкен снова надела фонарик на лоб и двинулась дальше.

Что делать, когда единственный источник света удаляется? Мы пошли за ней. Антония тут же снова схватилась за мою руку. Мы сделали несколько шагов до первого домика.

– В каждом домике ночуют двое. Ты и ты, – Инкен показала на девчонок и подтолкнула их внутрь. Остальные пошли к следующему домику.

– Ты и ты, – и Антония отцепилась от меня и исчезла.

Инкен ведь не пойдет с нами в такой домик? По крайней мере, пожалуйста, только не со мной! Или еще хуже: она будет с кем-то другим, а я останусь одна. Тогда уж лучше втроем с Инкен. Это напомнило мне игру «Что ты предпочтешь?», в которую мы часто играли в школе. Что ты предпочтешь – предать свою подругу или встретиться с разъяренным питбулем? Всякие такие вопросы.

– Ты и ты, – сказала Инкен и подтолкнула к домику Иветту и Мимико. Остались только я и Девочка с Придурью, Табея Франк. Я глубоко вдохнула – по крайней мере, со мной ничего не случится. Даже если Инкен будет с нами в одном домике.

– Спокойной ночи! – сказала Инкен, посветила фонариком нам в лица и с силой захлопнула дверь. Она что, была так зла? Или просто хотела как следует закрыть дверь? И где она будет спать? Кажется, она не боялась. Лесу-то от нее ничего не нужно. Да и никому, в общем-то. Хотя водитель автобуса вроде бросал на нее почти страстные взгляды.

Некоторое время мы просто стояли в темноте, пока глаза не привыкли. Я ощупью пошла вперед.

– Табея? – прошептала я.

– Просто Бея! – ответила она с нормальной громкостью.

Я услышала, как кто-то скребется в дверь.

– Что это? – прошептала я.

– Это я. Дверь не открывается. – Бея говорила все громче. – Она нас заперла. Она нас…

– Не может быть, – прошептала я.

– Может. Заперла. На двери нет ручки, – Девочка с Придурью казалась уже не такой крутой. Она подергала замок. А потом включила свет.

– У тебя фонарик? В списке же было написано фонарики не брать.

– Неф у мефя никафофо шертофа фпифка.

Бея засунула фонарик в рот и посветила на замок. Потом достала из кармана штанов складной нож, открыла его и стала ковырять защелку. Скоро дверь открылась. Комнату залил лунный свет. Бея выключила фонарик и спрятала его вместе с ножом.

– Может, просто спать? – спросила я.

– Ты имеешь в виду, у тебя получится заснуть тут, внутри?

– Хотелось бы, – прошептала я.

– Отлично, тогда вперед. Надеюсь, к утру ты будешь еще жива.

– А ты что, совсем уходишь? В смысле, ты вернешься?

– Схожу посмотрю, как там другие.

Кроме дождя и глухого свиста был слышен еще какой-то звук. Журчание. Вода. Неужели тут рядом водопад? Тогда я бы его слышала и раньше. В лунном свете я разглядела кровати. Точнее, одну, двухэтажную. Я закинула мешок с котятами наверх и сама полезла следом. Наверху ведь безопасно, да? В мешке был плед. Очень тонкий. И крошечный. Как для младенца. Или это вообще скатерть? Такая тощая синтетическая фигня. Я накинула плед на плечи, нащупав при этом там что-то твердое и круглое по краям. Кнопки. Я застегнула их и обхватила себя руками, чтобы согреться.

Бея все это время стояла в дверном проеме.

И с чего я взяла, что с ней будет нечего бояться? Она же просто недостаточно пуглива, чтобы хоть как-то задумываться об опасности.

– Ты не могла бы закрыть дверь? – попросила я.

– Ну, если тебе от этого станет легче…

И с этими словами она исчезла.

Отцовский нож остался в рюкзаке. Ну прекрасно, послышался папин голос. Я же дал тебе ножны, которые можно повесить на ремень, продолжал папа у меня в голове. Отвечать ему я не стала.

Конечно, мне было страшно, но было и другое чувство. Беспокойство.

Как только я начинала думать над какой-нибудь задачкой с форума головоломок, меня охватывало беспокойство, как будто я заперта в самой себе, а моим мыслям нужно побольше места, и они бьются о череп изнутри. Точно такое же беспокойство я чувствовала, сидя одна в темноте наверху двухэтажной кровати, прислонившись к грязной стене и слыша, как дождь шлепает по крыше.

Что-то во всем этом было странное. Крыша протекала. Недалеко от меня вода капала на пол. И, возможно, я все-таки не одна. Что-то прошмыгнуло вдоль стены. Чем дольше длилась эта ночь, тем чаще я спрашивала себя, а есть ли здесь вообще что-нибудь НЕстранное…

Я поплотнее завернулась в пледик со Смекалочкой. Даже я была странная. Именно я! И слово «странный» было странным. И чем чаще я его думала, тем страннее оно становилось. Странностранностранностранностранностранностра…

– Эй! Эй, проснись!

Чей-то указательный палец стучал мне по коленке. В сумеречном утреннем свете я разглядела Бею, стоящую на ступеньке кроватной лестницы. Видно, я заснула сидя, уронив голову на грудь. Вроде сидела по-турецки, а вроде и лежала калачиком на боку – что-то среднее. Шея у меня стала позвонка эдак на три длиннее вчерашнего. Я чувствовала себя супергероем только потому, что пережила эту ночь. Женщина-соня или типа того. Самоотверженно засыпает в самых опасных местах.

– Инкен пропала. И наши вещи тоже, – объявила Бея и спрыгнула с лестницы. Бум!

Весь мой энтузиазм тут же испарился. На Инкен плевать, а вот вещи! Моя любимая куртка! Папина спортивная куртка! Я полгода назад без спросу взяла ее из шкафа – куртка с эмблемой добровольной пожарной дружины города Берница, членом которой папа раньше был. Я так ею гордилась!

Бея вышла из домика, оставив дверь распахнутой настежь. Снаружи было туманно. Ночь и день нерешительно прощались друг с другом.

Мимо окна прошла девочка, закутанная в желтый плед, – высокая, красивая. У нее была толстая коса, как будто из сдобного теста. Это она ночью, когда пропала Бея, сделала вид, что плюет через плечо.

Лестница ужасно скрипела, когда я слезала с кровати. Я постояла немного перед домиком, прислушиваясь. Журчит. Снова или все еще? Что это, водопроводный кран или писающий слон? Судя по запаху – второе. Нет, пахло даже хуже…

До меня донеслись голоса девочек. Куда это направлялась Красавица? За домиком я увидела такое, что заставило меня замереть.

В тумане вокруг парящего в воздухе огня стояли желтые монахи. В огне я разглядела Бею, вернее, ее верхнюю часть. Наверное, все это – оптический обман… В серое небо поднимался столб белого дыма. Когда я подошла поближе, странная картина рассеялась. Монахи оказались девочками в желтых пледах со Смекалочкой. Костер они разожгли на столе для пинг-понга, ножки которого потонули в высокой траве. Старый теннисный стол казался каменным плотом, плывущим по заросшей поляне. Бея стояла с другой стороны от костра, и я видела ее сквозь пламя. Полено в костре треснуло.

Некоторые девочки вздрогнули, а потом засмеялись. Ночной страх мгновенно испарился.

– …Во всяком случае, сейчас у нас только три лошади, – закончила фразу одна из девчонок. Та, что с острым носом и острым подбородком. Волосы выкрашены в фиолетовый цвет. – Ну, а ты маяк или как тебя звать? – спросила она меня.

Я не поняла, о чем она. Какой еще маяк? И тут же покраснела.

– Ой, да ты даже светишься! – добавила она, и все засмеялись.

– Это Шарлотта, – сказала Антония и подошла ко мне. Когда самая маленькая говорит за большую, большая становится меньше маленькой.

Три Лошади перевела взгляд с меня на Антонию:

– Вид у вас, как будто одна на высотном строительстве работает, а другая – на подземном.

Девочки прыснули. Сквозь хихиканье кто-то даже пытался сказать «извини», но все равно продолжал смеяться.

На мгновение мне показалось, что одна из них делает это как-то слишком резко, но тут же стало ясно, что это крик. И где-то недалеко.

Крик становился все более пронзительным и громким. Как укол через ухо прямо в центр страха.

– Мимико! – выпалила Бея и сорвалась с места.

Я быстро огляделась – Мимико нигде не было. Не раздумывая, я бросилась вслед за Беей. Она тут была единственной, кому я бы слепо доверилась. И раз она побежала и я побежала, все остальные побежали тоже. За угол одного домика, за угол второго, за третий, и дальше, дальше… Штаны Беи ширкали не переставая. Я неслась за ней, все остальные – следом. Через площадку для собраний, мимо еще одного строения; высокая мокрая трава стегала по ногам. Откуда Бея знала, куда надо бежать? Я бы не смогла так точно определить, откуда шли эти крики. Казалось, они теперь гораздо дальше. И совсем не похожи на девчоночьи. Скорее, похоже на мальчика, который пытается кричать девчоночьим голосом. Или на птицу, которая кричит как мальчик, изображающий девочку. Я все бежала и бежала… От тумана все вокруг казалось белесым. А потом крики вдруг прекратились.

Бея остановилась. Мы оказались около домика, в который прошлой ночью сложили свои рюкзаки. Дверь была открыта, хотя Инкен ее запирала.

Остальные девочки подлетели к нам как стая канареек – желтые пледы развевались у них за плечами. Они запыхались, а то, что Мимико здесь не оказалось, совершенно никого не успокоило.

– И кто же это кричал? – спросила Красавица. Она огляделась, посмотрела наверх – как будто там кто-то мог быть, вниз – словно и под землей надо было проверить. Казалось, она слегка не в себе. Потом эта девчонка снова плюнула через плечо. Это что, что-то магическое?

Больше всего нас беспокоило, что пропали вещи. Моя куртка, мои джинсы, причитали все… пока не увидели кровь… На полу домика блестела большая темно-красная лужа. Про куртки и джинсы тут же забыли. Сомнений не было: это кровь. Свежая кровь. Или все-таки нет?

На стенах красовались две большие надписи и несколько символов поменьше. Все коричневые. И поблекшие. Это уж точно кровь. Только старая. Не с этой ночи. Надпись на задней стене была видна сразу от входа. Она гласила: Братья греха. Первые буквы слов богато украшены завитушками, как монограмма какого-нибудь знатного семейства. Похоже, здесь кровью брызгали по шаблону. Из аэрозольного баллончика с кровью, что ли? А существуют ли вообще аэрозоли с кровью? Раньше такие вопросы мне бы и в голову не пришли. Обычно я сразу все смотрю в интернете. Нехватка информации ужасно мешает думать. Получается, что не думаешь, а только предполагаешь, пробираешься на ощупь. Всё равно как ехать по незнакомому лесу без нормальной карты.

Вторая надпись была на боковой стене над окном, тоже буквами с завитушками: «Орден зладейской низозти».

На надписи что-то блестело. В слове «зладейской» поверх «а» было нарисовано «о». Второе «з» в «низозти» зачеркнуто и рядом подписано «с». Эти буквы были свежими. Здесь и орфографию защищают кровавыми методами. Это делало ситуацию гораздо менее жуткой. Сатанисты со слабостью к правописанию – это почти как вампиры с брекетами. Но все же вопрос, откуда взялась эта кровь, оставался.

Одни девочки сделали пару шагов внутрь, другие толпились у входа, а я стояла позади всех и смотрела через головы. На грязном линолеумном полу виднелись грязные следы. Я смогла различить минимум пять разных рисунков протектора. А еще была половинка следа – кровавая. Отпечаталась только передняя часть ботинка.

– Нога дьявола! – воскликнула Красавица и тут же прикрыла рот рукой.

– По крайней мере, мы имеем дело не с вампиром, – заметила девчонка в клетчатых штанах и широко улыбнулась. – Вампир не стал бы так транжирить вкусную кровь, правда?

– Ты-то наверняка хорошо в вампирах разбираешься. С такими-то зубами!

Ощущения от шуток трехлошадной девицы – как если лизнуть колючую проволоку под напряжением. Ссориться с этой остромордой совсем не хотелось.

– Ты что, шутить пытаешься? Постарайся лучше дерьмом притвориться. Это у тебя могло бы неплохо получиться. – Очко явно в пользу девчонки с и правда очень большими зубами. Из ее огромных резцов можно было бы плитку для ванной сделать. Рот у нее едва закрывался, но это ей нисколько не мешало: она постоянно лыбилась, как будто ее внутреннее радио передавало одну юмористическую программу за другой. Она мне нравилась. У нее были хвост, ямочки на щеках и вот такие вот зубы.

– Черт! Мимико пропала, а вы тут цапаетесь! – подала голос маленькая Антония.

– Она дело говорит, – согласилась Бея.

Я присмотрелась к крови: она ниоткуда не вытекала и никуда не текла. Нигде не было ни брызг, ни потеков. Просто такое спокойное озерцо крови. Объемом по крайней мере… Такое мне сложно оценить. Если, например, вылить четыре пакета молока, получится лужа размером… Черт, понятия не имею, есть ли для этого какая-то формула? Литры на свертываемость равно площадь? И вообще, ведет ли себя кровь так же, как молоко? Я закрыла глаза и представила себя дома на кухне. Там у нас легко моющийся пол. Я мысленно открываю холодильник, достаю четыре пакета молока. А потом еще два. Силой мысли открываю их и опрокидываю один за другим на пол, который моя мама единолично выбрала, а папа единолично уложил. Уже из трех пакетов получилась лужа сравнимой величины. Предположим, что кровь гуще, сказала я себе. Тогда, наверное, здесь литра четыре крови. В среднем человеке крови от пяти до шести литров. Значит, это как если бы один тут полностью истек кровью или двое – наполовину. А где Мимико? И прежде чем моя воображаемая мать прибежала на воображаемую кухню, схватилась за голову и начала ругаться, девчонка с большими зубами толкнула меня в бок:

– Эй, ты спишь?

Я покачала головой и прошептала:

– Здесь наверняка не случилось ничего страшного. Просто кто-то вылил ведро с кровью. Может, даже не человеческой.

– Правда? – прошептала она в ответ. – Ты считаешь?

– Посмотри: никаких брызг, никаких других следов.

Она кивнула. Вся ее мимика выражала одобрение.

– Точно!

Мне вдруг стало тепло и хорошо.

– Я – Рика.

– А я – Шарлотта.

– Чарли, – улыбнулась она. – Окей! – и пожала мне руку.

Когда все девчонки вышли из домика, я сделала полшага внутрь и еще раз огляделась. Поставила ногу рядом со следами – явно больше, чем мои. А у меня ноги не маленькие. От внешнего края шли косые штрихи, внутри еще пара прямых линий. Потом – что-то вроде сот. Рисунок вроде знакомый… Это же конверсы! Черт, вот бы сейчас забить в поисковик «подошва конверсов, изображения»! А так пришлось снова закрыть глаза и мысленно двинуться по воображаемому коридору в нашем воображаемом доме. Поднять свои воображаемые конверсы и посмотреть на подошву… Точно: штриховка, линии, соты. Я знала!

Ну прекрасно, только определить человека по конверсам совершенно невозможно. Это как искать травинку в стоге сена. Иголку и ту найти легче.

Я подошла вплотную к луже крови посреди помещения. Лужа крови, поиск по изображениям. Свежая кровь, фото. Как быстро свертывается кровь? Отличается ли свиная кровь от человеческой по цвету?

От размышлений меня оторвала Бея.

– Решила полизать? Чтобы выяснить, употреблял ли кто-нибудь из этих сатанистов-кроликодавов алкоголь? Пошли отсюда, у нас собрание или типа того.

И она зашлепала наружу. На ней были конверсы. Серые. Почему она не в трекинговых ботинках? Это же стояло в списке из письма чуть ли не первым номером!

Выходя, я увидела над дверью еще один рисунок кровью. Кролик. Он был нарисован пальцем. Приехали! Отпечатки пальцев! Что дальше?

«Сатанисты-кроликодавы», сказала Бея. Но она же до этого не заходила внутрь, а снаружи рисунка не видно. Тут я вспомнила еще кое-что: Бея разбудила меня сообщением, что наши вещи пропали. Значит, она знала об этом прежде, чем мы здесь оказались! Я забарабанила указательным и средним пальцами по верхней губе. Вот это настоящая головоломка…

Где же наши вещи?

Почему они исчезли?

Кто это сделал?

Подозреваемые – все, кто в конверсах. Прежде всего – Бея.

Но зачем ей разливать кровь? Откуда она вообще ее взяла?

И где Мимико?

Желтые монахи стояли кружком и галдели все одновременно.

Утренний туман тем временем опустился на землю, и солнце как следует осветило скопление низеньких домиков. Я вдруг оказалась в очень красивом месте. Здесь можно было бы замечательно провести время. Птички радостно щебетали, их голоса задорно перегоняли друг друга, кувыркались в их маленьких пернатых горлышках. Толстый шмель-жаворонок жужжал в направлении леса.

– Короче, я бы сначала занялась поисками вещей.

– Нужно убираться отсюда немедленно.

– Да, но без своего рюкзака я никуда не пойду.

– Может, полицию вызвать?

– Как? Телефонов-то у нас нет.

– Надо валить! Сейчас же! Одна уже пропала, и эта кровь…

– Может, тут есть духи, – предположила Красавица, озираясь по сторонам.

– Либо Инкен убила Мимико, либо… – прошептала Антония.

– Либо Мимико – Инкен, или водитель – Мимико…

Это сказала девочка, которая до сих пор не проронила ни слова. На лицо ей свисали жирные волосы. Она была в коричневых замшевых штанах и черной мальчишеской рубашке.

– …или водитель – Инкен, или Инкен – водителя, – пока она перечисляла, голова у нее ритмично подергивалась и занавес из волос немного раздвигался, приоткрывая убийственно голубые глаза. Если бы я так выглядела, я бы точно постаралась что-нибудь в себе изменить. Ну голову уж точно мыла бы почаще.

– В любом случае это была не я. Мой нож-мультитул лежит в чемодане. Вместе с гравированной зажигалкой «Зиппо» и спальником на настоящем гусином пуху, – владелица трех лошадей загибала пальцы, перечисляя свое имущество. Чего у нее только не было – пальцев не хватит!

– Нож нужно носить при себе, – занавес из волос на секунду сдвинулся в сторону и тут же вернулся на прежнее место. На поясе ее замшевых штанов висели потертые ножны. Их явно не покупали специально для лагеря. Она носила их всегда.

– Не думаю, что тут произошло что-то страшное, – кто-то громко произнес мои слова, но точно не я. Рядом со мной стояла Рика и толкала меня в бок. Я не реагировала. – Ну вот, например, с этой кровью, – продолжала Рика, – нет никаких следов ни к этому месту, ни от него и никаких брызг. Выглядит все скорее так, будто кто-то вылил там ведро.

Все закивали. Я обрадовалась.

– Может, это часть программы лагеря. Тест или вроде того. Типа игры, – размышляла Рика.

– Но Мимико-то все равно пропала. И наши вещи. – Антония почесала свой маленький носик.

– Надо искать Инкен.

– Сначала – Мимико.

– Правда, надо бы полицию…

– Нет, никакой полиции, – перебила Бея. – Инкен нет. Ее нам искать здесь нечего.

– Откуда ты знаешь? – Три Лошади выставила вперед подбородок.

– Я уже искала. Ее тут нет.

– Тебе школа выживания уже не нужна, да? Ты что, индеец Я-Уже-Всё-Всё-Знаю?

– Ну, тебе-то лагерь явно срочно нужен. Индеец по имени Фиолетовый Раздор.

– Меня зовут Иветта. Если тебе интересно, как зовут твою новую лучшую подругу. Иветта. И с ней шутки плохи.

– Отлично, а я Бея. Мне очень нравится тебя слушать, особенно когда ты молчишь.

Наверняка так продолжалось бы еще долго, если бы Антония не заверещала:

– Автобус! Я слышу автобус! По-моему, он едет сюда. Вы слышите этот звук?

Сначала я слышала только плеск воды, а потом различила и шум автобуса.

Рика сказала:

– Мы ничего не услышим, если ты постоянно будешь кричать.

Антония обеими руками зажала себе рот.

И действительно, в лесу что-то тарахтело. Наш автобус. Или, по крайней мере, какой-то автобус.

– Вот черт! А я-то думала, они больше не появятся, – сказала Бея. Я, конечно, тоже не горела желанием снова видеть эту морозилку Инкен, но голод и мысли о завтраке подталкивали меня к компромиссам. Наверняка сейчас будет мятный чай от Смекалочки и парочка желтых булочек с изображением белки.

Мы двинулись ко входу в этот комплекс из домиков. Туда, где дорога выходила из леса, а потом просто обрывалась в песке.

Ворота представляли собой два угловатых кирпичных столба. Один слева, один справа. На глаз расстояние – как раз на ширину автобуса. Приблизительная высота – три метра. На каждом из столбов видны остатки верхней дуги. Ржавая гнутая вывеска. В середине большей части не хватало. Наверняка эта серединная часть висела где-нибудь в местном краеведческом музее. Или у какого-нибудь сумасшедшего коллекционера, который купил ее на eBay.

Буквы были вырезаны в металлическом листе насквозь, через них можно было смотреть в лес.

– АНАМ ОИП, – Иветта Три Лошади встряхнула головой. – Что это значит?

– Нужно читать с другой стороны, – шепнула я Рике.

Рика улыбнулась и легонько толкнула меня локтем.

Ободренная этим, я зашептала дальше:

– Это наверняка был пионерский лагерь. Возможно, имени Эрнста Тельмана[1].

Рика удивленно посмотрела на меня, и я добавила:

– Так назывался завод, где раньше работали мои родители. Это коммунист какой-то.

Так говорила моя бабушка. В последнее время она так говорила всегда, когда не могла вспомнить чье-нибудь имя. Даже когда щенилась соседская собака и песиков называли Шарик, Пушистик и Черныш, бабушка именовала их «коммунистами какими-то».

– Это нужно читать с другой стороны, – громко сказала Рика. – Наверняка тут было написано «Пионерский лагерь имени Эрнста Тельмана».

Говорить она действительно умеет.

– Откуда ты знаешь? – зашипела Иветта.

Рика быстро взглянула на меня и, кажется, еще до того, как я слегка покачала головой, сказала:

– Просто подумала. С помощью мозга. Это такая специальная штука, чтобы думать. В голове.

Я была рада, что Рика не стала привлекать ко мне внимания, и благодарно ей улыбнулась. Она ухмыльнулась в ответ.

Между деревьями показался автобус с надписью «Дикий лес для диких девчонок». Он протарахтел по сосновому лесу и остановился в самом конце дороги. Прямо перед нами. Передние колеса были уже почти в песке.

Спереди сидел только водитель, засаленный Бруно. Он немного помедлил, пялясь на нас через стекло, а потом вышел из машины.

– Где наши вещи? – спросила Иветта.

Он сказал, что не знает.

– Инкен будет позже. А пока надо разгрузить строительные материалы. Из салона и багажника. – Он закашлялся и указал волосатым пальцем на автобус. Потом сел на пенек и постарался к нему прирасти.

Мы сняли пледы и стали разгружать. По цепочке передавали друг другу доску за доской. Это были разобранные этажерки и шкафы, старые двери и просто доски. На некоторых, видимо, годами что-то лежало. На тех местах, куда свет не попадал, получились причудливые контуры. Я как-то делала нечто подобное в фотолаборатории у нас в школе. Листьями, которые мы насобирали у плотины. Только на фотобумаге, а не на досках, конечно. На одних досках ясно читались силуэты ключей. Где-то – тени замков. На других распознать силуэты было не так просто. Рамки, книги, портмоне? А потом я различила еще кое-что: цепочки, обручи для волос, браслеты.

После грязных досок пришла очередь старых реек, потом – потертых плинтусов. И наконец – огромных кусков брезента. Черных, с какими-то надписями. Где-то пять или шесть штук. Что там было написано, прочитать было невозможно, потому что куски были сложены.

– Из этого ничего не построишь, – сказала девочка с ножом на поясе замшевых штанов. Она показывала на гору того, что мы успели выгрузить, и рукав ее черной рубашки задрался. Верхняя часть руки у нее была белая. А ниже локтя – очень загорелая кожа. Лоб за занавесом из волос – бледный и прыщавый. Она не загорала специально. Она просто много времени проводила на воздухе и все время в этой рубашке с закатанными рукавами. Настоящая загадка… Откуда такой загар? Почему у нее такие волосы? И почему такие штаны, рубашка и нож? – Нам нужны саморезы, – сказала она водителю автобуса. – И отвертки.

– Вот там гвозди, – ответил он, показывая на очередной мешочек с котятками. – Молотков нет. Придется вам взять камни. Инкен скоро вернется.

Девочка с Ножом кивнула и снова погрузилась в молчание. Она была самая странная из всех. С большим отрывом.

Когда мы все выгрузили, Бруно попрощался. Он так и не сказал ничего нового, а только бубнил:

– Инкен вернется. Инкен сейчас будет. Очень скоро.

Иветта встала прямо перед ним, преградив дорогу, и угрожающе нацелила на него свой острый подбородок.

– Отвези нас на станцию! – сказала она.

Прозвучало это – при всем наличии трех или четырех лошадей – не очень-то воспитанно. Как будет правильно? Не могли бы вы отвезти нас на станцию? К тому же она даже не поинтересовалась, хотят ли туда остальные.

Водитель покачал головой и широким жестом показал вокруг:

– Да вот же, вот ваш лагерь. Все только начинается. Ваши родители ведь за это деньги платили.

Он залез в автобус, приподнял засаленную бейсболку и уехал.

Больше мы никогда его не видели.

Иветта успела бросить ему вслед, что ее отец подаст на него в суд за «невыполнение обязанностей по надзору за несовершеннолетними» и мало не покажется. Она даже немножко покраснела от злости. Это совершенно не шло к ее фиолетовым волосам. Я задумалась, как ее вообще сюда занесло.

Инекен не появилась ни «сейчас», ни «скоро». Нас это не радовало, но и не огорчало. Около полудня настроение изменилось. Голод – страшный зверь, который питается кроткими существами.

Некоторые девочки яростно выступали за то, чтобы остаться тут. В том числе Рика. Она сказала, что долго на этот лагерь копила и хочет здесь чему-нибудь научиться.

– Ты на него копила? – переспросила Иветта. Как будто она никогда раньше таких слов не произносила.

– Да, и даже работала.

Было заметно, что Иветту это очень впечатлило, но она не хотела подавать виду и тут же вздернула свой острый носик:

– Что, автоматом по продаже билетов? Или пасхальным кроликом?

– Если хочешь знать – нет. Я продавала свое тело. – Рика медленно кивнула. – Зубным фетишистам.

Мы засмеялись. Легко и свободно – беззаботно. Иветта тоже засмеялась.

Кстати, она тоже была за то, чтобы остаться. Она сказала, что для начала Инкен должна вернуться и объяснить, что все это значит. Звучало очень по-взрослому. Так тупо! В смысле, у взрослых. Они постоянно ноют про выходные, а сами, когда наступают выходные, намывают сортир снаружи.

Когда мы стали голосовать, моя рука поднялась за то, чтобы остаться.

– Почему? – спросила я свою руку, потому что голова моя этого точно не знала. Обнаружилось восемь причин:

желание получить обратно свои вещи (там ведь папина спортивная куртка!);

желание подружиться с Рикой;

желание выяснить, кто эти сатанисты-кроликодавы (выяснить, это прыщавые двенадцатилетки или прыщавые как минимум пятнадцатилетки);

желание разузнать про Девочку с Ножом;

желание впечатлить Бею (а может, даже подружиться с ней);

нежелание ехать к бабушке (и куда бы то ни было еще);

желание знать (все!);

ЖЕЛАНИЕ!

Желание так и распирало! Оно рвалось наружу, как позыв к чиху. Наверное, в этот момент высвободился какой-то кусочек моего пубертата. Желание-нежелание. Что-то в этом духе.

За то, чтобы поехать домой, была только одна девочка. Красавица. Принцесса с каштановыми волосами, пухленькая, с круглыми красными щеками. Звали ее Аннушка. Она сказала, что родители у нее уехали и всем надо просто поехать к ней. Еды там достаточно. Это уж точно будет лучше, чем здесь. Она из области Рудных гор, а там вообще красиво.

Все это звучало очень разумно, но я все равно была против. Может, именно потому, что она казалась такой взрослой и говорила так мягко и умно. И потому, что у меня как раз прорвалось подростковое желание-нежелание.

Пять голосов за то, чтобы остаться, один – против. Кого-то не хватало. Я сразу поняла, что нет Беи, но ничего не сказала. Сейчас у меня рядом был кое-кто, кому надо было всего лишь намекнуть на то, чего я сама говорить не хотела. Я тихо сказала Рике, что нет Беи.

– Табеи нет! – объявила Рика.

Пока мы дискутировали, Бея незаметно скрылась в лесу. А пока мы обсуждали, почему люди здесь исчезают один за другим, Бея появилась снова. Она неожиданно возникла рядом: на плече – палка, на конце которой висит завязанный в узелок плед со Смекалочкой. Ну прямо сын мельника, которого послали в большой мир с узелком за спиной. Там у нее оказались малина, немного древесных грибов, крапива, одуванчики и прочие растения.

По-моему, Бея была круче некуда. Она, наверное, единственная из нас не постеснялась бы поздороваться с Чаком Норрисом.

– Это опята, от них может быть в животе нехорошо, – сказала Девочка с Ножом.

– Я знаю, – ответила Бея. – Я собираюсь их сварить, Фрайгунда.

– Фрайгунда? – переспросила Рика. – Серьезно? Без шуток?

Фрайгунда кивнула.

Откуда она взялась, эта Фрайгунда? В те края попадают на машине времени или как?

– Я сварю грибы, но для этого мне нужна кастрюля. Иветта, ты не знаешь, где ее раздобыть? – глаза у Беи смеялись.

Вместо указательного пальца Иветта воспользовалась подбородком.

– Вот эта вот говорила, что умеет работать мозгом. Пусть сама и ищет! – она не глядя показала на Рику. А Рика в свою очередь показала сначала большие зубы, а потом на меня. Мое сердце чуть не остановилось. Она же не выдаст сейчас, что с мозгом – это вообще-то я?

– Мы с Шарлоттой пойдем искать.

Тут сердце забилось снова. Сильно и радостно. «Мы с Шарлоттой», на мой слух, звучало замечательно.

– Можно с вами? – спросила маленькая Антония.

«Шарлотта, Рика и маленькая Антония» звучало уже не так замечательно, немножко отдавало чем-то вроде «папа-мама-я-счастливая семья», но да ладно, ничего.

Я кивнула.

– Еще воды принесите! – крикнула нам вслед Бея.

Я кивнула. Черт, это был самый крутой кивок в моей жизни!

У Антонии был план.

– Надо найти наши вещи. В мешке, который я вчера несла, по-моему, был котелок. Мешок был совсем легкий, но с чем-то твердым внутри. И звук был такой… такой пустой.

– То есть ты слышишь котелки через брезентовые мешки? – Рика улыбнулась.

Мы шли мимо домика с крышей из волнистого пластика. Зонтик Инкен все еще стоял там. Почему она его не взяла?

Большая поляна посреди лагеря. За ней – еще два ряда домиков.

– Будет вообще, если Инкен так и не вернется, – сказала Антония.

– Вообще что? – поинтересовалась Рика.

– Просто вообще. Так говорят, – пояснила Антония.

Мы подошли к вытянутому строению с трубой. Это наверняка был кухонный блок. Если где-то и есть котелки, то именно там. Дверь оказалась заперта. Рика налегла на нее, но это ничего не дало. Как и на других дверях в лагере, здесь тоже был новый засов с висячим замком. Там, где саморезы ввинчивались в дверь и косяк, дерево треснуло, и этим светлым трещинкам была максимум пара недель.

Мы разбили заколоченное окно тяжелым суком, и Антония, встав мне на плечи, залезла внутрь. Рика – за ней. Я осталась снаружи. Прошло всего несколько минут, и раздался писк Антонии:

– Котелков нигде не видно!

Потом послышалось хихиканье.

– Зато есть ведро!

Что-то грохотнуло.

– Осторожно! Желтый летающий объект! – крикнула Рика, и из окна вылетело желтое ведро. Оно приземлилось на ковер из хвои и песка у моих ног.

– Можешь уже идти за водой, – показалась улыбающаяся голова Рики.

Вообще-то идти одной за водой мне не хотелось. «Вообще-то давай без вообще-то», – говорит моя мама на каждое мое «вообще-то». Так что я отправилась за водой. На ведре было написано «Пасека Дитрих, Правен 7». А под надписью – пчела с таким же ведром. Право, обязанность, долг, подумала я. Край ведра, как мне показалось, был немножко испачкан чем-то красным. Плохо вытерто. Неужели там была кровь? Она что, из Правена? И где этот Правен находится?

В таких размышлениях я двигалась в ту сторону, откуда постоянно слышался плеск, который я заметила еще ночью. Не мог же это быть писающий слон. Слон бы уже давно все выписал из себя и лежал сдувшийся, как коврик у кровати. Но пахло действительно мочой или чем похуже.

Идти надо было мимо домика, куда мы сложили свои сумки. С утра там всё выглядело так, будто кабаны потанцевали. В общем, кошмар для следопыта: взволнованные девчонки, шесть – в трекинговых ботинках, одна – в конверсах. Разобрать хоть что-нибудь было практически невозможно. И тут мне захотелось, как будто в комиксе, протереть глаза и взглянуть еще раз. Что это? Это был не мираж? Это же наши сумки! Сонно лежат как миленькие, привалившись друг к другу. Прямо на виду. Следы вокруг подтерты. Значит, здесь кто-то прибирался. Подчищено до самых кустов за домиком.

Я быстро глянула в свой рюкзак: всё ли на месте?

Что всё это такое? Дело рук сатанистов-кроликодавов? Они всё еще где-то рядом? Представляю себе, как они ухмылялись, занимаясь всем этим, – так что брекеты сверкали на солнце. Только зачем им было исправлять собственные надписи? И почему они не украли сумки? Могла ли Бея устроить все это, пока якобы собирала грибы?

Я стала бы настоящим гигантом в глазах всех, если бы объявила, что наши вещи здесь. Хотя чего уж, гигантом я была и так. Я вспомнила, как Иветта Три Лошади назвала меня «маяком», и снова тут же покраснела. На этот раз от ярости.

Я просто расскажу об этом Рике, а она объявит всем. Надев спортивную куртку с эмблемой добровольной пожарной дружины города Берница, я пошла дальше. Мне же надо было воды принести.

Писающий слон, судя по всему, стоял за следующим корпусом. Я шла на звук, мимо стрекочущих сверчков и чирикающих птиц. Только урчание тише не становилось. Потому что теперь это был мой живот.

Перед таким же длинным корпусом, как кухонный блок, из земли торчала водопроводная труба. Метра четыре длиной, загнутая, словно плоские ворота из какой-то еще не изобретенной спортивной игры. Плоскобол. Из трубы торчало восемь кранов. Из двух постоянно текла вода. На земле уже образовалась солидная лужа, почти пруд. Некоторое время я просто стояла с ведром в руке, а потом решилась. Быстро сняла ботинки и штаны, попробовала ногой, насколько холодная вода. Она текла глубоко из-под земли, и в ней как будто купался ночной холод. Я тут же вся покрылась мурашками, до самых подмышек. Чтобы добраться до кранов, пришлось идти вброд по колено в воде. Закрутить эти чертовы штуки у меня не получилось, сколько я ни старалась. Вот блин! Выглядело все так, будто кто-то бил по ним молотком. Кое-где были видны серебристые царапины.

Я было уже сдалась и хотела выйти из пруда, но тут моя нога отдернулась быстрее, чем голова успела что-то осознать.

Там что-то было.

В воде.

Мягкое.

Большое.

Я взвизгнула, сделала шаг и… снова на это наступила! Что бы это ни было! Там что-то лежало. Или кто-то… Мне хотелось убежать, но на этот раз голова оказалась быстрее ног. Я развернулась, поскользнулась и чуть не грохнулась. Угодила рукой в воду, тут же поднялась и рванула. Схватив штаны и ботинки, я понеслась к кухонному блоку. Там уже никого не было, и я понеслась дальше…

Посреди лагеря я остановилась, чтобы перевести дух. Для начала – надеть штаны и ботинки. Может, я наступила на Инкен? Или это Мимико? Куда они обе пропали? Не могла же Инкен просто так бросить нас здесь одних. Почему там течет вода? И что это за фокус с нашими вещами?

Когда я наконец увидела остальных девочек, они стояли кружком и рассматривали что-то посередине. Что-то или кого-то. Я остановилась и для начала набрала воздуха… И тут услышала голос Инкен:

– Это опята, Фрайгунда права. И вообще никакие грибы не следует есть в сыром виде. – В этот момент я увидела ее голову. Ее как будто приклеенную прическу.

– Воду принесла? – спросила меня Бея.

Я оглядела себя. В руке у меня было пустое ведро с нарисованной пчелой.

То, что собрала Бея, мы есть не стали. Всего два дня спустя из такой добычи Рика приготовила бы отличный ужин. Но в тот момент мы всё выбросили за забор. Животным.

У Инкен были банки с вареньем и медом и мини-упаковочки ливерной колбасы. А еще булочки, но тоже очень маленькие.

Она говорила и говорила, а мы сметали одну крошечную булочку с колбасой за другой. Я вспомнила, где видела такие кукольных размеров булочки раньше. Как-то мама приносила похожие из отеля. Там отменили какую-то конференцию, и поэтому булочки в буфете не пригодились.

Инкен отвечала на вопросы, которые нас волновали, не дожидаясь, пока мы их зададим. Мимико – да, у нее некоторые симптомы были еще прошлой ночью. Ее вырвало сразу по приезде. Родители на что-то такое намекали. Наверняка ее забрали.

Точно ли это известно, спросила Антония.

– Наверняка, – сказала Инкен. – Ее родители не хотели подписывать согласие на то, чтобы Мимико ехала в лагерь без мобильного телефона. С ней ничего не случится. У нее же есть телефон! – и она рассмеялась своим тюленьим смехом. Но в глазах смеха не было.

Что за бред? Яме в земле все равно, есть у тебя телефон или нет, – как все равно это маньяку, или волку, или урагану, или падающему дереву.

Между тем девочки рассказали про кровавые надписи и спросили про вещи. Я не стала говорить, что они снова на месте. Мне было слишком интересно, как отреагирует Инкен. Она была искренне удивлена. Я прекрасно знаю, как выглядит неискреннее удивление. Многие в такой ситуации брови хмурят, а не поднимают. Моя мать – лучшая плохая актриса, какую я только знаю. По ней прекрасно можно изучать неестественную мимику.

Инкен сказала:

– Что? Исчезли? – и снова засмеялась. Она развела руками и стала размахивать ими вправо-влево, как опахалами. – Я не могу сказать вам, где вещи. К сожалению, к большому сожалению. Значит, это будет наше первое приключение здесь. Спорю, это дело рук Мимико. – Опахала снова превратились в руки. – А эти надписи кровью, – отмахнулась она, – они уже много лет здесь. Это местные идиоты.

– Нет, там свежая кровь. Целая лужа! – Антония была очень взволнована. – И надписи тоже. Совсем свежие. Сто процентов!

Инкен оскалила зубы и сказала, что это, наверное, кто-то позволил себе пошутить. На Бруно такое вполне похоже. Он якобы странный малый.

Она сказала это так, словно Бруно иногда, как ребенок, показывает пять пальцев и говорит, что ему уже три года. «Странный малый» ассоциировалось у меня в первую очередь с медведем в кухонном фартуке.

– Мы потом пойдем и все посмотрим, девочки! Но сначала у нас прием пищи. И еще надо заняться знакомством – нужно же нам друг другу представиться. – Она кивнула, обращаясь ко всем. – Я – Инкен. Живу в Кранфельде, под Берлином. Мне тридцать шесть лет. Мои увлечения – коллекционирование, кошки и природа. Я здесь, чтобы показать вам, как выживать в условиях, когда можно полагаться только на свои силы. Кто следующий? – она сунула в рот мини-булочку и стала ждать.

Ни от чего не краснеешь так, как от подобных представлений. Сейчас все снова станут смеяться и называть меня маяком.

Рядом со мной щелкнула пальцами Рика.

– Я – Фредерика Бурмайстер, из Берлина. Моабит[2], – она подняла кулак. И улыбнулась. – Я играю в группе на гитаре, – снова кулак. – Называется «Спокойно! Это ограбление!». Мы делаем такой панк-ска-регги-гранж. Моя мать работает на телевидении и хочет попытаться привести нас на какое-нибудь шоу. В нашей группе на фейсбуке уже двести три подписчика. Когда вернемся домой, – тут она потыкала пальцем в воздухе, – не забудьте нажать «мне нравится». «Спокойно! Это ограбление!» – Тут она еще что-то вспомнила: – Сайт у нас тоже есть.

Я сидела рядом с Рикой и пыталась привести свои мысли в порядок. Меня зовут Шарлотта… Мое имя – Шарлотта… Я – Шарлотта Новак… Сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди.

– Меня зовут… – начала я, но с другой стороны от Рики Иветта выставила вперед свой острый подбородок и заговорила – громче, чем я.

– Я – Иветта, мне пятнадцать лет. Живу в Кляйнмахнове[3]. Люблю ходить под парусом и подводное плавание. С трех лет занимаюсь верховой ездой, и при этом очень успешно. В школе тоже учусь очень хорошо. Я хочу стать дизайнером-модельером. – Она убрала прядь фиолетовых волос за ухо. Даже уши у нее были острые.

– Ты все? – спросила Антония.

– Да. Или… нет. Мне нужно девять часов сна в сутки. Все, можешь начинать.

– Я – Антония, мне почти четырнадцать, так что я, наверное, тут самая младшая. Да, лучше со мной просто познакомиться. Это будет лучше всего. Не знаю, что мне еще сказать.

Потом подошла очередь Красавицы.

– Меня зовут Аннушка Рокштро. Мне шестнадцать лет, я из региона Рудных гор. Я очень люблю лес. Объявление об этом лагере увидела в газете одна моя берлинская подруга, и мы обе подали заявки. Только она, к сожалению, заболела. Поэтому я тут одна. – Она мягко улыбнулась. Наверное, ее родители перед тем, как зачать ее, смотрели какой-нибудь диснеевский фильм. – Ну, то есть я здесь с вами, я имею в виду, – добавила она.

Следующей представлялась Фрайгунда. Она сказала, что ее зовут Фрайгунда и ей пятнадцать лет. И тут же снова завесила волосами свои убийственно голубые глаза. Она все время так и сидела, скрючившись. Такая пышущая силой, худая большая кошка.

У Беи представление получилось еще короче. Она встала и произнесла:

– Бея, пятнадцать лет, из Потсдама.

– Полное имя – Табея Франк, – добавила Инкен.

– Просто Бея! – она снова села.

– Шарлотта, – быстро сказала я. И добавила: – Пятнадцать. – Лицо у меня уже горело.

– Ну вот! Отлично! Теперь я вам расскажу, что мы будем делать дальше.

Я успокоилась, пока говорила Инкен. У нее якобы на нас огромные планы, мы создадим потрясающий лагерь практически из ничего, это просто захватывающе. Мы начнем прямо сегодня и завтра закончим. Сегодня вечером будет еще ужин из плодов цивилизации, а уже с завтрашнего дня родной матерью нам станет лес.

– Бред какой-то, – шепнула мне Рика.

Я кивнула.

– Вечером у костра я расскажу вам, какую классную штуку организовала для вас сегодня утром. Пока меня не было. Собственно, поэтому меня и не было.

Я испугалась, что речь идет опять о чем-то вроде фонариков без батареек. У нее же ничего с собой не было. Я внимательно осмотрела Инкен с головы до ног: штаны ей были велики, сверху бабушкина блузка, на шее – три нитки бус, подобранных по цвету – синие, голубые, сине-серые. А вчера на ней были не три красных нитки? Сколько же у нее этих бус? На обеих руках – браслеты. Большие, маленькие, толстые, тонкие. Вот они друг к другу совсем не подходили. Серебряные и золотые вперемешку. Я не могла вспомнить, были ли на ней вчера эти же браслеты. Кольцо только на одном пальце. Тоже наследство лучших времен или куплено без примерки – слишком большое. А кольца вообще примеряют? Кольцо постоянно ерзало у нее по всей нижней фаланге пальца и к тому же вертелось, так что Инкен приходилось то и дело поворачивать его зеленым камушком кверху. Это было не единственное движение, которое она все время повторяла. Она часто приподнимала руки, чтобы браслеты съехали поближе к локтю, а еще постоянно заправляла черные волосы за ухо и облизывала губы, как ящерица. Все это делало из нее человека, которого по одной фотографии не опознаешь. Для этого понадобилось бы видео.

Кроме того, она продолжала говорить от лица каких-то «нас», несмотря на то что вожатая была только одна – она сама.

– Мы приготовили для вас книги, – сказала она, вынимая из очередного мешочка с котятками несколько книжек и раздавая их.

«Выживание в лесу».

«Ночевка без палатки».

«Тысяча и один гриб».

«Жизнь среди деревьев. Деревья как источник пищи, тепла и крова».

«На природе. Практические советы для домоседов».

«Краткий справочник по технике выживания на природе. Лес и болото».

Потом наконец она отпустила нас искать рюкзаки. Конечно, вещи быстро обнаружились. И нашла их не я. Я специально побежала в другую сторону.

Увидев лужу крови и надписи на стенах, Инкен делано засмеялась. Здесь, в этой местности, сказала она, живут только малообеспеченные люди, именно поэтому она повесила везде замки. Это все скучающие подростки-наркоманы.

Так как все рюкзаки нашлись и из них ничего не пропало, все были довольны. Всё как будто в порядке, объяснения больше никому не нужны. Такую потрясающую головоломку бросили неразгаданной! Какое загадкорасточительство! Но зато все достанется мне одной.

Я посмотрела на часы, думая засечь, сколько у меня займет решение этой головоломки. Если бы тогда я подозревала, что на выяснение того, что произошло с нашими вещами утром, уйдет несколько недель, предвкушение интеллектуального удовольствия было бы здорово подпорчено. Часы показывали без двенадцати десять. Этого быть не могло. Значит, они остановились. Без двенадцати десять – это наверняка тот момент, когда я чуть не свалилась в лужу и оперлась на руку.

После полудня мы начали обустраивать лагерь. Для этого мы притащили полки от шкафов и куски брезента в лес, на самое красивое место. Здесь природа примет нас в свое лоно, сказала Инкен.

– У нас есть эти замечательные вещи, у нас есть гвозди и… – она постучала пальцем по лбу, – фантазия больше луны.

Она постоянно говорила странные вещи. В основе каждой постройки должен быть крепкий фундамент. Для защиты оборудования от повреждений необходимо расположить водонепроницаемый слой по площади, превосходящей основание.

Мы развернули два из трех кусков брезента. Похоже, они были от какого-то грузовика. По нижнему краю шли кольца, через которые его раньше закрепляли. Написано там было Slow-Express. Мы очень удивились: это же бессмыслица какая-то – медленно-быстро.

– Из Словении, – объяснила Инкен.

Антония поинтересовалась, откуда она взяла этот брезент.

– Я же сказала – из Словении, – повторила Инкен. А потом захлопала в ладоши, и браслеты у нее загремели: – Это все большое приключение!

Мы забивали старые гвозди в старые доски камнями; привязывали старыми веревками старые рейки к каркасам. Между деревьями появилась парящая в воздухе крыша. Кроме того, мы сделали ящик с крышкой для провизии и привязали его к дереву, чтобы животные ничего не утащили.

Вкалывали весь световой день. А потом солнце скрылось за верхушками сосен. Вбивая гвозди и таская доски, я вся взмокла. Руки у меня были грязные, во рту пересохло. Я в жизни никогда ничем таким не занималась. Разве что как-то раз у бабушки счищала краску со старых рам. Но это же куда лучше!

Будь моя воля, пусть бы всё так и шло дальше. Но от меня это не зависело.

На ужин был суп, для которого Инкен попросила собрать крапиву. На нас жадно накинулись комары: если б они могли смеяться, смеялись бы как пить дать. Солнечные лучи потихоньку ушли, и мы расположились у потрескивающего костра. Над огнем висел котелок с супом. Запах вкусный. Только иногда к нему примешивалась вонь от лужи перед умывалкой.

Когда стало темнеть, мы спросили Инкен про батарейки для фонариков. Она их забыла. К сожалению, к большому сожалению, посокрушалась она. И тут же откуда-то из вещмешка наколдовала сосисок. Кому нужен свет, когда есть сосиски? Тучи обложили небо не так плотно, как прошлой ночью. Сияли луна и звезды – большой полукруг и маленькие круглые светлячки. Мерцал костер. Искры взмывали в свой секундный полет. Спереди мне было жарко, внутри поселилось счастье.

Этот вечер, когда мы с Инкен ели крапивный суп с сосисками у костра, стал последним вечером моей до того момента нормальной жизни. Хотя совсем уж нормальным не был и он. Скорее, ровно посередине. Вроде порога между двумя комнатами. Между детской и комнатой юности или между прихожей и улицей.

И тут заерзала Антония. Кажется, с этого всё и началось.

– Мне в туалет надо, – сказала она.

– Девочки! Послушайте меня! – Инкен специально встала. – Инструктаж! Этот комплекс построек охраняется как памятник. Я как раз сегодня дала слово главе администрации Бад-Хайлигена, что в этом бывшем центре воздушных и космических полетов мы будем вести себя прилично. Моча может нанести вред подземному бункеру. Она вымывает из бетона известь, а бункеры и так уже негерметичны. – Тут Инкен подняла указательный палец правой руки.

Меня разбирал хохот. Это было так смешно! Но я спрятала язык за забором плотно сжатых зубов. Да, фантазия у нас больше луны!

– То есть делать свои дела в лесу нельзя? – резюмировала Рика.

– Будьте так любезны, пользуйтесь надобным домиком.

Вообще-то я никогда не дурачусь. Родители даже просили меня иногда: «Ну давай, подурачься». Но в тот момент сдерживаться я больше не могла. Рика и Антония, сидевшие рядом, тут же захихикали со мной вместе, а потом смех заразил всех.

– ЭТО НЕ СМЕШНО! – закричала Инкен.

Но это было смешно! Просто адски! Ну правда, так смешно еще никогда не было! Даже когда дед упал с лодки в воду, – а тогда я хохотала целый час.

– ШАРЛОТТА НОВАК! ПРЕКРАТИ СМЕЯТЬСЯ!

Правда, я старалась. Но остановиться получилось, только когда Иветта начала боксировать меня в плечо.

Инкен тут же взяла себя в руки и переключилась на тон доброй тетушки.

– Ну вот, вы поняли, почему нельзя делать, что вздумается. То есть куда вздумается.

Я снова покрепче стиснула зубной забор. Звучало это примерно так: сейчас Петрушка откроет вам секрет, почему он никогда не снимает колпак – потому что кто-то его приклеил!

– Я правда писать хочу, – тихо сказала Антония.

Я спрятала пол-лица в ворот куртки. Полный рот взрывоопасной смеси. Рядом храбро пыхтели и похрюкивали другие девчонки, пытаясь не засмеяться.

Инкен сняла со своей огромной связки один ключ и протянула его Антонии. Но та не хотела идти в темноту одна с этим ржавым ключом.

– Что такое? Не могу же я провожать тебя до туалета. Девочки! Лесу от вас ничего не нужно!

– Я ее отведу, – сказала Бея.

Интересно, она хоть чего-нибудь боится, подумала я. Есть ли вообще люди, которые ничего не боятся? Если и есть, то Бея не из их числа. Но об этом я узнала много позже.

Почти все присоединились к туалетной экспедиции.

– Мне не надо, – сказала Иветта и осталась сидеть у костра.

– Лесу от нас ничего не нужно, а вот туалету – еще вопрос, – сказала Рика, когда мы отошли достаточно далеко и от костра нас было не расслышать. Хихикая, мы все вместе шли через площадку для собраний. У Беи-то был свой фонарик. Пятно света прыгало по корпусам вдоль тропинки. Я взяла Антонию за руку. Она сжала мою ладонь. Ночной оркестр настраивал свои инструменты: протяжный свист, равномерное постукивание – то ли шаги, то ли ночные дятлы, то ли куры в сапогах, то ли сухопутные рыбы.

– Я внутрь не пойду. Боже, ну и вонища, – послышался голос Рики справа.

– Это воняет не сортир, – сказала Бея. – Это несет из лужи перед ним.

– А почему там лужа? – спросила Антония. – Надо же, наверное, кран закрыть.

– Не получается, – отозвалась я. – Я уже пробовала.

– Фу-у! – громко сказала Рика и продолжила с зажатым носом: – Воняет, как будто там труп.

– Да так и есть, – подала голос Фрайгунда. – Только это не человеческий труп.

Птица в лесу испустила жалобный и полный боли крик.

– Откуда ты знаешь? – спросила Рика со все еще зажатым носом. – Ты что, жила рядом с человеческим трупом?

В лесу что-то хрустнуло. Снова крикнула птица.

– Труп человека пахнет так, что человек всегда понимает, что гниет его сородич. Такая система предупреждения. Если бы это был человеческий труп, мы бы вообще сюда не подошли. Раз мы здесь, значит, это не человек. Это труп, но труп животного. Вот мое последнее слово.

Я старалась глубоко не вдыхать. Животное это или человек, нюхать это не хотелось.

– Я туда не пойду, – сказала Красавица Аннушка.

Антония спустила штаны, присела и быстро сделала все, что ей надо было. Аннушка поступила так же.

Бея на мгновение посветила в их направлении.

– Я внутрь!

Она отперла дверь. И исчезла.

Фрайгунда пошла следом.

Аннушка быстро натянула штаны и двинулась за ними.

Потом Рика.

Потом я. И со мной Антония.

Снаружи чертова птица прокричала в третий раз.

Мы стояли, тесно сгрудившись, в просторном помещении. Свет фонарика прыгал по стенам, плитка с них во многих местах отвалилась. Хруст осколков у нас под ногами гулко разносился по умывалке. С левой стороны – длинный ряд густо исписанных серых дверей. Там, где двери были открыты, свет фонарика скользнул внутрь старых душевых кабинок. В центре помещения лежала перевернутая длинная деревянная скамейка. С одной стороны нижние крепления были выдраны, а с другой – она еще крепилась к полу. Дальше узкий коридор вел в помещение поменьше тоже с кучей дверей. Пахло прокисшим молоком. Туалеты.

Я даже на секунду не могла представить себе, что буду пользоваться ими ближайшие пару недель. В глубине души я надеялась, что эту комнату страха устроили специально для нас. Да и Инкен наверняка совершенно нормальная женщина, которая просто мастерски играет чокнутую. И в конце нам дадут грамоты за мужество, проявленное при посещении надобного домика.

Снаружи раздался крик. На этот раз кричала не птица…

Дверь с грохотом захлопнулась.

Свет метнулся к ней. Мы – следом. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то чертыхался «чертчертчертчертчерт». Кто-то меня толкнул. Я сделала шаг в сторону и наступила кому-то на ногу. Кто-то взвизгнул (полагаю, владелица ноги).

Тут послышался еще один звук. Плеск? Дождь?

– Блин! – крикнул кто-то.

– Вода! – добавил кто-то другой.

Я споткнулась о скамейку. Падая, оперлась на руку. Поднявшись, стала ощупывать левой рукой правую. Она была мокрая, хотя вода до этого места еще не дошла. Я понюхала руку, потом лизнула. Да, кровь. Больно совсем не было.

– У кого ключ? – спросил кто-то.

Кто-то ответил:

– Не у меня.

Кто-то сказал:

– Я не спрашивала, у кого ключа нет. Я спросила, у кого он есть.

– У меня тоже нет, – отозвался кто-то еще.

– На двери нет ручки, – послышался голос Беи. – ЧЕР-Р-РТ! – завопила она. – ЧТО Ж ЭТО ТАКОЕ?

Снаружи послышался звук удаляющихся шагов.

Вода все текла и текла.

Перед нами запертая дверь, мы в нее барабаним. За нами плещут души и краны. Кто-то открыл главный вентиль. Впрочем, значит, все краны внутри уже были открыты. Кто это сделал? Инкен? Снаружи только Инкен с Иветтой. Или нет? А что с Бруно и Мимико? Может, там кто-нибудь еще?

Рука у меня становилась все мокрее и теплее. И появилась боль.

Оставалось только надеяться, что вода будет достаточно быстро утекать в сливы и под закрытую дверь.

Я уже представляла, как мы стоим в темноте на этой длинной скамейке и тянем шеи из воды, до самого рассвета. Интересно, сколько так можно продержаться?

У меня мелькнула мысль, что, может, Инкен просто хочет нас напугать. Мой оптимизм ужасно упрям. Он нашептывал мне: нет, нет, это все неправда. Взрослые такого не делают. Ответственные за детей так не поступают. Тут должно быть какое-то разумное объяснение.

Но с чего Бруно стал бы делать такое?

А Мимико? Действительно ли она уехала домой?

Где Иветта? Почему она не остановила Инкен?

А если это Иветта захлопнула дверь, почему Инкен не открыла ее снова?

Почему мы оказались заперты? Бея что, оставила ключ в скважине снаружи?

Вдруг я почувствовала чью-то руку у себя на плече.

– Пойдем оторвем от пола скамейку, используем в качестве тарана.

Бея произнесла это так, как говорят «пойдем поспим немножко». То же самое она сказала еще нескольким девочкам. Так спокойно, будто, когда на тебя падает камень, можно еще обдумать, в какую сторону лучше бежать. Кролики в панике прыгают в нору, кошки бегут вперед. Бея – явно не кролик и не кошка. Я бы сказала, скорее собака. У собаки сильные инстинкты, она может выбрать, бежать вперед или назад – потому что она может подумать. Бея была как-то по-звериному умна.

Вдруг ногам стало холодно. Точнее говоря, мокро. Кто-то прошлепал через лужу и загремел чем-то металлическим около скамейки. Я подумала, Бея или Девочка с Ножом. А тот нож, что дал мне отец, все еще в рюкзаке. Надо будет потом его подвесить на пояс – первым делом, когда мы отсюда выберемся. Если мы вообще отсюда выберемся.

– Взяли! – скомандовала Бея.

Мы схватились за скамейку и подняли эту тяжеленную штуку.

– Вперед! – сказала Бея. Мы побежали с ней по воде в сторону двери. Рука у меня горела. И распухла раза в два.

Лавка развила огромную силу, мои ноги едва поспевали за ней. Мы летели по длинному помещению к двери.

– Поберегись! – крикнула Бея.

Вся эта махина с ужасным грохотом ударила о дверь. Скамейку вырвало у меня из рук. Она пробила дверь. Я разжала пальцы и отскочила в сторону, иначе меня бы увлекло за ней. Девочка передо мной тоже выпустила скамейку. Я налетела на нее, она – на стену. Что-то хрустнуло. Она сложилась передо мной пополам и осталась лежать на полу. Хруст был какой-то нехороший. Когда ломается кость, это слышно? Я наклонилась над телом. Это была Девочка с Ножом. Фрай- и что-то древнее, Фраймина, Фрайбурга? Она лежала неподвижно. Тронув ее за плечо, я почувствовала, насколько она худая и сильная. Как камень. Я потрясла ее левой рукой. Правая рука у меня к этому моменту ужасно распухла, болела и кровь в ней пульсировала так, словно хотела выдавить эту рану прочь.

Кто-то сзади кричал, что сломал зуб. Антония.

Еще чей-то голос – что нужно искать Инкен. Рика.

Я бы тоже хотела что-нибудь крикнуть, но не знала что. Вот она лежит тут, без сознания. От удара о дверной косяк ведь не умирают. Или?

Я положила руку ей на шею. Пульс есть.

Рядом со мной Бея организовывала девочек, чтобы оттащить скамейку, которая хоть и проломила в двери большую дыру, но так и осталась в ней торчать, – вылезти было невозможно. Скамейка была тяжелая и слишком сильно выдвинулась наружу. Бея начала колотить по краям пролома. Она встала на скамейку и стала бить ногой по сломанному дверному полотну. Делала все это она решительно, как робот-ломатель, у которого всегда в запасе есть план B, C, D и E.

Я тронула девочку на полу. Фрайгильду? Фрайурзель? Она охнула, стала ощупывать себе голову. Я хотела помочь ей подняться, но она встала сама.

– Все окей? – спросила я.

– Окей! – ответила она. Из ее уст это прозвучало очень странно. Как будто раньше она никогда «окей» не говорила. – У меня очень крепкий череп.

– Но там что-то хрустнуло.

Она ощупала себя со всех сторон.

– Часы, – сказала она. – Стекло разбилось.

Рядом Бея сумела выломать из двери большой кусок и выкарабкаться наружу. Остальные – за ней. Мы с Крепким Черепом тоже. По скамейке, через дыру в двери.

Снаружи стояли тени, взволнованно переговариваясь. Я увидела острый профиль Иветты. Теней было пять. Теперь к ним добавились еще моя и обладательницы крепкого черепа. Семь.

– Вы тоже поранились? – спросила Аннушка.

– Руку поранила, – сказала я.

– Ничего, – сказала Крепкий Череп.

– У меня зуб сломался, – сообщила Антония. – Передний.

– Когда точно она ушла? – спросила Бея.

– Черт возьми, это что, допрос? – буркнула Иветта.

– Если нас заперла не Инкен, значит, это ты, а если это ты, то я не знаю, что сейчас сделаю.

– Так, еще раз, записывайте. Я сидела с ней у костра. Мы удивлялись, почему вы не возвращаетесь. Я предположила, что, может быть, кто-то из вас упал в лужу. Она спросила: «В какую еще лужу?» И я сказала: «В лужу у водопроводных кранов». Тут она вскочила и побежала.

– Когда именно она побежала? – спросила Бея.

– Блин, ну сколько раз повторять? Сразу, как я сказала…

– КОГДА? Во сколько? Сколько минут назад?

– Десять, наверное. – Иветта задумалась. – Я недолго была у костра одна. Потом я тоже решила идти.

– Надо искать Инкен, да? – спросила Антония.

– У тебя слишком доброе сердце, – сказала Девочка с Ножом. Тут я наконец вспомнила ее имя: Фрайгунда! – Мы должны исчезнуть отсюда.

– Но я хочу знать, что здесь произошло, – сказала Бея. – Кроме того, я вместе с этой, – она показала лучом фонарика на Иветту, – никуда не пойду, пока не буду уверена, что нас заперла не она.

– Это не я! – завопила Иветта в луче света.

– Но, по твоим словам, это и не Инкен. Кто же тогда? – спросила Бея.

– Может, Мимико? – пискнула Антония.

– Да-а-а! – закричала Рика. – Мимико!

– Нет, Мимико ушла сегодня утром. Я видела, – возразила Бея.

– А почему ты это только сейчас говоришь? – прошипела Иветта.

– Я думала, она вернется, – ответила Бея.

– Я с этой никуда пойду! – завопила Иветта. – Раз она нам врет про важные вещи. Может, ты еще что-нибудь утаиваешь? Это ты кровь разлила? А вещи не ты спрятала?

– Нет, – спокойно сказала Бея. – Это не я.

– А КТО ЖЕ ТОГДА? – закричала Иветта.

– Прекрати верещать, – произнесла Бея опять совершенно спокойно.

– Прежде всего нужно пойти к рюкзакам, – сказала Аннушка. – Как бы они снова не исчезли.

Странно, что та птица больше не кричит, подумала я.

Мы решили взять рюкзаки и бежать отсюда. План был такой: взять побольше провизии и прочих нужных вещей, упаковаться и валить как можно быстрее. Мы надеялись, что Инкен нас не увидит… Но стоило повернуть за угол умывалки, мы сами ее увидели.

Правда, сначала услышали. Всхлипы, плач. В воде покачивалось отражение луны.

Через лужу неуклюже шагала сгорбленная ведьма. Бусы у нее побрякивали. Она так поднимала ноги, словно ил пробирал ее до костей. Ее движения отражались в воде. Ведьма склонилась к своему отражению на поверхности воды, пошарила рукой в воде и вынула нечто. Животное. Судя по размеру, кошку. Затем Инкен вытащила еще несколько животных и заголосила.

К горлу у меня подкатила тошнота. Значит, вот на что я наступила утром. Дохлые кошки! И запах соответствующий.

Заметив нас, Инкен закричала:

– Что вы наделали? Почему? – На руках она качала одного из мертвых зверьков. Она повторила еще раз, громче: – Что вы наделали? – И еще громче: – Почему?

А потом поинтересовалась, нет ли у кого-нибудь из нас жвачки.

Теперь я уже не думала, что она сейчас объявит, что все это был только тест.

Видимо, она пила. Или что-то приняла. Ноги обеих ведьм подкосились, фигуры закачались и полетели друг другу навстречу.

– А мы не должны… – хотела спросить что-то Антония.

– Нет! – отрезала Иветта.

– Надо уходить, – сказала Бея.

И пошла. Мы – за ней.

За спиной у нас слышалась брань. Сначала:

– Идите к черту!

Чуть позже:

– Помогите!

Но мы к этому моменту были уже далеко.

Я как-то раз видела, как моя мать отворачивается, когда отец хочет ее поцеловать. Со взрослыми иногда – как в старом кинотеатре на сеансе какого-нибудь ужастика. Едва заглянешь за бархатный занавес, и ты уже в другой страшной реальности. И тогда все уже не так, как прежде. Стоит только понять, что они говорят неправду, неправдой оказывается все.

После того как я увидела Инкен в этой луже, занавес для меня исчез полностью и навсегда.

Перепаковывались мы в спешке. Каждая выложила пару вещей из рюкзака, чтобы освободить место для чего-нибудь другого: пледов со Смекалочкой, газовых горелок, зажигалок, котелков и всего, что было из провизии, – банок с гуляшом, супов, макарон и маленьких упаковочек меда и джема. Немного подискутировав, мы взяли и налобный фонарик Инкен. А фонарики без батареек – нет. Бея сказала, для них нужны плоские батарейки, а их больше не продают.

Иветта ни за что не хотела оставлять свой фиолетовый чемодан на колесиках – он же все-таки дорого стоил. Она запихнула его в полупустой вещмешок.

Я еще быстро обмыла водой свою раненую руку и перевязала ее носком.

Потом мы навьючились и двинулись в путь.

Я шла примерно в середине. Девочки были и впереди, и сзади, и чувствовала я себя именно так – ровно посередине. Когда я оказывалась в середине во время классных выездов, я всегда с подозрением относилась к тем, кто шел сзади. А сейчас меня очень устраивало то, что Бея и Фрайгунда с крепким черепом были сзади. Впереди шла Иветта. Она решила, что это самая важная позиция. Но на самом деле на этот раз арьергард был важнее авангарда.

Никогда еще я не была так долго ночью вне дома. Уже два часа было темно. Лунный свет мазками падал сквозь кроны деревьев. Поначалу ночной лес, казалось, окружил меня сплошной черной стеной, но постепенно глаза начали различать оттенки черного. Уши пытались навостриться и по-звериному поворачиваться в разные стороны.

В лесу что-то захрустело. Это был хруст не животного. Он был какой-то другой. Будто человечий. Двуногий. Но я решила ничего не говорить. Наверняка я ошиблась. Может, олени тоже хрустят как люди. Может, так хрустят волки. Каждую тревожную мысль прогоняла еще более тревожная.

Я боялась, что нас будет преследовать Инкен. Но еще больше я боялась, что она не в состоянии нас преследовать. Она ведь там лежала. И Антония спросила: «А мы не должны?..», на что Иветта ответила: «Нет!»

Мы углублялись все дальше в темноту. Почему станция должна быть именно в этой стороне? Почему надо так бежать?

– Привал! – наконец объявила Бея. Единодушное одобрение.

Я сбросила поклажу на землю и наклонилась вперед. Вдох, выдох. В руке колотится боль.

– Стоим прямо, руки в стороны и глубоко вдыхаем! – скомандовала Иветта.

Так говорят учителя физкультуры, в то время как тело говорит совершенно другое и гораздо громче, а именно: скрючиться и хватать воздух ртом.

– У меня мать – персональный тренер, – объяснила мне Иветта.

И что? – подумала я. Это дает ей право указывать мне, как дышать?

– А у меня мать – уборщица, – пропыхтела я.

Рика прыснула. За ней захохотали остальные.

Когда мы отсмеялись, настроение заметно улучшилось. Мы были на краю поляны, залитой белым лунным светом. Высокая трава вокруг нас шелестела, хотя был штиль.

Бея стала размышлять вслух:

– Лучше всего идти по дороге, пока не выйдем на шоссе. А там должен быть указатель, как добраться до станции.

– Сначала – в полицию! Донести на Инкен! – возразила Иветта.

Некоторые девочки запыхтели.

– Почему тебе все время надо кого-нибудь обвинять и на кого-нибудь доносить? – спросила Бея. Ее тень устало развела руками. – Какая тебе от этого польза? И вообще, что тебе надо от взрослых? Только подумай: Инкен искать нас не будет. Она только рада, что получила свои деньги, а мы свалили. Родители думают, что мы в лагере. Еще две недели нас никто не хватится. Мы можем делать все, что захотим! Что захотим… Только подумайте! Все что угодно! Такой свободы у нас больше никогда не будет. Никогда в жизни!

Эта мысль произвела на меня эффект разорвавшейся бомбы. Свобода! О ней же столько песен! Только ведь такие штуки, как свобода, для кого-то вроде животных. Так я думала раньше. Это было совсем не про меня. Свобода – это про других. Про другие страны, про другие эпохи. Когда я сидела у себя дома, я там и хотела оставаться. А тут вдруг я свободна… В этот самый момент! И все пахнет свободой. Свободной ночью, свободной луной, свободной травой и свободным небом…

– Но… – начала Иветта.

– Но – что? – перебила ее Бея. – У нас нет трех лошадей? Ничего, поймаем где-нибудь, обещаю. Каждой по три.

– Ты бесишь. Каждый волосок в тебе бесит, – прошипела Иветта.

– Что, уже?

– У нас мало денег. Их ты тоже ловить собираешься?

В этом Иветта была права.

– У меня тысяча евро немечеными купюрами, – сказала Бея.

Рика рядом со мной снова прыснула. Сквозь смех она с трудом выговорила:

– Лес же… нам… мать… родная… Деньги… нам… не нужны…

И все засмеялись, да так громко, будто хотели кого-то отпугнуть.

Мы решили идти не мешкая, чтобы быть на станции до рассвета и уехать на одном из первых поездов.

– Я думаю, что каждая из нас должна предложить что-нибудь. А потом проголосуем!

Идея Беи всем понравилась.

Пока мы обсуждали наши планы, Фрайгунда сделала факел. Из вымоченной в дегте веревки. Все необходимое оказалось у нее с собой, в круглой жестяной банке.

– У тебя что, все это было с собой? Зачем? – спросила Антония.

– Чтобы смастерить факел, – ответила Фрайгунда. Батарейкам она не доверяла. Она коротко объяснила нам, что родители у нее странники и она все детство провела в повозке. Вместе с другими такими же странниками они кочуют от одного фестиваля Средневековья к другому. А в перерывах между средневековыми праздниками устраивают представления на улицах. Она зажгла факел. Запахло свободой!

– То есть вы очень бедны?! – в голосе Иветты слышался восторг.

– Нет. У нас есть коза, две собаки и осел.

– А лошади? – спросила Иветта.

– Шесть.

На этом Фрайгунда опустила голову, и волосяной занавес вновь закрылся. Представление окончено.

Рика захихикала и пихнула меня, чтоб я смеялась тоже.

Мы снова навьючились рюкзаками и двинулись за факелом. Желтый свет вырывал деревья из черных стен вокруг. Хотя ветра не было, от мерцающего огонька по стволам скакали невероятные, дикие тени. Танцующие черти.

Аннушка, шедшая передо мной, снова сплюнула через плечо.

– Эй! – сказала я.

Было тихо. Лишь дорожка похрустывала под ногами. Наше пыхтение стало ритмичнее. Мы не разговаривали. Просто шли. Потому что так было надо. Как по муравьиной дорожке муравьи, у которых затопило муравейник…

Примерно так я представляла себе наркотики. Я вдруг стала как-то больше, чем обычно. Или меньше…

В тот момент я впервые ощутила: меня засасывает. В какой-то водоворот, в воронку. У нас кружок девчонок, я – его часть, каждая из нас – тоже, и, если одна уйдет, кружок распадется. Я почувствовала, что готова на все, чтобы этот кружок сохранить. Ну да, на все! Чтобы «на веки вечные» или типа того.

Факел Фрайгунды почти догорел, когда мы вышли на станцию Бад-Хайлигена. Найти ее оказалось нетрудно. Даже без карт и смартфонов. Там были понятные указатели. Кроме них, нам по пути попался еще только указатель клуба верховой езды. Кажется, больше ничего тут и не было.

Грязные часы показывали три двенадцать.

Станция представляла собой просто узкую платформу под открытым небом, рядом с развалившимся домиком. Справа и слева от нее шли кривые изъеденные ржавчиной загородки, когда-то выкрашенные в серый цвет. Дальше – кусты.

«Тут даже повеситься будет одиноко», – говорит мой отец про такие места. По-моему, это очень глупо, потому что в компании вешаться он ведь тоже вряд ли захочет, или как? Да и представить себе, что папа однажды где-нибудь с восторгом воскликнет: «Вот! Вот ТУТ мне бы хотелось повеситься!» – было трудно.

Судя по желтому расписанию, ближайший поезд – примерно через час. В Лаузиц. Через Берлин. Было еще два направления. Одно – в Польшу. А другое – еще дальше на север, через море, на какой-то остров. Три варианта на выбор. На запад поездов не было.

Мы отошли на небольшую поляну неподалеку от платформы. За ней виднелась обветшалая ферма, обнесенная покосившимся деревянным забором, который частично потонул в разросшейся живой изгороди. Мы сели как раз около нее – она защищала нас от посторонних глаз, по крайней мере с одной стороны. Пахло коровьим навозом. Но по сравнению с вонью из лужи перед умывалкой – вполне себе безобидный запах. Я старательно гнала мысли об Инкен и кошачьих трупах.

Фрайгунда сделала новый факел, запалила его от старого и поставила рядом с нами на полянку. Двигалась она с невероятной сноровкой.

– Ну, у кого какие предложения? Голосовать будем в конце, – заговорила Бея. – Только покороче! – И тут она показала на меня: – Ты!

Я пожала плечами. Одна мысль у меня была, но озвучивать ее я не решилась. Потому что для этого нужно говорить, остальные будут слушать, смотреть, и тут уж говорить не получится. Это какая-то неразрешимая проблема. Я бы предложила вернуться и остаться в лагере.

Антония тоже пожала плечами:

– Может, вернуться в лагерь? Посмотреть, что с Инкен.

Некоторые неодобрительно затрясли головами.

В кустах что-то зашуршало. Ночные животные возвращались в свои норы. Странно, что они нас совсем не боялись.

Рика предложила просто уехать и поселиться в каком-нибудь пустом доме.

Фрайгунда была за то, чтобы мы все вместе с ней отправились на ярмарку и как следует поработали. Некоторым это пойдет на пользу.

Бея считала, что нужно уехать как можно дальше. Просто чтобы посмотреть, где мы окажемся. Может, на машине? Она сказала, что умеет водить. Даже на большие расстояния – этому ее научил отец. Якобы она впервые села за руль грузовика еще в двенадцать лет.

– Но ты же думаешь через две недели все-таки вернуться, да? – спросила Антония.

Бея кивнула медленно, как рыбак, который боится спугнуть рыб движением своей тени. На самом деле возвращаться через две недели она не собиралась.

Иветта сказала, что можно всем поехать к ней домой. Ее родители уехали отдыхать порознь, как всегда. До семнадцатого они не вернутся. И звонить они ей не будут, как всегда, поскольку уверены, что дочь дома. Ведь заявку в лагерь она отправила в тайне. Там есть еда и тип, ухаживающий за домом, которого легко подкупить. Ему на все плевать, главное, чтоб платили. И ему платят. Там есть бассейн, огромный. И джакузи – средней величины. Горка. Ну, такая, скорее для детей. Игровая комната с играми на большом экране. И самые новые приставки всех фирм. Караоке. Три микрофона. Видеоэкран с виртуальным тренажером по танцам. Фитнес-зал. Теннисный корт. Лабиринт. Гардероб с подиумом и огромным зеркалом. Два кота – Джим и Бим.

Бея сказала:

– Меня сейчас стошнит.

– Стошнит? – переспросила Рика. – Из-за кошек, что ли?

Мы захихикали.

– Нет, от всего остального. От всей этой супер-пупер-фигни, – сказала Бея.

– Да, это тошнотворно, – согласилась Иветта. – Но только если ты один. Если вы приедете, будет весело.

– Мне не будет! – ответила Бея. – Я хочу быть на природе.

– Я тоже, – поддержала Фрайгунда. Вокруг согласно закивали.

В общем, варианты были очень разные, только ехать домой никто не предлагал. Нельзя прерывать приключение, едва добравшись до пункта А.

Из всех прозвучавших идей самой заманчивой была Аннушкина. Можно было поехать в ее родные места в Рудные горы. По ее словам, там в Швипптале есть туннель старой шахты, где она в детстве играла с братом. Этот туннель показал им дедушка и сказал, что это их семейная тайна. Он называл его туннелем Фридриха Энгельса. Она как-то раз упомянула об этом в школе, но его никто не знал.

– Туннель или Фридриха Энгельса? – попыталась сострить Рика.

– Туннель. Черт, опять ты со своими идиотскими вопросами? Фридрих Энгельс – это…

– …какой-то коммунист… – прошептала я присказку своей бабушки.

– Коммунист, – громко сказала Рика и пихнула меня локтем в бок.

– Но ведь твой дедушка-то об этом туннеле знает, – пискнула Антония.

Аннушка отмахнулась.

– Он такой старый, что ботинок от шапки не отличит. Сидит в инвалидном кресле, за ним нужно постоянно ухаживать.

– А твой брат? – снова спросила Антония.

– Ему тогда было лет пять или шесть. Он ничего не помнит. Дедушка и мы с братом посадили тогда перед входом куст малины. Если не знать, где вход, туннель не найти.

Мы проголосовали.

Семь – ноль. Все подняли руки за туннель.

Когда я подняла руку, Фрайгунда увидела обмотанный вокруг нее носок. Она подошла ко мне, взяла за запястье и развязала повязку. Крепко схватив меня большими пальцами – один слева, другой справа, – Фрайгунда раздвинула рану.

– Давно это у тебя?

– Споткнулась о скамейку, когда нас заперли в туалете.

Может быть заражение крови, предостерегла она.

Теперь-то уж точно, подумала я. Я же накануне видела ее руки и ногти. Она добавила, что может быть и простое воспаление, если повезет.

– Ты привита от столбняка?

Я пожала плечами:

– Наверное. От него все же привиты, да?

– Я – нет! – сказала она и отпустила мою руку. – Это надо помыть слюной.

– Фу-у! – скривилась Иветта. – Может, вода тоже сойдет, а? Такое суперсовременное изобретение. Вода! Знаешь?

– Слюна убивает бактерии, – сказала Фрайгунда. – Жизнь или смерть. Чтоб ты знала.

Бея включила свой фонарик, прижала его к груди подбородком и потянулась к моей руке.

– Это нужно промыть.

– Но не слюнями же! – сказала Аннушка. – Я схожу на платформу. Там есть автомат. Куплю воды.

– Можешь взять колу. Она тоже убивает бактерии, – вставила Иветта.

– Глупости, – отозвалась Аннушка.

– Вовсе нет! – снова Иветта.

– Скажи уже что-нибудь. Это же твоя рука! – потребовала Бея.

– Я? – Я пожала плечами. – Лучше водой.

Вернувшись, Аннушка промыла мне руку. Ее мягкое красивое лицо склонилось над порезом. В ней было что-то такое материнское или даже бабушкино.

– Ничего страшного, – успокоила меня она. Но рассветные сумерки открыли совсем иную картину: я рассекла ладонь примерно на два сантиметра. От указательного пальца к среднему. Когда я ими шевелила, разрез превращался в маленький рот – открывался и закрывался. Кожа вокруг стала красной, натянутой, опухшей. Кровь больше не текла.

– В горах я смогу насобирать тебе трав, которые помогут, – сказала мне Аннушка. А потом попросила Антонию поискать аптечку. – Там наверняка есть йод.

– Нет! Не может быть! – закричала Антония, поднимая аптечку над головой. – Опять эта Смекалочка, умная белочка!

Это не предвещало ничего хорошего: до сих пор от вещей со Смекалочкой толку было ноль.

В аптечке среди перевязочных материалов действительно нашлась какая-то бутылочка, но на ней было написано что-то на непонятном языке, который никто из нас не знал. Это могло означать «йод», а могло и «яд».

– Это не немецкий! – сказала Иветта.

Рика засмеялась:

– Это точно! И не английский.

– Ну да. И, кажется, это не йод, – сказала Бея.

Аннушка открыла и понюхала.

– Это йод. Я уверена на сто процентов.

– Скажи что-нибудь ты. Это же твоя рука! – потребовала Бея.

– Не-е, может, не надо, – промямлила я.

Антония вытащила из аптечки со Смекалочкой бинт.

– Мда, какой-то гнилой, – сказала она. – Фу-у, да он весь рассыпается!

Бея, все еще с фонариком, зажатым, как телефон, между ухом и плечом, повернулась и посветила на Антонию. В ее маленьких ручках лежали лишь белые крошки и волокна.

– Фу-у, оно ко всему липнет!

Аннушка вытащила из своего рюкзака одну из футболок, разорвала ее на полосы и замотала мне руку.

– Может, поначалу будет еще больнее, но скоро перестанет. – Она завязала концы узлом. – На ночь можешь снимать, чтобы рана подсыхала. А днем пусть будет завязано, чтобы туда ничего не попадало.

– Какой врач твоя мама? – спросила я.

– Хороший, – ответила Аннушка с улыбкой. – Все пациенты еще живы, а мертвые ни разу не жаловались. – Она повернулась к остальным. – У кого-нибудь еще раны есть?

У Фрайгунды болела нога. Но снимать ботинки она отказалась.

– Так не пойдет, – сказала Бея. – Больные нам не нужны. Дай о тебе позаботиться.

– Нет, – Фрайгунда была непреклонна. – Моя нога – это моя нога. И кто знает, какие невидимые болезни есть у тебя.

Бея кивнула.

С зубом Антонии Аннушка сделать ничего не могла. От него откололся уголок, и Антония постоянно трогала скол языком.

Потом мы вышли из-под защиты живой изгороди.

Над горизонтом показался край солнца. Четыре сорок одна. Птичьи голоса, звуки деревни, доносящиеся издалека, день идет в рост. Может, он станет больше других дней и в него вместится больше, чем обычно.

Мы вернулись на платформу. Там было все так же пусто. Без нежелательных свидетелей Бея купила билеты в автомате.

– У тебя что, правда с собой деньги? Сколько? – Иветта пыталась заглянуть ей через плечо.

– Запасы на черный день. – Бея спрятала маленький кожаный кошелек в карман. – А у тебя, можно подумать, ничего нет?

– Господи сохрани! – Иветта рассмеялась. – Я никогда не ношу при себе наличные. Из-за них напасть могут. Так что или родители платят, или у меня в магазине есть карта постоянного покупателя, а в некоторых я могу попросить записать долг за нашей семьей. Меня же в Кляйнмахнове везде знают.

– Именно это я и хотела знать. – Бея взяла билеты из автомата и протянула Аннушке. – Вот, возьми ты. Ты из нас больше всех тянешь на взрослую.

Это была правда. Аннушка действительно была уже практически молодой женщиной. И если бы она накрасилась, это бы вовсе не выглядело как грим на детском маскараде.

До поезда оставалось еще немного времени, и мы решили изучить наше походное снаряжение на предмет чего-нибудь перекусить. Вроде там был хлеб в вакуумной упаковке. Иветта выудила со дна своего вещмешка три нитки бус Инкен: камешки, янтарь, валяные шарики, – все желтое. С отвращением бросила их на асфальт. Они лежали на платформе, как несчастные цепочки событий. Гнойные, поднятые со дна водоросли с рыбьими икринками.

– Подними! – сказала Бея. – Не надо оставлять следов.

– Мы же ничего противозаконного не делали.

– Это неизвестно.

Иветта подняла бусы. И осталась стоять с ними в руке.

– Положи обратно! – Бея кивнула на вещмешок.

– Я их носить не буду, – дрожащими губами сказала Иветта.

Аннушка тут же оказалась рядом.

– Носить их буду я! – Она распутала бусы и повесила себе на шею: камешки, янтарь, валяные шарики. Теперь на ней было три нитки бус. Нет, четыре: четвертая – под футболкой. Кожаный шнурочек выглядывал из-под ворота. Она вытянула кулон, сняла через голову, поцеловала, зажав в кулак, и запустила в кусты. Эта вещица – серповидный кулон, может, месяц – сверкнула и шлейфом потянула за собой кожаный шнурок.

Иветта взвилась.

– А ей… ей, значит, можно разбрасывать тут свои кулоны?! – выпалила она, задыхаясь. – Ей можно оставлять здесь следы? Пусть она сейчас же…

– Да, ты права, – сказала Бея. – Это было не очень умно.

Ее руки поднимались и опускались, как бы стараясь успокоить Иветту.

Та же продолжала шипеть:

– Значит, с ее стороны это не очень умно, а с моей – глупо?

– Поезд, – прервала спор Антония.

Он был голубого цвета. С большой надписью «Подвезем с удовольствием» на вагонах.

Идею распределиться по поезду, чтобы не бросаться в глаза, мы сразу отбросили. Весь поезд состоял из двух вагонов, насквозь просматривающихся. Если бы мы расселись по всему салону, это бы точно выглядело странно. Маловероятно, что в этой местности семь девочек примерно одного возраста могут не знать друг друга. Если тут вообще найдется семь девочек нашего возраста. Первые станции, через которые мы проехали, назывались Швербоден, Хартлос и Альтендорф. Какое-то унылое захолустье, все ясно.

Кроме нас в поезде никого не было. Только контролеры. Один старый, другой молодой. Мы сели в той части вагона, где сиденья складываются и можно везти велосипеды.

Поезд без остановки проезжал мимо одной станции «по требованию» за другой. Половина девчонок быстро заснули. Антония свернулась калачиком рядом со мной, и я чувствовала ее ванильный запах. Примерно через полчаса к нам подошел контролер. Это был пожилой человек. Под толстыми очками красовался большой рыхлый нос, ниже – седые усы. Есть же на самом деле люди, которые в жизни выглядят так, как другие одеваются на маскарад. Наверняка зовут его Вилли или Бернд, как-то в этом роде.

– Доброе утро, проездные документы, пожалуйста! – продребезжал он.

– Тс-с! У меня девочки спят, – прошептала Аннушка. Черт, это она хорошо придумала!

Я тоже притворилась спящей и стала подглядывать через ресницы. Может, это из-за бус Инкен или почему-то еще, но Аннушка вдруг стала выглядеть взрослее. Ей пришлось встать, потому что сидя было не достать кошелек из кармана штанов. Стоя она оказалась выше Вилли-Бернда.

– У вас кофе купить можно? – спросила она как бы между прочим.

– Да. Сколько вам?

– Один. Девочки же у меня кофе не пьют!

Аннушка сокрушенно покачала головой.

Я уткнулась в ворот куртки, чтобы не засмеяться. Рядом со мной шумно пыхтела Рика.

– И куда едем, милая барышня? – Вилли-Бернд явно был в восторге от молодой учительницы, везущей нас в лагерь. – Маленький у вас класс, – сказал он. – И одни девочки…

– Частная школа, – ответила Аннушка. – Мальчиков везет мой коллега. – Она быстро соображала, что сказать. Я решила, что с ней надо быть начеку.

Через несколько минут контролер принес кофе, на который набросилась Бея, как только Вилли-Бернд отошел.

Если поначалу я удивлялась, зачем в курортных местах такие ранние поезда, ответ стал очевиден, когда мы добрались до Викемарка. На платформе толпилась куча народу с заспанными лицами – люди, которые работают в Берлине. Там они все и вышли. И зашли другие.

Большую часть пути мы спали. Это был самый простой способ скоротать время в поезде. Вышли мы в Дрездене – вместе с женщиной, которая странно посмотрела на Аннушку, когда кондуктор обратился к ней на «вы».

– Пешком отсюда дойти не получится, – сказала Аннушка. – Слишком далеко.

Бея заявила, что лучше соображает, когда почистит зубы. И кивнула на кафе в здании вокзала, между магазинчиком с прессой и обувным. Маленькая меловая доска у входа пыталась привлечь клиентов разнообразием шницелей. Вывеска сообщала, что здесь можно взять велосипеды напрокат.

Я задумалась, не стоит ли поехать на велосипедах. А что, неплохая получилась бы маскировка!

В принципе, можно было и здесь остаться. Или все-таки вернуться обратно? А Инкен? А дохлые кошки? Я встряхнулась, отгоняя от себя эти мысли.

Девочки тоже захотели в туалет. Антония, я, Рика, Аннушка и Бея пошли в кафешку. Внутри все обшито темными деревянными панелями, на подоконниках – бабушкины цветочки, пахнет бабушкиной едой. За стойкой блондинка с перманентной завивкой возилась с радио.

– Ну, извините, любезный, по этому каналу новости только каждые полчаса, – сказала она пожилому мужчине у стойки и повернулась к нам. – Привет, красавицы! Что вы хотели? Туалет за гардеробом. Или вам колы?

Мы замотали головами.

– Туалет – один евро, если ничего не берете. Маленькая кола – то ж самое. Подумайте.

Блондинка пожала плечами, как будто ей самой это не нравилось. Не она-де правила придумывала. За весной приходит лето, туалет стоит один евро – с этим она ничего поделать не может.

Старик у стойки был в зеленой рыбачьей жилетке, на голове – рыбачья шляпа. Рядом с ним – молодая женщина в рабочем комбинезоне. Бежевом. Со следами грязи на ляжках, где обтирают руки. На полу перед ними растянулся лохматый старый пес и, смотря на женщину, махал хвостом. На стойке между стариком и женщиной в комбинезоне лежал ключ от машины.

– Если никто их больше брать не хочет, можно их пристрелить. Шавок-то как песка в море, – сказал мужчина.

– На пляже, – поправила его женщина. Голос у нее был мягкий.

– Не, Паула, ну зачем их кормить да таскать туда-сюда? Просто пострелять всех. Или газом отравить. Подержать у выхлопной трубы, и все.

– Меня зовут Паола, – сказала женщина и засмеялась. – Всегда приятно поболтать с такими защитниками животных, как вы.

Бея, кажется, перепутала туалетную дверь с дверью салуна и пнула ее своим конверсом, как ковбойским сапогом, так, что дверь с размаху распахнулась.

– Эй, красавицы, поосторожнее! Плитки у нас не бронированные! – закричала блондинка с завивкой.

Бея рывком сняла рюкзак.

– Самого тебя бы газом потравить, урод! – прошипела она и скрылась в одной из двух туалетных кабинок.

Антония, переминавшаяся с ноги на ногу, тоже побежала в кабинку. Аннушка копалась в рюкзаке в поисках зубной щетки.

Из кабинки доносилось сердитое ворчание Беи.

– Терпеть не могу таких говнюков. Всего лишь животное… – она спустила и вышла, хлопнув дверью. – Сам ты всего лишь человек!

Она приоткрыла дверь в кафе, сделала небольшую щелочку и прислушалась: старый тип за стойкой ругал собаку. Вдруг Бея отпрыгнула от двери – внутрь вошла женщина в комбинезоне. Паула? Нет, Паола. Она с улыбкой прошла между нами. Умывшись и почистив зубы, мы проскользнули мимо Беи в зал кафе. Бея осталась стоять за гардеробом. Я подумала, она просто не хочет платить за туалет. Отсюда все эти шмыганья и подглядывания… Бея оглядывалась и как будто ждала подходящего момента. Он наступил, когда буфетчица отвернулась, а старик в рыбацкой шляпе стал опускать монеты в автомат. Бея рванула с места, понеслась к стойке, бросила туда плату за туалет и громко сказала:

– Спасибо и хорошего вам дня! – схватила ключ и тут же вышла. Мы – за ней. – Двигаем! Быстро! – крикнула она. Фрайгунда с Иветтой, которые ждали снаружи, тут же закинули вещи на спину.

Бея огляделась. Посмотрела налево, направо. Мы тоже: налево, направо. Она побежала к выходу.

– Что такое? Можешь объяснить, в чем дело? – ворчала Иветта.

Бея, не останавливаясь, подняла вверх ключ, побренчала им о брелок.

– Ты что?.. – Иветта не договорила. Она поняла, что у Беи в руке. Точно! Ключ от машины! Но где сама машина?

Бея устремилась к площадке напротив вокзала. Интуиция или удача. Когда я ее потом спросила, она ответила «талант». Она осмотрелась – не идет ли тот тип в шляпе. Его не было. Но в любую секунду он мог с криками выбежать из двери.

На открытой площадке стояло несколько машин. Бея бросилась к фургону примерно в два раза больше минивэна клининговой фирмы моих родителей. Без окон сзади. Сбоку – большая коричневая лапа и надпись «Собачий случай».

На полсекунды я было обрадовалась, но тут до меня дошло: она собирается на этом уехать! Бея хлопнула ладонью по машине – внутри послышался лай.

– И что? Ты хочешь их отпустить? – спросила Фрайгунда.

– Чтобы этот урод их снова поймал и убил? Ни за что! – Бея открыла заднюю дверь фургона.

Пластиковые боксы с решетками на дверцах. Громко дышащие собаки. Запыхавшиеся девчонки. Мы уставились друг на друга. Клетки стояли рядами на полу. Три слева, три справа. Одна из собак скулила. Вторая крутилась в своем сером ящике. Третья скребла пол клетки. Еще одна рычала. Воняло еще как!

– Ну, привет! – сказала им Бея. – Спокойно. Все в порядке.

Потом она оглядела нас одну за другой, словно хотела оценить, что будет, если она прямо сейчас предложит нам залезать в машину к этим собакам.

– Кто за то, чтобы спасти собак? – она подняла руку, еще не успев договорить.

Фрайгунда опередила меня лишь на мгновенье – мы обе проголосовали «за». Собаки мне всегда очень нравились. Я толкнула локтем Рику. Она тоже подняла руку. А потом и Антония.

Мы закинули вещи внутрь.

Иветта, не говоря ни слова, залезла в машину и села на одну из клеток – в ней лежал черный пес с очень широкой головой.

– Этот – мой, – сказала она.

– Аннушка, ты мне нужна на переднем сиденье. И, может, еще Антония. – Бея открыла дверь и села на водительское место. Я все еще колебалась. Но если Бея сказала, что умеет водить, значит, действительно умеет. Двигалась она уверенно, и это внушало доверие.

Я залезла внутрь.

Задняя дверь хлопнула. Собаки залаяли. Хлопнула передняя дверь.

В ящике подо мной пищало маленькое пятнистое нечто. Помесь пуделя с чем-то – овцой, барсуком или типа того. Пес скрипел, как будто у него в пасти дверь на несмазанных петлях, которая постоянно открывается от его дыхания. Шерсть у него была мокрая. Судя по запаху, он написал у себя в клетке, а потом улегся в лужу.

Другие собаки были поспокойнее. Один пес выглядел очень старым. Он трясся всем телом. Может, рычал. Но машина рычала громче.

Как я из дома могла попасть сюда? Из своей жизни – на эту клетку с собакой?

На меня навалилась усталость. Голова грозила отломиться от шеи. Глаза не хотели ни на что смотреть. Моего возбуждения хватило ровно до этого места. А теперь, когда момент действительно был волнующий, волнения во мне не осталось ни капли. Я начала догадываться, в чем секрет крутости. Крутых ничего не колышет просто потому, что у них в жизни уже случилось что-то такое, после чего уже ничто не волнует. Кто знает, что в прошлом у всех этих ковбоев, которые перед лицом смерти спокойно жуют жвачку. Может, они тоже просто очень устали.

Стоило на пару секунд отдаться потоку, который пытался унести меня в страну снов, голова падала назад. Какая-то болезненная усталость. Даже сильнее, чем пульсирующая боль в раненой руке. Усталаусталаустала… При каждом торможении я ударялась головой о плечо Иветты, а потом – о дверь машины. Два торможения спустя я постаралась вывернуть шею так, чтобы больше не стукаться об Иветту.

– Полегче, Маяк! – рявкнула Иветта, когда при следующем резком торможении я практически упала ей на колени.

Оставалось только надеяться, что Бея устала не так сильно. Она хоть кофе в поезде выпила! Думала ли она, что нужно взбодриться? Был ли у нее план красть машину?

Вела она отвратительно.

«Нечего стесняться переключения передач», – говаривал мой отец и смеялся. Смешно при этом было только ему, но это его ничуть не смущало. Мама закатывала глаза… Я решила больше о них не думать. Если вспоминать их слишком часто, они усядутся у меня на плече, как ангел и чертик, только оба со стороны ангела: бла-бла-бла, так не делается, подумай о последствиях, будь благоразумна, мы такой тебя не узнаем.

Я тоже такой себя не узнавала. Я была чужой сама себе. Очень интересно с собой познакомиться!

Иветта забарабанила кулаком по стенке, отделявшей нас от водительской кабины.

– Ты что, на вафельнице водить училась? – заорала она.

Из кабины постучали в ответ.

Одна из собак заскулила.

– Пожалуйста, держи себя в руках, у животных стресс, – сказала Фрайгунда.

Иветта посмотрела вниз между ног. Черный пес с огромным черепом дышал ртом, высунув язык.

– Мой улыбается! – сказала она.

От черного кобеля, на клетке с которым сидела Иветта, мне было немного не по себе. У него была невероятно большая голова. Наверное, если его выпустить из клетки, он окажется просто огромным.

– Он не улыбается.

– Откуда ты знаешь? Сама собакой была в прошлой жизни? – поинтересовалась Иветта.

– Нет, – сказала Фрайгунда, смотря в пол. – Я родилась в год Собаки и выросла с собаками. Они заменяли мне друзей, и я до сих пор предпочитаю их общество людям. Их социальное поведение восхищает меня всю жизнь.

Я стала потихоньку просыпаться. Оказывается, Фрайгунда вообще понятия не имеет, что в компании подростков говорить можно, а что – нет. То, что она говорила, говорить было нельзя. За такое получают дурацкие прозвища, а надписи в раздевалке спортзала недвусмысленно говорят, что ты жертва травли. Наверняка над ней издевались в школе.

– Круто! – сказала Иветта. – Ты такая крутая, Средневековье!

Фрайгунда никак не реагировала. Думаю, для нее пубертатного периода не было предусмотрено. Создавалось впечатление, что Фрайгунду учили вместе с другими средневековыми детьми где-нибудь на лугу. По старому учебнику математики, в котором нет чисел меньше нуля.

Я наклонилась к обоссанной помеси пуделя с чем-то. На клетке оказалась табличка с его кличкой.

– Вуван, – сказала я собаке. Очень тихо. Хотела, чтобы меня услышал только этот пес.

– У него слабый слух. – Фрайгунда приставила ладони ребром к своей голове, примерно туда, где у собак уши, и стала шевелить ладонями-ушами в разные стороны. – Обычно они поворачивают уши в сторону шума и прижимают их, если слишком громко. А этот – нет. – Она кивнула на Вувана. – Он ушами не шевелит.

Я снова наклонилась и посмотрела в клетку. На меня глядели два карих глаза. Уши не двигались. Я посмотрела на других собак. Действительно, у них уши шевелились, особенно у одной светло-рыжей. На ее клетке была табличка «Буги».

Уши у большеголового черныша, на котором сидела Иветта, были прижаты.

– Моего зовут Цак, тут написано.

– Это мы еще посмотрим, где тут чья собака, – сказала Фрайгунда.

Проехав так с час, мы остановились отдохнуть на парковке около заправки. Там еще был серебристый домик с туалетами, такого вида, что непонятно, когда он полетит обратно на Луну. Рядом по автобану непрерывным потоком неслись машины.

Бея дала Аннушке денег.

– Нам нужна карта Рудных гор, хорошие фонарики и батарейки.

В кошельке у нее было много денег. Ничего себе! Откуда они у нее? Неужели там правда тысяча евро?

Аннушка кивнула и пошла к магазину при заправке.

– Где ты вообще водить научилась? – спросила Иветта.

– У меня отец – дальнобойщик, я же говорила. – Бея улыбнулась. Если мое предположение, что крутой ковбой потому крут, что с ним что-то самое плохое уже произошло, верно, то мне бы не хотелось знать, что случилось с Беей. Или нет, все-таки хотелось.

– И он пускал тебя за руль? – продолжала Иветта.

– Давай, донеси на него, – отозвалась Бея.

Фрайгунда тем временем вытащила из своего рюкзака оранжевую бельевую веревку, отмотала кусок и растянула руками.

– Мне нужна помощь.

Она протянула веревку Рике, та кивнула и взяла у нее из рук. Фрайгунда достала нож из ножен у пояса и отрезала. Она повторила эту процедуру пять раз. Нож у нее выглядел фантастически: роговая рукоять, грязное лезвие. Что она только им резала? Свиней? Грибы? Дерево и кору?

– У нас есть время? Я могу дать собакам опорожниться? – спросила Фрайгунда.

Бея покачала головой.

– Нет, это привлечет внимание. Нам надо срочно ехать дальше.

– Но максимум через час – обязательно. Иначе будет неправильно по отношению к животным.

– Да, Фрайгунда. Ты права.

Вернулась Аннушка. Кроме прочего, она принесла арахисовые батончики и раздала каждому по одному.

– Только ешьте потом. – Скорее всего, это означало «Я за них не заплатила».

Бея попросила Аннушку показать на карте, где примерно находится туннель. Они начали водить пальцами по бумаге. По зеленым участкам, по линиям: тут грунтовая дорога, там – лесная. Я не раз видела, как мои родители рассматривают карты, но с Беей это вдруг стало интересно. Она сложила карту так, чтобы та часть, по которой мы ехали, была сверху. Все движения очень уверенные.

– Не хочешь теперь сесть вперед? – спросила она меня.

Я почувствовала, как краска залила мне лицо.

Мы летели вперед. Слева – Бея, справа – Аннушка. Лобовое стекло притягивало все, как магнитом. Мы были как будто внутри необъятного стеклянного снежного шара. Только без снега. Огромный облачный шар! Небо, дорога, лес неслись прямо на меня, прямо в глаза и в голову – впечатления буквально набрасывались на меня. А будущее врывалось внутрь.

Я всегда сидела сзади. Мама, папа и кто-то на заднем сиденье – вот такая у меня семья. В фургоне нашей клининговой фирмы было же откидное сиденье – там я всегда и сидела.

Я что, подумала: «Наша клининговая фирма»? Черт! Клининговая фирма моих родителей, конечно. Я именно это имела в виду. Она ни за что не станет моей жизнью! Она не заставит меня искать кого-нибудь, кто тоже любит наводить чистоту, и с ним вместе растить пассажира на заднем сиденье.

Я не решилась спросить Бею, почему она сказала мне сесть вперед. Может, я ей нравилась?

Я чувствовала себя счастливой! Небо было такое высокое, что вмещало все облака стопкой. Голубо-белое. Брюха туч темные. Голубо-бело-серое. Вдали – поля. Голубо-бело-серо-зеленое. По обеим сторонам дороги – густой хвойный лес. Коричнево-зеленый.

– Это уже тот лес? – спросила я.

– Это не лес, это доски, – ответила Бея. – Сосны. Они растут тут, чтобы из них что-нибудь сделать. Полки, например. И поставить на них книги про лес.

Она замолчала, давая понять, что говорить больше не о чем.

Аннушка была немного разговорчивее.

– Это промышленные лесопосадки. Нужный нам лес скоро будет.

– А как мы поступим с машиной, когда приедем? – поинтересовалась я.

– Антония тоже об этом все время спрашивала, – отозвалась Бея.

Тут у меня в голове что-то щелкнуло, и решение загадки упало в лунку: Антония нервировала постоянными вопросами, и поэтому Бея позвала сесть вперед самую тихую из нас. Меня. Я не произнесла больше ни слова и даже немного поспала.

Когда я проснулась, мы все еще ехали.

У Аннушки на коленях лежала карта.

– После этой деревни будет Шнаррбах, потом нужно свернуть направо, на Вольфсгетрой.

Пейзаж за окном изменился. Тощих сосен больше не было. Появились небольшие холмы. Вокруг – лоскутные одеяла полей: зеленые, желтые, коричневые заплаты.

Бея напряженно смотрела на дорогу. Под мышками у нее расплылись пятна пота. Кажется, от нее даже пахло. Запах пота для меня – это такая взрослая штука. Из-за стресса и всякого в этом роде. Из-за всех этих вздохов. И сопений. Моя мать как-то расплакалась, потому что к утру, когда надо было уезжать в отпуск, у нее не высохли джинсы…

Мы проехали через деревеньку, где практически все было из желтого кирпича. На выезде стоял знак, сообщавший, что это Дюррер Грунд, Тощие Земли. Сразу за ним гнил огромный дом – что-то индустриальное, теперь заброшенное. Кусок колючей проволоки. Участок леса. За ним – долина. Маленький трактор и маленький человечек с граблями. Совсем крошечная черная собака, лежащая недалеко от трактора в одной из борозд вспаханного поля…

Вот-вот зазвучит песенка с рекламой сгущенки. Или будут приглашать вступить в церковь. В сгущенную церковь… Черт, как же тут красиво!

Вдруг сзади в фургоне послышался галдеж. Собачий лай и беспорядочные крики. Визг. Скрежет. Кто-то замолотил, как сумасшедший, в стенку за нашими спинами.

Бея свернула на гравийную дорожку перед какой-то фермой.

– Сидите! Сейчас дальше поедем! – Она выпрыгнула из машины.

Сзади визжало животное.

Задняя дверь распахнулась. Стало еще громче и истеричнее.

И вдруг все затихло.

Черт, что там такое? Я представляла себе тысячу вариантов, но ни один не казался правдоподобным. Возможно, кого-то укусила собака. Но как? Они же все в клетках? Я взглянула на Аннушку: она как зачарованная смотрела в зеркало заднего вида, прикрывая себе рот руками.

– Возвращается, – сказала она себе в ладони. Я услышала быстрые шаги по гравию. Перед тем как залезть в машину, Бея помахала в сторону фермы. За забором стояла пожилая женщина. Она радостно замахала в ответ. Если бы не морщины, она могла бы сойти за крупного ребенка в пестром платье. Женщина просто стояла, держа в одной руке желтую миску. Платье оказалось передником.

– Номер она точно не запомнит, – сказала Бея, заводя мотор. – Куда теперь?

Аннушка старалась говорить как GPS-навигатор. Двигайтесь прямо до следующей развилки. Там держитесь правее. И так далее…

Я разозлилась. Что это за фигня? Что там сзади случилось?

Бея явно говорить об этом не хотела. Это было несправедливо: все остальные девочки ведь знали, что там произошло! И тут Аннушка объявила:

– Плотина Вольфсгетрой. Вы у цели.

Часть вторая

Лес

Мы были в еловом лесу. Вокруг нас – длинные стволы, высоко вверху – кроны. Это похоже скорее на колоннаду, чем на густой лес из сказки. Зато внизу растительность плотная – папоротники и всякое такое. Местами – островки кустов в полдевочки ростом. Присядешь – лес накроет тебя с головой.

Зелень какая-то невероятная! Хрустяще-ярко-зеленая и сыроватая. Кажется, даже светится.

– Не-ет! – прошептала я, узнав об этом. – Не может быть!

– Может. Именно так и было. – Рика помешивала суп – гуляш с макаронами из банки.

– Еще раз для тупых, – тихо сказала я. – Значит, так: она хотела осмотреть травмы у этих двух псов и выпустила их из клеток, потом маленькая коричневая собака укусила большую, а потом она повалила маленькую на пол и укусила ее за горло?

– Не-е, она черного укусила. Большого. И если бы мы не заорали, она бы его до смерти загрызла. Это – правда.

Я посмотрела на Фрайгунду. Она сидела немного поодаль, все собаки были около нее. Она запретила нам подходить. У нее был вид человека, который прекрасно знает, что делает. Мы бы просто погладили собак, ну покормили, наверное. А Фрайгунда сидела около них и, казалось, гипнотизировала пространство.

У всех собак на шеях были оранжевые веревки, которые она нарезала на парковке у заправки. При ходьбе веревки волочились по земле. Иногда кто-нибудь из собак за что-то цеплялся и глупо озирался. Буксирные тросы, сказала Фрайгунда. С ними они будут на свободе, но под контролем.

– Может, она захотела съесть этого пса и поэтому укусила. Средневековые-то люди наверняка собак едят, – прошептала Рика и улыбнулась. Она попеременно ставила на газовую горелку четыре котелка и помешивала их содержимое палочкой. Большого котелка у нас не было – только семь наборов походной посуды, состоящих из сковородок, маленьких котелков, котелков средних размеров и тонкостенных железных мисок с ручкой.

Рика стукнула палочкой-мешалкой по одному из котелков. Услышав этот чуждый лесу звук, все сразу поймут, что еда готова.

Бея и Аннушка суетились около машины – старались ее замаскировать.

Антония и Иветта сидели на корточках совсем недалеко от нас, собирали чернику в два маленьких котелка.

В просвете между деревьями с левой стороны виднелось небо и озеро. Водохранилище Вольфсгетрой. Посреди леса земля вдруг круто уходила вниз. Может, там и скалы есть. Вот бы сбегать туда и посмотреть… Вообще-то в тот момент у меня еще было ощущение, что приключения в любую секунду могут закончиться. А мне хотелось успеть хотя бы разок искупаться в озере. На въезде в лес мы встретили двух человек с корзинками. Они, наверное, за грибами ходили, или за черникой, или что там еще в этом лесу есть. Они отошли на обочину, пропустив нас.

Бея направляла фургон все глубже в лес по заросшей травой дорожке. Ехала она медленно, но все равно трясло еще так! Иногда мы ныряли в глубокие лужи и машина сильно накренялась. Наконец Бея свернула с заросшей дороги и проехала еще немного, петляя между деревьями.

Оттуда, где сидели мы с Рикой, машины уже было не видно. Девчонки натаскали веток и листьев и навалили на нее папоротников и травы. Под ними скрылась надпись «Собачий случай», но белая краска местами еще просвечивала. На две недели можно и так оставить, подумала я. Если, конечно, у нас будет две недели.

К нам потихоньку стали подходить девчонки. Только Фрайгунда осталась сидеть поодаль.

Мы ей помахали.

Она нас проигнорировала, будто мы пугала, у которых руки зашевелились от ветра.

– Надо ее прогнать, – сказала Иветта, когда мы все уселись вокруг газовой горелки, – она мою собаку покусала.

– Тогда твоего пса тоже придется прогнать, потому что он другую собаку покусал. – Антония была очень взволнована.

– Да, но он же пес. А она чокнутая! Если она с нами останется, может запросто у кого-нибудь из нас ночью всю кровь высосать.

Бея встала и пошла к Фрайгунде. Собака, с которой Фрайгунда разговаривала, по-кошачьи выгнула спину и отбежала в сторону. Оранжевая бельевая веревка потянулась за ней.

Бея подняла руки и стала делать жесты в сторону земли.

Маленькая собачка истерично залаяла и закрутилась на месте, пытаясь схватить воздух острыми зубами. Какой-то обезумевший пес-щелкунчик! При этом она злобно морщила морду, складка на складке. Фрайгунда, сгорбившись, двинулась на Бею и за плечи отвернула ее от собаки. Уж Бея-то точно не из тех, кто каждому позволит трогать себя и направлять! Когда обе встали спиной к лающей собаке, та тут же успокоилась: облизнулась, чихнула, легла и снова стала похожа на маленькую комнатную собачку. Не хватало только банта и кулона с сердечком!

Бея немного поговорила с Фрайгундой и одна вернулась к нам.

– Она хочет заниматься собаками. Нужно принести ей миску супа. И никому нельзя подходить слишком близко к этому брехуну. Его зовут Демон. Она говорит, он единственный, кто опасен.

Едва Иветта открыла рот, ее тут же остановил поднятый палец Беи:

– Нет, его мы прогонять не будем.

– Я хотела сказать, надо убить, – попыталась возразить Иветта.

– Я тоже было подумала, что надо убить. Но, знаешь, потом мне пришло в голову: Иветта еще так молода, она еще может измениться. Стоит дать ей шанс.

– Вы бесите! – сказала Антония. А потом встала и понесла суп Фрайгунде. Демон не двинулся с места. Когда Антония вернулась, ее лицо освещала широчайшая в мире улыбка.

– Фу! Это же ненормально! – взвизгнула Иветта, показывая руками в сторону Фрайгунды. Та на четвереньках и с куском мяса, торчащим изо рта, двинулась к придурочному Демону.

– Она же тронулась. Вы только посмотрите! Посмотрите! Меня сейчас стошнит! – визжала Иветта.

– Да видим мы, господи! – сказала Антония своим детским голоском.

Мы все прыснули.

И в этот момент меня настигло счастье! Оно ведь всегда летает вокруг, носится, как неизвестный науке атом, между людьми. И вот сейчас оно попало в меня. Где-то рядом репетировала свою песню одна-единственная птичка – попела чуть-чуть, снова начала с самого начала, допела до того же места и снова с начала. Пахло ржавой водой, свежей травой и гуляшом из банки.

После еды Фрайгунда подошла к нам.

– Каждой нужна правильная собака, – сказала она. – Иначе мира нам не видать. Собакам нужен главный, людям – тоже. Руководить людьми должен главный той собаки, которая главная у собак.

– Э-э? – не поняла Антония.

Рика захихикала у меня за спиной.

– Я хочу черного! – заявила Иветта. – Цак – мой. Я уже давно говорила. Он мой!

Фрайгунда кивнула.

– Значит, я – главная?!

Фрайгунда покачала головой.

– Твой пес не создан быть вожаком. Его все терпеть не могут. Вы друг другу подходите.

Черты Иветты стали острее, чем обычно:

– Эй, это звучит как самая идиотская фраза из печенья с предсказаниями!

Странно, но в этот момент она мне нравилась. Или просто стало ее жалко.

Неудивительно, что альфа-самец достался Бее. Звали его Чероки. Большой, спокойный парень. Бурый с черными полосами. Это называется «тигровый окрас», как я потом узнала. Уши у него стояли, перегибаясь где-то посредине, поэтому кончики смотрели вниз.

Следующей Фрайгунда показала на Рику и на Буги, которая грызла шишку. Это была рыжая с белым брюхом, пушистым хвостом и глазками-щелочками собака. Она напоминала выцветшую лису, сделанную из толстого картона: уши торчком, голова треугольная, туловище угловатое, как коробка, а под ним – крепкие ноги. Рика встала и пошла к своей собаке. Буги тут же запрыгала вокруг нее, как резиновая игрушка. Из улыбающейся пасти розовым карнавальным галстуком свешивался язык.

Оставалось еще четыре девочки и только три собаки. Одна большая и две маленькие.

Хозяина не было и у брехуна Демона, но я предположила, что Фрайгунда сама будет о нем заботиться.

Две другие собаки были полными противоположностями. Во-первых, Вуван, метис терьера, на чьей клетке я сидела в машине. Сейчас, высохнув, он стал вполне симпатичной небольшой собачкой. Как только кто-нибудь смотрел в его сторону, он сразу начинал вилять хвостом. Второго звали Кайтек. Он громко дышал и был очень слаб, даже уши не поднимал – чем-то напоминал старую летучую мышь.

Старик достался мне – с ним будет несложно. То, что мне и нужно.

Наконец Фрайгунда определила хозяек для Вувана:

– Антония, Аннушка, это ваш!

– Спасибо, я не хочу собаку, – сказала Аннушка и потянула за одну из трех ниток бус Инкен – они все еще были на ней.

Фрайгунда недоверчиво посмотрела на Аннушку. Не хотеть собаку – такого она понять не могла.

Кайтек.

Звучит и старомодно, и в то же время современно. Так мог бы называться тонкий скребок для шкуры буйвола или приспособление для защиты палатки от сильного дождя. И вот, не пройдет и двух сотен лет, и фирма – производитель походного снаряжения назовет этим старым индейским словом линейку товаров для альпинистов. Скальные туфли Kajtek.

– Привет, Кайтек! – сказала я псу. Он обрадовался. Но не слишком. Я погладила его по спине. Морда у него была серая, шерсть на теле – коричневая, лохматая, на кончиках шерстинки черные, как будто отросли крашеные волосы. – Меня зовут Шарлотта!

Уши у него торчали в стороны. Наверняка в молодости он мог на них летать. А сейчас, казалось, они даже не очень-то слышали. Я положила руку ему на голову. Между ушами под шерстью нащупала какую-то выпуклость. Мой указательный палец поехал по ней вниз. Она шла до затылка. Кайтек быстро взглянул на меня, но либо счел, что во мне нет ничего интересного, либо просто видел плохо. Над черными зрачками у него была какая-то белесая пелена – два родника, над которыми стоит туман. Он снова положил голову на лапы. Пока он так лежал, его большой и круглый, как розетка, нос постоянно вздымался. Он принюхивался куда-то за угол, вперед и вверх. Этот нос, словно самостоятельный зверь с хоботом, прогуливался по лесу, пока сам пес спокойно лежал в траве. Причин вставать не было. Он и так все знал.

А я вот ничего не знала.

Что из всего этого получится?

Что станет с толпой девчонок в лесу?

Ну, лично я не то чтобы была большой обжорой, но с удовольствием бы опять что-нибудь съела. Вот у бабушки десерт бывает всегда. Мне вдруг страшно захотелось сладкого пирога! Но момент, чтобы заговаривать о выпечке, был неподходящий.

Сейчас у нас были совсем другие темы.

Бея свистнула. Мы все пошли к ней – по зелени под ногами, между коричневым слева и справа, под синью наверху. Собаки начали потягиваться, толкаться и отряхиваться – производили непривычные для меня звуки. Я только потом научилась их понимать, а тогда они были для меня вроде слов на чужом языке или названия вещей, которых я в жизни не видела.

– Ты сможешь найти туннель в темноте? – спросила Бея у Аннушки.

Та ненадолго закрыла глаза, снова открыла и медленно кивнула.

– В этом участке леса много глубоких ям от старых шахт. В темноте может быть опасно. Я считаю, это плохая идея.

Бея положила руку на голову Чероки, вместе они классно выглядели. Бея – вообще как королева!

– Все, что опасно в темноте, при свете тоже опасно. Мы вселимся в туннель этой же ночью.

От предчувствия приключений на меня напала дрожь – поползла вверх по ногам, рукам, наконец добралась до сердца: оно раздулось, и всё в нем понеслось галопом. От страха перед этим громким галопом сердце тут же сжалось. И, став таким маленьким, наверное, подумало, что нужно все-таки немножко подрасти, а то весь галоп внутрь не помещается, – так что оно снова расширилось до гигантских размеров. А потом, испугавшись собственной величины, опять съежилось. У меня перехватило дыхание, хотя я просто спокойно сидела. Кайтек смотрел на меня.

– А до этого у нас есть время организовать кое-что для нашего быта. Вы вдвоем остаетесь в лагере. – Бея указала на меня и Фрайгунду.

Так что для меня приключения пока отменялись.

– Собаки остаются с вами. Аннушка сказала, напротив плотины есть турбаза. Сходим туда, посмотрим, нельзя ли там чего-нибудь раздобыть.

Она что, считает, что мы вроде человечков в компьютерной игре, и стройных можно отправить сражаться, а толстых оставить дома, чтобы они поддерживали огонь? Но на нас же мышкой не кликнешь! Я ждала возражений, но даже вечно несогласная Иветта молчала.

– Вас никто не видит! – Тогда Бея сказала это впервые. И мне это сразу понравилось: приказ и охранное заклинание одновременно.

Девчонки взяли с собой кое-что из вещей, повязали куртки на пояс и двинулись в путь. Стоял волнующий шум сборов. Собаки встряхнулись и замахали хвостами.

– Нет! – сказала им Фрайгунда и показала, куда лечь.

Потом наступила тишина.

Собаки дремали.

«Остаетесь в лагере» звучало как «сидите и не чирикайте».

Фрайгунда предложила потренировать собак на послушание. С чутьем у меня и правда не очень, раз я подумала, что это может быть забавно. Фрайгунда обследовала все рюкзаки в поисках еды. Уже это мне совсем не понравилось. Едва я попыталась возразить, Фрайгунда прорычала, что всю ответственность берет на себя.

– Я скажу им, что ты до последнего защищала рюкзаки.

Когда мы нашли съестное (несколько арахисовых батончиков в рюкзаке у Аннушки), Фрайгунда распаковала пять батончиков и положила по одному перед каждой собакой – они не должны были эти батончики трогать.

– Лежать! – скомандовала Фрайгунда.

Вуван заерзал на месте, словно тесто, решившее поместить само себя.

Буги подняла голову, опустила, снова подняла.

Кайтеку, казалось, ничего не стоило лежать перед едой хоть часами. Он принюхивался к ней какое-то время, пока не насытился запахом.

Цак замер как готовый к бою солдат. Ему тренировать дисциплину было не нужно.

Демон в упражнении не участвовал.

– Ему сначала нужно развить доверие, – объяснила Фрайгунда.

Едва я открыла рот, как она стала мне выговаривать:

– Ты не можешь судить. Многие из на первый взгляд гадких поступков на самом деле самые нужные. Надо учиться отличать.

Буги зевнула и жалобно заскулила от нетерпения. Прямо душераздирающе…

Чероки был совершенно спокоен. Даже задремал.

Нет в мире лучшего снотворного, чем спящая собака. Собаки спят с полной самоотдачей. Они делают это так, будто спать можно яростно.

Сонливости добавляли короткие монотонные песенки трех-четырех птах, по-летнему лениво чирикавших неподалеку от нас.

Я немного подремала, а потом вернулись девчонки. С грузом.

Если я все поняла правильно, трое из них залезли в здание турбазы «Тройшгрюнхаус», что недалеко от местечка Айквальд. Внутри никого не оказалось, не пришлось даже прятаться. На кухне девчонки нашли хлеб, в одном из шкафов в коридоре – постельное белье. Они набили целую наволочку хлебом – серым в целлофане и рыхлым белым для тостов. Еще прихватили коричневые пледы и большую кастрюлю. А кроме того, пару простынь в качестве перевязочного материала, десять огурцов и маленький топорик. Все это они завязали в один из пледов и повесили узел на толстую ветку, которую несли на плечах Иветта с Рикой. Я представила, как на обратном пути они напевают что-то бессмысленно-ободряющее, какие-нибудь гласные. Так разбойницы возвращались к тому месту, где их ждали хранительница очага Фрайгунда, хранительница очага Чарли и все собаки.

Я бы не расстраивалась из-за этого воровства, если бы сама в нем участвовала. Ведь тогда это было бы наше воровство. А так это была только их кража.

Но мне все равно хотелось, чтобы было «мы». Да и что я могла хотеть как «я»? Поехать домой? Пойти в противоположном направлении? Сейчас, когда темнеет? Чтобы навсегда, на веки вечные и еще на дольше запомнить, что я дурында трусливая? Если полжизни торчишь на пустой остановке посреди ничего и вдруг появляется автобус, то нужно в него садиться. И неважно, куда он едет.

Стоял прохладный вечер, в деревьях у нас над головами шелестел свежий ветер.

Мы вставили батарейки в фонарики. Разорвали простыню на узкие полосы и привязали все, что можно, к рюкзакам. Котелки – так, чтобы не гремели.

– Приведи ее сюда, пожалуйста, – сказала мне Бея, показывая на Аннушку, которая стояла согнувшись у тропинки. На шее у нее покачивались бусы Инкен. Когда она их наконец снимет? И что она там делает?

Аннушка в сгущающихся сумерках лихорадочно что-то высматривала на земле. И при этом отходила все дальше.

Я пошла за ней, в серо-зеленый лес. Он явно жаждал наброситься на меня и спереди, и сзади. Я это чувствовала. У этого леса намерения были совсем другие, чем у того, что был вокруг лагеря. Лесу все-таки что-то от нас нужно, подумала я.

– Что ты там делаешь?

– Черт! Не пугай меня!

– Я не хотела.

– Я ищу валериану. Она отгоняет черта и его приспешников. Чтобы появлялись только неопасные духи.

– Угу, – хмыкнула я. С тем же успехом она могла сказать, что здешние пауки говорят по-испански.

– О, полынь! – радостно воскликнула Аннушка. – Отлично! Она очищает кровь и отгоняет ведьм. Еще бы дягиля! Хотя тут наверняка только ложный растет. А настоящий помогает от демонов.

– Тогда нужно обязательно искать дальше и дать немного Фрайгунде.

Она кокетливо засмеялась, и щеки у нее стали еще круглее.

Мы пошли обратно к остальным.

Нас начали расспрашивать, что делала Аннушка. Про демонов и чертей она умолчала. Сказала только о чем-то «противовоспалительном» для моей руки.

И действительно ею занялась: сняла повязку, промыла рану, положила на нее лист и снова перевязала.

– Через два дня все заживет. Полынь отлично помогает. – Она ободряюще мне кивнула.

Мы закончили перепаковываться до наступления сумерек.

Комары были чрезвычайно рады такой толпе тонкокожих медленных животных.

Собак мы покормили бутербродами с ливерной колбасой. Фрайгунда дала на это согласие с условием, что больше такого не повторится.

– Ну что, выдвигаемся? – спросила Бея.

И мы пошли.

Фонарики мы не включали. Это только кажется, что с фонариком лучше видно. На самом деле с ним видно только маленький конус пространства, который выхватывает луч света.

Луна практически не освещала ночной лес. Ее свет чуть пробивался сквозь кроны деревьев.

Собак мы привязали оранжевыми веревками к поясам. Каждого пса – к его девочке. Они бежали рядом и были куда спокойнее нас. В темноте они лучше видели и слышали, а уж об их чутье и говорить нечего. Кроме Вувана – он ничего не слышал. И Кайтека, который – к тому моменту я была в этом уверена – воспринимал исключительно движения. Волновался только Демон. Чуть не лопался от напряжения, пару раз даже кричал – лаем назвать это было нельзя. И каждый раз у меня замирало сердце. В том числе потому, что я не знала, что делает Фрайгунда, так низко и раскатисто рыча в ответ. Если Демон будет продолжать в том же духе, она, наверное, его просто придушит, а потом заявит, что это было необходимо.

Аннушка объяснила, куда идти. На этой стороне дороги оставаться нельзя, сказала она, потому что так мы скоро выйдем в хорошо просматривающуюся песчаную лощину. Прямо рядом с ней – полого спускающаяся просека с молодыми деревьями. А сверху там охотничья вышка, с которой видно всю округу.

Мы продирались вперед, хрустя ветками. Недалеко шумела дорога – как дождь, который то включают, то выключают.

Лес постоянно менялся. Пахло свежестью и сухой древесной корой, иногда – старыми грибами, иногда – молодыми растениями. Каждые десять шагов мы останавливались, прислушивались. В лесу стояла оглушительная тишина. Она поглощала все мелкие шумы. Такая похрустывающая, потрескивающая тишина. Когда мы останавливались, я чувствовала, как кровь стучит у меня в висках. Впереди, сзади, сбоку – чье-то дыхание. У моей ноги пыхтел Кайтек. Примерно через полчаса его пыхтение изменилось. Он разогрелся. Остановки мешали ему больше, чем движение, выбивая из ритма. Позже я не понимала, как Кайтек смог преодолеть такое расстояние. Но – что ему оставалось делать? Он хотел быть частью стаи, так же как и я. Я то и дело поглаживала его по треугольной голове.

Не меньше двадцати минут мы шли по лугу с высокой травой. Стебли почти по пояс. Мы продирались по диагонали, в сторону черной стены. К густому лесу.

– Нам нужно туда? – прошептала Антония. – Но как?

Если представить этот лес в виде предмета, мы оказались на его внешней стороне.

Аннушка тихо сказала, что можно поднырнуть. Под самыми нижними ветками елок. Она подняла две ветки и проскользнула в лес. Мы последовали за ней. Действительно, нижние ветки были чем-то вроде занавеса. Под грузом веточек поменьше и иголок они спускались до самой земли. Ветки повыше лежали на нижних, и так далее, и так далее… Стоило под ними пролезть – открывалось большое пространство. Темное, хоть глаз выколи.

– Включаем фонарики, – прошептала Бея.

Мы осветили это невероятное место. Стволы стояли очень густо, но внизу у них почти не было веток. Здесь, в недрах леса, деревья боролись друг с другом за свет и пространство для роста. Тощие сухие ветки сетями лежали внизу.

– Светим вниз, – прошипела Бея.

– Извини, – пробормотала я. Мне просто очень захотелось посмотреть, как это выглядит наверху. Одна черная крона дерева переходила в черноту другой. Этот лес выстроил себе крышу, которая лишала его света внизу. Земля была покрыта толстым слоем коричневой еловой хвои, везде шишки. Луч моего фонарика высветил старые коричневые бутылки. Они были меньше и пузатее привычных мне. Рядом еще стеклянная банка, аудиокассета, лампочка, а дальше – огромное множество бутылок.

Девочки двигались осторожно, но собаки на слишком длинных веревках бежали по этим гремящим бутылкам.

Фрайгунда сказала, что так собаки могут порезать лапы. Бея тихо заметила, что шуметь нельзя. Мы подтянули собак к себе.

Под ногами мягко пружинило, но ветки постоянно преграждали нам путь. Продвигались мы очень медленно. Это был бесшумный переход. Лишь иногда чья-то нога задевала бутылку. Я была рада, когда мы наконец-то вынырнули с другой стороны этого леса.

– Выключаем свет! – сказала Бея.

Где-то очень далеко послышался шум машины. Многое было очень далеко.

Туалет.

Кровать.

Инкен…

И все уходило от меня дальше и дальше. Приближался только туннель.

Когда мы остановились в следующий раз, рядом что-то затрещало. Демон хотел было залаять, но Фрайгунда сделала так, что он тут же перестал и только чуть повизгивал. Но скоро все стихло.

За треском последовал свист. Там кто-то был. Совсем рядом.

Мы стояли не двигаясь.

И этот кто-то тоже.

Наконец треск стал удаляться. Ноги. Ботинки. Между нами и этим треском было всего метров десять.

Мне хотелось кричать. Крикнуть, что еще никогда не было так страшно. Ощущения как на американских горках! Такой лес с горками и трамплинами. По ночам надо брать плату за вход. Я едва не лопалась от напряжения, но не издавала ни звука.

Подождав, мы двинулись дальше. Прошли немного в прежнем ритме: делаем десять шагов – прислушиваемся. Когда мы остановились в пятый раз, Аннушка сказала, что туннель уже близко. Она снова предупредила, что искать его в темноте опасно. Лес там по-настоящему коварный – ямы с отвесными стенками и глубокие канавы. Старые шахты рудника уже сотни лет осыпаются, и процесс этот продолжается. В лесу даже стоит несколько щитов с предупреждением о подземных пещерах.

– А может, лучше вообще туда не ходить? – спросила Антония прерывающимся голосом.

– Нам не нужны собаки с поломанными ногами, – сказала Фрайгунда.

Аннушка предложила подойти как можно ближе и провести ночь в питомнике, который находится как раз перед участком леса с шахтами рудника.

– Там забор, но с дорожки через него есть лесенка. Там мы будем в безопасности. Там только маленькие елочки.

– Насколько маленькие? – поинтересовалась Иветта.

Я засмеялась. Иногда у меня появляются очень яркие картинки: я увидела, как мы лежим между крошечными, тоненькими деревцами высотой с траву и сильно из них высовываемся. Мимо идет лесник с биноклем – знаете, такой в фетровой шляпе с кисточкой из барсучьей шерсти. Мы все время шепчем друг другу, что нужно лежать тихо. Лесник смотрит в нашу сторону и говорит: «Хо-хо, да это просто еловый питомник!» Это выглядело так глупо, что я не выдержала и тихо засмеялась.

Рика поинтересовалась, не плачу ли я.

Я помотала головой.

– А-а, ты смеешься.

Я кивнула. Наверное, это сны наяву. Или во мне бродит остаточное возбуждение после недавней встряски, когда в темном лесу что-то затрещало.

– Ну-у, раньше это были маленькие елочки. Но они должны были уже подрасти, – попыталась рассеять наши сомнения Аннушка.

– Как давно ты тут не была? – спросила Иветта.

– Не знаю, лет шесть, семь.

И все, Иветту понесло:

– Класс! Просто класс! Ты не была тут шесть, или восемь, или девять лет. Или вообще никогда. И даже понятия не имеешь, может, этот туннель давно обрушился. Или, может, там лесной пожар был. Например, в прошлом году. А может, там с тех пор балаган открыли.

Тут ко мне вернулся лесник с кисточкой на шляпе – мы все лежим прямо перед кафе с мороженым на земле и шепчем: «Лесник идет! Тише!» Туннель уже стал туристической достопримечательностью, туда подъезжают автобусы, школьники покупают открытки с изображением секретного туннеля. Над входом в туннель написано «Знаменитый секретный туннель».

Я тихо про себя заплакала от смеха.

– Скажи уже, чему ты смеешься, – пихнула меня в бок Рика.

– Если скажу – лопну, – выдавила я из горла, доверху наполненного смехом.

– Тс-с! – шикнула Бея. А потом заключила: – План остается прежним. Пока не выяснится ничего нового, он в силе.

И мы двинулись дальше в сторону елового питомника.

Свою собаку, этого пса по имени Кайтек, мне приходилось уже практически волочь. Его было жалко, и этим он нервировал. Почему именно мне досталась эта старая развалина? Кайтек прислонился к моим ногам. Теплое тело.

– Хм, та-ак, – размышляла Аннушка. – Тут можно немножко срезать.

Какая-то птица зачирикала что-то совершенно неуместное, похоже, утреннюю песню. Мы стояли затаив дыхание. Можно ли услышать воздух? А свет? А луну? Лесу тишина шла. Ему бы стоило носить ее по ночам.

– Будет быстрее, если пойти по учебной тропе рудника. Она, правда, немножко…

Можно ли услышать невысказанные мысли? Услышать, как они скрипят при торможении и охают на поворотах? Можно ли услышать, как подбирают слова? Опасная, нет, скользкая, нет, трудная, нет, особенная, нет, крутая…

– Она… Ну, там надо быть осторожным.

– Это не слишком опасно? – голосок Антонии пробрался во все уши и свернулся там калачиком.

– Не опасно, если соблюдать осторожность, – медленно произнесла Аннушка. – Та-ак, походная обувь есть у всех. И надо будет включить фонарики.

– Хорошо, куда идти? – спросила Бея. У нее походных ботинок не было, но кроме меня об этом никто не знал.

Аннушка включила свой фонарик, и луч света выстрелил между деревьями. Мы направили свои лучи туда же – раз, два, три… пока их не стало семь.

Мы двинулись.

– Ну, пошли, – сказала я Кайтеку. Он тяжело выдохнул и потрусил рядом. Мы свернули в лес. Некоторые конусы света дрожали. У Аннушки рука тоже слегка подергивалась, и это при том, что она лучше всех ориентировалась в этой местности. И если даже ей здесь было страшно, значит, бояться есть чего!

В лесу рельеф резко опускался. Сначала мы шли по растениям – по большим, старательно их топча, и по маленьким, которые покорно пригибались. Потом была тропинка.

– Осторожно! Корни! – предупреждение передавалось по цепочке от первых к последним. Я передала это Бее.

Она пыхтела за мной.

– Всё хорошо? – спросила я.

– Почти. Окей, – голос звучал недружелюбно.

Я направила фонарик вниз. Сеть корней сильно потерта походными ботинками. В некоторых местах корни истерты до ран, в других – отполированы до блеска, очень скользкие, если неаккуратно наступить. Потом дорога стала круче. Теперь корни не мешали, а помогали. Я бы и табличку не заметила, потому что мой фонарик постоянно был направлен вниз. На нее указала Аннушка.

– Здесь начинается учебная тропа.

На табличке были изображены люди, стоящие в ручье, в старых колпаках и с поднятыми топорами. Ими они замахивались на стволы. Один, стоя в воде, махал какой-то метлой. Там было написано: «Разработка россыпных месторождений». Ага, подумала я, россыпи, значит.

Я еще немножко поразглядывала щит, пока не услышала команду Беи:

– Не растягиваться!

Луч моего фонарика еще раз скользнул по щиту «Добро пожаловать в Черные россыпи». Я пошла дальше, а мужики в остроконечных колпаках увязались за мной. Они шли рядом, положив загрубевшие руки мне на плечи. Топоры они волокли за собой, таким манером заметая следы. Вы – бред, убирайтесь, сказала я им и себе самой. Вы мне только мерещитесь! Страх – это вроде киномеханика, который любит показывать страшные фильмы и сам убегает из зала. Если эти мужики – воображаемые, говорить с ними не надо, увещевала я себя, иначе они станут настоящими.

Я положила руку на голову Кайтеку – тепло и мягко. Он не боялся.

Тропинка шла круто вниз. Я старалась двигаться как можно аккуратнее. Фонарики других девочек уже скользили по следующему щиту. Я тоже рискнула ненадолго оторвать луч от земли.

Во время работ на россыпях погибло 17 рабочих, промывавших руду, 3 подмастерья и 3 штейгера в период с 1591 по 1808 годы.

Я быстро снова опустила фонарик на тропу.

– Не растягиваться! – голос Беи сзади.

– Я хочу держать дистанцию, – возразила я, – иначе упаду на Фрайгунду сзади.

– Да, может, это к лучшему, – отозвалась Бея.

В этот момент я была бы одна, если бы была одна. Трое штейгеров, трое подмастерьев и семнадцать рабочих встали из-под земли и пошли рядом. Они меня не теснили. Они молчали и были рады снова ожить в чьих-то мыслях.

Я отвязала Кайтека от пояса и взяла поводок в руку.

Не хотелось потянуть его с собой, если я упаду. Мы спускались глубоко вниз. Лес смыкался над нами. На земле – еловые шишки. Или пихтовые. Различала я только маленькие, сосновые. Их я знала. Иногда они откатывались немного подальше, будто пытались нас обогнать.

Свет фонариков впереди уже ощупал этот предмет и показал мне его издалека. Я тоже направила свой фонарик туда. Металлическое колесо. На подставке из дерева. Маховик. Три маховика.

Следующий щит: Весной талые воды часто затопляли рудники. Мой луч перепрыгнул в конец текста. Подъемщики, прочитала я.

Подъемщики тоже присоединились ко мне. Их я представляла себе грязными. Усталыми и худыми. Такими, которые за работой не насвистывают. Которые потеют. Сзади было тихо. А где же «не растягиваемся!»?

– Бея? – позвала я.

– Здесь! – голос раздался откуда-то издалека. Сзади меня никто не прикрывал. Ничьи глаза не смотрели мне в спину. Рядом со мной разбившиеся, утонувшие… Как же они назывались? Промывщики руды? Горнорабочие? Сколько им может быть лет? Свет фонариков был от меня на некотором расстоянии. Я положила руку на голову изможденного пса и пошла дальше. Ступеньки из корней вели все ниже. Слева тропа уходила вверх, справа – круто вниз, что впереди – не видно. Рядом с тропой – деревянная горка. Щит с подставкой для лопат. И вил. Или чего-то в этом роде. Табличка, около которой я остановилась, чтобы подождать Бею. Оловосодержащий шлих добывался с помощью скребка.

Черт, кто вообще может такое понять? Контактная порода, породообразующий минерал, направление простирания, мощность жилы… Вопросов возникает больше, чем дается ответов. Если бы мне пришлось объяснять толпящимся вокруг духам, как работает мой смартфон, им бы тоже пришлось непросто. Но сейчас ничего не понимала я. Верхний слой назывался пустой породой, бедным галечником. Дальше шли вязкие породы, тонкие пески, глинистые…

Горнорабочие клали руки мне на плечи, лезли из всех щелей, ползли на меня…

– Бея?

– Здесь! – она была совсем рядом. – Что случилось?

– Я хотела тебя подождать.

– Ну вот, я тут, – она тяжело дышала.

– Всё в порядке?

– Да. Просто напоминает о себе старое боевое ранение. И всё!

Собаки дружелюбно поприветствовали друг друга.

– Как Кайтек?

– Идет пока. Надеюсь, уже недалеко.

Бея коротко свистнула.

В ответ тоже засвистели.

Мы пошли дальше. Я поворачивала фонарик вправо-влево, читала непонятные слова, смотрела на карты – линии, показывавшие, как расположены места залегания олова. Везде вдоль них горняки искали руду и глубоко вкапывались в землю в надежде найти сокровища. Одна штольня называлась Счастливая жила, другая – Надежда Якоба. Лощина Всех Святых, Пойменный ход, Темный провал.

Фонарик выхватил из темноты загороженный провал рядом с нами. Перед ним – невысокий забор. На нем – табличка: человек с разинутым ртом и вытянутой рукой. Осторожно! Старый рудник. Опасно для жизни!

Провал был наверняка не меньше десяти метров в глубину. Луч фонарика как раз доставал до низу. Можно было шарить им туда-сюда между двумя каменными стенами. Стоило мне подумать, что я ни за что не хотела бы оказаться там внизу, как раздался голос Беи:

– А было бы круто туда спуститься!

Недалеко впереди на тропе я видела пять пятен света, много ниже нас. Значит, там снова крутой спуск.

– Иди! – сказала Бея. Сказала грубо. Я слышала, как она громко дышит у меня за спиной. Наверное, ей было больно. Шаги звучали неравномерно.

Мне приходилось тянуть Кайтека.

– Осталось чуть-чуть, – подбадривала я его.

Тропа спускалась в овраг. По крайней мере, я обычно называю такое оврагами, но здесь это наверняка был разлом, ход, проход, провал или еще что-то. Там были деревянные ограждения, на скалах – металлические ступеньки. Приходилось двигаться как горным козам. Прочная обувь, подумала я. Вроде копыт.

Насколько вообще глубоким может быть лес? И сколько еще можно спускаться в породу? Здесь внизу все звучало так, будто я оказалась в собственном узком слуховом проходе.

– Ну? – приветствовала меня Рика. Она легонько меня пихнула, а Буги завиляла хвостом. – Посмотри! – Рика показала фонариком: в каменной стене был вход. Перед ним – решетка. И опять взволнованный человек с предупреждающе выставленной вперед рукой: Опасно для жизни. Я сделала два шага в ту сторону. И посветила внутрь. Там спуск продолжался. Прямая дорожка. Ощущение такое, что через эту загородку можно просочиться. Нарезанная на прямоугольные кусочки, я бы падала, падала и падала, пока не приземлилась рядом со скелетами погибших штейгеров. Там еще темнее. И еще глубже.

Я попятилась и натолкнулась на тощее тело Фрайгунды. Она ничего не сказала. Когда я на нее посмотрела, мне показалось, это один из призраков рудника.

Тут зарыдала Антония. Судорожное дыхание, всхлипы.

Я сжалась.

Аннушка уронила фонарик – он покатился в сторону входа в шахту.

Фрайгунда было бросилась за ним, но тот уже укатился – сорвался вниз, на секунду осветил все вокруг и куда-то исчез.

– Вувана нет! – рыдала Антония. – Веревка пустая… Я не знаю… как давно…

– Может, отпустить других собак искать Вувана? – предложила Иветта.

– Тогда еще больше собак потеряется, – возразила Бея.

Против были все.

Молча, под тихие всхлипы Антонии мы стали искать место для сна.

Призраки досюда со мной не дошли. Я наконец от них освободилась.

Подумала про фонарик внизу, в шахте. Наверняка первый раз за сотни лет туда вниз попал луч света. И пока батарейка не сядет, там будет свет, который никто не увидит.

Проснувшись, я сразу поняла, где нахожусь.

Спальник шуршал. Реальность проникала в меня постепенно – через зрение, обоняние, слух. Длинная сырая трава, потоптанная. Мох, земля, роса. Рядом – теплая собака. Ноющая рука. Но уже совсем чуть-чуть. Неподалеку птица бряцает у себя в горле металлом о металл – каждый следующий тон чуть выше. После пятого звука она начинала сначала.

Я, подумала я. Именно я! Здесь! В лесу!

Сзади проснулся кто-то еще. Я повернула голову.

Бея. Она уже встала и держала Буги за ошейник.

Почему она ходит с собакой Рики? Где Чероки? Бея скользнула к Антонии, которая лежала чуть поодаль. Оставила собаку там. Прямо рядом с Антонией.

– Давай, твою тоже! – прошептала Бея. Значит, заметила, что я не сплю.

– Мою что?

– Собаку, – ответила она. – Пусть ляжет к Антонии. Она замерзла. У нее же собаки нет!

Точно, Вуван! Мне стало плохо. Мы потеряли собаку.

Я встала и помогла подняться Кайтеку. Он вытянул лапы вперед, поставил поудобнее задние ноги и медленно поднял свое тело. Ноги у него тряслись от напряжения, как штангисты. Но он заковылял вперед.

Бея подвела его к Антонии и положила там. Ноги-штангисты опустили груз на землю.

– Где Аннушка? – тихо спросила я.

– Собирает травы.

– А Чероки?

Бея пожала плечами. Она наверняка знает, подумала я, иначе бы не была так спокойна. Или?

– Осматривается в лесу, я полагаю. Давай, ложись к ней тоже.

Улегшись рядом с Антонией, я почувствовала, как она замерзла.

– В следующие ночи надо спать ближе друг к другу. – Бея взяла мою руку, словно грелку, которую можно положить туда, где она сейчас нужна, и опустила ее на тело Антонии. Буги дружелюбно посмотрела на меня. Я за секунду поняла, почему она так по-особенному выглядит – у нее на собачьей морде были человеческие глаза. Казалось, она сейчас подмигнет одним глазом и скажет: «А я умею говорить, только никому не рассказывай».

– Пойду искать Чероки. – Бея исчезла.

Я еще никогда ни с кем, кроме своих родителей, не лежала так, в обнимку; да и когда с родителями – это они меня обнимали.

Надо мной появилось лицо Иветты. Она стояла расставив ноги, рядом – черный пес. С розовыми губами. Цак был как поросенок в шкуре бойцовой собаки.

– Ты что, ее новый плюшевый мишка? – Иветта ухмылялась, глядя сверху вниз.

– Она совсем замерзла, – сказала я. При этом мне сразу стало очень жарко. Наверняка я ярко покраснела.

– Не надо стесняться, что ты так любишь обнимашки.

Тут проснулась Антония:

– Ой, это слишком.

Я убрала руку.

– Любовь причиняет боль и страдания, – рассмеялась Иветта.

– Ну, тогда у тебя точно ничего никогда болеть не будет, – послышался голос Рики слева.

Бея вернулась с Чероки, а Аннушка – с травами. Фрайгунда спала как убитая. Пришлось ее будить.

Где-то рядом жаловалась на нарушение покоя птица. Она была очень взволнована.

Мы тоже.

Энергия так и выплескивалась у нас через край. Вместо завтрака нам хотелось сначала в туннель. Волнение перебивало голод. Вещи мы оставили на месте.

– Это правда недалеко, совсем недалеко, правда, – сказала Аннушка.

Да и к тому же: кто найдет наши вещи? Другие девчонки, сбежавшие из другого лагеря?

Мы выдвинулись.

Аннушка повела нас в лесопитомник. Если сначала нас встретили просто густые заросли из деревьев-бонсаев, то дальше шли более серьезные деревца, через которые приходилось продираться. Вытаскиваешь ногу из этих крошечных джунглей, ростом ниже колена, и наступаешь на что-то, чего не видишь. Все было мягкое и пластичное. Такой большой, колючий лесной матрас. Собаки старались держать головы как можно выше, только Демона Фрайгунда несла на руках.

Густая светло-зеленая поросль перед нами становилась все выше. В середине лес был старше, чем по краям. Наверняка здесь лесные работы уже проводились. Если бы в этом месте деревья стояли так же плотно, как молодые по краям, пройти бы было невозможно. Мы шли вперед, продираясь внутрь этого карликового леса, высотой уже по пояс, держались друг за другом, прокладывая узкую бороздку, собаки между нами. Постепенно деревья становились выше, и нам приходилось раздвигать их руками, словно плывя по воде из веток и хвои. Вдруг я увидела, как Аннушка остановилась посреди этого растительного безумия в нерешительности. Бея, которая шла за ней, повернулась к нам, скрестив на груди исцарапанные руки. Потом она помахала в воздухе рукой с поднятым указательным пальцем. И наконец показала в том направлении, откуда мы пришли.

Теперь мы продирались обратно к нашим рюкзакам. Исцарапанные и голодные.

У меня было такое чувство, что назревает скандал. Собаки зевали и отряхивались. Фрайгунда погладила их всех по спине против шерсти, а потом обратно и сделала так, чтобы они легли.

– Я сделаю чай, – сказала Рика.

Так как никто не возражал, она достала газовую горелку, потом чай, потом бутылку с водой. С плеском стала лить воду в котелок. Это бесило. Ужасно! И поблизости никаких родителей или учительницы, на которых можно было раздражаться. Кто здесь ответственен за то, что мы еще не добрались до туннеля?!

– Кто хочет булочки? – спросила Рика.

– У нас нет булочек, – отозвалась Аннушка.

Рика пошарила в наволочке, в которой лежал наш хлеб. Выудила оттуда булочки и подняла над головой. Она победно улыбалась. Быть правым нравится всем, но Рике – особенно.

– Вот! Это – булочки! Ты хочешь или нет?

– Но мы вчера булочек не брали. – Аннушка побледнела как полотно. Как будто не в силах поверить своим глазам, она решительно перешагнула через множество ног и сама полезла в хлебную наволочку. – Они же совсем свежие! Только понюхайте! Вы что, не понимаете?! Тут кто-то был!

– Ну и не ешь, если тебе больше старый хлеб нравится. – Рика бросила булочки нам. Их было всего семь.

– Может, это я взяла булочки, – задумчиво произнесла Иветта.

Щеки у Аннушки заметно округлились и покраснели:

– Там не было булочек. На кухне турбазы булочек не было!

– Мы за этим понаблюдаем. Сядь, пожалуйста!

И почему Бею так легко слушаться? Может, потому что она не приказывает. Она просто предлагает. «Мы за этим понаблюдаем». Это, конечно, полная ерунда! За чем тут наблюдать? За развитием булочкового заговора? Но она не сказала: «Аннушка, ты несешь чушь. Перестань!»

Помедлив несколько секунд, Аннушка села и принялась за свою булочку.

За завтраком мы решили идти к туннелю другим путем. Чем больше нас расстраивало, что мы еще не поселились в «нашем» туннеле, как мы его уже называли, тем больше успокаивало, что его так трудно найти. Значит, и другим его найти будет нелегко. Наш туннель!

До сих пор, закрывая глаза, я могу увидеть перед собой тот туннель, который я себе вообразила. Полукруглое отверстие с кладкой из дробленого камня. Мы все сидим рядом, у входа, на подушках из мха и, счастливо улыбаясь, смотрим туда, где теплый летний ливень поливает наши грядки с морковкой. Конечно, это картинки из серии «розовые мечты», но все равно иногда мне хочется видеть именно такой туннель, а не тот, который мы действительно нашли. Может, надо было просто подольше поискать?

Аннушка вывела нас из питомника. Идти сквозь маленькие деревья с рюкзаками было еще труднее. Наконец мы добрались до лесенки через забор, по которой перелезали ночью. При свете дня оказалось, что всего в четырех метрах от гнилой деревянной лестницы можно было легко перешагнуть через сетчатую ограду. Там она была прижата к земле. Елки буквально положили забор на лопатки. Забор, который изначально должен был защищать их от животных и рождественских браконьеров. С этой ограды безумные елки только начали. В питомнике лежало лиственное дерево, упавшее так, как будто елки-карлики подставили ему подножку. Они взяли его в плотное кольцо – карабкались и наступали со всех сторон. Армия ярко-зеленых елочек. Они казались скорее не колючими, а пушистыми. Росли, никого не страшась, незаметно продвигаясь к тотальному господству.

Это было какое-то жуткое место – тихая сила и все оттенки зеленого на свете.

Мы прошли немного по тропе походного маршрута и нырнули в другой участок леса – там происходили иные сражения. Волны черничного моря вздымались над волнами мха. Здесь хорошо было лежать, прижимая живот к земле и распластывая дыхание еще больше, чем тело. И мы лежали, пережидая, пока пройдут три грибника, которые, громко смеясь, приближались к своим жертвам – грибы-то никуда не убегут.

Бея заставила нас пролежать долго – грибники наверняка были уже давно дома, а может, даже почистили грибы и пожарили их.

– Подъем! – кратко скомандовала она.

Через несколько метров мы оказались у нового участка леса, где все стало еще гуще. Крапива высотой до плеч. Слева и справа – одна крапива! Собаки тяжело задышали, и мы дали им попить. К тому времени уже было по-настоящему тепло. Мы сняли куртки и привязали их к рюкзакам. Только Антония не стала раздеваться. Она была вся бледная.

Бея сняла рюкзак, положила свою собаку рядом с ним и ушла, не сказав нам ни слова, как будто мы тоже то ли собаки, то ли рюкзаки.

Проходила минута за минутой, а мы тихо стояли рядышком, в положении, в которое сами себя загнали.

Моя жизнь казалась мне не моей.

Ничто в ней не напоминало о том, как было раньше.

Я начала по-другому чувствовать запахи.

И вдруг мы услышали громкий треск. Он становился все ближе. Согнувшись в три погибели, Бея пыхтя тащила на спине полствола без веток. Губы сжаты, ноздри раздуты. К тому же шла она как-то странно. Будто хромая? Рика хотела было помочь, но Бея отмахнулась.

Мы проследили, чтобы все убрали ноги с дороги, когда стало понятно, что Бея собирается сбросить свой груз. Лесная подстилка и полствола встретились друг с другом: треск с одной стороны, дрожь – с другой.

– А теперь что, ты в одиночку станешь выгрызать на нем узоры?

Бея пропустила эту фразу мимо ушей. Она толкнула ствол ногой – он покатился на крапиву, и несколько метров были тут же смяты.

Посреди удивленного шепота при виде зеленого ковра раздался голос Фрайгунды. Она выставила вперед руку, всей позой выражая протест.

– Стоп! Люди, послушайте! Моя мысль достойна внимания!

Бея снова толкнула бревно, и оно примяло еще сантиметров десять крапивы.

– Ну говори! Тебе слово, женщина из иных времен!

Рика захихикала. Прежде чем и меня разобрал смех, я бросила взгляд на Фрайгунду. Думаю, ее диагноз называется «чрезмерная серьезность».

– Новая тропа привлечет сразу много людей. Любопытных и соглядатаев. Крапива – отличная защита. Если будешь продолжать – без меня, пожалуйста. Либо мое слово что-то для вас значит, либо нет. Тогда я буду знать, во что меня тут ставят.

Бея покатила ствол дальше.

– Отойди!

Фрайгунда слегка сгорбилась и отошла. Было видно, как сверкают ее светлые глаза, спрятанные за волосами. Но, судя по всему, она привыкла делать то, что ей говорят.

У меня перехватило дыхание.

– Я сделаю проход не таким широким и потом подниму растения, – спокойно сказала Бея и быстро взглянула на Фрайгунду. – Окей?

Та кивнула.

Я выдохнула.

Бея прикатила бревно обратно, повернула его и со всей силы пнула. Оно прокатилось как минимум метра два вдоль дорожки в том направлении, откуда мы пришли.

– Почему бы нам не вернуться и не войти в лес там? – Антония кивнула на бревно. – Я просто имею в виду… – тут она чихнула.

Кое-кто закивал.

– Мы пойдем здесь. Кто знает, что там.

Бея, даже если прошла мимо нужного места, лучше сделает большой крюк, чем вернется назад. Она взяла свой рюкзак, накинула капюшон, спрятала кисти в рукавах свитера и, опустив голову, направилась в заросли крапивы. Собаку она вела за собой, настолько близко, что псу приходилось нагибать голову. Он позволил вести себя вслепую. За ними появлялся узкий проходик.

Первой за нашей предводительницей, пригнув голову, пошла Фрайгунда. За собой она тянула брехуна Демона. А потом на преодоление препятствия двинулась и вся остальная цепочка: девочка-собака-девочка-собака-девочка-собака-девочка-девочка. Мы переходили эту границу тихо и сосредоточенно. Время от времени постукивал язычок молнии на рюкзаке, иногда слышалось чье-то пыхтение, шуршали при ходьбе чьи-то штаны. Я не была уверена, что эти гадкие растения не жгутся и через одежду, но экспериментировать не хотелось.

В том, как сплоченно мы шли, было что-то торжественное, вроде крещения крапивой. И вот мы стоим рядом, и, я думаю, никто больше в Бее не сомневается, а если Иветта все же сомневается, то скорее по привычке. Бея пошла обратно и взялась за крапиву. Голыми руками. Она брала одно растение с левой стороны от тропинки и одно с правой и перекрещивала их. Так, двигаясь спиной вперед, она заплела весь проход – растение слева, растение справа. Как ритуал, знаменующий окончание войны, массовая свадьба между враждующими кланами.

Закончив, она повернулась к нам, кивнула Фрайгунде и подняла вверх красные ладони. Вполне возможно, в этот момент на ее лице была гримаса. А может, нет. Никто этого не видел. Мы шли за ней.

Как люди сумели изобрести хоть что-то великое или совершить открытия, если человеку постоянно хочется есть? Как вообще человек оказался способен создать культуру, имея такой крошечный желудок? Ведь каждые пять часов он пустеет и требует новой порции пищи. Когда человек голоден – делать ничего невозможно! И когда сыт – тоже…

Рика была первой:

– Я есть хочу!

Иветта:

– Я бы тоже не отказалась перекусить.

Антония:

– И я! Было бы здорово куриного супчика! – она чихнула.

Они стали обсуждать, нельзя ли здесь устроить привал и пожарить птичьи яйца. Которые, конечно, для начала нужно найти.

Я прикинула, что быстро перекусить – достать продукты, приготовить, поесть, убрать – займет в общей сложности минимум час. Наверное, у всех изобретателей и первооткрывателей были повар, экономка или добрая матушка, которая намазывала им бутерброды. Я еще никогда так много о еде не думала.

На вопрос Беи, далеко ли еще до туннеля, Аннушка сначала пожала плечами. А потом вздохнула:

– Он должен был быть где-то здесь. Я думаю… – сначала она показала туда, откуда мы пришли, потом туда, куда мы двигались, и наконец сообщила нам, что именно думала: – В общем-то, здесь.

Мы стояли в смешанном лесу, который слева полого спускался к водохранилищу. Лесу здесь было хорошо. Он был начинен лесом под завязку. Как будто две фотографии леса – хвойного и лиственного – наложили друг на друга.

– Я думаю, туннель вон там. Я же раньше подходила с другой стороны, от деревни. Из питомника, – Аннушка глубоко вдохнула и выдохнула. – Это должно быть здесь. Здесь провалившиеся туннели рудников. Там. И там! – она показала рукой.

Я ничего не увидела.

Кусочек леса, который назывался «здесь», казался небольшим. Позже мы окрестили это место Лунным лесом. Из-за множества кратеров.

Бея почесала свои все еще красные руки, сбросила рюкзак, положила Чероки рядом с ним и пошла:

– Значит, нужно искать.

– Только осторожно, – сказала Аннушка. – Тут под нами везде пустоты.

Мы оставили псов лежать рядом с рюкзаками. Буги, собака Рики, начала весело кататься по земле, при этом медленно возила носом по мху. Рика смеялась. Буги смеялась. Фрайгунда подошла, очень быстро ущипнула ее за ухо и прижала к земле.

– Мы об этом еще поговорим, – сказала Рика.

– Согласна, – ответила Фрайгунда.

И мы разошлись.

Земля в лесу в некоторых местах была полностью покрыта мхом. На каждом маленьком камешке, на каждом мертвом стволе, на каждой сломанной веточке – на всем были шапочки из мха. Мох даже немного карабкался по деревьям. Если простоять здесь достаточно долго, то и ботинки мхом обрастут.

– Где остальные? – спросила я Антонию, которая была недалеко.

– Большинство – вот там.

И мы пошли вместе. Вскоре увидели первый кратер. Это была не просто яма. Это была яма, полная леса. Сам кратер был виден, только если подойти совсем близко.

Антония остановилась на краю:

– Полезем вниз?

Глубина была не меньше пяти метров.

У меня в классе, когда кто-нибудь предлагал что-нибудь опасное, говорили: «Отлично, и это будет написано у тебя на могиле».

«Полезем вниз?» – вот что будет написано на нашей общей могиле. Яма-то уже выкопана.

Одно дерево сорвалось с края, будто споткнувшись по дороге. Сейчас оно было мертво и без хвои – сучковатая лестница в яму и обратно. Еще одно росло снизу и уже вымахало выше края ямы. Старое, большое. В нем наверняка метров пятнадцать, но все равно оно казалось меньше, чем деревья вокруг, которые росли не в провале.

Зелень буквально извергалась из кратера. Там внизу были сочные, густые джунгли. Буйство папоротников. Выглядело это невероятно дико и уж точно совсем не похоже на Германию.

– Шарлотта, – в голосе Антонии слышалась просьба. Я как старшая должна была принять какое-то решение. А я не знала какое.

– Э-э, – начала я. И тут мы услышали свист. Собаки тоже его услышали. Один из псов, видимо, вскочил с места, остальные тут же ринулись за ним. Для начала они налетели на нас и стали бурно выражать радость. Кайтека с ними не было. Он бы переломал себе все, если бы ему пришлось бежать здесь на своих шатких лапах. Я задумалась, не надо ли посмотреть, где он. Или вернуть других собак к рюкзакам.

Свист повторился.

Послушный черный Цак тут же рванул. С места в карьер. Остальные собаки – за ним.

Антония тоже побежала.

Я медлила, не зная, что делать. Глубокий вдох, выдох. Ненавижу ответственность. И принимать решения. И когда на меня смотрят. Но и когда меня бросают одну в лесу – тоже!

– Побежали! – сказала Антония, оглянувшись.

И мы понеслись напролом, перелезая через одни препятствия и огибая другие. Мимо кратеров. Все они были круглыми и напоминали заросшие воронки от бомб. Сердце у меня билось быстрее, чем бежали ноги, как будто хотело оказаться на месте первым. Может, они нашли туннель? Или что-то случилось?

Мы миновали еще несколько более глубоких кратеров, заросших, как плотно набитая ваза. Из одной из воронок послышались проклятия. Мы вытащили Иветту, которая висела на засохшем дереве. Штаны у нее были мокрые.

Дальше мы побежали втроем. Опять свист. Одна из собак залаяла. За ней – другие. Потом – тишина.

– Туда! – крикнула Иветта, и мы побежали за ней. Фиолетовая косичка стегала ее по спине. Мы пронеслись мимо ряда кратеров, которые впадиной тянулись по лесу. Некоторые отделялись друг от друга только корнями деревьев, на которых держался остаток грунта. Нам приходилось осторожно перебираться по этим узким мостикам – корням деревьев, которые, переплетаясь, как бы поддерживали друг друга. Дальше сразу начинался следующий ряд кратеров. Из-за провалившихся шахт лес выглядел так, словно из него выпустили воздух. Впереди показалась яркая зелень дикого питомника.

Снова свисток. Звук явно шел оттуда.

Как и на другой стороне питомника, здесь тоже по краям росли совсем молодые, маленькие деревца, а дальше деревья были выше и стояли всё теснее. Активно работая руками, мы всё глубже погружались в густой лес. В отличие от вчерашнего участка, где нам пришлось повернуть назад, здесь деревья расступились и показался просвет – еще два кратера. Небольшого диаметра, но очень глубокие. Пустые глазницы, глядящие из земли.

Вот! Три собачьих зада! Хвосты виляют.

Снизу доносились голоса. Там, видимо, была еще одна яма. Чтобы попасть туда, нужно было пройти по узкому гребню между двумя кратерами-глазницами. Выглядел он ненадежно. Но ведь другие же, наверное, по нему перешли!

У меня закружилась голова. Я сконцентрировалась, чтобы не сорваться в один из страшных злых глаз… и чуть не полетела в другой. Страх падения тянул меня то влево, то вправо, лишая равновесия. Я уставилась в спину Иветты и постаралась выпрямиться во весь рост, чтобы ободрить своим видом идущую сзади Антонию.

Буги и Цак радостно нас поприветствовали. Цак явно был счастлив видеть свою хозяйку. Чероки тоже немного повилял хвостом.

Внизу, в кратере, никого не было видно. Этот провал был явно больше других. Диаметром с лестничную клетку. Этажом ниже был проход внутрь земли. Камни, песок, корни. Одно дерево росло очень близко к краю. Удивительно, что оно до сих пор стояло. Точнее, парило. Большая часть его корней была обнажена и спускалась вниз по краю кратера. Под корнями – чернота. Как пасть. А в пасти – кусты малины, которые пытались дотянуться до света.

– Эй! – крикнула вниз Иветта.

Около малиновых кустов появилась палка и отогнула часть побегов. За палкой показалась кисть, потом рука полностью, вся в царапинах. Потом – вторая палка, вторая кисть и вторая расцарапанная рука. Палки дружно раздвигали побеги и расчищали проход через малиновую поросль.

Лицо Рики.

– Добро пожаловать в поместье «Темная тина»! Проходите, рады приветствовать вас под кровом из корней. К вашим услугам туннель, устланный благородной грязью, в которой вы сладко уснете, как опарыши в иле. В меню у нас черви, из напитков – свежая дождевая вода из стены. Если вы ищете комфорт и уют, это место вам… – Рика огляделась, – …м-м, не подходит.

Антония хихикнула.

– Как вы туда спустились?

А вот мне было совсем не до смеха. И спускаться вовсе не хотелось. Ведь все туннели в округе обрушились. И этот мог обвалиться в любой момент.

Пока Рика объясняла Иветте, как, держась за корень, можно сползти вниз, у меня в животе копошились серьезные сомнения. Я не хочу туда ни в коем случае. Если все будут лазить по корням, дерево точно упадет. Я же много больше остальных. И тяжелее. Дерево просто рухнет в яму и потянет меня за собой. Вход будет завален. Девочки внутри будут стучаться и кричать. А мне придавит ногу, и побежать за помощью я не смогу. Антония будет все время плакать. А Бея – материться. Через несколько дней собаки обглодают мне голову. И, когда останется только мозговой ствол – возможно, он придется собакам не по вкусу, – меня найдут и спасут. Единственную. Моя фотография с испещренным шрамами лицом, кривым ртом и голым мозгом сверху облетит весь мир. Люди будут жертвовать деньги на операцию, чтобы мне из собственной задницы соорудили новое лицо.

Я решила, что будет все-таки лучше, если меня засыплет вместе с остальными, и полезла по корню вниз. Рука все еще побаливала. Повязка мешала. Корень был мокрым и скользким, уже слегка покарябанным ботинками других девочек, о чем говорили свежие царапины. Держаться я почти не могла и просто съехала вниз – в какой-то момент разжала руки и плюхнулась прямо на задницу. Рядом с малиной. Со стен посыпалась земля.

– Эй, полегче! Ты что, хочешь вызвать лавину? – засмеялась Рика и исчезла в туннеле.

Тоже неплохая фраза для памятника на могиле.

Я немного постояла там, прямо под корнем дерева. Все остальные двинулись внутрь, как в какое-то здание – немножко приземистое, а так вполне нормальное. Они разулись, подвернули штаны и шлепали по холоднющей грязи туда-сюда. Я остановилась у входа, там, докуда еще доставал свет, просачивающийся сквозь листья малины. Остальные не боялись, но страх – чувство совсем не демократичное. Мой, по крайней мере. Ему было совершенно плевать, что чувствуют другие в этой мрачной кишке. Сгорбленные силуэты в конусах света, вытянутые тени по стенам. Самый громкий звук – шлепанье ног по воде в туннеле. Эхо голосов, летающее от стены к стене. Где-то недалеко. Туннель очень узкий, зато длинный. Никогда, никогда я бы не решилась пойти туда, к дальнему концу. Никогда! Там, вдалеке, может быть какая-то стенка, перегораживающая проход. Судя по долетающим до меня репликам, девчонки размышляют, не замурован ли боковой туннель. Значит, там можно пройти еще дальше.

Антония пискнула:

– Круто!

Я старалась дышать глубже. А потом вышла – выбралась наружу сквозь заросли малины.

Наконец все собрались около кратера, который называли ямой. Собаки были рады, что мы снова наверху, рядом с ними.

Обсудив, что нужно сделать, мы стали решать, за что браться в первую очередь.

Во-первых, принести вещи (пойдут не все, только двое).

Во-вторых, убрать малиновую поросль (вырвать, пересадить, сжечь?).

В-третьих, осушить туннель (в идеале это нужно закончить еще до наступления темноты: выгрести воду, наносить песка – что-то в этом духе).

В-четвертых, пополнить запасы еды (лучше всего ночью или ранним утром, в идеале – надолго. Фрайгунда предлагала охотиться, Бея – украсть, Иветта – купить).

В-пятых, облегчить доступ в туннель, в том числе и прежде всего – для собак (соорудить лестницу: сплести, или связать, или узлами как-то, или насыпать скат, или сделать из веток – что-то в этом духе).

Во время разговора я размотала повязку с руки. Пошевелила пальцами. Порез практически затянулся. Сейчас рана была похожа на маленький ротик, который хочет мне что-то нашептать.

В том, что этот туннель теперь наш дом, не сомневался никто. Точнее, у меня-то сомнения были, но, сказала я себе, я же всегда сомневаюсь, и неважно, о чем речь, поэтому плевать на сомнения – это все фруктовые мошки.

Оглядевшись, я увидела сияющие лица. Они раскраснелись не от бега или солнца – этот жар шел изнутри. Только Антония была бледной. Она постоянно чихала. Но все равно и она выглядела счастливой. Сейчас все было совсем по-другому, не так, как раньше. Не было и намека на так называемую взрослую рассудительность, и прежде всего на ту, к которой взрослые подталкивают нас самих. Нет ничего хуже, чем когда тебя спрашивают: «Ну? Как вам кажется сейчас разумным поступить?»

Это была не имитация, не игра. У нас не было трех жизней – только одна.

Мы были совершенно свободны! Мы могли бы прыгать и кричать – но не делали этого. Прыжки и крики ведь ничего не дают, если честно.

Под холодной кожей у меня все горело. От авантюрности происходящего!

Настроение слегка омрачали только две вещи. Первое: я по-прежнему боялась туннеля – он был низкий, и там странно пахло. Ржавчиной и холодной водой. И еще чем-то, не знаю чем, но это что-то о чем-то мне напоминало…

И второе – это то, что я до сих пор не знала, что с моей собакой. Может, Кайтек не считал себя моей собакой и просто убежал куда-то в другом направлении. Когда нет никаких привязанностей, одно направление ничем не хуже другого.

– У меня собака пропала, – сказала я. Мои слова прозвучали как плевок. Я говорила слишком тихо и слишком быстро.

– Что? – посмотрела на меня Бея.

Я собрала слова во рту и выплюнула их еще раз:

– У меня собака пропала.

– Кайтек наверняка так и ждет у рюкзаков, – Антония положила маленькую ладошку мне на плечо.

– Хорошо, ты в любом случае пойдешь за вещами, – сказала Бея. – Я тоже думаю, что он все еще там.

– А если нет, то и ладно, – сказала Фрайгунда. – Если убежал, он нам ни к чему. Неверная собака – что крысиное семейство на гумне.

– На гумне? – переспросила Рика.

Никто ей не ответил.

– Да не убежал он никуда, – сказала Антония и убрала руку с моего плеча. – Он же ужасно старый. Может, с ним что-то случилось. Например, он мог упасть в канаву и пораниться.

Фрайгунда пожала плечами:

– Либо он справится, либо нет.

– Что? Может, ей просто бросить его, если он поранился и лежит где-нибудь там? – Антония решительно затрясла головой.

– Мы не будем кормить больную собаку, – сказала Иветта. – Это ослабит наше сообщество.

В этот момент из туннеля потянуло ледяным холодом.

– Только, знаешь, не всякое сообщество преступное, – сказала Рика.

– Фрайгунда, твоя собака тоже больная. Головой. И сама ты, может, тоже! – сказала Аннушка. – И, может, это даже не лечится.

Фрайгунда уставилась на Аннушку сквозь занавес жирных волос.

– Ты имеешь в виду, ты меня вылечить не можешь, – сказала она. А потом повернулась ко мне: – Я не поддерживаю Иветту. Это ее слова, не мои. Если ты найдешь Кайтека на пути к нам – это хорошая собака. И не важно, в каком он состоянии. Его нужно кормить, он должен жить с нами. Я говорю не о здоровье, – она снова зло глянула на Аннушку. – Я говорю о верности.

Светло-рыжая Буги, которая до сих пор спокойно лежала за Рикой, поднялась и встряхнулась. Это было отличное завершение разговора. Бея сказала заключительные слова еще раз, по-другому, но, в сущности, то же самое:

– Так, хватит, парни! Я думаю, для начала тебе надо его отыскать. А потом уж посмотрим.

Все закивали. Буги снова легла на место.

Мы разделились: одни принялись бороться с малиновой преградой (Бея, Иветта), другие – строить лестницу (Фрайгунда), третьи отправились на поиски пропитания, собирать грибы и травы (Антония и Аннушка), а мы с Рикой пошли за рюкзаками.

– Никто вас не видит, – сказала Бея на прощание. Так оно и было.

Мы так думали…

Кайтека около рюкзаков не оказалось. Я изо всех сил старалась не разрыдаться.

– Можем вместе быть хозяйками Буги, – предложила Рика. Буги тотчас подбежала вприпрыжку и улыбнулась мне. Это и правда была замечательная собака. Она выглядела как будто была слегка под хмельком и хотела немедленно рассказать тебе самую смешную шутку на свете.

Я покачала головой.

Чтобы перенести все наши вещи к туннелю, мы сходили туда-обратно три раза. И каждый раз лес казался другим. В первый раз я узнавала воронки. Во второй – уже заранее знала, где они будут. В третий – начала придумывать им названия:

Пещеры-глазницы,

Ближний овраг,

Корневой овраг,

Мшистый овраг,

Три Долины кратеров.

Это было не особенно изобретательно. И, конечно, не так красиво, как названия старых рудников:

Большая воронка,

Малая воронка,

Упавшее дерево,

Папоротниковая лужа,

Кратер Иветты.

Рика, казалось, не обращала на лес внимания. Может, потому что и он на нее внимания не обращал.

Когда мы закончили, Рика присоединилась к команде борцов с малиной. Бея посмотрела на меня из ямы, стерла со лба пот.

– Антония с Аннушкой собирают травы, грибы и всякое такое. Им помощь не нужна. Фрайгунда строит лестницу. Она там, справа, где тонкие деревца.

Со времен упражнений на послушание я немного избегала Фрайгунду, но лестница, конечно, вещь хорошая. И я направилась туда, чего уж!

Я прошла по узкому гребню между пещерами-глазницами. Его можно было бы называть Переносица. Как же здорово давать всему вокруг имена! Я была уверена, что и это было частью моей свободы. Тут не было ни учителей, ни книг, ни интернета, ни девочки-всезнайки, которая могла бы сказать: но ведь это называется Лузы, или Кувшинные кратеры, или Стебельковый лес, или еще как-нибудь…

Я вдыхала дневную жару и слышала потрескивание, предупреждавшее об опасности лесного пожара.

Потом я увидела Фрайгунду. Она стояла на суку, лежавшем на большом камне. Качалась туда-сюда, расставив в стороны длинные худые руки. Солнце отполировало ее волосы до яркого блеска. Она подпрыгнула и снова опустилась на «качели». Послышался треск. Сук разломился на две части. Фрайгунда присела на корточки, чтобы поднять обломки с земли. Руки согнуты в локтях, кисти смотрят вверх. Она подняла части сука, положила их рядом – одной длины.

– Чем помочь? – спросила я.

– На, режь веревку, – сказала она, бросая мне моток упаковочного шпагата. – Нож у тебя опять в рюкзаке? Или на поясе, как я тебе говорила?

Я похлопала себя по ремню.

Она кивнула.

– Сейчас покажу! – сказала она и показала. Отмотать веревку. Два раза через локоть, чтобы отмерить длину. Натянуть. Приставить нож. Сделать рез.

– Тебе не жарко? – спросила я ее. На ней были все те же длинные замшевые штаны и та же мужская рубашка.

– Жарко. Но ведь и тебе жарко, – она кивнула на мои шорты и футболку. – Против жары ничего не поделаешь. Лучше всего просто об этом не думать. – Она продолжала ломать ветки, прыгая на них, и потела. Казалось, волосы у нее пропитались потом от корней до самых кончиков.

– Ты бы могла укоротить штанины, – предложила я, разрезая веревку.

– У меня с собой всего одни штаны, и они длинные. – Она аккуратно сложила палки. – Если я их обрежу, у меня будут одни штаны, только короткие. Если жарко – ничего страшного, а вот если холодно – это плохо. – Она разложила ступеньки по брусьям и сделала на уровне каждой ступеньки две зарубки на дереве, сантиметр глубиной.

Моей обязанностью было держать ступеньки на боковых брусьях. Длинные пальцы Фрайгунды обматывали и завязывали веревку с безумной скоростью. Бегали и вязали, держали и крутили, как самостоятельные существа.

– Длины-то лестнице хватит?

– Да.

– Уверена?

Она смахнула занавес из волос в сторону и быстро взглянула на меня.

– Я всегда мерю трижды. Один раз – как все, другой раз – для верности, и еще раз – в память о десяти тумаках, которые я получила от бабки, когда слишком коротко подшила занавески.

– О десяти тумаках? – переспросила я.

– Именно о десяти. Бить больше бабка считала слишком жестоким, меньше – недостаточно поучительным. – Пальцы Фрайгунды оборачивали веревку вокруг следующей ступеньки.

– С занавесками все было так плохо?

– Нет. Я потом пришила полоски к низу. Но с деревом так не выйдет. Тут нужно вообще-то четыре раза мерить. Хватит вопросов.

Лестницу мы заканчивали молча. Твоя бабушка еще жива? Еще три ступеньки. Слева обмотать, завязать, притянуть, то же самое справа. Она тебя часто била? Сколько лет тебе тогда было? Ты сама шьешь себе одежду? Еще одна ступенька. Что ты еще умеешь? Лить свечи? Играть на музыкальном инструменте? Есть ли у вас танцующий медведь? А блошиный цирк? Последняя ступенька.

Мы отнесли лестницу к кратеру. Я бы никогда не подумала, что можно практически из ничего так быстро сделать лестницу.

Она подошла точь-в-точь.

Три взмокшие девочки сидели на краю ямы и болтали ногами в грязных трекинговых ботинках. Две из них гладили своих собак.

– Всё? Готово? – спросила я.

– Полная жопа, – ответила Иветта.

– Полная-жопа-но-да или полная-жопа-нет?

– Блин, Чарли, у нас что, вид такой, будто полная-жопа-но-да?

Антония действительно выглядела как «полная-жопа-нет». Глаза красные, кожа как матовое стекло. Она единственная была в куртке и все равно дрожала.

– Я, по крайней мере, все. Вот! – она показала на котелок с грибами. – Здесь таких много, они прямо лезут в кастрюлю. Аннушка еще собирает. Она прям на седьмом небе. Лес-лес-лес! И травы-травы-травы!

Я огляделась. Беи было не видно. Везде остатки малиновых зарослей.

– Ну, с малиновым кустом вы все же справились.

Рика хмыкнула:

– Оказалось, это был не куст. Это был малиновый дракон, которому нужно было отрубить все восемь голов. И сопротивлялся он до последнего.

Она повертела в руке что-то светлое. Маленькая белая ленточка.

– Вот это мы нашли в самом низу.

Я протянула руку. Взяла. Прочитала. «Садоводство “Либлих”. Rubus ideaeus L.» На другой стороне – маленькая пиктограмма с солнцем, наполовину светлым, наполовину темным, и надпись «Регулярно мульчировать».

Значит, то, что говорила Аннушка, – правда. Она действительно вместе с дедом посадила здесь куст малины. Только зачем? Чтобы замаскировать туннель? Но зачем?

Я должна была это выяснить.

– Пока что у нас большой перерыв, – сказала Иветта.

Вода никак не хочет уходить из туннеля, объяснила Рика. Она говорила так, будто эта вода – их личный враг.

– Ей вообще плевать и на нас, и на все, что мы делаем, – заключила Рика. Воде, она имела в виду. Или земле. Или грязи. Или ситуации в целом.

– Скорее всего, туда все время прибывает новая грунтовая вода. Можно вырыть дренажную канавку, – предложила Фрайгунда.

– Пожалуйста, можешь играть в Боба-строителя[4] сколько хочешь, – вяло сказала Иветта. – С меня этой грязи хватит!

– В кого? – удивилась Фрайгунда.

– Она лучше знакома с Зигфридом Каменотесом, – рассмеялась Рика.

– С кем? – снова переспросила Фрайгунда.

– Ясно. Ты не знаешь. Забудь! – Иветта махнула рукой.

– Я терпеть не могу, когда говорят «забудь!». Забыть ничего невозможно. Если бы ты не сказала, мне бы не надо было ничего забывать. Так что думай, хочешь ты что-то говорить или нет.

Иветта пронзительно засмеялась. А успокоившись, сказала:

– Мы очень разные, Средневековье. Я, например, могу забыть, что ты сказала, – легко.

Я спросила девчонок, где Бея.

В ответ пожимание плечами – тут, «не знаю» – там.

– А Чероки? – продолжала я.

– Он постоянно сваливает. Может, Бея его ищет.

Мы замолчали. К чему спешка? Вокруг лето. Оно стрекочет. Стоит мягкий день. Время полуденного сна. Мы подставили животы солнцу.

Фрайгунда сказала, что не может сидеть просто так. Пока светло, это неправильно. Она пошла тренировать Демона.

Некоторое время мы молчали, передав слово лесу. Чем дольше я его слушала, тем понятнее мне становилось, что здесь есть что-то, с чем мы слились. Это трудно объяснить, но бывает так, что один плюс один всё равно один. Есть мы или нет – лес звучит всегда по-своему. Одна я уже переживала такие моменты и даже создавала их специально, потому что одной легко молчать и растворяться. Для этого нужно только последовательно себя игнорировать.

Исчезнуть вчетвером – это невообразимо круто! За мгновение до того как раздался бульк и нас с головой затянуло внутрь самих себя, на макушку елки села красивая птица. Она будто зааплодировала крыльями, и верхушка дерева медленно вернулась в вертикальное положение. Птица снова замахала крыльями, чтобы удержать равновесие. Мы смотрели снизу вверх. Собаки – тоже. Птица смотрела на нас сверху вниз, склонив голову набок. Ее черные глаза видели в нас здесь, внизу, что-то такое, чего мы не могли себе представить. Не имея птичьей головы, нельзя думать как птица. Так оно было, и так будет.

– Ну? – сказала Рика вверх этому созданию. – Ты видела Бею?

Птица покачала головой.

Мы закатились от смеха.

Первой вернулась Аннушка. В руках у нее был большой букет трав.

Потом – Бея. Она нашла Чероки.

Только Кайтек так и не появился.

Девочки как могли утешали меня. Фрайгунда положила свою плоскую ладонь мне на сердце. Вообще-то – на грудь, но делала она это с таким видом, как будто там было только сердце.

Я отступила на шаг, но при этом поблагодарила ее. Когда аборигены в знак признания дарят тебе козявки из носа, нужно их поблагодарить. Так положено.

– Ну, я готовлю грибы, да? А то меня что-то червячок заедает. – Рика начала чистить грибы. – К этому блюду вам будет предложено… – пропела она, – несколько сортов засохшего хлеба на выбор. – Она взглянула на Аннушку. – И никаких булочек!

– Но собаки же такое есть не смогут, – пискнула Антония. – Или, Фрайгунда?..

– Собаки такое есть не смогут, – отозвалась та, как эхо. – Но собаки и не должны постоянно есть. Люди, кстати, тоже. И те, и другие от голода становятся послушнее.

Я вспомнила, что в одной из книжек, которые давала Инкен, что-то говорилось о еде… о правиле трех троек. Человек может три недели обходиться без еды, три дня без воды и три минуты без кислорода.

В моем случае обычно действовало еще одно «без» – три часа без сахара.

В другой книжке Инкен утверждалось, что можно готовить и есть кору. Молоть и делать из нее хлеб. И еще что есть съедобные черви, очень богатые белком. Что ты предпочтешь: прожить три месяца без еды или три дня, каждый день съедая по три червя?

Но тут, слава богу, запахло грибами и травами. Запах леса прекрасно дополнял горячую еду, которой мы чавкали. Черствый хлеб тоже казался мне удивительно вкусным. Зубы старательно измельчали и перетирали все, что им предлагалось. Все, кроме Фрайгунды, делились хлебом со своими собаками.

Я сказала, что пойду еще поищу Кайтека. Сумерки уже поднимались снизу вверх и настойчиво теснили свет. В лесу темнело гораздо раньше. Как-то синело. Я еще раз прошла всю дорогу от туннеля до того места, где лежали рюкзаки. Кайтека нигде не было.

На обратном пути мне повстречались Аннушка и Иветта. В мое отсутствие говорили о том, что есть такая штука – фриганство, это когда люди контейнерят. Именно в тот момент я узнала, что такое существует, но не очень поняла, что это. Что-то вроде воровства, но как-то по-другому?

Аннушка знала, куда можно пойти контейнерить. Но, когда речь зашла о том, кто пойдет с ней, вышла небольшая стычка между Аннушкой и Беей (потому что Аннушка хотела идти одна), а потом – между Беей и Иветтой (потому что Иветта хотела, чтобы с Аннушкой шла Бея, и той несколько раз пришлось повторить, что у нее после похода болит колено). Казалось, обе – и Аннушка, и Иветта – были немного сердиты на Бею. Мне подумалось, что это не лучшая комбинация, но что я могла сказать? Чтобы что-то сказать, пришлось бы что-то говорить.

В тот вечер, немного позже, я чуть было кое-что не сказала, но потом оказалось, что это все-таки не нужно.

Мы говорили о том, как поступать с нашим туалетом. Фрайгунда подсчитала, сколько килограммов и литров больших и малых дел скопится от семи девочек в течение пяти дней.

– Тогда просто отойдем немножко подальше, – предложила Рика. – На сорок метров. И там выроем яму.

– Как? Ложкой? – засмеялась Антония. – У нас ведь совка нет.

– Совка? – переспросила Фрайгунда. – Ты хотела сказать, лопаты?

– Собаки, – тихо сказала я. Мою идею, как всегда, озвучила Рика:

– Яму могут вырыть собаки.

– Отличная идея, Рика! – похвалила Бея.

Мне бы тоже было приятно, если б она меня похвалила.

– А тампоны? – спросила Антония. – Их же нельзя просто бросать в лесу. А то придут волки.

Вдруг собаки забеспокоились. Мы запретили им рычать.

Темнота принесла с собой треск. Звук медленных шагов. Тому, кому нечего бояться, так красться незачем. Первой начала действовать Фрайгунда. Она взяла свой нож и встала с ним в руке перед нами. К ней присоединились собаки. Фрайгунда стояла, замерев, как будто кто-то остановил вечер. Словно статуя во всполохах огня.

Бея поднялась, взяла ее за руку с ножом, спокойно опустила ее и показала на собак. Они виляли хвостами.

Фрайгунда повернулась ко мне:

– Твой пес вернулся.

И действительно, это был он! Голова как у летучей мыши. Мой пес!

Лес уже проснулся. У меня замерз нос, но в остальном было тепло. Мы лежали прижавшись друг к другу, собаки – кольцом вокруг. Я протянула руку к Кайтеку, пощупала: он был тут. Даже голову не поднял.

Когда ночью вернулись участники небольшого набега на мусорные контейнеры, Кайтек получил основательную порцию хлебного мякиша с ливерной колбасой, хотя Фрайгунда говорила, что так кормить собаку нельзя, бла-бла-бла…

Позже собачьи газы подтвердили ее правоту.

Рядом со мной что-то зашуршало. Кто там копошится – мышка? Девочка? Если еще больше скосить глаза, они закатятся внутрь и я увижу большой вопросительный знак у себя в мозгу. Мне это снится, или Иветта ест шоколад? Откуда он у нее? Почему у нас его нет? Среди трофеев набега на контейнеры были колбаса, сыр, творог. А еще – пара полуфабрикатов, раскрошившиеся макароны, сломанные огурцы, яблоки с темными пятнами. Но ничего сладкого.

А у Иветты сладкое было!

В обычной ситуации я бы осталась лежать и стала тихонько наблюдать. И уж совершенно точно рот бы открывать не стала. Но у нее был САХАР!

– Откуда у тебя это? – спросила я.

– Хм-м, – промычала она, отправляя в рот последний кусочек шоколада.

Тут проснулись собаки, за ними девчонки – в общем, все. Цак стал обнюхивать рот хозяйки. Иветта отпихнула пса.

– Что она ела? – спросила Антония.

– Блин, да шоколадку. Это же не запрещено, правда? Она была одна.

– А почему ты не поделилась? – в ужасе спросила Антония.

– А почему я должна была делиться? Это шоколадка моя. Аннушка дала ее МНЕ.

Тут все посмотрели на Аннушку. Она сидела, накрывшись легкими волнами волос, словно пледом. Потом этот ангел встал, подошел к Иветте, взял у нее из рук обёртку от шоколадки и попытался ее разорвать – ничего не вышло. Это была такая штука из пленки. Она перекрутила обертку обеими руками, при этом зло глядя на Иветту.

– Эй, ты, кажется, не тех трав наелась, – сказала ей Иветта. А потом нам: – Это просто бред какой-то. Сначала она оставляет меня чуть ли не вечность одну сидеть на этом холме. А теперь делает вид, будто я… Только потому что я не захотела делиться СВОЕЙ шоколадкой.

Тут поднялась небольшая суматоха, которую Бея подавила прежде, чем она успела перерасти в скандал.

– Что? Что именно произошло? По порядку, пожалуйста. – Она показала на Иветту.

– Блин, туда было ужасно далеко тащиться. Шарк-шарк-шарк, лес, лес, луг, потом такой склон над городом, и я сказала: «Что? Вон туда вниз? Это же еще очень далеко! Не хочу». И она сказала: «Окей. Я вернусь через полчаса». И ушла. Я там битый час просидела. Как дура! На этом дурацком холме! Голодная! Даже жвачки не было… – Иветта пыталась вызвать у нас сочувствие взглядом, от которого ее родители наверняка давали ей на пятьдесят евро больше карманных денег и посылали официальное подтверждение, что они на это идут добровольно.

Бея передала слово Аннушке.

– Да, она не хотела идти. Я одна спустилась вниз в долину. И принесла ей эту шоколадку.

– Чтобы я не трепалась!

– Не-не-не! Такого я не говорила!

– Говорила, говорила! Говорила! – Иветта была в ярости. – Может, я и туповатая, но не дура же!

Всё, больше сдерживаться было невозможно. По лесу запрыгал шестиголосый смех. Антония упала на спину и каталась туда-сюда. Буги при этом, виляя хвостом, облизывала ей лицо. Мы с Рикой держались друг за друга. Хохоча, я краем глаза заметила, как Аннушка прячет обертку от шоколадки в кусты, заливаясь при этом безумным смехом. Бросать такую яркую бумажку в ее любимых Рудных горах? С ней это как-то не вязалось…

Когда все успокоились, Бея сказала, что не хочет, чтобы кто-то из нас ходил тут один.

– Ну, начинается! – огрызнулась Иветта. – Это что еще такое? Ты что, думаешь, у меня было свидание с кабаном и через пару месяцев появится поросенок с фиолетовыми полосками?

Рика засмеялась:

– Один – ноль!

Бея покачала головой:

– Может, ты только зверей и встречала, а вот Аннушка?.. – Она перевела взгляд на нее. – Может, она встретила кого-нибудь знакомого.

– Да не встречала я никакого знакомого.

Если бы я сейчас как присяжная должна была решить, кому верить, опираясь на недостаточные доказательства, шестое чувство подсказало бы мне Иветту. Она ведь и правда туповатая, но не совсем глупая. И притом совершенно не умеет врать. Для этого она ведет себя слишком бурно, слишком необдуманно. А вот Аннушка умна и проницательна. Только почему она врет?

На фразе «Не встречала я никакого знакомого» уши у меня навострились, как треугольные локаторы Буги. Когда в детективах говорят «Я не делал ничего плохого», в лучшем случае выясняется, что просто этот человек не считает свой поступок плохим. «Я много лет ее не видел» вовсе не означает, что и по телефону не разговаривал.

Так что Аннушка могла поговорить по телефону с кем-то, кого она знает, или оставить записку для кого-то знакомого. Или встретить кого-нибудь незнакомого и попросить его передать что-то кому-то знакомому. Или она договорилась о каком-то месте встречи…

Бея ответила:

– Окей, все ясно.

Мне показалось, что при этом имела она в виду то же, что и я. Окей, все ясно: за Аннушкой нужно присматривать.

Я подождала, пока все чем-нибудь займутся, пошла к кустам и достала оттуда обертку. Желтая с блестками. Дорогая марка. Даже значок Fair trade. Круто. С воздушным рисом. Больше ничего бросающегося в глаза. Я понюхала обертку и вздохнула. А потом спрятала ее в другом кусте.

Потом снова начался переполох. Фрайгунда принесла мешок, найденный неподалеку. Он был привязан к суку. Простой белый льняной мешочек. С семью свежими булочками в форме восьмерок внутри. Мы, конечно, очень удивились, но и обрадовались. Бея решила, что они предназначены не нам. Мне показалось подозрительным, что оба раза булочек было именно семь. И как я поступила? Правильно, промолчала, как всегда.

Аннушка хотела было осмотреть, ощупать и обнюхать эти булочки.

– Прекрати, – сказала Иветта. – Тут и так приходится есть кучу просроченных продуктов. А тебе еще обязательно повесить сопли на единственное свежее, что у нас есть. У тебя что, проблемы с бриошами?

– С бриошами? – переспросила Аннушка.

– Ну, с булками, – пояснила Иветта.

– А, с сайками, – кивнула Аннушка. И рассказала нам историю про злого духа, который хотел уморить одного подмастерья на руднике, просто из вредности. Но когда юноша пообещал каждый день приносить ему сайку, тот его пощадил. Но однажды парень забыл сайку, и дух его все-таки погубил. Его нашли задушенным в вагонетке рядом с заплесневелыми сайками.

В этот момент солнце меня как будто оглушило, а лес придвинулся. Сзади потянуло холодом.

– Давай ты всегда будешь рассказывать про всяких духов, – предложила Рика. – По-моему, духи – это круто! Только я в них не верю, – она улыбнулась.

– Ну да, в них никто не верит, но это до первой встречи, – сказала Аннушка, широко распахнув глаза. И откусила от булочки.

– Так, – после завтрака Бея начала составлять план, – в любом случае надо избавиться от воды в туннеле. А то жить там невозможно.

Об идее рыть дренажную канавку, по ее мнению, можно забыть. Пол в туннеле каменный, как и стены, поэтому вода никуда уходить не будет. Все каменное. Слой земли лежит только при входе в туннель.

– Если убрать эту кучу у входа, то и вода уйдет, – сказала Фрайгунда.

– Можно копать мисками, – задумчиво произнесла Бея.

– Едовыми мисками? – вскочила Иветта. – НИКОГДА! – заявила она и решительно положила руку на сердце.

– Из мисок в любом случае будут есть собаки. Не кипятись. Мы можем есть и из чашек.

Слова Беи и ее покачивающиеся вверх-вниз руки успокоили Иветту, и она снова села.

– Я сделаю подъемник, – объявила Фрайгунда. – А вы пока можете собирать землю на пледы. Только не очень много. Мне понадобится Шарлотта.

Я вздрогнула. Что? Я? Зачем?

Бея кивнула, будто речь идет о каком-то рабочем инструменте, который, спросив разрешения, можно взять в любой момент.

– Через девятнадцать минут пусть кто-нибудь к нам ненадолго подойдет. Подержать кое-что.

– Хорошо, приду, – кивнула Бея.

Я пошла вместе с Фрайгундой на покрытую мхом полянку, где иногда играли собаки. Поэтому мы называли ее Собачьей Танцплощадкой. Фрайгунда нашла сухой сук толщиной в руку и сказала мне его держать.

– У тебя рука еще болит? – спросила она.

Я покачала головой и схватилась посильнее. Доставая нож, Фрайгунда всегда коротко ему кивала. У этого ножа одно лезвие было ровным, а другое – с зубцами, как пила. Раньше я на это внимания не обращала. Фрайгунда отпилила от ветки несколько кружочков и счистила кору с их внешней стороны. Потом проделала дырки посередине и попросила меня отрезать кусок веревки длиной в восемь шагов.

– Посередине веревки привяжи травинку.

Сделано.

– Подержи! Поворачивай вот так. Сейчас покажу.

Мне вспомнилась история про бабушку Фрайгунды. Интересно, если у меня что-то пойдет не так, я тоже получу десять тумаков? Я смотрела во все глаза. Просто вращать. Это я могу. И делаю.

Фрайгунда пошла с другим концом веревки вперед. Я, как собака на длинном поводке, за ней. За нами – оба наших пса без поводков. Даже Кайтек, хотя он был без сил – любопытство все же брало верх. Но главное, думаю, он просто хотел быть со мной рядом.

– Демон его уважает, – сообщила мне Фрайгунда.

– Угу, – ответила я.

Потом мы растянули веревку между собой и стали ее крутить. Целую вечность ничего не происходило. И тут веревка начала меняться: она становилась все короче и короче, и, кроме того, росло натяжение. В середине вертелась привязанная травинка.

Пришли Бея с Чероки. Кайтек обрадовался. Демон – нет.

Задание для Беи: держать веревку посередине, где травинка. Если смотреть сверху, мы были похожи на часы с двумя стрелками одной длины. Тут Фрайгунда забегала, как секундная стрелка.

– Натяните как следует! – сказала она нам. – Можешь двигаться ко мне.

Мы были странными часами, в которых стрелки сходятся. С середины половинки веревки начали сплетаться друг с другом.

– Натяните как следует, – повторила Фрайгунда. – Иначе пойдут петли.

Концы веревки притягивались друг к другу и извивались, как влюбленные червяки. Мы придали им большую силу.

– Вот так из веревки получается канат, – сказала Фрайгунда.

– Круто! – оценила Бея.

Я была с ней согласна.

– Можете отпускать.

Две половины веревки переплелись практически полностью. Фрайгунда стояла рядом со мной. Когда мы отпустили, канат упал на землю, продолжая извиваться. Сначала быстро, потом все медленнее и медленнее. Свободные концы, как в замедленной съемке, сплетались в один.

Затем Фрайгунда стала собирать подъемник: перекинула канат через одно колесико, через второе, через третье, укоротила его, завязала на свободных концах узлы и повесила все это на дерево над туннелем.

Всю оставшуюся жизнь – я клянусь нечасто, но вот в этом поклясться могу – всю оставшуюся жизнь я буду вспоминать, с какой точностью и спокойной уверенностью Фрайгунда соорудила эту конструкцию. И самое потрясающее то, что она ни секунды не созерцала свое произведение с довольным видом и ни на мгновение не останавливалась. Закончив, она подозвала всех собак, кроме Кайтека, и пошла с ними рыть яму.

Меня оставили обслуживать подъемник – я поднимала плед за пледом мокрой земли.

– Окей! – кричала Рика снизу, когда на крюк вешали очередной груз. Ролики из дерева скрипели.

Антония с Иветтой оттаскивали пледы к ближнему Глазничному кратеру и плюхали туда влажную грязь.

Кайтек все время лежал около меня. Глаза его подслеповато смотрели вперед, но нос втягивал воздух, следуя за нами. Он принюхивался к семи видам запаха пота, мокрых босых ног, покрытых мозолями рук, к запаху кровавого пореза на указательном пальце, листа какого-то растения, помогающего заживлению ран. Он слышал, как ударяют камнем о камень. Нюхал искры, потом – разрубленные корни малинового куста. Все, чем цеплялось за землю это растение, было отломано.

Потом запахло зелеными яблоками и разломанными хлебцами. Кайтек чихнул и поменял позу. Он слышал, что мы колотим. Отрезанные от толстой ветки шайбочки, через которые проходил канат, нагрелись. День накалялся от солнца.

Потом Кайтек услышал журчание и наши радостные крики, резкое замечание хозяйки великого бродяги, затем – приглушенные возгласы радости.

Иветта, Антония и я спрыгнули вниз к остальным. Мы стояли босые и наблюдали, как вода утекает под камень. Как на камне остается темная полоска. Мы улыбались и прислушивались к журчанию воды.

Аннушка наконец сняла с себя бусы Инкен. И намотала все три нитки на корень, висевший над входом в туннель.

– Это будет отпугивать духов.

Мне не хотелось думать о том, что предстояло теперь – спать в туннеле. Спать в темном туннеле! Нужно какое-то решение… К сожалению, это была вовсе не одна из моих любимых головоломок. В этом случае решение я знала и так, просто оно мне не нравилось. Решение – НЕ спать в туннеле! Но тогда я буду одна лежать в темном лесу, а остальные – в темном туннеле. В туннеле мне будет смертельно жутко, в лесу – смертельно страшно. А если я попробую отправиться домой, мне будет смертельно стыдно.

В любом случае меня ожидает смерть…

То есть по большому счету все равно, что я буду делать.

И это решение пока что меня удовлетворило.

Ранним вечером мы наконец справились с остатками грязи. Мы невероятно устали. Я-то уж точно! Как после трех спортивных праздников в школе да еще школьной дискотеки в придачу, если танцевать только под самые быстрые песни. Такие, с настоящей гитарой. Как минимум…

Когда мы садились есть, некоторые кряхтели и охали. Будь у нас телевизор, мы бы его включили, положили ноги повыше, врубили какую-нибудь ерунду и сказали: «Не дергай меня, у меня был тяжелый день». Только было-то вовсе не тяжело. Было круто! Мне все было в кайф! Я потела и просто оставляла пот сохнуть. Я ела столько, сколько хватило бы молодому льву. Я чувствовала себя переполненной… Ну, эндорфином или чем-то еще.

Фрайгунда пришла есть, только когда яма была окончательно готова. Собаки были в песке и без сил. Все с аппетитом поглощали Рикину стряпню. Она сварила суп из раскрошенных макарон, овощей с подгнившими бочками и трав, которые собрала Аннушка.

Собакам достались пустые макароны.

Со всех сторон подступали сумерки. Скоро они сгустятся и загонят нас в туннель.

– Мы будем спать в туннеле, только когда он как следует высохнет, – сказала Бея. Она кивнула мне. Для других это должно было выглядеть так, будто мы заранее это обговорили. Я кивнула в ответ.

Пока мы сидели у костра, я пыталась отогнать подальше от себя мучившую меня дилемму. Для этого пришлось изрядно поднапрячься: это было совсем не из тех забываний, которые происходят сами собой. А может, мы никогда не закончим с туннелем и можно будет все время спать снаружи? Снаружи ведь так красиво! Вообще непонятно, почему человечество помешалось на домах. Я провела всего три дня вне дома, и со мной что-то произошло. Что-то масштабное! Может, именно потому что это масштабнее дома, оно и развивается только на открытом воздухе. Я научилась слышать кожей и видеть затылком. Стала глубже дышать и более чутко спать. Появилось какое-то расслабленное внимание. Когда пытаешься объяснить, получается какая-то бессмыслица.

Но именно так и было!

На следующее утро – это был наш пятый день, – присев над свежей ямой, я увидела это. Сквозь деревья. Сначала я подумала, что ошиблась. Но вроде нет. Может, какой-то мусор? Тоже нет.

Натягиваю штаны. Подкрадываюсь.

Точно!

Лежит так, чтобы наверняка попасться нам на глаза.

Это может быть только для нас.

Я пошла обратно к туннелю окольными путями. Лес был такой красивый! Мне нравилось быть в нем. Хороший лес, чтобы размышлять. И я, смотря на деревья, размышляла о росте. Интересно, если я расту снаружи, внутри – тоже? Сантиметров-то во мне уж точно хватает. Сейчас самое время встать перед всеми в полный рост и открыть рот…

Девчонки, я тут кое-что нашла.

Я тут нашла кое-что.

Пойдемте, покажу.

Когда я вернулась, меня ждала новость: оказывается, Антония тоже это нашла. Видимо, вскоре после меня. Все сразу побежали смотреть, даже небольшую тропинку в сочной траве протоптали. До этого места слегка доносился запах от нашей ямы.

Консервные банки стояли пирамидкой.

– Может, есть такой горный дух, который приносит собачьи консервы, а, Аннушка? – ухмыльнулась Рика.

Аннушка оставалась совершенно невозмутимой.

– Кто бы это ни был, он зла нам не желает.

– А по-моему, это жуть какая-то, – сказала Антония. – Ведь этот кто-то тут по ночам шныряет. Сначала булочки, а теперь – вот!

– Бли-и-ин, – протянула Иветта. – Если тебе кто-то что-то дарит не на Рождество и не на день рождения, ты что, выбросишь подарок? Это, – она кивнула на пирамиду из банок, – как раз то, что нам нужно. Цак, иди сюда! Жрачка!

Бея молча взяла три банки, одну сунула под мышку и пошла вперед. Решающее слово без всяких слов!

Каждая брала по три банки, мне же в конце досталась только одна. Я тоже сунула ее под мышку.

После еды собаки заметно оживились. Они играли на Собачьей Танцплощадке. Буги и Чероки скакали, пытаясь схватить друг друга за ноги. Цак бегал вокруг. Демон крутился на месте. Кайтек лежал, как раскатанное собачье тесто, и его большой нос-розетка втягивал воздух за бегающими приятелями. Один раз он даже встал и негромко гавкнул. Утром настроение у собак обычно бывало лучше, чем потом. Казалось, они всегда исходили из того, что этот день может стать лучшим в их жизни. И в этом они были правы. По крайней мере, у них была еда, а каждый день, когда есть еда, был лучшим днем их жизни. Им можно было беситься, только не лаять. Можно было бутузить друг друга, только тихо.

– Но ведь правда, – начала Антония, – кто-то знает, что мы здесь.

Бея громко отхлебнула горячего чая из трав и ягод. Из пара показались два прищуренных глаза:

– Антония права.

Она медленно отпила еще, проглотила – ее совершенно не волновало, что все ждут, что она скажет и в чем именно права Антония. Между ожиданием и его разрешением у Беи всегда вмещался один глоток чая.

– Нужно быть осторожнее.

Иветта пронзительно засмеялась:

– Что за паранойю вы разводите? Ну, кто-то знает, что мы тут. Ну, пойдет он домой и скажет: «В лесу играют дети», а жена ему на это: «Угу, помоги-ка вынести стол на террасу, скоро придут Мюллеры». И все! Кем вы себя возомнили? Президентом Соединенных Штатов? Кому вы нужны?

– Ты-то, конечно, никому не нужна, – сказала Бея. Она прищурила глаза и сделала еще глоток.

Слава богу, в этот момент началась новая программа на собачьем телеканале. Они прекрасно знали, когда нас нужно отвлечь. Собаки катались туда-сюда. Даже Демон как будто немножко принял в этом участие. Его хозяйка улыбнулась. Я вспомнила о Вуване. Бедный малыш! Он был таким милым…

Буги залаяла и тут же получила взбучку от Чероки. Да еще какую! Выглядело это по-настоящему брутально!

В этот день мы почти ничего не делали. Просушивали туннель – впрочем, он сох без нашего участия. День прошел без работы. Почти. Мы притащили упавшее дерево и свалили его в яму перед туннелем. По такому пандусу собаки могли спускаться и подниматься самостоятельно. Помощь нужна была только Кайтеку.

Потом мы пошли к озеру, к заливчику, который практически не просматривался.

– Это Вильдхольцзее. – Аннушка выглядела так гордо, будто сама его так назвала. – Водоохранная зона, купаться здесь вообще-то запрещено.

– Мы тихо и скромно, – сказала Бея. – И главное, быстро.

Собак так и распирало от счастья.

Девчонок тоже.

Только Фрайгунду больше купания интересовала рыбалка. У нее с собой в коробочке из-под «Тик-така» была леска с рыболовным крючком. Она привязала леску к палке и стала вытягивать одну рыбешку за другой, отрезала им головы и кидала в котелок. Иветта попыталась убедить ее пойти с нами в воду – ну хотя бы помыться. В ответ на это Фрайгунда быстро зашла в воду прямо в одежде, один раз окунулась с головой, не зажимая носа, и уселась сохнуть на солнце.

Мы были недалеко от того места, откуда позже за нами наблюдали мальчишки. Наверняка они и в тот день были недалеко. Куст с тремя парами глаз. Голубыми, карими и замечательной красоты серо-голубыми…

Вечер у нас был длинный. На ужин – маленькие рыбки.

Потом Бея отправила меня с Аннушкой в поход.

– Ты и ты, – сказала Бея. Я и Аннушка. Это напомнило мне то, как Инкен распределяла нас по домикам.

Я не решилась спросить. Контейнерить? А я вообще-то приспособлена для этого? Может, там нужно делать что-то такое, чего мои длинные ноги не умеют?

Аннушка заплела волосы в косу и уложила вокруг головы лавровым венком. Закрепила тут и там. Без зеркала. Потом на этот шедевр она накинула капюшон, бросила в одну сторону «чао», а в другую – «пошли». Я повязала на пояс куртку, на случай дождя, тоже сказала «чао» и хотела уже идти за ней…

– Слушай, – прошептала Бея, потянув меня за рукав, – посмотри, не общается ли она там с кем-нибудь.

Я кивнула.

Облака в этот ранний вечер плыли, почти касаясь деревьев – еще чуть-чуть, и верхушки пропорют брюхо тучам. В воздухе висела идея дождя. Пока без единой капли, но сырое будущее уже вторгалось в еще сухое настоящее.

За первые полчаса пути Аннушка раскрыла рот лишь дважды. Один раз – «поворачиваем налево», показывая при этом налево рукой, а потом – «продолжаем по старой лесной дороге». Еще через полчаса она сказала:

– Сейчас будет углевыжиг.

Старая лесная дорога наполовину заросла. Оставалась только узкая тропинка среди высоких папоротников. Потом лес снова изменился, стал каким-то подводным. Тонкие молодые лиственные деревья стояли плотно, кривые и угловатые, как слишком быстро вытянувшиеся подростки. Гладкая кора была покрыта нежным серо-зеленым слоем, напоминавшим водоросли. Всё выглядело словно утонувшим. Слышен был только шорох наших шагов. Аннушке не хотелось говорить ни про эти деревья, ни про травы, которые она высматривала по краям тропинки. А мне не хотелось ее спрашивать.

Остро запахло дымом. Мы направлялись в этот запах. Что-то горит. Тлеет.

– Вот там углевыжиг, – сказала Аннушка.

Видимо, это должно было все объяснять. Что такое «углевыжиг»? И можно ли там контейнерить?

Чтобы выйти из «подводного» леса, нужно было снова пересечь заросли малины. Мы нашли место поуже и продрались через кусты. На другой стороне Аннушка вдруг присела на корточки. Перед нами была широкая пешеходная тропа. Справа – парочка отдельно стоящих деревьев, дальше – вид на отвесную скалу. Я постаралась разглядеть, насколько она высока, но верхушки было не видно. Перед скалой стоял забор из металлической сетки с воротами, запертыми на цепь с замком. Через сетку я увидела круглую пирамиду, из которой поднимался белый дым. Чем дольше мы сидели на корточках, тем невыносимее становилась вонь.

Если Аннушка не объясняла мне, что это за штука, видимо, она считала, что это и так понятно. Спросить, не выставив себя дурой, я не могла. Наверняка что-то, связанное с углем.

– Вот этот камень когда-то был углежогом. – Аннушка показала на каменную глыбу. – Здесь, на этом месте как-то показалось привидение. Где-то наверху на дереве. Оно крикнуло углежогу: «Вжах-вжих, как мне холодно!» И тогда углежог ответил: «Так спускайся и погрейся у нас». Но приведение сказало: «Я боюсь твоего котеночка». Углежог подозвал собаку к себе. «Не бойся моего котеночка!» – крикнул углежог, и в этот миг и он, и его собака окаменели.

Аннушка показала на два довольно больших камня:

– Тот, что побольше, – углежог, а поменьше – собака.

В этих камнях действительно было что-то живое: оба вытянутой формы и выглядят скорее стоящими, чем лежащими. Углежог и его собака.

Поскольку я все еще понятия не имела, что такое «углевыжиг», кто такой «углежог», тоже оставалось для меня загадкой. А тут еще добавилось нечто под названием «вжах-вжих».

– Углежоги пользовались дурной славой. Они науськивали своих собак на бедных людей. Поэтому призрак превратил углежога в камень. Но подумай: они ведь все время были тут в лесу одни. И должны были постоянно оставаться у угольной кучи – надо было следить: она очень легко сгорала. А еще часто приходили признаки в образе старух и побирушек. Углежоги никогда не знали наверняка, человек ли это. Я бы тоже всех отгоняла. Раньше здесь было намного больше духов и гоблинов.

– Да? Раньше было больше? – переспросила я.

Я рассматривала Аннушкин профиль. Когда она рассказывала все это, глаза у нее были широко распахнуты.

– Ну, совсем вымереть они не могут. Они ведь и так уже мертвые. Я не знаю, куда они подевались. Может, успокоились, потому что в горах их больше не тревожат. Надеюсь, мы и в туннеле никого из них не разбудили. Ты знаешь, у меня такое чувство, что в туннеле что-то есть.

Я проследила за взглядом Аннушки. Дым от углевыжига поднимался вверх рядом с обрывистой скалой. Двадцать-тридцать метров. Или сорок. Вверху, в сером небе, ветер рассеивал дымовой хвост в легкую дымку.

– Есть еще такой Мёрбицкий человечек. Называют его по речушке, где он…

Что делал этот человечек на речушке, я так и не узнала – мы услышали шаги. Из углевыжига. И спрятались в зарослях малины. Если решить для себя, что в царапинах нет ничего плохого, это необычайно облегчает жизнь в лесу.

Из глубины огороженной территории к забору направлялся человек. Рядом с ним был огромный пес. Из-за длинной серой шерсти, которая скрадывала все его движения, казалось, будто он движется как в замедленной съемке. Он скакал вокруг мужчины. Тот отпер ворота, вышел, запер за собой и прошел мимо малины, в которой мы затаились. Собака еще долго стояла у забора. А потом легла прямо перед воротами и стала смотреть на скалу.

– И что теперь? – прошептала я.

– Придется сделать большой крюк.

Так мы и поступили.

В сумерках казалось, мы почти подошли к городу. Дальше путь лежал вдоль дороги, ведущей из Мильхфельса в Вольфсгетрой. На одном повороте был указатель на Яммерхюбель, на другом – на Кнохенвинде.

Выйдя из-за деревьев, мы сразу почувствовали сильный встречный ветер. Перед нами открылось огромное небо. На нас надвигался ливень. Туча – серая сверху, черная снизу. Погода явно собиралась неистовствовать.

Аннушка шла молча. Я тоже.

Я надела куртку. Аннушка тоже.

Мы шли по меже в поле: вспаханная земля со следами от тракторов, разбитые комья земли, сверху корочка. Справа – дикий луг.

– Это дом Колотящего кузнеца. – Аннушка показывала на развалившийся дом. Крыша провалилась, через дыру выглядывало дерево. – Здесь когда-то жил кузнец. А его жена водилась с чертом. – Аннушка быстро взглянула на меня: понимаю ли я, что такое «водиться с чертом». Я кивнула. – Когда жена умерла, кузнец дом продал. И потом каждый, кто в нем жил, слышал по ночам удары молота из подвала.

Даже не знаю, что она хотела услышать в ответ, но я сказала:

– Вау!

По дорожке между полем и лугом мы дошли до обрыва. На краю стояла низенькая загородка из кольев. Аннушка перелезла через нее и села прямо над обрывом. Махнула мне рукой, чтобы я подошла.

– Спасибо, я и отсюда прекрасно вижу, – отозвалась я.

Город расстилался далеко внизу, как в котле. С трех сторон – отвесные скалы, с четвертой – ветер.

Аннушка смотрела на город так, словно обращалась к нему, и он смотрел на нее в ответ.

Башенка, башня, еще одна… Все крыши черные, как из рыбьей кожи: темная шиферная чешуя, ею покрыты даже трубы. Ни один дом не похож на другой.

– В детстве я часто представляла, как отсюда сбрасывают бомбу, и всех из этой долины вышвыривает – ба-бах! – все летят в сторону Яммерхюбеля.

– Ты не любишь этот город? Выглядит довольно…

– Мы называем его огромным унитазом, – засмеялась она. – Нет, я, конечно же, этот город люблю, но… – Она посмотрела вниз на то, что она, «конечно же, любит, но…» – …половина города всегда в тени. Та, где я живу. Поэтому по утрам я по-настоящему радуюсь школе. Там по крайней мере светло. Эти три горы вокруг… – она показала наверх, – из-за них здесь все время туман. Вот эта, напротив нас, Доннерман, или Громобой, не выпускает его из долины, и над городом постоянно висят тучи. Именно там ставили виселицы. Гора раньше была круче. Камнем оттуда вымощены все улицы. Но новую церковь… – Аннушка показала на белое здание, – ее не хотели строить из этого камня. Потому что на нем кровь грешников.

– А которая из них Мильхфельс?

– Вот, вот эта. – Она постучала рядом с собой. – Не зря ее назвали Молочной скалой. Здесь камень с такими белыми прожилками из кварца, как будто молоко стекало. Тут якобы когда-то стояла дракониха-мать, у которой убили малыша. Один рыцарь из долины. Разъяренная дракониха вышла из лесной чащи, встала здесь и пронзительно закричала в долину. И от горя у нее вытекло молоко.

– А разве драконы не рептилии? – спросила я. – Они же яйца откладывают.

– Ну, это же мифические существа. Некоторые даже разговаривают. Ведь этого рептилии тоже не могут? – И добавила: – Иди сюда. Ляг и подползи вперед. Поначалу все так делают. – Она мне кивнула.

Я легла и осторожно подтянулась вперед, к самому обрыву.

– А, вижу, – сказала я и быстро отползла обратно. Смотреть на драконье молоко мне не очень хотелось, тем более рискуя свалиться.

– Местные здесь учатся ездить на велосипеде. – Аннушка засмеялась. – Мы тут и на санках катаемся. Давай, иди сюда! – Она снова мне кивнула.

– Не-е! – протянула я. С меня достаточно! Я очень любила свои страхи, потому что они были вовсе не глупые. Они, например, удерживали меня от идиотской мысли сидеть на краю обрыва. То есть работали как? Правильно!

– Там внизу есть кое-кто, кого я люблю, – тихо сказала Аннушка.

На долю секунды мне показалось, что сейчас она спрыгнет. Я хотела закричать «Не надо!» – но не могла. Но если бы она действительно спрыгнула, а я бы ничего не крикнула – даже «Не надо!» – я больше никогда не смогла бы заснуть. И проснуться.

– Не надо! – выдавила я из себя. Мне показалось, получилось очень тихо, но мои слова подхватил ветер.

Аннушка так и сидела и смотрела вниз, туда, где был кто-то, кого она любит. Я подошла немного поближе… Села на корточки. Подползла еще ближе… Села на край. Ноги свешивать не буду. Ни за что! Вот, сижу себе по-турецки. Потею… Черт подери! Высота будто притягивает меня…

Аннушка засмеялась.

– Ну, я же не могу это изменить.

– Что? – потрясенно спросила я.

– Что? – спросила она в ответ.

– Ну, что ты не можешь изменить?

– Ты сказала «не надо». То есть я сказала, что там внизу есть человек, которого я люблю, а ты сказала «не надо», ну и я как бы ответила, что я не могу это изменить. Не то чтобы я не пыталась… Да ладно, забудь. – Аннушка болтала ногами.

Для того чтобы встать на ноги, мне пришлось отползти от края обрыва. Он меня притягивал, а ветер подталкивал.

В этот момент из долины раздался крик. Мужской голос. Как из каких-то далеких времен. «Люди, эй, люди!» Остальное я не расслышала.

– Звонарь, – сказала Аннушка.

– Звонарь?

– Да, он живет в башне. Вот в той, – она показала на большую белую церковь. – Но отвечает за все башни. И за колокольный звон, конечно. Он отец моего одноклассника. Парень ужасно его стесняется.

Зазвонили колокола. Десять часов.

– Пойдем, магазин сейчас закроется.

Она встала, двинулась направо, немного вдоль обрыва. Там шла узенькая, как кошачья, тропка, мягко спускавшаяся вниз. Между лугом и обрывом.

Я осталась на месте. Ни оградки, ни перил.

– Пошли! – сказала Аннушка. – Когда совсем стемнеет, идти проще не станет.

Я старалась переставлять ноги. Там действительно было чертовски высоко! Мои ноги это знали и старались цепляться за землю через ботинки.

– Иди на четвереньках. Так поначалу все делают. – И Аннушка растаяла где-то на склоне, внизу. Ну прекрасно! Наверняка она и ходить здесь училась.

Я опустилась на колени, поставила руки на скудные кустики травы. Рука за рукой, колено за коленом. Слева – луг, справа – крутой обрыв. Рука за рукой, колено за коленом. Мне стало жарко, лицо горело. Ветер трепал куртку.

Стемнело. Мильхфельс подмигивал снизу сотней окошек. Наконец я увидела супермаркет. Впереди. Совсем недалеко от границы Мильхфельса. Угловатое здание. Ярко освещенное со всех сторон. Перед входом – парковка размером с сам магазин. Всё в фирменных цветах – оранжевом и красном. Огромные флаги, оранжевые и красные.

Аннушка посмотрела на часы, подняла три пальца вверх: согнула один, потом второй, наконец – третий. В супермаркете, как по команде, почти одновременно с этим погас свет.

Через четверть часа из здания вышли сотрудники. Выглядели они как последние люди на Земле. Они сели в последние машины на Земле и уехали. Только фонари продолжали освещать опустевший прямоугольник парковки.

Мы были уже внизу. Прошли мимо ограды. Это был забор из тонкой сетки, высотой по грудь, столбы из железных труб. Аннушка ловко перелезла. Забор при этом закачался. Сетка залязгала об опоры. Когда перелезала я, вышло еще громче.

– Здесь никого нет! Все в порядке! – сказала Аннушка. – Камеры снимают только входы.

И с этими словами она направилась к зданию. Погрузочная платформа. Металлическая лестница. Ящики. Мешки.

Аннушка включила фонарик.

– Единственные, кто может нас здесь увидеть, – кошки и крысы.

Она открыла мешки и стала в них шарить.

Я так и не поняла, почему это называется «контейнерить».

Подниматься с набитым рюкзаком было тяжело, но я говорила себе, что это болят не мои ноги и лямки врезаются не в мои плечи, еще ноющие после подъема земли на блоке. Так я и тащила эту другую девочку в гору. Наверху я снова стала собой. В темноте обрыв выглядел круче, а сила его притяжения была больше.

Маленькая полоска света между небом и землей уже затянулась. Когда мы проходили мимо дома Колотящего кузнеца, мне показалось, что я слышу удары.

– Это ветер, – сказала я.

– Ну конечно, ветер, – засмеялась Аннушка.

Дальше мы шли молча и в таком темпе, к которому я уже привыкла. Я думала о том, занесли ли остальные наши вещи в туннель. Настало ли уже это время – идти туда внутрь, ложиться там и всю ночь притворяться, что сплю?

Еду у нас просто вырвали из рук. После жадного осмотра все передали Рике – это же только ингредиенты, и с ними нужно что-то делать.

– Я есть хочу! – сказала Иветта.

– Кому ты жалуешься? Мне? Это же не чертов летний лагерь или тому подобное. Я не получала денег от ваших родителей, чтобы покупать вам молочную кашку на ночь.

– Но ты же у нас главная! Если б рулила я, нам бы не пришлось мучиться от голода.

Я легонько толкнула Рику локтем в бок и прошептала:

– Что тут у вас происходит?

– Да Чероки опять носило неизвестно где пару часов. Иветта переволновалась.

Потом начался дождь. Весь вечер над нами висели облака, и вот наконец лентяйка встала с постели и начала выжимать мокрые простыни госпожи Метелицы[5]. Дождь в лесу гораздо громче, чем в городе. Капли стучат по каждому листу – над нами, рядом с нами. Вокруг все шелестит, шумит. Все громче и громче. Бесконечно свежий шум…

Я долго думала, как помещусь в туннель с таким большим страхом в голове, диаметром больше пяти метров. Но в конце концов внутрь меня внесло потоками дождя. Я влилась туда, проскользнув между девочками и собаками, поднырнув под бусами Инкен, – и вот я в туннеле. Пара девочек подстраховали Кайтека, чтобы, спускаясь, он не свалился с мокрого ствола. Он лег у самого входа.

Рика с горелкой села тоже рядом со входом готовить, и на то, что я не стала проходить вглубь, никто внимания не обращал. Сзади по всем углам шмыгали лучи фонариков. Девчонки обустраивались, раскладывали вещи. Бея простучала кусок каменной стены.

– Стенка очень тонкая, – сказала она. – Если нам тут станет тесно, можно открыть ход туда.

Дождь шлепал по нашему козырьку – оголенным корням, – капли падали к нам вниз.

Бея подошла ко мне, присела рядом и прошептала:

– И?

Она могла иметь в виду только одно: разговаривала ли Аннушка с кем-нибудь. Я покачала головой.

– Точно?

– Я все время была рядом.

Бея кивнула и отошла.

Я почувствовала такую гордость и радость, что чуть не упала.

– Полента, полента, полента, – бормотала Рика, сортируя продукты. – Они что, ее из ассортимента исключают? Почему они ее столько выкидывают? Я думаю, – Рика улыбнулась, – я полагаю, – она озорно посмотрела на нас, – мне придется готовить поленту.

Я рассмеялась. Кайтек поднял голову. Я погладила его по тощей шее, по ушам летучей мыши.

Я прислушивалась к дождю снаружи, прислушивалась к туннелю сзади. Прислушивалась к себе.

– Покажи-ка, – сказала я и стала перебирать упаковки поленты. Срок годности истекал только через три недели. Я начала соображать. Я не помнила точно, куда кинула желтую обертку от шоколадки, но была уверена на все сто, могла бы поспорить на своего пса, что и у нее срок годности не истек. Значит, Аннушка в первый контейнерный поход была где-то еще, а не только у мусорных пакетов…

Сейчас могли бы настать хорошие дни. Солнце светило без устали. Лес благоухал и потрескивал. Только вот – к сожалению, к большому сожалению, как сказала бы Инкен, – все наши разговоры вели прямиком на маленький заводик по производству ссор. Там из пустопорожнего ничего и напряжения производят ссоры, и там же их шлифуют. При недостатке сахара и разнице в характерах процесс идет быстрее.

Темы, из которых маленький ссорный заводик выдавал продукцию на-гора:

Кто запер нас в умывалке?

Нужно ли строить систему опор в туннеле?

Нужно ли дежурить по ночам?

Буквально на следующий день после дождя одна неосторожная фраза – и на ссорном заводике чуть ли не взрывались котлы.

Фрайгунда начала бичевать ценности Иветты, Рика пошутила над Фрайгундой, Антония засмеялась, прикрывая рот рукой, Иветта не поняла шутки, Рика пошутила еще и на эту тему, Антония засмеялась, прикрываясь уже двумя руками, Бея наорала на Антонию, Антония испуганно сжалась и замолчала, Аннушка нервно покачала головой, я, подумав, тоже решила покачать головой (именно так я к этому и относилась), Иветта сказала что-то едкое – говорили многие и много, одновременно и наперебой.

Если поначалу цепная реакция довольствовалась тем, что сталкивала мелкие частички с мелкими, то теперь части стали больше и со всей силой бились о еще более крупные.

Собаки начали лаять.

Фрайгунда зарычала на собак.

Антония сказала что-то типа «если хотите продолжать эту фигню, то без меня», вскочила и убежала…

На краю воронки показался длинноволосый мужчина. Мы разом замолчали.

– Я Ганс, – сказал он. – Привет!

Мы тоже сказали «привет».

– Ты местный лесник? – спросила Рика.

– Нет, я Ганс, – повторил мужчина. У него были длинные светлые локоны и еще пара штучек, от которых бы не отказалась ни одна современная принцесса. Цепочка на шее. Браслет на руке. Фиолетовая толстовка с капюшоном и с принтом в виде мышки. У мышки были золотые наушники. На нем были большие овальные очки в белой оправе. Глаза за ними казались странно далекими и пустыми. Как будто за ними дыра.

Я думаю, мы все быстро сообразили. Самое позднее – когда он еще раз сказал, что он Ганс, в ответ на вопрос Аннушки, не специалист ли он по грибам. Она тут же начала врать: якобы у нас поход в связи со школьным проектом, будем заниматься грибами, учительница сказала, что здесь у нас будет встреча со специалистом по грибам.

– Грибы, да? – переспросил Ганс. – Вы еще слишком малы для этого. Руки прочь от ядовитых! Они плохие.

– Хорошо, – сказала Бея. – Окей. То есть спасибо.

– Окей, – повторил он и улыбнулся. – И не надо так ссориться. Вы ж так испортите себе всю чудесную игру!

Мы еще раз дружно сказали «окей».

Ганс махнул нам большой рукой и пошел прочь. А потом обернулся:

– А-а, да. Я еще мальчиков из вашего класса видел. Они там, сзади. – Он показал примерно в направлении дороги. И ушел.

– Вау, а Ганс-то у нас прям из самых сообразительных, – кивнула Иветта.

– Да-да, соображает не быстрее улитки, – сказала Рика.

Аннушка рассказала нам, что Ганс – городской дурачок. Они таких тут чушеносами называют.

Мы заулыбались. Даже Фрайгунда, насколько могла. Боже! У нее были самые ужасные девчоночьи зубы, какие я видела в жизни. Наверное, ей действительно лучше завешивать лицо волосами. Нехорошо так думать, но что поделать с мыслями? Они такие быстрые.

Нашей ссоры как не бывало. Если повезет и каждый раз, когда мы будем ссориться, к нам будет заглядывать Ганс, у нас снова воцарится мир. И о чем вообще был сыр-бор?

– А Антонии так и нет, – сказала Аннушка.

Мы шли на юг. Для нее было очевидно: я должна идти следом. Она пробивала дорогу через питомник. Растаптывала все на пути и тихо чертыхалась. Почему вообще здесь именно мы? Это же издевательство! Бея сделала это специально! Чертово издевательство! Всем остальным было гораздо легче!

Я помалкивала. Она вполне могла принять решение и без меня. В общем-то, она была права. На востоке – Лунный лес. Там Антония может быть в любом кратере или яме, и там искали Рика с Фрайгундой и своими собаками. На западе, за Кривым лесом, можно было выйти к запруде – но там бы она далеко не ушла. И все-таки Бея с Чероки направились туда. На севере был питомник, продраться через который было невозможно. Его мы оставили напоследок – на тот случай, если не найдем ее в другом месте. Обойдя вокруг, мы двинулись дальше. На юге – заросли крапивы. Маловероятно, что Антония пошла туда.

– И никто из нас не должен ходить один. Она нам не доверяет. А сама, – Иветта повысила голос, – сама имеет право ходить одна. С Чероки, да? А он потом нам расскажет, чем она занималась. Ну конечно! Он же сам постоянно убегает!

Рядом со своей ворчащей хозяйкой с развевающимися фиолетовыми волосами бежал черный как уголь Цак.

– Ищи! Ищи! – говорила она ему. Но, видимо, он понимал это как «к ноге». И ни на шаг от нее не отходил.

Я бы тоже взяла Кайтека, он любил небольшие прогулки.

– Слишком медленно, – сказала Иветта. Ни в коем случае, она никуда не пойдет с этой черепахой на буксире.

Фрайгунда сказала, что у Кайтека очень хороший нюх. Лучший из всех наших собак.

– Ну конечно, и всего через два дня он найдет маленькую Антонию, если она начнет действительно вкусно пахнуть. Да тут и Цак справится, – ответила Иветта.

Мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Уж тем более о Бее.

– Клянусь, если б я была главной, у нас все было бы по-другому, – продолжала бурчать она. – Мы бы вообще не стали искать эту соплячку. Если она больше не хочет быть с нами, зачем ее искать? У нас же не детский сад. Она могла свалиться в любую чертову яму. И будет у нас деточка со сломанной ногой. Аннушка приложит ей к ноге свои травки и споет какую-нибудь песенку задом наперед. Да она уже наверняка в какую-нибудь яму шмякнулась. А что потом? Потом нас обвинят в убийстве. Скажут, это мы ее толкнули. И привет! В тюрягу для малолетних.

Для меня Иветта была чем-то вроде того, что рисует на доске наш математик: я просто принимаю это к сведению, понимать мне там нечего.

Окей, у меня было три гипотезы, почему Иветта такая, какая есть.

Первая: дома у нее и так друзей достаточно, и здесь ей новые друзья не нужны.

Вторая: дома у нее тоже нет друзей, и ей на это плевать.

Третья: вообще-то она совсем другая.

Самой правдоподобной мне казалась гипотеза «вообще-то она совсем другая». С этим невозможно ошибиться на все сто процентов. Я сама себе предложила пари: если Иветта все же окажется совсем другой, я сама себя приглашу на яблочный сок с газировкой. Я уже жутко радовалась напитку, который выпью как победительница или как проигравшая. Если я выиграю, можно даже настоять на гнущейся соломинке. Я старалась думать о чем угодно, лишь бы не слушать Иветту. Никаких ответов от меня она все равно не ждала.

Между тем мы почти добрались до забора из сетки. За забором виднелась туристическая тропа. К запруде Айквальд, нижняя перспектива. Под забором была вырыта канавка – видимо, рыл себе ход какой-то зверь, чтобы пролезть на ту сторону. Мы поползли, выгибая позвоночники. Естественно, я зацепилась футболкой. Естественно, я расцарапала себе спину. Естественно, Иветта засмеялась. Даже ее пес раскрыл свою розовую свинскую пасть и осклабился. А я? Я покраснела как рак. А как же иначе!

– Да никто же не видит. Успокойся, – сказала Иветта. – Ищи! – и зашагала дальше, Цак рядом с ней, я – сзади.

Не-е, успокаиваться я не очень-то умела. Я всегда в группе риска. Каждый раз, когда краснею, мне обязательно об этом сообщают. Я просто чемпион по привлечению к себе внимания, при том что хочется-то мне ровно обратного. У меня есть все шансы прославиться тем, что я не хочу привлекать к себе внимания. Это же невозможно не заметить! Впрочем, немножко знаменитой я уже была. У меня больше шести тысяч просмотров в интернете – почти культовый персонаж, можно сказать. В прошлом году на спортивном празднике меня сняла на видео одна девчонка из нашего класса. Они с подругой надеялись, что на турнике я буду выглядеть по-идиотски. Но то, что я отмочила, превзошло даже самые смелые их ожидания. Во время переворота на брусьях завязка от штанов у меня накрутилась на перекладину и, когда я захотела слезть, ничего не вышло. Сначала нужно было еще два раза прокрутиться назад, но так как замаха у меня для этого не хватало, меня поддержала физручка госпожа Штефанопополус. Мы ее называли Попофлюсом. Лет ей чуть ли не сто шесть, и росту примерно столько же сантиметров. Она всегда ходит в одном и том же оранжевом спортивном костюме. На спине – зайчик в таком же костюме. Рядом с ним – облачко со словами. «Спорт приносит РАДОСТЬ», – уверяет длинноухий. Наверняка, Штефанопополус покупает одежду в детском отделе. Тогда я впервые увидела, как она смеется. Когда я висела на турнике. Потом она еще меня и поблагодарила.

– Где мы, черт подери? – вырвала меня из воспоминаний Иветта.

Я на нее взглянула.

– Ну, у забора.

– Это я сама вижу! – сказала она. – Мы тут раньше когда-нибудь были?

Я осторожно кивнула. Она что, хочет меня разыграть?

– Да тут все одинаково выглядит! И вообще я не особо-то в восторге от этой местности. – Она помахала указательным пальцем и выбрала произвольное направление. – Вперед! Ищи!

Цак рванул на другую сторону дорожки.

Иветта пригнулась, побежала за ним и остановилась за деревом. Я поступила так же, хотя вокруг не было ни души.

По инерции я чуть не свалилась под откос. Там, внизу, вгрызаясь глубоко в лес, журчал маленький ручеек.

– Движение – не твоя сильная сторона, да? – Иветта перепрыгнула через впадину, Цак – за ней. Выглядело это почти как в компьютерной игре. Даже когда я просто смотрела им вслед, мой взгляд срывался со склона и плюхался в воду.

Обнимая деревья, я продвинулась на несколько метров влево – там склон был более пологий. Я переставляла ноги как можно аккуратнее, но все равно поскользнулась, прошуршала немного вниз, схватилась за колючий куст, разжала руки и, тормозя не очень-то подходящей для этого ногой, угодила ею в ручей, промочив ботинок. Вода ледяная! У меня вырвалось «ух» или типа того. Я вытащила ногу. Мой «ух» эхом пронесся по овражку. Как первый звук на Земле.

Ух…

Я все еще его слышала, хотя он уже давно должен был замолкнуть.

Здесь, у самого ручья, кроме этого я слышала только журчание. Вода кувыркалась и подпрыгивала по камням, наскакивала на берег, поворачивала обратно и радостно неслась дальше. Перед белым камнем размером с кулак горбилась небольшая волна. Там, где она поднималась над поверхностью воды, появлялся полосатый узор, как будто воду причесывали гребешком. Иногда пара таких линий пересекалась, волна на мгновение подпрыгивала, а затем вновь входила в прежний ритм. В каждом месте ручей играл по-своему. Танцевал множество прозрачных танцев, которые оставляли на поверхности всегда одинаковый рисунок: соты, волны, круги. Я опустила палец в воду, и танец с кругов перешел на рябь. Перед моим пальцем вода притормаживала и, дрожа, легонько вздымалась.

– Что ты там ищешь? – Иветта вдруг оказалась прямо надо мной. На другой стороне ручья склон уходил круто вверх. Она парила там наверху, уперев руки в боки. Рядом – угловатая голова Цака.

Я просидела у ручья совсем недолго, но дело всегда не в количестве времени, а в его плотности. Момент у реки был очень плотным.

– Ты будешь мне помогать или будешь дальше тут плескаться?

– Я…

– Ясно. Я тоже.

Я схватилась за скользкий ствол, который у меня в руках развалился на мягкие волокна.

Иветта развернулась и пошла прочь. В лес. Густой. Настоящий. Дикий. Страшный! Между старыми стройными высокими деревьями росли деревья поменьше. А между теми, что поменьше, – совсем маленькие и кусты самых разных форм. Везде трава. Высокая, густая, с широкими листьями. Трава, которая режет пальцы. А где травы не было – мох. Не просто мох, зеленый и мягкий, а еще светлый серо-зеленый, яркий зеленовато-желтый и похожий на плесень беловато-зеленый мох, состоящий из маленьких колоний, которые как оперенные пальчики выглядывали из земли. Тут было место и для папоротника, и для клевера – все сразу и одновременно. Кроме того, лес одновременно рос вверх и уходил вниз. Не было такого места, где бы ничего не было. Лес был очень красив. Под ногами чмокало, будто лесная почва пробовала мои ноги на вкус и после каждого шага решала все-таки отпустить меня на волю. Еще слышалось бормотание ручья, который змейкой вился по этому участку леса. Ручей прогрыз себе глубокие канавки в земле. В одном месте даже шумел небольшой водопад.

Рядом с ручьем растений было еще больше. Они не верили в то, что там, где уже что-то есть, ничего другого быть не может.

– Красиво здесь, да? – сказала я Иветте.

– Я уже говорила, что меня пейзажи не интересуют. Я тут по другой причине, – сказала она. – И в лагерь поехала из-за другого.

– И почему же? – осмелилась я открыть рот.

– Я если и расскажу, то уж всем сразу. – Ее острое лицо стало еще острее. – Вообще-то сейчас уже почти слишком поздно об этом рассказывать. Но чем дольше ждешь, тем тяжелее говорить. Ты же никому не скажешь, что у меня есть тайна?!

– Нет!

– Ты единственная, кто более-менее ничего, – сказала она, развернулась и пошла дальше.

Я за ней. Я «более-менее ничего». Единственная, кто ничего.

Я была глубоко в своих мыслях, когда Иветта взвизгнула:

– Это что еще такое?

Перед нами было что-то большое. Стена? Но круглая. И вся заросшая. Камень? Такой громадный?

Мы подошли ближе. Эта штука была огромной! И чем ближе мы подходили, тем больше она становилась. Безумное переплетение засохшего и живого дерева.

– Это корень или как? – прошептала Иветта.

Я не понимала, почему эта штука такая огромная. Деревья здесь, понятное дело, росли большие, но этот корень был просто гигантским. Я задрала голову. Нам пришлось залезть друг другу на плечи, чтобы взглянуть сверху.

Видимо, это была нижняя часть корня. Отростки переплетались, деревянными змеями ползли друг по другу. Между ними была земля и даже камни. Корень все еще крепко хватался за все, что можно, хотя держаться ему было уже не за что. А перед всем этим – яма, в которую эти корни можно было бы запаковать обратно, тютелька в тютельку. Яма полностью заросла, как и всё вокруг.

Видимо, когда-то давно эти корни были деревом, потом однажды из-под дерева ушла земля и оно упало, потом – тоже очень давно – яма снова заполнилась лесом. Сами корни тоже были покрыты растительностью.

– Упало, – восхищенно сказала Иветта. – Ни фига себе! – Она обошла вокруг. – Спорю, этот патлатый тип ее похитил, – послышалось с другой стороны.

– Ты про Ганса? – спросила я.

– Точно, Ганс.

– Думаю, он совершенно безобиден.

– А я думаю, что безобидность – младшая сестра извращения.

Точно на слове «извращения» Цак рванул с места и куда-то понесся.

– Эй! – закричала Иветта.

Он подбежал к штабелю бревен в нескольких шагах от нас. Пес рычал и прыгал как черт. А потом начал рыть. И рычал не переставая. Под бревнами оказалась полость, и он уже наполовину в ней скрылся. Мы побежали к нему.

– Что там? Мышь? Лиса? – вопила Иветта. – Он должен поймать ее на ужин. Вперед!

В яме что-то кричало и истошно визжало. Цак рыл и рыл. Я видела, как двигаются мускулы у него под шкурой. Сияющая чернота, словно темная неспокойная вода. Черная спина становилась все напряженней. Я была уверена, что он это убьет. Это? Его? Ее? Не знаю, что было сначала: я закричала «Фу!», или Иветта – «Нет!», или из ямы кто-то стал звать на помощь.

Цак остановился, только когда Иветта дернула его за ошейник. Вся голова у него была в земле. Пасть открыта, дышит тяжело. Отвратительные розовые губы.

Иветта лежала у бревен. Рука в дыре. Потом она вытянула руку наружу вместе с другой рукой. Слегка в крови.

Я бросилась туда, стала тянуть тоже…

Я слышу и понимаю, что все мы живы. Цак тяжело дышит. Каждый звук, как в целлофане, шелестит сквозь меня. Я смотрю вверх. Сквозь деревья. Они высотой в сто лет, далеко в вышине проглядывает синь неба. Там какое-то солнце…

Рудные горы.

Вторник. Нет, среда.

Здесь, в этом зеленом месте, мир заканчивается. Антония дрожит и хватает воздух ртом. Я обнимаю ее и чувствую, как через этого другого человека проходит огонь и землетрясение. Рот как распахнутые ворота.

Я слышу голос Иветты. «Ой, черт!» – повторяет она снова и снова и тянет Цака за шкирку. Чтотынаделал? Чтотынаделал?

Я посмотрела на штабель бревен. Эти деревья были спилены уже давно, два поколения лесников назад. Бревна серые и грязные. На старой древесине растут новые деревца. Впереди – куча земли, которую вырыл Цак. Внизу – яма, в которой оказалась Антония.

– Я хочу домой, – сказала она.

– К туннелю?

– Нет, домой.

Мы ее осмотрели, эту маленькую девочку-печеньку. Рука и лоб исцарапаны. Если посмотреть на это глазами Фрайгунды, будет понятно, что царапины от собачьих когтей. Она была совсем бледная, эта глупенькая, такая глупенькая девочка.

Мне хотелось закричать: «Зачем ты залезла в яму? Что ты себе думала?» Но я ничего не крикнула.

– Давайте сейчас же разожжем костер. – Иветта достала зажигалку.

– Это опасно, лес может загореться.

– Блин, она же у нас окоченеет. Тогда беги, приведи других. Ее нужно нести. Нужно в больницу. Она меня обвинит. И я попаду в колонию для малолетних. А Цака усыпят.

– Но он же вообще не виноват, – сказала Антония. – Он думал… – она икнула.

– Ей нужно попить. И в больницу. Нужно смыть кровь. Шарлотта!

– Да прекрати уже! – сказала я.

Мы медленно двинулись к ручью. Антония – между нами.

– Она вся горит, – сказала Иветта.

– Но мне холодно.

На берегу ручья она попила из моей ладошки. Мы вымыли ей руку и лоб. Вода была для нее слишком холодной.

Вдруг Цак зарычал.

– Нет! – тут же осадила его Иветта. – Стой здесь. Ты сегодня уже достаточно натворил!

Пес остался рядом с ней. Только несколько раз огляделся. Может, он и напортачил, но Антонию-то нашел.

Я встала и пошла посмотреть. Вскарабкалась по склону, всего в паре шагов от того места, где съехала в воду. Там лежало что-то черное. Совсем недавно там ничего не было. Может, получится укутать в это Антонию? Да, то, что нужно, – черная толстовка с капюшоном. Чистая, как будто ее только что здесь положили. Гансу она была бы явно мала. Значит, поблизости есть кто-то еще. И этот кто-то оставил здесь толстовку. Надо бы послать Цака отыскать того, кто это сделал, но кто знает, что он тогда устроит? Я взяла кофту, понюхала – пахнет хорошо.

– Ого, вот это удача! – сказала Иветта.

Мы надели толстовку на Антонию. Она в ней утонула, но лицо немного порозовело.

На обратном пути я все время оглядывалась. Цак вел себя спокойно.

– Что мы скажем? – спросила Иветта. – Вы знаете, тут каждый секрет стоит шоколадку. А я не очень-то умею держать язык за зубами. Даже шоколад может не помочь.

Маленькая больная девочка-печенька улыбнулась.

– Можно спокойно сказать правду. Я убежала, Цак меня нашел и при этом немножко поцарапал. В этом же нет ничего страшного.

Но Бея считала иначе.

Аннушка ставила компрессы на ноги и собирала травы. Рика делала чай. Девочки время от времени щупали рукой лоб Антонии. Фрайгунда прикасалась губами. У ладони низкая температурная чувствительность, говорила она.

На кофту никто особого внимания не обратил. Нашли в лесу, и ладно.

С Антонией мы почти не говорили. Иначе бы мы все закудахтали, как шесть беспокойных мамаш. Что это ты учудила? О чем ты думала? Что у тебя вообще в голове? Не делай так больше никогда!

Мы ели, стуча ложками по чашкам. На десерт была черника с овсяными хлопьями. Бея откашлялась:

– С сегодняшнего дня устанавливаем ночное дежурство. Чтобы такого, как с Гансом, ночью не произошло. А то даже если собаки залают, мы там внизу, в туннеле, как в ловушке. Кто-нибудь против?

Против не было никого.

– Будем меняться каждые три часа. Смены будут с десяти до часу, с часу до четырех и с четырех до семи. Сегодня начинаю я, потом Чарли, потом Аннушка.

Она отдала Антонии свой теплый спальник и села наверху, на краю около лестницы. Чероки остался с ней.

Остальные пошли вниз. Фрайгунда еще раз прикоснулась губами ко лбу Антонии.

– Жар спадает. Завтра будет либо лучше, либо хуже.

Все пожелали друг другу спокойной ночи и сладких снов. Кто-то зевнул. И стало тихо. Мы все вместе. Собаки вокруг. У кого-то из девчонок заложен нос. Кто-то из собак дергается и повизгивает во сне. Может, это Цаку снится, как он роет под бревнами. Кайтек рядом со мной лежит совершенно спокойно.

Бея разбудила меня ровно в час и протянула свои часы.

– Все спокойно, – прошептала она. – Ночь сегодня очень красивая.

– Можно мне взять с собой Чероки?

– Он где-то бродит, – прошептала она.

– Тогда помоги мне, пожалуйста, поднять наверх Кайтека.

Мы толкали и тащили его вверх по стволу дерева.

– Удачи, – сказала Бея. Ее голос звучал так, будто она ухмылялась. Она почему-то всегда знала, чего я боюсь.

– После этого ты станешь совсем другой, – сказала она.

– Точно, описаюсь, – отозвалась я.

Бея хихикнула. Раньше я никогда не слышала, как она хихикает.

Ночь была ясная и теплая. Маленькие существа устремились на нижнюю сторону листьев – обследовать их на предмет еще более мелких существ.

Я села вместе с Кайтеком около лестницы. В одну руку взяла нож, в другую – фонарик. Главное – не перепутать, если надо будет действовать быстро. Кайтек плюхнулся на землю. Ему было все равно, где лежать и есть ли вокруг свет. Я знала, что Кайтек плохо видит и слышит. Только нюх у него превосходный. Но достаточно ли этого для сторожевой собаки? Что, если ветер будет не с той стороны? Или если враг не будет пахнуть? Если враг будет пахнуть как ветер?

Что за враг? – спрашивала я себя.

После событий последних дней я была готова ожидать от жизни чего угодно: вампиров, драконов, преследователей, духов Рудных гор, духов воды, духов песка, духов темноты. Если дух явится, он наверняка будет, как кандалами, бренчать бусами Инкен.

А вот мой собственный дух, казалось, перестал работать.

Страх преображал все: дерево стало проницаемым, ветки под чьими-то ногами не хрустели. Это могло быть только чудо, потому что все это противоречило здравому смыслу, логике и опыту. Страх умеет колдовать. Он наколдовывал фигуры из силуэтов, наколдовывал им злые глаза, два или даже три. Каждый скрип или шорох превращал в шаг. Тишина означала только то, что подкрадывающиеся крались очень тихо.

Это мое воображение, или что-то действительно пищит очень высоко, скулит, завывает? И что это?

Я сидела в каком-то совсем другом состоянии. Вглядывалась в ночь, где смотреть не на что. Вслушивалась в ночь, где слышать нечего. Я была почти не я. Я была слепа, глуха, парализована… И глупа.

Девочки доверяли мне. А я сама себе не доверяла.

Это безумие! Они лежат там внизу и доверяют МНЕ.

Я посмотрела вверх, нет ли где-нибудь света. Высоко-высоко сияли звезды. Небо было как черная материя с маленькими дырочками. Я совсем перестала ориентироваться. Не видела ни земли, ни близи, ни далека, ни своих рук – ничего. Потом проросла сквозь деревья до самого верха и пальцем расширила дырки для звезд.

Когда я посмотрела вниз, на себя, на свои руки, находившиеся на расстоянии нескольких световых лет, в них лежали… Сначала я не смогла рассмотреть, что именно, и поднесла ладони к лицу: в них лежали шесть девочек и пять собак. Нет, это совсем не девочки… Это старухи! Они мне доверились, а я забыла их разбудить!..

Тут послышался шорох.

Сначала я подумала, что мне кажется. Я быстро сжалась до уровня голых фактов – шуршит. Включить фонарик? Или нет. Крепко держать нож. Почему Кайтек ничего не делает? Он поднял голову. Не спит.

Сердце, не стучи так громко. Боже, сердце, я же задыхаюсь…

Я посветила в сторону шороха…

Чероки. Он поймал кролика. Положил рядом со мной. Можно было бы его похвалить, но мне не хотелось. Он лег рядом, и мне стало лучше.

Такое нужно делать на Празднике посвящения во взрослую жизнь[6], на этом странном торжестве, когда тебе дарят подарки и говорят, что теперь ты принят в круг взрослых. Весь этот цирк с галстуками и нагеленными прическами, запудренными прыщами и первыми деньгами на счету.

Взрослость, заключила я, – это когда ты можешь ночью кого-то охранять.

Утреннее шуршание при пробуждении. Уже привычное. Рядом Кайтек поднял голову и посмотрел через плечо. Я его обняла. Слушала, как неподалеку от нас докладывают о чем-то три-четыре птицы. Лето, кричали они. Лето, лето… Незачем придавать пению слишком много изящества, прилагать слишком много сил. Весна прошла, партнер охмурен и оплодотворен. Яйца отложены, и кладка защищена от врагов. Теперь нужно только выкликать время, как часы. Лето, семь ноль шесть. Аннушка вернулась с дежурства. Собаки вскочили.

– Стой! У меня подушка убегает! – закричала Рика.

Фрайгунда губами прикоснулась ко лбу Антонии, проверяя температуру. Уже лучше, объявила она, но к вечеру жар может вернуться. Надо подождать.

– Нет, я могу встать, – упрямо заявила Антония, но мы все равно стали завтракать в туннеле.

– Тебя пока никто не спрашивает, – сказала Бея.

Мы закивали.

– Но я же не ваш ребенок.

– А вела себя как ребенок.

Мы снова закивали.

В туннеле было прохладно, и мы набросили на плечи желтые пледики со Смекалочкой. Жидкий чай с половинкой булочки и целым яблоком.

– Вчерашнее не должно повториться. – Бея встала, вытаскивая листок из заднего кармана. Потом снова села: – Теперь у нас есть правила!

И правила выглядели так. Наши правила. Или правила Беи. Правила Беи для нас.

Не делать ничего, что не отвечает духу группы.

Собаки должны лучше слушаться.

Никто не смеется над другими.

Того, кому дали слово, нельзя прерывать.

Если случаются ссоры, надо извиняться.

Никто не должен уходить за чем-либо в одиночку.

Каждая, кто куда-либо уходит, сообщает об этом.

Поблизости всегда стоит дозор. В том числе и днем. Нам нужна система оповещения. Нам нужна маскировка.

Бея с укоризной указала листком на нас, сидящих с ярко-желтыми пледами на плечах.

– В лесу из лимонного пудинга нас бы никто не нашел, – сказала Рика.

Мы засмеялись.

– А смеяться не запрещено? – поинтересовалась Иветта.

Бея была невозмутима. Одна бровь вверх. Вдох-выдох через нос.

– Если шуметь, нас будет легче обнаружить. И опять придет какой-нибудь придурок. Как вчера. Это нехорошо. Следующий придурок может оказаться вооружен.

Она встала и прикрепила листок с правилами на конце корня. Рядом с бусами Инкен.

– У нас могут быть враги снаружи, но самим себе врагами становиться нельзя. Нам нужно держаться вместе и действовать разумно. Мир – лучшая защита.

– О, это так напоминает все остальное твое индейское дерьмо. Индейское дерьмо горячее обычного, или как?

– Иветта, бесишь!

– Бея, ты тоже!

– Настоящим объявляю их врагами и позволяю съездить друг другу по роже. – Рика разбавляла остроту. Может, это потому, что она умела готовить. Она знала, что от избытка остроты помогают сливки. – Ах, черт, драться-то наверняка запрещено.

Иветта допила свой чай.

Листок с правилами провисел на корне недолго. Его сорвал ветер. А может, чья-то рука. Или заигравшаяся собачья морда. Но мы их все равно соблюдали.

В основном.

То есть часто.

Я вместе с Рикой на Собачьей Танцплощадке красила пледики от Смекалочки в сине-фиолетовый цвет. Краской для этого служило варево из малины и черники, приготовленное в большом котле. Между деревьями мы натянули кусок синтетической веревки и развесили на ней капающие пледы.

Рика рассказывала мне, что у нее в семье пятеро детей – один мальчик и четыре девочки – и что у каждого есть своя тактика, как добиваться внимания отца. Маминого внимания никто не жаждал. Оно и так у всех было.

По вечерам отец приходил домой усталый, и на него все набрасывались. У самой старшей сестры очень хорошие оценки, она показывает их отцу, он ее хвалит. У второй сестры оценки плохие, она их показывает, отец ее ругает. Единственный брат старается держаться с отцом по-приятельски, он говорит: «Ох, бабы!», – отец дает ему тычка. Самая младшая сестра забирается к отцу на колени и начинает его зацеловывать. Отец три-четыре раза дает ей попрыгать у себя на коленях, а потом ссаживает на пол кухни со словами: «Ну, всё! Слезай, ласковая моя подлиза!»

Мать каждый вечер делает отцу бутерброды с огурчиком и плевочком горчицы и уходит с кухни. Остается только Рика.

– Ну, рассказывай! – говорит отец, и Рика должна рассказать ему какую-нибудь историю.

– Веселую или грустную? – спрашивает она, и отец всегда отвечает:

– Веселую!

Когда Рика заканчивает свой рассказ, приходят другие дети в ночных рубашках и пижамах, с почищенными зубами, чтобы пожелать спокойной ночи и получить от папы горчичный чмок в щеку. А потом уже в детской, их общей спальне, никто не засыпает, пока Рика не расскажет свою веселую историю еще раз. Мама тоже остается послушать. Сестры с братом тихо смеются, утыкаясь в одеяла, а мама, хихикая, прикрывает лицо руками.

Только когда все дети уже в кроватях, наступает мамина очередь получить немного отцовского внимания. И тут он начинает на нее кричать.

Рика подняла шишку и швырнула так далеко, что было не слышно, как она упала.

– Почему он на нее кричит? – спросила я.

– Он мойщик трупов, – сказала Рика, пожимая плечами.

– Ты думаешь, все мойщики трупов кричат на своих жен?

Она снова пожала плечами:

– Мама хотела, чтобы отец работал. Все равно кем, говорила она. Раньше он сидел без работы. Тогда иногда ему можно было рассказывать и грустные истории. Но с тех пор, как он стал мыть трупы, он больше ничего грустного не переносит. – Она взглянула на меня. – Ой, черт, Чарли! Не надо было тебя расстраивать. В следующий раз я сначала спрошу, какую историю рассказывать – веселую или грустную. – Она засмеялась, и ее большие белые зубы засверкали на солнце.

Я решила не спрашивать, была ли и эта история просто выдумана.

– Окей, другое окончание для тебя, так и быть. Вечером, когда мы лежали в кроватях, он ее щекотал. Она визжала, а через какое-то время снова была беременна.

Я недоверчиво покачала головой:

– От щекотки, что ли?

Рика бросилась на меня и стала щекотать.

– Да! Смотри, я сейчас тебе ребенка сделаю!

К вечеру у Антонии снова поднялась температура. Сил нежных борцов, компрессов и чая, оказалось недостаточно. А брутальных борцов, вроде жаропонижающих свечей и таблеток, у нас не было. Контейнерить лекарства нельзя – их же не выбрасывают на помойку. А даже если б и можно было, мы бы не решились ставить ей просроченные свечи.

– Мы могли бы лекарства украсть или купить, – размышляла Иветта. – Блин, она же у нас тут помрет! И мы же будем виноваты. Оставление в опасности. У нее начнутся судороги – и адьё. При сорока двух градусах белок в мозге сворачивается, типа сваривается…

Бея замахала руками вверх-вниз, успокаивая.

– Ш-ш-ш, – зашипела она, как на убежавшую обезьянку, которая в панике залезла на крышу закусочной зоопарка и кричит. – Я скоро сама сварю твой мозг. Прекрати пугать малышку. Страх хуже жара.

Иветта не унималась:

– Ты только посмотри на нее: индеец Злой Дух Жара уже овладел ею. Лицо бледнолицей очень бледно.

Бея посмотрела на Аннушку:

– Что ты думаешь?

– Нужно срочно как-то сбить жар.

Фрайгунда покачала головой:

– Нет, жар сбивать не нужно. Человеческому телу двести тысяч лет. А жару еще больше. А свечам от силы лет сто.

– Но раньше люди постоянно умирали. И от жара тоже. Мы ж не в Средневековье живем, черт возьми! – Иветта даже вскочила.

– Именно что в Средневековье, – сказала Фрайгунда. – Сейчас мы в Средневековье. И в нем я разбираюсь. Мы ждем еще эту ночь. Утром жара не будет.

Бея кивнула:

– Так и поступим.

– Уму непостижимо, – взвилась Иветта, – что здесь всем руководят такие рисковые личности!

– Особо боязливым руководить тоже не стоит. Будем голосовать. Кто за то, чтобы подождать до завтра? – И Бея тут же подняла руку.

Один к шести. Даже Антония хотела подождать.

Спал предмет наших забот беспокойно. Она лежала рядом со мной. Ворочалась во сне, или в полусне, или проснувшись, или в полудреме.

Я тоже спала беспокойно. Один раз проснулась оттого, что Антония укладывалась рядом со мной.

– Что такое?

– Писать ходила, – ответила она.

На следующее утро температура упала.

Но ночью на нее, видимо, накатила еще одна волна жара: за завтраком Антония рассказала нам о женщине в лесу, которая горько плакала.

– Такая в белом? – Глаза у Аннушки округлились. – Старая?

Кивок.

– Ну, рассказывай уже, – сказала Бея.

– Да, выкладывай, – нетерпеливо потребовала Рика, она обожала истории про духов.

Пока мы хлебали чай из травок и ели овсянку, Аннушка рассказывала нам про молодого человека, которому изменила жена. Он так страдал от неверности, что даже решил утопиться. Пошел к быстрому ручью и покончил с жизнью. Мать этого молодого человека дома ждала возвращения любимого сына. Это был ее единственный ребенок. Но он не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий… Мать плакала каждую ночь. Ее жалобы и стенания разносились по всей долине. Она кляла Бога за то, что тот посылает людям столько несчастья, допускает такие страдания, которые толкают на добровольный уход из жизни. И Бог наказал возроптавшую женщину тем, что она и после смерти продолжает скорбеть. Она ходит по лесу, всегда вдоль ручьев, и ищет своего утопшего сына. А ночью можно даже услышать, как она плачет, жалуется, воет, стонет.

– Поэтому ее и называют Стонущей матерью, – закончила Аннушка свой рассказ.

– Бедная женщина! – Антония поежилась. – А ты сама ее когда-нибудь видела?

– Нет, ее нет, а вот Мёрбицского человечка, думаю, как-то видела. Выглядит он в целом как человек, но жуткий какой-то. Здесь, совсем рядом. Это тоже дух, который не может успокоиться, потому что на нем лежит проклятие братоубийства.

– Проклятие братоубийства? – воскликнула Рика. – Боже! Откуда ты берешь все эти бредни? Вас что, в здешней школе этому учат? У вас есть предмет духоведение?

Аннушка медленно покачала головой.

– Мне это дед рассказывал.

– И какого черта он рассказывает тебе такие жуткие вещи? Странные вы тут, ей-богу, – усмехнулась Рика. – Я, кстати, уже готова поверить, что вы тут этих духов и правда видите. Вы тут все какие-то особенные.

Я задумалась: а действительно ли Рудные горы жутче других мест? Ведь такое повышенное скопление призраков ненормально. И есть ли тут какие-то закономерности? Чем дальше в лес, тем больше духов? Или в большом городе духи просто не бросаются в глаза – их принимают за бродяг.

– Раньше духов было так много, потому что люди всего боялись, – сказала Бея. – Вот и все. Они просто ничего не знали, и хороших фонарей у них не было. Призраков порождает страх. Или почему, по-вашему, сейчас их практически больше нет?

Глаза у Аннушки широко раскрылись.

– Просто время рудников прошло, духи и успокоились. Сейчас же в горах и в лесу не шумят, не взрывают, ну, всякое такое…

Это объяснение Бею не устроило.

– А почему тогда эта Стонущая мать до сих пор тут стонет?

– Думаю, потому что мы потревожили духов, когда уронили фонарик в шахту рудника. Он же был включен. А свет там внизу… Кто знает…

Аннушка улыбнулась и пожала плечами.

– Ты считаешь, что здесь, в туннеле, тоже живет призрак? – спросила Антония и посмотрела в дыру с таким видом, будто оттуда прямо сейчас появится человек без головы и полезет вверх по лестнице. При этом, конечно, сначала ему бы пришлось закинуть наверх свою голову, чтобы освободить руки.

Аннушка продолжала улыбаться.

– Но ведь многие из этих духов безобидны. Даже большинство. Иногда они даже помогают людям. Если их не злить. Кто знает, может, это они…

– Перестань! – вообще-то Бея обрывала кого-то очень редко. – Банки с собачьим кормом принес Ганс. Булочки – тоже его рук дело.

Я подняла руку. Почему я это сделала? Я опустила руку и выпустила слова из головы в рот и наружу…

– Кроме того, первые булочки мы нашли еще до того, как фонарик упал в шахту.

– Светлая мысль! – похвалила Бея.

– Прям как фонарик, – хихикнула Рика.

– Значит, тут в лесу есть еще кто-то, – сказала я. – Еще же толстовка. И Ганс говорил про каких-то мальчишек.

Аннушка покачала головой:

– Нет, Ганс несет чушь. Ему верить нельзя.

– А как их вообще узнать? – спросила Рика. – Духов? Вот откуда нам знать, например, что Фрайгунда не дух? Она ведь еще в Средние века умерла. – Рика захихикала, пара других девчонок тоже засмеялись. Фрайгунда не реагировала.

– Хватит! – сказала Бея.

На следующий день все шло хорошо. Фрайгунда наловила рыбы – мелкой, но много. У нас было достаточно чая. Ничего не нужно мыть, чистить, ощипывать, штопать, чинить, собирать, мастерить, приколачивать, обстругивать, толочь, плести, колоть, поливать, сушить, скоблить, затачивать. Не нужно натягивать, складывать в кучи, прятать, искать. Все без сучка без задоринки.

Вообще-то такое должно называться миром.

Мы бездельничали и лентяйничали. Как мальчишки на заборе, которые ждут, когда мимо пройдет кто-нибудь, над кем можно поподтрунивать и поиздеваться. Эй, если б я выглядел как ты, я бы с радостью на циркулярную пилу налетел. Одолжи куртку, хочу на карнавал дурачком вырядиться.

Но, конечно, никто мимо не проходил. И это висело над нами тяжелой тучей предчувствия. Собаки забивались поглубже в свои шкуры.

Это с нами происходило из-за леса, собак, тишины, обгоревших плеч, вдруг обнаруженных мускулов. Солнце сделало нас вспыльчивыми, воздух пьянил. Наверняка с тех пор, как это все началось, мы все выросли раза в два. И все время нас подталкивало. Куда-то, к чему-то…

Атмосфера стремительно накалялась.

– Бея, вот честно, – сказала Иветта, – мне ужасно хочется дать тебе в морду.

– Окей, – ответила та, встала и хлопнула в ладоши. – Отличная идея!

Короткая пауза. Звук их хлопающих рук разносится по лесу.

– Знаете, что такое «христианская борьба»?

Мы не знали. Это ничего. Объяснять недолго. Двое встают на колени, друг напротив друга. Руки складывают как в молитве. Расстояние примерно метр. Считают до трех и бросаются друг на друга. Подниматься с колен нельзя. Побеждает тот, кто сядет на другого.

Вот так и прошел этот день. Тихо сопя, мы пытались положить друг друга на лопатки. Раззадоренные шиканьем и приглушенными возгласами.

Когда подошла моя очередь, меня последовательно посетили следующие чувства:

отвращение,

страх,

возбуждение,

эйфория,

любопытство,

радость борьбы,

жестокость.

На лопатки я никого не положила. У меня длиннющие плечи: до локтя – целая вечность, как у палочника. Я не обладала ни особым проворством, ни силой. Моей задачей было заставить противника как можно дольше со мной провозиться.

В школе я никогда не бегала в полную силу. Я подозревала, что выгляжу, когда бегу, очень странно. Я бежала до тех пор, пока не оказывалась позади всех. А потом останавливалась и делала вид, что совсем не хочу победить. Палочник останавливался и поднимал свои тонкие руки: сдаюсь, больше не могу.

Это был первый раз, когда я действительно боролась. Шансов никаких, но мне было все равно. Мне хотелось потеть и упираться, хватать и рычать – хотелось драться!

Им пришлось выложиться. Да, меня было нелегко укротить!

После «христианской борьбы» у нас остались шишки, царапины, ушибы, синяки и… отличное настроение! Полное совершенно бессмысленной силы.

Королевой «христианской борьбы» была Бея. На втором месте – Фрайгунда. Она дралась как одержимая, будто речь шла о жизни и смерти. Горящий взгляд. Оскаленные отвратительные зубы. Во время нашей схватки был момент, когда я испугалась: схватила ее за плечи, а там почти ничего не было. Но то, что было, оказалось твердым как камень.

Я сплюнула. Да, я такая, как есть, и этого у меня уже не отнять! Я тощая – ну и что? Я медленная – плевать! Нос у меня как ручка лейки – НУ ДА! Это мой нос! Другого у меня нет.

Это было хорошее время. Оно просто текло, и мы находились в этом потоке. Солнце встает, солнце заходит. Возможно, так прошло дня два. Мы были в лесу, буйно росли, привыкали к новому жизненному пространству, как постепенно обживаются в дикой природе животные, выкормленные в неволе.

Нагляднее всего это проявлялось у Иветты. Сначала исчез запах духов, потом стали отрастать волосы, которые она обычно сбривала или выщипывала. На голове темно-русые корни теснили крашенные в фиолетовый концы. Вообще-то теперь она выглядела приятнее и не напоминала так явно остренького персонажа из комикса. Сама Иветта, смотрясь в свое зеркальце, недовольно надувала щеки.

– Да хорошо ты выглядишь! – скучающим тоном сказала Рика. – Правда! Или подожди, дай-ка еще разок посмотреть… Не-е, все-таки нет.

Брови Иветты взлетели вверх.

– Скажи, а ты знаешь, что такое чувства? Слышала когда-нибудь? Знаешь же такое, да? Так вот у меня они тоже есть, если что!

Рика засмеялась:

– Ой, прости! А так и не скажешь. По тебе как-то не заметно. Я-то думала, что, имея столько денег, можно сделать операцию и удалить их. А то ведь только мешают. Зависть-то не нужна, когда и так все есть. И штуки вроде сочувствия – чик, или любовь – чик-чик. Совесть – чик, и все. Ну и все волнения, конечно.

Брови у Иветты задрожали от ярости:

– Кое-что меня волнует, можешь поверить.

– Нет, что-то не верится. Неженка избалованная. Я вообще не понимаю, что такая фифочка, как ты, забыла в лагере, посвященном выживанию на природе. Что, хотела узнать, как в случае войны можно сделать тушь из древесной коры, да?

Иветта встала и сделала пару шагов в сторону мягкого мха, остановилась недалеко от Собачьей Танцплощадки. Если бы в этот момент появился тип в красном костюме с цилиндром на голове, стал звонить в колокольчик и кричать: «Дорогие зрители! Минутку внимания! Кто хочет рискнуть? Принимаем ставки! Иветта расплачется или развернется, побежит на Рику и загнет ей зубы внутрь? Один к тысяче на рыдания! Один к трем на потасовку!» – я бы, несмотря на низкую ставку, выбрала бы потасовку.

И черт подери! Поставь я на рыдания, я стала бы просто королевой ставок!

Иветта рыдала.

Мы растерянно переглянулись.

К ней подошла Антония и положила руку на ее вздрагивающее плечо. Иветта позволила отвести себя обратно, села и сказала…

Не хочу зря нагнетать саспенс, но тут случилась самая потрясающая исповедь этого лета. Или вторая по потрясающести. Самая-пресамая была уже в самом конце.

– Понятно, вы думаете, что я не такая, как вы. И это правда. – Она высморкала свой острый носик. – Конечно, что делать такой, как я, в академии выживания? – Тут она сделала паузу, будто ждала, пока весь лес начнет ее слушать. – Инкен – моя сестра.

Тут какая-то птица сказала «у-ху!», Рика сказала «что?», еще кто-то – «ни фига себе!», кто-то еще – «не-ет!», и наконец снова птица – «у-ху!».

Иветту это не смутило, она продолжала. Сказала, что ее отец – богатый адвокат, такой богатый, что, играя на бирже, от скуки надеется, что как-нибудь потеряет деньги. Она была желанным ребенком. Ее зачали в пробирке в клинике, потому что ее мать была уже в таком возрасте, когда риски для беременности высоки. Желанным ребенком она было только потому, что все остальное у ее родителей уже было. Кошка, собака, лошадь, машина, еще одна машина, и еще одна, дом, яхта, дача. Так почему бы не завести ребенка? А потом можно нанять еще няню. Молодую или красивую или даже молодую и красивую.

И так как у этой девочки с самого начала было все, она никогда не была довольна, всегда хотела еще больше. Стоило Иветте пропищать: «Вот это! Хочу!», ей покупали сразу две штуки – в розовом и в сиреневом цвете. К двенадцати годам, когда у нее было уже практически все и фантазия почти исчерпалась, она захотела сделать себе татуировку. Отец запретил. У Иветты не было опыта, как обходиться с запретами. Ее наполнила сухая ярость, и единственным, что пришло в голову, было поступить как отец, когда он не знал, что делать, – подать в суд. Она хотела по крайней мере его опозорить. И стала искать что-нибудь компрометирующее: секретные фотографии, имейлы – хоть что-нибудь. Она искала на шкафах, под кроватями, за полками. Отец был неглуп. Он регулярно сжигал свое прошлое и настоящее в камине. Кроме выписок по счету, конечно. И в них нашлось два перевода некоей Терезе Утпаддель. Суммы были такие большие, что Иветта ни секунды не сомневалась: это крупный шантаж. Она надеялась, что ее отец сделал что-то действительно плохое или постыдное, чем она тоже могла бы его шантажировать.

Странно было только то, что эти крупные суммы переводились так, будто скрывать тут нечего. Иветта попросила их домашнего работника нанять частного детектива. Работник этот был человек простой. Отец Иветты платил не очень щедро, а ему хотелось еще немного подзаработать. Частный детектив должен был выяснить, какая связь существует между Терезой Утпаддель и господином Тукерманом. На это у него ушло совсем немного времени. Вскоре он предоставил работнику отчет, а тот передал его Иветте. Из отчета следовало, что госпожа Утпаддель и господин Тукерман учились в одном университете. Бывшие однокашники рассказывали, что у этих двоих были любовные отношения, которые продлились примерно три года и прекратились, несмотря на беременность госпожи Утпаддель, впрочем, по ее инициативе. Так что, вероятно, господин Тукерман переводил госпоже Утпаддель финансовую поддержку на содержание их возможного общего ребенка, заключал детектив. Дальше Иветта заказала детективу найти фотографии этого ребенка. И не прошло и недели, как она их получила. Ребенок оказался тридцатитрехлетней женщиной по имени Инкен Утпаддель, которая была так похожа на отца, что дальнейшие вопросы отпали сами собой. Домашний работник поздравил Иветту с обретением сестры легким похлопыванием по плечу.

Иветта и правда обрадовалась, потому что у нее было почти все, а вот сестры до сих пор не было. Она представляла себе такую классную сестру, которая бы с ней разговаривала, любила бы те же песни, у которой было бы на нее время.

Прежде чем встретиться вживую, Иветта задумала узнать об Инкен побольше. Однако после очередного отчета детектива встречаться с сестрой ей расхотелось.

Детектив проделал большую работу и собрал печальную историю.

Отец никогда не давал денег на ее содержание и вообще ребенка не признал, просто сказал: это не мой ребенок. Мать Инкен писала письмо за письмом. В итоге они сошлись на единоразовой выплате. Но спустя несколько лет тишины стали приходить новые письма. Еще одна выплата, выше предыдущей. Условием этой выплаты было то, что мать Инкен не будет обращаться в органы опеки, и это условие она выполнила. Когда Инкен было восемь лет, ее мать умерла от рака. Дочери она всегда рассказывала, что ее отец был ярмарочным боксером. Конечно, ребенку слышать такое было неприятно – это же как сказать, что ты по знаку зодиака Мокрица. Ты, конечно, знаешь, что это чушь и не имеет к тебе никакого отношения, но ярмарочный боксер остается ярмарочным боксером, а мокрица – мокрицей. Потом Инкен воспитывала бабушка, и с ней она жила до самой ее смерти. С семнадцати лет Инкен получала деньги на уход за бабушкой. Вместо того чтобы ходить на танцы, девушка ходила гулять с бабкой, а когда та и для этого стала слишком слаба, они просто сидели дома. Инкен включала ей телевизор – программа за завтраком, утренние передачи, полуденный тележурнал, дневные передачи, вечерние, какой-нибудь фильм, лучше всего классический. Инкен делала бутерброды и резала их на маленькие кусочки, смешивала витамины, причесывала бабушку и целовала ее в дряблые губы. Денег хватало едва-едва. Когда бабушка умерла, Инкен уже стукнуло двадцать девять. Ни профессии, ни образования у нее не было. Она стала ухаживать за стариками в их городке и убирала в евангелическом детском саду. Жила она одна в бабушкиной квартире и донашивала бабушкину одежду. Бабушкины наряды. Скоро ее стали считать слегка с приветом. Кто-то предложил ей новую работу в благотворительном магазине. Там она должна была принимать пожертвованные вещи и продавать их по одному евро. Эту работу она потеряла, потому что воровала. Тащила «все, что только можно».

Так было написано в отчете частного детектива, но на самом деле крала она по большей части бусы и браслеты. А еще обручи для волос и кольца. Потом – одежду, больше всего – шапки и шарфы. Потом – часы и сумки. Она любила пустые кошельки. Пазлы. Пледы. Ремни. Ключи. Замки. Булавки для галстуков. Ордена. Ножовки. Чашки. Битые фарфоровые фигурки. Старые фотоальбомы. Кассеты. Диски. Пластинки. Детские носовые платки. Мягкие игрушки. Бинокли. Фонарики. Ложки. Старые мобильные телефоны. Шариковые ручки.

Ещё ей нравились кружки. Особенно пивные. А также подставки под пивные кружки. И открытки. И походные карты. И стенные карты. И компасы. И трекинговые палки. И охотничьи шляпы. И складные ножи. И точилки для карандашей. И провода. От мобильников, от телевизоров, удлинители и тройники.

Ей все казалось ценным, потому что у нее самой не было ничего. Совсем. Она часами ходила по помойкам. Думала, что однажды все это продаст. Как-нибудь арендует прилавок на блошином рынке и заработает денег. Но прилавок она так и не арендовала. И всегда говорила, что могла бы, если б захотела. Просто не хотела. Она подбирала вещи с обочин, на которых было написано «отдаю даром». А еще – кошек. Частный детектив насчитал их у нее не меньше тридцати.

– И тогда мне расхотелось с ней знакомиться, – сказала Иветта. – Сестрой больше, сестрой меньше.

Образы, которая вызвала история Инкен в моей голове, постепенно растворялись и расплывались…

И вот я снова в лесу. Лето, светло, свежо, чисто. В таком лесу, конечно, не совсем чисто, но гадкой грязи не было, только лес. Лес тоже все тащит к себе. Ничего не отдает обратно. Он всё использует, всё преобразует.

– И что, ты так с ней и не связалась? – спросила Антония.

Иветта покачала головой.

– И денег ей ни разу не послала? – глаза у Антонии увлажнились.

– Да она бы все равно накупила на них какой-нибудь дряни.

Мы молчали. А лес – нет. Долгий треск сверху. Какая-то птица с трещоткой в горле.

– И ты решила сама потратить их на всякую дрянь. Губную помаду. Фиолетовую краску для волос… – Бея плюнула.

– Эй, я так и знала! Если вам рассказать, вы меня достанете. Ни капли понимания.

Бея покачала головой.

– Точно нет. Могла бы с ней поделиться.

– Ещё неизвестно, как бы вы поступили на моем месте! А сразу начинаете критиковать. Давай, Бея, расскажи что-нибудь, и я скажу тебе: ужас, как глупо, ты вообще чокнутая! – Иветта раскраснелась.

Антонию снова передернуло. Собакам стало неуютно в собственных шкурах.

Я сидела на солнце. Тень отошла на полчаса в сторону. Мне было жарко, но я не двигалась с места.

– И тут ты решила с ней познакомиться, – предположила Аннушка.

– Я регулярно гуглила ее имя. Конечно, его нигде не было – она же ничем не занималась. Ну, то есть, если загуглить меня, наверняка будет штук пятьдесят совпадений. Конный клуб, школьная газета, теннис. Еще я как-то делала маску для школьного театра.

Тут я все-таки встала и пересела в тень. Присутствие Иветты в интернете я легко побью тем стыдным видео со спортивного праздника.

– Так или иначе, когда я в очередной раз погуглила в этом году, поисковик мне вдруг выдал это объявление о летнем лагере и ее фото. Там она еще больше похожа на моего отца, чем на фотографиях двухлетней давности. Вся чертова рожа! Это ж просто дальше ехать некуда, что мой отец не признает ее своей дочерью. С тем же успехом он мог бы подойти к зеркалу и сказать: «Это не я!» Но, думаю, он никогда ее не видел.

Я попыталась представить отца Иветты: вынула из своей памяти образ Инкен, отрастила ей бороду, надела очки, потом проредила волосы и покрыла их сединой.

– И я все-таки решила с ней познакомиться. Так, записавшись в лагерь, можно было передать ей деньги.

– Ты не могла все это рассказать нам раньше? – спросила Антония.

– Да? Ты бы рассказала? Ты всегда все сразу рассказываешь? Ты такая крутая? Значит, я вот не так крута, как ты!

Самый важный вопрос задала Бея:

– А ей ты это сказала?

– А как ты думаешь, почему я осталась с ней, когда вы пошли в умывалку? Я немного рассказала ей о своей семье. Ну, что у нас жутко много денег – тут она на меня зло так посмотрела. А я сказала, что при этом мои родители не такие уж милые, и она рассмеялась. А еще я сказала, что я-то сама вполне милая и вообще-то всегда хотела иметь сестру. «А я – нет», – сказала она. Тогда я ее спросила про семью, а она странно так на меня глянула и сказала: «Умерли! У меня все родственники умерли». Тогда я ей рассказала, что у нее не все родственники умерли, потому что мой отец – это и ее отец, а значит, она – моя сестра…

– А потом? – нарушила затянувшееся молчание Антония.

Острый носик Иветты уставился в небо.

– Она покачала головой и посмотрела на часы. Спросила, где вы можете так долго ходить, и я сказала, что, может, кто-то из вас упал в лужу перед умывалкой. Тут она вскочила и побежала. – Острый носик Иветты опустился. – Она не поверила, что мы сестры.

Примерно в это самое время один полицейский в одном городке печатал что-то невероятное на своей печатной машинке. По крайней мере, я так себе это представляла. Хотя наверняка у них больше нет печатных машинок.

Подобную волнующую комбинацию букв и цифр они печатали впервые: и молодой полицейский, и старая печатная машинка.

Семерка попадалась часто – в датах рождения, телефонных номерах и прочем. В семерке самой по себе нет ничего сенсационного. Слово «девочка» тоже встречалось нередко: одна девочка не так давно видела кражу, ей было как раз восемь лет, она оказалась отличной свидетельницей, смогла описать ветровку вора вплоть до цвета кнопок, кнопки были темно-серые, хотя сама куртка – черная.

Даже слово «пропали» полицейский с машинкой уже печатали. Пропадали велосипед, машина, мужчина… Все что угодно уже пропадало. Велосипед и машина, кстати, так и не нашлись, а мужчина вскоре объявился.

«Семь девочек пропали без вести».

Именно так полицейский и представлял себе эту профессию, пока рабочая рутина не научила его варить кофе и писать протоколы.

И наконец – вот оно! Как в детективном романе! Как раз в его смену пришел этот немного затхло пахнущий человек, снял засаленную кепку и прокашлял это сообщение. А потом – и того хлеще: оказывается, пропала еще взрослая женщина! Молодой полицейский знал пару обязательных пустых фраз и для начала преподнес их с широким жестом фокусника: «Я передам эту информацию. Мы обо всем позаботимся. Будьте готовы к допросу». А потом стал передавать эту информацию.

Новости не бегают. Они прыгают. Из уха в ухо. От места к месту. Но такой новости самой и делать-то ничего не нужно. Ее передают по проводам, радиоволны быстро разносят ее по всей стране.

И к нашим родителям отправили полицейских. Они всегда приходили по двое. Мужчина и женщина. Женская чуткость и мужская сила, чтобы поддерживать падающих в обморок родителей. Они надеялись, что разговор будет происходить примерно так.

Женщина-полицейский: Госпожа NN? Мы бы хотели с вами поговорить. Мы из полиции.

Госпожа NN: Да, я вижу. Что натворил мой муж?

Женщина-полицейский: Речь не о вашем муже.

Госпожа NN: Ох. Тогда лучше я присяду. Входите, пожалуйста.

Женщина-полицейский: Секундочку, сейчас вытрем ноги.

Госпожа NN: Да бросьте вы.

Женщина-полицейский: Это правда, что ваша дочь уехала в летний лагерь?

Госпожа NN: Да, ездила, но ей там не понравилось. Она мне позвонила, и мы ее забрали. Вот, смотрите. Она как раз чистит фасоль.

Госпожа NN открывает дверь, и полицейские видят кухню. Там сидит девочка и чистит фасоль.

Женщина-полицейский: Ну, тогда приятного аппетита!

Но все эти разговоры проходили не так. Конечно, нет. Может, родители и не падали в обморок, но самые широкие ворота их сердец распахивались настежь и туда влетал страх, как ветер, гонящий черепки. Пропала!..

Даже годы спустя моя мать, рассказывая мне об этом, будет приходить в ярость и говорить всякое, типа: «Я тут с ума от страха сходила, пока ты в лесу играла».

А мы не играли. Мы там жили! У нас были свои заботы и страхи. Если это игра, то мама тоже каждый день играет.

Только когда выяснилось, что родителям ничего не известно о местонахождении дочерей, новость стала новостью. И тогда эта новость запрыгала, ее стали передавать на каждом канале, где попрыгунчик отталкивался и снова взлетал, и так сто раз – и разлетался во всех направлениях. Из маленькой газеты в большую, вокруг киоска, в школы. Братьям, подругам, тетушкам, за границу…

Странно было, что не нашли родителей Табеи Франк. Ни взбешенной матери, ни боязливого отца. Словно никакую Табею Франк вообще никто не терял. Но такое имя значилось в списке записавшихся в лагерь, который водитель Бруно принес в полицию.

А что мы делали в это время? Заботились о себе и о собаках. Добывали пропитание себе и собакам. Мы ни о чем таком не думали и просто играли в лесу.

Раньше, говоря «у меня много дел», я имела в виду, что домашние задания не оставляют мне времени на телевизор.

Теперь у меня не было времени рассматривать лес. Я всегда думала, что лес для того и существует, чтобы на него смотреть. Как закат солнца. Садишься перед ним – или, в случае с лесом, посреди него, – а потом выдаешь пару индейских мудростей. Круговорот всего. Животные. Контрасты. Тишина. Спокойствие.

Для нас лес был вроде супермаркета. Сорвать что-то стоит трех царапин, насобирать – стоит пота.

Лес был для нас спутником. Восьмой девочкой.

Лес был нашим жилищем. Мы в нем обустроились.

Здесь у нас спальня. После сна в ней надо прибираться. Скатывать спальники, складывать их в черный мусорный пакет, пакет вешать на крюк. А вот здесь, например, коридор. Он не совсем прямой, в нем песчаный ковер, по нему мы ходим, если из спальни направляемся в ванную. Там, где я съехала в ручей, мы моемся. В ручье мы умываемся и стираем одежду; собаки моются самостоятельно. С утра мы разбиваемся на маленькие группки. Каждая приносит воду, сколько может. Для этого мы используем походную посуду. У нас есть котелки с ручкой как у ведра. Если повесить их с обеих сторон на крепкую палку, можно принести два полных котелка. Положив эту палку, как коромысло, на плечи, я чувствовала себя как в машине времени. В лесу почти ничто не указывало на то, какое на дворе столетие, а ношение воды старо, как сам человек. Я, как служанка, надрывалась за пару талеров. Как придворная посудомойка, таскала воду для королевских фазанов. Как оруженосец рыцаря, отвечала за лошадей – за молодого серого в яблоках жеребца и старого вороного коня. Носила воду, чтобы помыть больную бабку, лежащую при смерти. Я носила воду, когда загорелся сарай и мы потеряли чуть ли не весь урожай.

По выходным через нашу ванную проходили грибники. Ранним утром они несли пустые корзинки в лес, а потом обратно – полные. В питомник никто никогда не ходил. Выглядел он негостеприимно, и, видимо, все знали, что ни грибов, ни ягод там не растет.

Вообще-то мы делали именно то, чего хотели от нас родители: проводили каникулы в веселом летнем лагере, школе выживания на природе. Нам было весело, и мы учились выживать. Были сами себе вожатыми.

Самое спокойное время у нас было вечером. Мы садились ужинать голодными и, наевшись, оставались сидеть – отдых после рабочего дня.

Это было время, когда мы подрезали ногти и когти, расчесывали волосы и вычесывали шерсть, мыли посуду в тазике, тренировали команды «сидеть» и «место», искали у животных клещей.

Темнота рядила лес в совсем иные одежды. Было так темно, словно мы где-то далеко в космосе. Вокруг ни звука. И только звезды, чтобы ориентироваться.

Мы переняли старый обычай наших родителей, дедов, древних людей – в темноте сидеть у огня. Наш вечерний костер, маленький, из трех палок подрагивал во тьме. Огненного зверя подкармливали скупо, чтобы он не разрастался, но постоянно, чтобы он был, пока мы не заснем. Он с хрустом поедал свои палочки и не лаял.

Бея внесла предложение. Она сказала, что нам нужно учиться и узнавать новое. О растениях, местности, собаках. Предложение было принято.

Все были довольны. С ума сойти: у нас каникулы, а мы собираемся заняться учебой! Только это была не учеба. Это слово напоминало раненую лягушку, которая уже никогда весело не запрыгает. Учеба – это вонючее школьное здание, туалеты, молоко, куртки, хомячки в кабинете биологии. И вот мы говорим «мы учимся», а делаем это так, как нам хочется. Не разводилово вроде школьного «проекта», когда тебе говорят, что «нужно участвовать», «привносить собственные идеи», всякое такое… Только и слышишь «Ну придумай что-нибудь!» Нет! Стоп! Так не пойдет. У нас все по-другому!

Каждая из нас стала специалистом в какой-то области. С некоторыми вопросов не возникало.

Область Фрайгунды – воспитание собак. Мы об этом знали слишком мало, а она, может, даже слишком много.

У Аннушки, конечно, лечебные травы.

Область Рики – еда, питание, кулинария.

Бея умела хорошо ориентироваться. Она сказала, что хоть у нее это и врожденное, но вполне можно и натренироваться.

Антония была фанаткой погоды, все равно какой. Она знала, почему облака ведут себя так или иначе. Когда ей позволяли немного поговорить про атмосферное давление, у нее прямо сияли глаза. Облака то, ветер се, восходящие и нисходящие потоки воздуха, вода, все эти взаимосвязи. При ней невозможно было вскользь упомянуть о погоде. Если кто-то из нас говорил, не подумав: «Ого, а сегодня теплее, чем вчера», – Антония тут же принималась все объяснять. А когда она так важно пищала, казалось, что мышка вдруг стала канцлером.

Иветта сказала, что она хорошо разбирается в лошадях. Тут Бея громко заржала:

– Что-нибудь еще такое же бесполезное?

Рика предложила:

– Лыжи. Или советы по макияжу.

– А я-то думала, что нам нельзя смеяться друг над другом, – проворчала Иветта. И это она, которая считала наши правила дурацкими и постоянно брюзжала. Для нее подходящей пословицей могло бы быть: знает лиса, что ей на руку, а что не на руку – ведать не ведает. Только, к сожалению, такой пословицы не существует.

– Да, друг над другом смеяться нельзя, но с тобой соблюдать это правило ужасно трудно, – сказала Бея.

Иветта заявила, что ей не хочется в этом участвовать. Это же добровольно, так? Тогда она имеет право вообще ничего не делать.

– Я буду вроде памятника. Буду лениво сидеть тут и там и напоминать вам, что здесь каждая имеет право делать то, что хочет.

Все на нее посмотрели, но совсем не так, как смотрят на памятник. Скорее, как на трофическую язву.

Бея, к моему удивлению, кивнула.

– Окей, ты будешь нашим памятником свободе. Отлично. Общество становится сильнее, если терпимо относится к тем, кто не хочет в него интегрироваться. А ты? – она взглянула на меня.

Мда, а что я? Было ясно, что очередь до меня дойдет последней. Я помалкивала, пока было можно. Ну, не могла же я сказать «я ничего не умею», или «я умею разгадывать загадки», или «мои родители замечательно делают уборку, наверняка я тоже это умею». Нет, это все чушь!

Рика сказала, ей может понадобиться помощь. То есть она умеет готовить, но ей нужен кто-то, кто сможет почитать и разобраться, какие грибы годятся в пищу или какие ягоды съедобны и все такое. Может, мы даже злаки найдем.

Аннушка сказала, что в сборе трав ей тоже может понадобиться помощь. Вот так я стала собирательницей трав, ягод и грибов. Я даже была неплоха в этом деле. Я умею внимательно смотреть. А еще у меня была правильная для этого собака: Кайтек чуял множество грибов, да и скорость передвижения грибника ему как раз подходила.

Но когда Бея сказала: «Хорошо, значит у нас есть смурф-собиратель», – я рассердилась.

Позже, много позже, до меня дошло: Бея просто всех чем-то заняла. Сделала каждую из нас важной. А кроме того, нашла идеальный громоотвод от постоянных ссор.

Я бы без вопросов выбрала ее депутатом мира, президентом, даже матерью. Я без колебаний доверила бы ей самое ценное. Вот только просто хорошо к ней относиться я не решалась. Слишком боялась, что просто хорошее отношение ей как рыбе зонтик.

Мы вместе пришли к выводу, что важнее всего нам больше знать о собаках.

Фрайгунда уселась по-турецки, сдвинула с глаз волосяной занавес, уставилась в небо… и заговорила куда-то в вечернее пространство.

– Самое важное в обращении с собакой…

– Эй, мы здесь! – перебила Иветта.

Фрайгунда продолжала смотреть в небо:

– …команда произносится как можно короче и один раз. Если команда не выполняется, следует наказание. Если выполняется, следует похвала. Наказание – это нечто неприятное или лишение чего-то приятного. Живые существа привыкают к наказаниям. Я знаю, о чем говорю. – Свет костра дрожал на ее странно натянутом, скупом лице. Рика толкнула меня в бок. Я не понимала, что в этом может быть смешного.

– Перестань! – резко сказала ей Фрайгунда.

– По-моему, в таком тоне ты не… – начала Рика.

– ПЕРЕСТАНЬ! – голос Фрайгунды вдруг усилился эхом, как в пещере, затрещал, зашипел. А потом она продолжила как обычно: – Если я что-то однажды позволяю собаке, для нее это значит, что так можно всегда. Без исключений. Исключений собаки не понимают. Хорошее воспитание – это забор, через который не перебраться, никаким способом. Беспорядочность – это дыра в заборе, которую вы проделываете сами. Нужно все время, каждый день заботиться о том, чтобы дыр в заборе не было. Потому что стоит появиться маленькой дырочке, как она начнет быстро разрастаться. И однажды окажется, что дыр так много, что заделать их вы не сможете.

Она говорила примерно полчаса и рассказывала о все более жутких вещах: об убийствах, роли господина и волках, – потом подозвала Буги и показала, что можно делать с послушной собакой.

– Хватит, – сказала Бея, когда стало понятно, что Буги уже запыхалась и открыла рот. – Мне кажется, мы уже достаточно знаем.

– Достаточно? Ничего вы не знаете, – прошипела Фрайгунда. Занавес упал на глаза: представление окончено.

Тем временем я научилась понимать, когда Антония хочет что-то спросить. Незаданный вопрос ее прямо-таки щекотал. Она начинала ерзать, а потом указательными пальцами сжимала рот в клювик. В этот день на очереди была Аннушка. Она села на корень и начала вытряхивать ботинки. Оттуда посыпались камешки, песок, пыль – именно в таком порядке. Я сидела напротив на песке и осматривала собак на предмет клещей.

Наконец, достаточно покривлявшись и попереминавшись, Антония спросила:

– Скажи, а почему туннели, если они такие опасные, почему они здесь открыты? Все остальные же были закрыты. Ну, на учебной тропе.

Аннушка опустила ботинок и поставила его перед собой. Между правой ногой в носке и левой, еще обутой. Теперь у нее было три ноги.

– Этот туннель тоже был когда-то закрыт. Вход открыл мой дед, чтобы нам показать. Мы тут, наверное, раза три были. А потом посадили малину. О туннеле больше никто не знает. То есть я вам разболтала семейную тайну. – Она сняла второй ботинок и постучала им о корень.

Антония уселась перед корнем на сырую, жирную траву.

– А если о туннеле никто не знает, откуда твой дедушка узнал?

Аннушка похлопала еще немного. Ботинком о корень. Из ботинка лесная подстилка сыпалась обратно на лесную подстилку.

– Он знал больше других. Был большой шишкой. В партии.

– В НСДАП?[7]

– В СЕПГ[8], глупенькая.

– И что за шишкой он был? Ну, насколько большой?

– Председателем городского совета.

– Ого, это же прямо очень большая шишка. Да, Чарли?

Я кивнула. Руки у меня были погружены в загривок Буги. Прядь за прядью я перебирала ей подшерсток.

Аннушка поставила второй ботинок к первому. Теперь у нее было четыре ноги.

– Да, он был председателем городского совета, а потом Стена[9] рухнула, ГДР перестала существовать. Моя мать говорит, дед именно тогда сдал. В один день он лишился работы. Руководить городом он больше не мог, а после того как ты был главой города, сапожником уже не станешь. В общем, он остался совсем без работы. Лет ему было уже довольно много. И он вышел на пенсию. Все, во что он верил, в один день… – правильные слова были уже придуманы до нее, я это чувствовала, но они пока не хотели быть произнесенными. Так что Аннушка попыталась объяснить по-своему: – Вот представь себе, что ты веришь в бога. Все вокруг все время, годами, всю твою жизнь говорят: да, он есть, это правда, это он все создал, ему нужно молиться, и все так и делают. И вдруг в один прекрасный день все меняется, и теперь все говорят: нет, его нет и никогда не было. А потом приходят всякие и высмеивают тебя, потому что якобы этому богу никто всерьез и не молился, тебе только мозги пудрили. И тебя просто высмеивают и выставляют на посмешище. Ты вот веришь в бога?

Антония кивнула.

– Серьезно? – Аннушка засмеялась. – Тогда я тебе сейчас вот что скажу: его не существует. Правда, Чарли?

Я помотала головой. Потом кивнула. Но вышло все равно как-то неоднозначно, поэтому я сказала:

– Не существует!

Мы немножко посмеялись.

Аннушка продолжала:

– Но потом вдруг оказывается, что у нас теперь новый бог. И о другом лучше больше не заикаться. Уж поверь мне!

Мы с Аннушкой засмеялись.

– Я поняла. Перестаньте!

– Но его действительно нет, – сказала Аннушка.

Лесу по этому поводу сказать было нечего. Он на многие темы молчал. Я нашла клеща, вытащила его пинцетом и подожгла зажигалкой. Мы уставились на шипящее насекомое. Скоро от него остался лишь пепел. Минута молчания, потом Аннушка заговорила дальше.

– Деда после развала ГДР как подменили. Раньше он любил произносить длинные речи, а тут совсем затих. И, пока он мог ходить, не сидел еще в инвалидном кресле, он очень любил гулять с нами по лесам. Со мной и моим братом. А с появлением инвалидного кресла стал совсем странный. Сначала еще рассказывал страшные истории, а когда моя мать ему это запретила, практически совсем перестал разговаривать. Его последние слова – «штольня Фридриха Энгельса». Это название одного туннеля.

– Твой дедушка умер? – пискнула Антония.

– Нет, с чего ты взяла?

– Ну, ты же сказала, что это его последние слова.

– Да, это он повторяет уже пару лет, только вот это. Штольня Фридриха Энгельса. Знаешь, кто такой Фридрих Энгельс?

Двенадцатилетняя девочка мотает головой.

– Соратник Карла Маркса. Знаешь, кто такой Карл Маркс?

Двенадцатилетняя девочка снова мотает головой.

– Соратник Фридриха Энгельса. – Аннушка засмеялась. – Ты по истории не очень-то, да?

Я закончила с Буги, отпустила ее бегать и подозвала к себе Кайтека. Положила его у себя между ног и начала исследовать его шерсть, слой за слоем – от черного к коричневому, от коричневого к бежевому, от бежевого к белому. Кожа у него была розовая.

– А почему он говорит «штольня Фридриха Энгельса»? Это этот туннель так назывался? – подтолкнула я разговор.

Аннушка не знала:

– Может быть, и этот. Вполне. У многих туннелей были потом коммунистические названия.

Я попыталась вспомнить… На информационных щитах учебной тропы про это ничего не говорилось. Ничего про «штольню имени Эрнста Тельмана» там не было.

У Антонии снова в попе зачесались вопросы. Она заерзала и закривлялась.

– Но… – сказала она, – я думала… – сказала она, – ну, я, конечно, в истории не очень, но ведь коммунизм был гораздо позже, чем начали добывать руду, так ведь?

Аннушка покачала головой и улыбнулась мягко, с каким-то бабушкиным выражением.

– Нет, деточка, горные разработки были всегда. И сейчас есть. Во времена ГДР русские добывали здесь урановую руду.

Антония встала. Огляделась.

– Здесь есть уран? Мы сидим на уране? Может, он в туннеле остался? Уран? Это же радиоактивно! У него же излучение!

Я подумала, не встать ли и мне – но урану-то все равно, сидишь ты или стоишь.

Аннушка засмеялась:

– А в естественных науках всё не так плохо, я погляжу. Садись. Здесь добывали только олово. И висмутин.

Антония осталась стоять. Кайтек поднял голову, посмотрел на нее, выдохнул и снова положил голову на лапы.

– То есть если штольни с коммунистическими названиями были проложены во времена коммунизма, получается, что штольня Фридриха Энгельса – это та, где добывали уран, потому что она новее других, – очень медленно проговорила Антония.

– Возможно, но тогда они здесь ничего не нашли и штольню забросили. Иначе она была бы длиннее.

Саму Аннушку, видимо, такое объяснение вполне устраивало.

Меня – нет. Там же, в туннеле, есть еще этот заложенный кирпичом боковой ход. Может, он ведет вглубь горы.

Антония продолжала стоять. Внутри нее боролись два желания – убежать подальше и остаться здесь.

Аннушка стала натягивать ботинки.

– Послушай, везде, где уран был, они его нашли. Это ведь очень ценная штука. В горах ничего не оставили. Все Рудные горы в дырах. Здесь больше ничего нет. Успокойся!

Мне было сложно представить, что я сижу на испещренном дырами горном массиве – ходы прямые и поперечные, шахты к глубоко залегающим и еще более глубоким ходам. Я перебирала подшерсток Кайтека. Нашла клеща, который еще не успел присосаться, и раздавила его между ногтем и подушечкой пальца.

– У вас тут кто-нибудь умер? – Антония задала еще не все вопросы. – Ну, из-за всего этого урана? Из-за облучения или в этом духе?

– Нет, никто у нас не умирал. Даже моя прабабушка еще жива. У нас в семье все долгожители. Почему-то так. У нас только пропал один. Мой дядя, точнее, брат моего деда. Когда разваливалась ГДР, при падении Стены. Вроде он убежал на Запад. И никаких вестей. Прабабка говорит, что чувствует, что он еще жив. Потому что мать такие вещи чувствует. Она думает, что с ним что-то случилось: потерял память или типа того. Иначе он бы послал хоть какую-нибудь весточку. Я думаю, это ее как-то утешает. А дед говорил, что его там капиталистическая сволочь растлила.

– Геем, что ли, сделали? – спросила Антония.

– Да нет. В политическом смысле.

Антония помолчала некоторое время. Похоже, в голове девочки-печеньки закрутились какие-то шестеренки.

– А почему у вас тоже было падение Стены? Стена же в Берлине была.

И да, извините, тут я уж не сдержалась и прыснула. Антония была такой милой! Могла бы легко сойти за куклу чревовещателя.

– Эй, кто-нибудь! Принесите, пожалуйста, воды для ужина! – крикнула Рика.

Аннушка встала.

– Час вопросов и ответов закончился, крошка, – сказала она, взяла два котелка и пошла в сторону ручья.

До ее возвращения с водой в обеих руках и парой банок собачьих консервов под мышкой Антония успела рассказать горячие новости про уран Рике. Та, конечно, ответила парой-тройкой шуток, типа, ага, теперь понятно, почему Аннушка прямо-таки излучает красоту, а местность здесь в любом случае непростая. И вот об этом знали уже все.

– Пожалуйста, сходите кто-нибудь за остальными банками. Ганс сегодня опять постарался, – сказала Аннушка. И, заметив мрачные лица окружающих, спросила: – Что тут у вас случилось?

– Ты притащила нас в опасную область. Я думаю, духи – здесь самая малая проблема.

– Это называется «самая незначительная», – поправила Иветту Бея.

Иветта отмахнулась.

– И даже говорить не стоит, что я на тебя в суд подам, если что-нибудь случится. Если волосы начнут выпадать.

– Да, Иветта, действительно не стоит, – сказала Аннушка и ушла за остальными банками с кормом.

Собачьи консервы появлялись каждые два дня. Всегда поодаль, но так, чтобы мы их наверняка нашли. У нас, конечно, появилась мысль: не стоит ли нам всем в какую-нибудь ночь не ложиться спать и подкараулить злоумышленника? Или благотворителя?

Проголосовали: двое за, пятеро против.

А чем иначе кормить собак? Мы же не хотим охотиться на зайцев и делать шапки из их шкурок, как предлагала Фрайгунда. Собаки ели много, и им всегда было мало. Опустевшие миски ставили их в тупик: они съедали все так быстро, что сами этого не замечали, и помнили только свою последнюю мысль перед едой – сейчас будет еда.

Да мы и сами мало от них отличались: сколько бы еды ни приготовили, она тут же исчезала. Мы сметали все моментально.

– М-м, вкусно, – всегда говорила Антония, поглаживая себя ладонью по животу. – Где ты так хорошо научилась готовить, Рика?

– А, ну у меня мать – повариха.

– А мне казалось, она работает на телевидении. – Иветта запоминала всё.

– Да. Она готовит на телевидении, – пожала Рика плечами.

– Перед камерой или за?

– Перед, – сказала Рика и набила себе рот. – То есть раньше готовила, – продолжила она, еще не прожевав. – Сейчас шоу закрыли, потому что мама обожгла себе кончик языка и больше не может пробовать блюда.

– Я не верю, – сказала Иветта.

– Правда! – возразила Рика.

– Правда – то, что ясно, – откликнулась Иветта.

– О, ты, оказывается, любишь рэп! – И Рика снова набила себе рот.

– Да пошла ты, – Иветта демонстративно отставила свою миску.

Рика дожевала:

– Ого, прямо гангста-рэп? Вау!

Иветта встала и пошла прочь, задрав свой острый носик.

– Сообщить, что уходишь! – крикнул Бея.

– Я ухожу! – бросила сквозь зубы Иветта. И Рике: – Лучше не связывайся со мной!

Та помахала в воздухе рукой:

– А то я тебе покажу, на что способна. Сварю тебе хавку из обоссанной травки.

Мы покатились со смеху.

Тут в разговор вмешалась Фрайгунда, как будто выплыв из каких-то дальних далей своих мыслей.

– Редко такое простое блюдо готовят так искусно. Приправы подобраны в высшей степени гармонично и оригинально. – Она сняла воображаемую шляпу и помахала ей. Я была уверена, что эта воображаемая шляпа украшена длинными фазаньими перьями. Иначе зачем так сильно ею размахивать?

Мы снова захохотали. Бея считала, что смеяться нужно потише, и мы старались смеяться потише, но от этого становилось только еще смешнее.

– Докладывать о возвращении нужно? – спросила Иветта и села рядом с нами.

Я удивилась, что она так быстро вернулась. К тому же какая-то бледная и притихшая.

– Я слышала Стонущую мать. – Какая-то робкая. – Кажется… Такие жалобные звуки.

– Ой, только ты не начинай, – сказала Бея. – Это, наверное, какое-нибудь животное или мертвое дерево.

Рика ухмыльнулась:

– Или мертвое животное.

Мы засмеялись, но на этот раз смех наш звучал как затупившаяся пила.

Перед сном мы сгрудились все вместе. Интересно, мне казалось или мы действительно лежали плотнее, чем обычно? Туннель мне тоже стал как-то тесен. Как большой спальный мешок, один для всех. Мы были здесь уже так долго, что я уже не очень ясно различала запахи. Ни запах собак, ни земли. Я свернулась калачиком. Рядом – с одной стороны, с другой, сзади, сверху – слышалось дыхание.

Одна из них…

Четыре часа спустя меня разбудила Бея – положила ладонь мне на лицо. Очень эффективный метод.

– Все спокойно.

Она застегнула на мне свои часы. Налобный фонарик положила на землю, так что он светил вверх, на потолок туннеля.

Я вылезла из спальника. Кайтек посмотрел на меня.

– Можно снова взять на дежурство Чероки? – прошептала я.

– Да. Он снаружи. Я всегда коротко свищу. И он приходит.

Бея, как всегда, улеглась на краю группы. Зевнула.

– А бывает, и не приходит. Тогда я свищу еще раз. – Она свернулась. – И тогда он иногда все равно не приходит.

– Знаю, – сказала я. Я знала все, что делает Бея. От меня ничто не ускользало. Но откуда ей об этом знать?

Я надела куртку и взяла с собой спальник. Фонарик Беи, который вообще-то раньше принадлежал Инкен, я включать не стала. Пыталась настроить глаза так, чтобы они светились изнутри. По-кошачьи. Путь к лестнице почему-то ужасно громко трещал, как рассерженный кабан. Я закинула спальник наверх, залезла сама и уселась на краю ямы. Это был наш наблюдательный пост во время ночных дежурств. Заснуть здесь было невозможно, потому что тело мудро. Если тут заснуть – упадешь в яму, а тело этого не хочет. Как только начнешь засыпать, оно тут же рывком заставит тебя распрямить спину.

Я коротко свистнула.

Он не пришел. В общем-то, я так и знала. Первый час я рассматривала месяц. Он был похож на пустую люльку. А ребеночек пошел погулять.

На втором часу я услышала поблизости шорох. Свистнула. Шорох прекратился. Я думаю, это был не Чероки. Он бы ко мне подошел. Следующие полчаса я перебирала в голове все, что может шуршать в лесу. Раненые или здоровые белки, растущие грибы, выходящие газы, сухие листья на земле, маленькие сухие веточки, которые, падая, застревают где-то и покачиваются там, пока не сорвутся и не полетят дальше; черви, капли, покатившиеся с горки камешки.

Что-то захрустело.

Я свистнула.

Что-то свистнуло в ответ.

Следующие два часа я сидела как каменная.

Хрустело уже дальше. Но оно в ответ свистнуло… Оно! Я не могла ничего поделать с тем, что мой мозг скукожился и свернулся в уголке. Все мысли вытеснили из головы отчетливые картинки. Старуха в ночной рубашке. Стонущая мать. Ходит, завывая, туда-сюда. Вытянув руки, как зомби. Ночная рубашка у нее светится. Я посмотрела на часы. Еще один час. Время пошло вспять…

Наконец пришла пора будить Иветту, но встать я не смогла. Безумие какое-то! Я же так ждала, когда пройдет время, и, когда оно прошло, я от страха не могла пошевелиться. Марш, сказала я себе. Я произнесла это голосом своей матери, потом голосом отца, и только голос Беи заставил меня встать и спуститься по лестнице.

Я тронула Иветту за плечо. Цак зарычал.

Еще раз тронуть за плечо, посветить в лицо, шепотом позвать по имени. Спит. Тогда я положила ей ладонь на лицо. Из спальника стремительно показалась рука и схватила меня за горло. Цак встал и зарычал громче. Зашевелились другие собаки.

– Иветта, – сказала я со сдавленным горлом – наши руки боролись за мою шею. – Твоя очередь дежурить.

– Нет, – тихо и уверенно.

Рука сильнее сдавила мне горло.

– Нет.

Рука упала и больше не шевелилась. Цак лег. Он прежде меня знал, что я больше не попытаюсь.

Я вышла и стала ждать рассвета.

Утром Иветта выползла из туннеля и спросила, почему я ее не разбудила.

– Ты не захотела, – пробормотала я.

– Блин, не захотела? – она потянулась и засмеялась. – И ты оставила меня спать дальше?

Полдня я была как сомнамбула. Все было каким-то вязким, и деревья стояли как-то криво.

Днем состоялся разговор, в котором я, заметив это уже в самом конце, тоже участвовала.

– Ты меня слушаешь? – спросила Антония.

– Что?

Рика засмеялась:

– Она тебе что-то о погоде рассказывала.

– Тебе тоже, – рассерженно бросила Антония. – Вы обе не слушали! – Она громко засопела. – Теперь придется все заново рассказывать.

Мы тоже засопели.

– Не-е, не нужно!

– Короче, в общем, я хотела сказать, что, скорее всего, в ближайшие дни будут дожди, потому что… – Она взглянула на нас. – Ну, неважно.

– Извини, Антония, – сказала я. – Я правда очень хочу спать.

– Боже мой, так поспи!

Я легла на краю питомника, Кайтек устроился рядом и заурчал. Не знаю почему, но ненакрытая я чувствую себя какой-то беззащитной – неважно, что на мне надето и где я лежу. Я накрылась кофтой с капюшоном, которую нашла в лесу. Она перешла в мое владение. К сожалению, запах у нее уже был не очень… Взгляд вверх – небо. Взгляд в сторону – пес. А потом я начала парить: подниматься вдоль стволов деревьев, еще выше… И вот уже я высоко над лесом, мне хорошо видно, где находится каждая из нас…

Когда я проснулась, сон продолжался. Я приподняла голову и увидела старуху. Старуху в белом платье. Шла она, согнувшись, а может, и сама была такая кривая. Идти ей было тяжело. Она была не дальше трех метров от меня. Видимо, разглядеть меня под черной кофтой было не так-то легко. Особенно старым глазам старой женщины. Но иногда во сне все бывает не так. Может, у нее орлиное зрение и ковылять она может очень быстро, если нужно? Почему она не парит, если ей тяжело ходить? Почему не стонет, если она Стонущая мать? А она Стонущая мать? Я помотала головой – кофта зашуршала. Кайтек вонял. Это был не сон. Запахи мне никогда не снятся. Я снова положила голову на землю. Когда я опять посмотрела вверх, ее уже не было. Все-таки сон…

Я пошла обратно к туннелю. Кайтек тщательно обнюхивал землю. Там, где она стояла. Если, конечно, она там стояла.

Фрайгунда поприветствовала меня кивком. Все на меня приветливо посмотрели. Я покраснела. Всё в порядке, не волнуйся, говорили мне. Мне это постоянно говорят. Терпеть этого не могу. Если б могла не краснеть, не краснела б!

Антония пискнула голоском кукольной мамы:

– Почему ты плакала?

– Я не плакала.

– Ну мы же слышали. Не хочешь – не рассказывай.

Я сложила два и два: я ее видела, девочки что-то слышали – значит, она все-таки была. Первой ее увидела Антония, еще в жару, когда Аннушка еще ни о чем таком не рассказывала. Потом ее слышала Иветта, а она не склонна фантазировать. А теперь я. Не сама же я стонала во сне, так? Нет, конечно!

Я не верила в существование Стонущей матери. Но надеялась на это. Мне казалось, что гораздо хуже, если здесь бродит сумасшедшая. Но лучше я придержу язык. Это же все равно. Осталось три дня, и наша смена в лагере академии выживания на природе закончится. Мы пойдем на станцию, купим билеты или не будем покупать, поедем в Берлин, и там нас с вокзала заберут родители. Мы скажем, что нашему автобусу понадобилось сразу же уехать, и Инкен тоже. Да, было классно, скажем мы. Мы многому научились.

Вечером выступали в поход контейнерные разбойники. Аннушка плюс один. Была очередь Иветты.

– Цак со мной, – сказала она.

– Он останется здесь! – запротестовала Бея.

– Он тебя не слушается, – сухо возразила Иветта.

Они смотрели друг на друга. Иногда так смотрят в каком-нибудь фильме перед тем, как начать друг друга раздевать. Или перед тем, как начнется драка.

– И я тоже тебя не слушаюсь.

Иветта подозвала своего пса. Впрочем, он и так стоял рядом с ней. Ему, в общем-то, и кличка была не нужна. Никто, кроме Иветты, не хотел, чтобы он был рядом, и он все время был около нее.

– Да не кипятись ты, Бея. Это же, наверно, последний раз, когда мы идем контейнерить. Еще пятница, суббота, воскресенье. В воскресенье мы уже поедем домой.

Иветта была права, так что Бея кивнула.

Маленький разбойничий поход стартовал. Две девочки, одна собака.

Мы сидели у костра, по диагонали от Собачьей Танцплощадки. Вокруг бегало много насекомых, которые заползали на тело, если не шевелиться. Если так сидеть долго, станешь частью леса. Собаки паслись рядом. Буги и Рика дурачились. Бея читала. Фрайгунда лежала с открытыми глазами и гипнотизировала небо. Я играла с Антонией в карты – в буру, которую Бея называла «тридцать одно», а Рика – «очком». Мы играли на стебельки от листьев, которые Антония называла черенками. Фрайгунда сказала, что черенки на грядки сажают, а это – черешки.

– Блин, как вы достали. – Бея отсела на пару шагов подальше.

– Это называется «заманали»! – крикнула Рика ей вслед.

Мы вели себя уже не так тихо, как в начале. За все это время Ганс появился здесь только однажды и больше не приходил. Ни лесников, ни хищных зверей.

А может, мы просто чувствовали себя увереннее, чем в начале. Причин прятаться никаких. Через три дня все это закончится. Мы уже сказали друг другу, как кого зовут в фейсбуке. У Фрайгунды аккаунта не было.

Было одиннадцать, когда из леса появились два маленьких огонька. Антония уже спала.

– Что-то вы долго сегодня. – Рика забрала тяжелые рюкзаки.

Аннушка сказала:

– Они нас ищут.

Иветта, очень взволнованно:

– Они думают, что мы убили Инкен.

– ЧТО? – закричала Рика. – Мы – что?!

Убили Инкен, подумала я. И не могла отделаться от этой мысли. Убили Инкен. Я не могла это прекратить. Это звучало так странно, так искусственно и немыслимо. Убили Инкен. Убили Инкен…

– Как они до такого додумались?

– Кто именно нас ищет?

Фрайгунда, которая все еще лежала с открытыми глазами, села и повернула к нам свое пустое, бледное лицо.

– Я убивала только животных. Людей – никогда.

Все задавали какие-то вопросы, а у меня в голове крутилось только одно: убили Инкен. Когда мы ее видели в последний раз, Инкен была вполне жива-здорова. Она стояла в луже и орала на нас. Вокруг нее плавали дохлые кошки. Но этому, конечно, никто не поверит…

Аннушка с Иветтой нашли газету. Вчерашнюю. Она якобы лежала около мусорных пакетов, раскрытая на правильном месте. Заголовок – «Девочки и руководительница лагеря…» и бла-бла-бла.

Иветта чем-то явно гордилась:

– Когда мы это увидели, то подумали: «Эй, да это же наверняка мы?», и Аннушка такая: «Да, черт возьми, теперь они нас ищут».

Аннушка вытащила газету из кармана куртки. Развернула ее.

Каждая хотела посмотреть первой. Мы сгрудились вокруг, голова к голове. Все фонарики направлены на заметку с заголовком «Разыскиваются семь девочек и руководительница лагеря».

Одна из нас начала читать вслух. Тихо. Кто-то шевелил губами, кто-то шептал. Рой пчел жужжал информацию. «Как мы вчера уже подробно сообщали, бла-бла-бла, с территории бывшего пионерского лагеря имени Эрнста Тельмана, недалеко от Бад-Хайлигена… пропали девочки. По словам водителя Бруно Биндера… он не обнаружил ни девочек, ни руководительницу лагеря Инкен Утпаддель. Однако неподалеку от старого пионерского лагеря он нашел остатки лагеря под открытым небом. Так как этот лагерь не был достроен полностью, можно предположить, что его покинули уже спустя день или два…

Тридцатишестилетняя Инкен Утпаддель… находилась изначально с восемью девочками одна… Одна из девочек досрочно вернулась домой… По итогам опроса полиции было установлено… Уже в первую ночь руководители лагеря, а также личные вещи участниц исчезли… Атмосфера в целом была неприятной… Информация о других девочках отсутствует…

Бруно Биндер сообщил, что Инкен страдает диабетом второго типа и при отсутствии медикаментов у нее в любой момент может произойти инсулиновый шок… По его мнению, девочки, не оказав необходимую помощь… С самого начала производили впечатление готовых к применению силы индивидов… неуправляемая группа… следы борьбы… надписи кровью сатанинского содержания… более раннего происхождения… дети из близлежащих населенных пунктов могут… на данный момент сообщает местная полиция».

На фото – участок соснового леса под Бад-Хайлигеном. На сломанных воротах бывшего пионерского лагеря – красно-белая оградительная лента.

В пять утра начался дождь. Зарядил и не прекращался два дня.

– Дерьмо, – прокомментировала Иветта.

– Дождь, – поправила Рика.

Никто не засмеялся.

Я так и не научилась любить кофе, но все равно взяла кружку. Может, этот выброшенный кофе испортился? В каком же отчаянии надо быть, чтобы каждое утро опрокидывать в себя эту горькую жижу? Меня от него трясло. Правда, раз от разу все меньше. И уже, надеюсь, только изнутри. Может, это и есть тот самый эффект, от которого бодрит.

Антония сидела, прислонившись к стене туннеля, чесала Буги по светлому пузу и читала статью про нас. Рот у нее то открывался, то закрывался.

– Почему вы меня не разбудили? Опять я узнаю обо всем последней.

– Ты спала, – сказала я.

– Да, поэтому вы должны были меня разбудить.

– Ну не знаю. – Я отвернулась.

Антония читала дальше. Или все сначала. Статья не была уж очень длинной.

Фрайгунда сказала:

– Родители меня убьют.

– Меня из школы выгонят, – подала голос Аннушка.

– Это разорит фирму моей матери. И фирму отца. Он на них в суд подаст. На типов из газеты. Если против нас ничего нет, нельзя же писать такое дерьмо. Просто потому что Бруно что-то себе выдумал. Это клевета! Мы на него в суд подадим! Можно подать и групповой иск.

– Блин, да прекрати уже со своими судами! – сказала Бея. – Это же всё… – Она подняла руки и снова уронила их на колени. – Теперь нас ищут.

– Ты ж этого и хотела, – фыркнула Иветта.

– Нет, этого я как раз не хотела.

Антония встала.

– Эй! Инкен, может быть, умерла. А она сестра Иветты! – она показала на сестру сестры и снова села.

Две девочки пожали плечами. Мы же знаем, что мы ее не убивали. Значит, она все-таки должна быть жива.

А даже если и нет? То есть Инкен… никто ее не любил. Она заперла нас в сломанном сортире. Вместо ногтей у нее были когти, вместо глаз – щелочки, как у автомата для монеток, и смеялась она как тюлень.

– Она же не захотела быть моей сестрой. Пожалуйста, нет так нет, – сказала Иветта.

– Это ж неважно, хочет она или нет. Вы сестры, и все.

– Блин, Антония, у нас с ней общий отец. А он та еще сволочь! И, судя по всему, свой сволочизм он передал по наследству.

Некоторое время слышно было только дождь. Падающие массы воды.

А потом Иветта добавила:

– Я не верю, что она мертва.

– А что ты еще можешь сказать? Иначе было бы подозрительно. – Бея делала себе уже второй кофе. – Ты тут единственная под подозрением. Как сестра. И когда мы все были в умывалке, ты была с ней снаружи. Ты могла ей что-нибудь дать.

У Иветты распахнулись глаза и рот:

– ЧТО ДАТЬ? Это же чушь! Вы же все ее видели. Она стояла в луже и вопила. Со своими кошками. А я ушла вместе с вами. И когда я, по-твоему, могла успеть?..

Я бы с удовольствием дослушала окончание этой фразы. И когда я, по-твоему, могла успеть всыпать яд ей в суп? И когда я, по-твоему, могла успеть подменить ей лекарства? И когда я, по-твоему, могла успеть что?..

Я не думала, что Иветта способна на что-нибудь подобное. Хотя бы потому, что у нее никогда не было хорошего плана, или потому, что она бы уже давно проболталась. Я не считала ее виновной. И вовсе не потому, что верила в ее доброту и моральные качества.

– Меня так выбешивает, что ты меня подозреваешь! Прям руки чешутся волосы тебе поджечь, что ли!

– Тогда я на тебя в суд подам, – скорчила рожу Бея.

– А ну-ка, все детки в лесном детском садике быстренько успокаиваются, – сказала Рика нараспев, как воспитательница. – Глубоко вдохнули, выдохнули. А то сейчас пойдете успокаиваться на корень ярости.

Но Иветта продолжала кипятиться:

– Кроме того, ты сама под подозрением. У кого тут из нас есть деньги? Это ведь ТЫ заплатила за билеты и бензин. Откуда у тебя эти деньги?

– Тебя это не касается. Они у меня еще раньше были.

Антония снова встала:

– Это же безумие какое-то – подозревать друг друга!

И снова села.

– Ты хочешь обвинить нас в том, что мы друг друга обвиняем? – ухмыльнулась Рика.

– Черт, да прекрати ты! – прошипела Фрайгунда. – Нам шут не нужен!

– В Средневековье что, юмора еще не изобрели? Или в чем проблема?

Глаза Фрайгунды не предвещали ничего хорошего.

– Я удавлюсь, если ты не прекратишь. Руки на себя наложу.

– Знаешь, я вообще-то тоже твои дурацкие шутки не переношу, – сказала Иветта, – но если Фрайгунда от этого задушится, то, пожалуйста, продолжай нести чушь.

Рика вдохнула.

Фрайгунда взяла себя за шею.

– Прекратите! – закричала Антония. Вскочила. Выбежала из туннеля, взобралась по лестнице и исчезла.

Иветта стала материться. Поток слов на «п» и на «б».

– Иди за ней! – сказала мне Бея.

Как приятно выбраться наконец из туннеля! Пусть Иветта там матерится, Фрайгунда душится, Рика шутит над всем этим, а Бея устанавливает новые правила. Нужно ли спрашивать разрешения, перед тем как душишься? И вообще, можно ли задушить себя? Я удалялась. Наверху было очень светло. Белое небо. Серебряный дождь.

Антония стояла всего в нескольких метрах от меня. А я уже было приготовилась за ней бежать. Умолять. Ну вернись, вернись, пожалуйста. Дождь же! Других аргументов у меня бы не нашлось.

Я к ней подошла. Впереди – одичавший питомник. Ярко-зеленая стена, по которой стекает вода.

Я могла бы спросить: «Почему ты убежала?» И она бы ответила: «Я убежала, потому что».

Дождь лил, выстукивая свое монотонное соло. Похоже на затяжные аплодисменты. Листья сверкают свежей зеленью. Стволы деревьев почти черные. Я обняла Антонию. Этому я уже научилась – обнимать кого-то и быть при этом старшей.

Мы вошли, когда Бея говорила:

– Она сбежала. Возможно, из-за долгов. Точно не умерла! Лучше, наверное, остаться здесь, пока она не проявится.

Я была согласна. Остальные тоже.

Можно послать весточку родителям, чтобы не волновались. Эта идея всем понравилась.

Дождь был упрям. Капли – средней величины, средней скорости и средней температуры. Они методично пробивали дыру у меня в голове.

Погода – ужасная вещь, когда нет прогноза. Ведь как утешает погодная карта, которая говорит тебе: держись, остался всего один день. Крепись, еще два дня. Все силы в кулак: еще три дня! Я вообще слишком привыкла к тому, что мне кто-то что-то говорит: родители, учителя, прогноз погоды.

Раньше прогнозов погоды не было. Были рифмующиеся фразы. Крестьянские приметы. Если петух… Когда солнце яркое и круглое… Я пыталась составить такую примету. Если дождь в туннеле… черт, рифма не приходит. С этим словом ничего не рифмуется. Дождь летом – снова нет рифмы. Мертвая Инкен тонет под сурдинку…

Наша отхожая яма наполнилась водой. Выходя по делам, мы брали тент. Тент над головой – почти как маленькая палатка. Капли сверху барабанят по синтетике, а внизу, где дождь не льет, льется из тебя. Свет в этой маленькой палатке был голубой. Мох и трава подо мной сине-зеленые. Каждый лист насыщенно блестит. Куда-то спешат маленькие животные. Я пыталась на них не писать, но иногда они попадали под струю сами.

Собаки не торопились справлять нужду. Они просто ходили немножко гулять. Мокрые они были и так. С их точки зрения, аргументов против того, чтобы быть мокрыми, не было. Это примерно то же самое, что быть сухими. Главное – быть. Они обнюхивали мокрый лес. Дождь вымывал все запахи наружу. И хорошие, и плохие.

Мокрые собаки воняли. У нас не осталось ни клочка сухой ткани, чтобы их вытирать. Впрочем, у нас и себя-то вытирать ничего не было. Все полотенца были сырые, сменная одежда тоже. Ботинки у меня были мокрые, ступни – белые и разбухшие. Если бы кто-то из нас спрятал что-нибудь сухое, а мы бы это нашли, то набросились бы, как гиены. Мы бы тянули и рычали. Каждая попыталась бы обтереть этим лицо, хоть чуть-чуть, хоть одну щеку, чтобы хоть на пару минут снова стать человеком.

Еще немного – и мы бы захрюкали…

Из стены тоже сочилась вода. В том месте, где был заложен боковой ход.

Язык лужи пытался забраться поглубже в туннель. К нам вдруг пришла погостить разная мелкая живность.

Запасы иссякли.

Рика подумывала, не приготовить ли нам собачьи консервы. Нам это казалось отвратительным, но она сказала:

– Есть или не есть? Сегодня вечером я спрошу вас еще раз.

– Я могу сходить в город, принести чего-нибудь, – сказала Аннушка.

– Кто пойдет с тобой? – спросила Бея.

– Да я могу и одна сходить. – Аннушка перевернула руки ладонями вверх и пожала плечами.

– Нет! – отрезала Бея и тоже повернула ладони вверх.

– Окей! – сказала Аннушка и поджала нижнюю губу.

Демона поносило. За все время его характер ни капли не улучшился. Он всегда огрызался, когда к нему подходили слишком близко. Фрайгунда вела себя с ним очень грубо, но потом он всегда лизал ей руки и очень оживлялся. Я не хотела больше это видеть.

Мне стало понятно, что вернуться домой я бы не смогла, даже если бы действительно этого хотела, – они бы меня не отпустили.

Ситуация не из приятных. Оставаться можно, только если остаются все, ты тут только потому, что все тут. Дьявол предложил нам сделку: он дает нам приключения, но крепко связывает друг с другом.

Я и сама была против того, чтобы кто-то из нас ушел. Не знаю, что бы я сделала, чтобы удержать пожелавшую нас покинуть. Да и узнать бы не хотела.

Мы ели суп из травы. С остатками хлеба. В мешке он размяк и развалился. Рика руками выжимала из него воду и скатывала в маленькие шарики.

– Газ в горелке закончился.

– Офигеть! – фыркнула Иветта.

– Она что, в этом виновата?

– Блин, Антония, сядь уже!

– Я встаю, когда хочу.

– А я говорю «офигеть», когда хочу.

Уже никто не говорил «прекратите ссориться». Что на это можно было ответить? Тебе какое дело? Не встревай?

В этот момент к нам пришел звук. Он появился внезапно. Долго искал кого-нибудь в лесу, но при такой погоде и грибники, и походники сидели по домам, и никто его не слышал. Звук добрался до нас через неуемный дождь, через ночь и утро. Он выбрал себе самую маленькую собаку, проскользнул внутрь и оказался здесь.

Демон задрожал. Его пронзила острая боль. Такого звука я еще никогда не слышала. Он просто прожигал тебя насквозь. Быть рядом с тем, что издает такие звуки, было невыносимо. Антония зажала уши.

Демон дребезжал.

Здесь, в Рудных горах иногда встречались названия с этим корнем – Дребе-что-то. А я раньше толком не представляла себе такой звук. Демон именно дребезжал. Потом вскрикнул и начал задыхаться.

Фрайгунда засунула псу палец в глотку. Животное задыхалось, глаза у него стали как безумные мячи. Потом его начало рвать. Пеной и кровью. Фрайгунда работала пальцами как столовыми приборами: палец-нож и палец-вилка методично разрезали пузыристую кашу и как будто ничего не находили. Но она продолжала искать.

Я выдохнула из себя отвращение.

– Он сломался! – сказала Рика и показала на хрипящую собаку, внутри которой бродило и зрело что-то такое, что скоро резанет нам по ушам.

Тут Фрайгунда вынула руки из лужи блевотины и бросилась к Рике.

На какой-то миг она зависла в воздухе…

А потом бухнуло.

Она с такой силой ударила Рику, что голова той стукнулась о стену. Обе девочки рухнули на пол. Одновременно три или четыре других девочки вскочили, стали их разнимать, загалдели. Чьи-то руки схватили Фрайгунду и оттащили от ее жертвы. Собаки с лаем скакали вокруг. Кто-то кричал, кто-то матерился. Чей-то голос все время повторял:

– Спокойно! Послушайте меня! Спокойно! Послушайте меня!

Я уже не понимала, что делаю. Фрайгунда стряхивала с себя девчонок. Остановить её не смог бы никто – она остановилась сама. Провела по лицу – этими руками – и пошла обратно к Демону.

Все остальные, и я тоже, остались около Рики. У нее из затылка текла кровь. Рика постоянно трогала рану и смотрела на свои руки. Мы склонились над ее головой. Все в крови, волосы, Рикина недоверчивая рука.

– Пустите Аннушку! Отойдите все! – сказала Бея.

– Она должна подойти сюда. Помочь мне с собакой! – послышалось из другого угла.

– Ушибленно-рваная рана, – пробормотала Аннушка. – Я сейчас мало что могу сделать. Для начала – промыть.

Кто-то дышал мне в плечо. Пахло дождем и железом. Илом и псиной.

– Нужно обрезать волосы вокруг раны.

У кого-то на ноже были маленькие ножнички. Кто-то принимал отстриженные волосы, передавал их дальше. Из рук в руки. Мы все прикасались к ним – коричневым пучкам с кровью. Ритуал, который связывает группу навсегда. Фрайгунда не принимала в нем участия. Не считая дребезжания больной собаки и дождя, было тихо.

– А теперь обмыть.

По рукам пошел жестяной котелок с водой. С плавающим там лоскутом – разорванным полотенцем.

В этот момент мы были больше семьей, чем друзьями. Разница, наверное, в отсутствии болтовни.

Первое, что Рика сказала спустя долгое время, – ответ на вопрос Фрайгунды, сколько времени:

– Без двух минут первобытный человек.

– Хочешь еще разок пролететь по туннелю?

– Нет, прелестная Фрайгунда, не хочу. Просто во время прошлого полета часы разбились.

Нам всем хотелось взглянуть на циферблат. Посмотреть на стрелки, которые больше не двигаются. Стекло раскололось. Как будто мы никогда прежде не видели неподвижных часов. Но все, которые я видела прежде, просто останавливались. И вообще везде вокруг были часы. Мобильник, ноутбук, телевизор, радио, родители. У родителей часы были всегда.

Дни проносились незаметно. Скоро лето станет осенью. Если нас ищут, то найдут. И тогда все будет совсем по-другому.

– Я не хотела, – сказала Фрайгунда.

– Еще не хватало, – усмехнулась Рика, – чтобы ты это сделала специально! Да, ты хотела меня опрокинуть. И наверняка хотела немножко разбить мне голову. Но часы?! Нет, часы тебе действительно жаль, так? Ты же приличная девочка!

Бея расправила плечи и привела группу в порядок. Успокойся. И ты успокойся. Она сказала, что дождя нам вполне хватает и враждебность никому не нужна.

– Что отличает человека от животного? – спросила она.

Дождь продолжал болтать, но ответа у него не было. Это что, какая-то чертова проверка? Что отличает человека от животного? Человека не надо водить в парикмахерскую на поводке? Человек празднует Рождество? У человека есть часы? К чему она клонит?

– То, что человек может принимать решения, – сказала Бея. – Он может решить, хочет он ссориться или нет. Он может решить поступить правильно. Он может решить действовать вопреки инстинктам. Нам нужно сохранять спокойствие.

– А разве сейчас не было бы правильным отнести Демона к ветеринару? – Антония показала на маленького пса, грудная клетка которого часто вздымалась и опускалась.

– Ради него я не пойду в деревню и не буду кричать «ку-ку, я здесь». Ну уж нет! – сказала Иветта.

– Если через два часа этого не случится, я ему помогу.

– Ты – ЧТО? – закричала Иветта. – Клянусь! Если ты это сделаешь, я выйду под дождь!

Фрайгунда покачала головой:

– Под дождь пойду я. Дождь – самый простой способ очиститься.

– Тебе бы сейчас это точно не помешало, – Иветта наморщила нос.

Разница между человеком и животным для меня в тот момент состояла в том, что мы сложнее рычали. Больше слов для р-р-р-р-р.

– Нет! Нет! Прочь, дьявол, прочь! – вдруг зашипела Фрайгунда и замахала руками над собакой. Смерть – не оса, которая сбивается с пути, потеряв на секунду след запаха в воздухе. Смерть с курса не собьешь.

Она попадает в цель. И наносит удар.

Демон странно задышал, а потом совсем перестал. Это как выключатель с двумя положениями. Когда Демон перестал дышать, диммер пополз вниз. И свет погас. Маленький песик выдохнул. И обмяк.

Я отвернулась.

Потом я часто думала, что, наверное, не надо было так много говорить о смерти. Мы ее накликали. Как бы сказала Аннушка: у смерти длинные уши и короткий путь.

Демон был не первой собакой, которую мы потеряли. И, к сожалению, не последней.

– Когда он был снаружи? – спросила Бея.

Я бы тоже спросила.

– Утром. Со мной.

– Он вел себя как-то необычно? – продолжала опрос Бея.

Я бы, наверное, спросила об этом попозже. Сначала вообще-то надо было спросить, что он ел.

Фрайгунда покачала головой.

– Он ел что-нибудь снаружи? Ты что-нибудь видела?

Снова качает головой.

– А вчера что он ел? – спросила Бея.

– Собачьи консервы. И еще довольно долго был у малины, но малину не ел. Там на кустах больше ничего нет.

– Значит, нельзя больше давать эти консервы собакам. – На этом для Беи тема была закрыта. – А пса надо похоронить.

По-моему, это какое-то странное умозаключение. Все остальные собаки тоже ели консервы. Мои глаза бегали вслед за Беей, которая бегала по туннелю туда-сюда. Потом она направилась к выходу и пошла наружу.

Мы переглянулись. Грязные, растерянные лица. Дождь затапливал землю над нашими головами. Когда она как следует напитается водой, стены туннеля могут не выдержать, и у нас будет мокрая могила. Мы навсегда, навеки останемся «пропавшими девочками». Или, по крайней мере, надолго. Кто станет искать нас тут внизу? Это же прекрасный тайник, чтобы спрятать тело, или два, или семь…

Не знаю, что случилось с моими мыслями. С тех пор как появилась новость, что мы якобы убили Инкен, для меня все стало пахнуть смертью и убийствами. Что делает Бея там снаружи? Да и Фрайгунда выглядит как-то не слишком печально.

У всех вместо лиц были пакостные маски.

– Ты что-то искала? – поприветствовала Иветта нашу возвращавшуюся начальницу. – Или что-то прятала?

– Искала место для могилы.

– Это обязательно было делать под дождем? Нельзя было подождать? Это как-то подозрительно.

– Подай на меня в суд!

– Его нужно вскрыть, – сказала Фрайгунда.

Пара взглядов – и решение принято.

Мы хотели поискать ответы внутри собаки. В солнечный день мы бы наверняка не стали так поступать. Или, возможно, с другой собакой. Позволила бы я сделать такое с Кайтеком? Это всё из-за дождя. Дождь – водяной занавес. Я уже не понимала, по какую сторону занавеса мы находимся. Это то чувство, когда тебя ищут. А значит, между нами и остальным миром теперь проходит граница. Всё из-за дождя! Когда светит солнце, детство за полчаса не потеряешь.

Фрайгунда взяла мертвую собаку и положила ее на мокрый плед, один из покрашенных в фиолетовый пледов со Смекалочкой.

Взяла свой нож.

– Это Гундастра, – сказала она и коротко поклонилась. – Ее нужно просить резать. Мне ее на рождение подарили.

Судя по всему, просьба Фрайгунды была услышана. Гундастра резала. Прямо под головой она вошла в кожу. Разрез быстро стал больше. Кровь полилась из резервуаров, сосудов и органов. Фрайгунда сунула нож под кожу и отделила ее – как будто расстегнула пальто на мертвом псе и помогла ему из него выбраться. Следующий слой. Нож как будто сам двигался в ее руке.

Длинные грязные пальцы Фрайгунды обыскивали маленькое тело. Она вырезала остановившие работу органы.

– Тонкий кишечник, – сказала она и потянула. Положила его рядом с мертвой собакой. Девичий палец тронул этого серого безжизненного червя. Рука другой девочки взялась за него, немного приподняла. Я тоже хотела. И не хотела…

Гундастра продолжала свою работу. Она делала то маленькие и осторожные, то большие и мощные разрезы. Она походила на ожившую куклу-варежку. Фрайгунда обреза́ла соединения между органами и телом, складывала органы рядом с собакой.

– Мочевой пузырь, – сказала она. Мы ощупали его гладкую поверхность.

– Сердце, – сказала она так же, как перед этим сказала «мочевой пузырь». Как будто вся разница – только в форме и названии. Мне казалось, что сердце должно быть чем-то особенным. Оно ведь только что билось. И боялось… Кто-то взял сердце в обе руки. Мы стали передавать его по кругу.

Кроме дождя не было слышно ничего.

– Такое легкое, – сказала Антония.

– Селезенка, – объявила Фрайгунда и положила еще одну гладкую штучку рядом. – Печень.

Тем временем сердце дошло до меня. Мочевой пузырь, сердце, подумала я. Не слишком ли много для нас значит сердце? Просто орган. Или мочевой пузырь значит слишком мало? Собачье сердце похоже на мерзкий персик. Дождь шумел у меня в голове. Я оглянулась на Кайтека.

Собаки сидели с широко открытыми глазами у стены туннеля.

Собачья оболочка и собачье наполнение лежали рядом. Фрайгунда вынула все органы. Они лежали по отдельности на таком расстоянии друг от друга, словно не имели ничего общего. Выглядело так, будто это существо представляло собой какое-то бессмысленное архитектурное решение. Мой желудок зарокотал басом. Надеюсь, не оттого, что жизнь обиделась на меня за то, что я в этом участвовала.

– Угу, – сказала Антония, запихивая мизинец в мочевой пузырь. Мне хотелось взять ее за маленький пальчик и вытащить его из этого маленького пузыря.

– Желудок. Центр. Здесь смешиваются соки.

Фрайгунда говорила с любовью, но тянула за желудок как домработница, убирающая грязь. Желудок был красно-коричневый, в тонкой белой пленочке. Я даже не заметила, когда мне перестало быть противно, но эта стадия уже давно прошла.

Гундастра проникла в желудок. Разрез. Фрайгундины пальцы-приборы залезли внутрь, раздвинули стенки.

Наши головы срослись в середине.

– Больше света, – сказала Фрайгунда.

Бея принесла налобный фонарик и надела Фрайгунде на голову.

Со лба Фрайгунды прямо в отверстый желудок упала капля пота.

– Ничего! – Она сняла фонарик. – Значит, это было что-то, что он уже переварил. – Она отдала фонарик Бее. И вышла под дождь.

Мы продолжали исследовать тело. Такое, если начнешь, прекратить невозможно. Собаки отошли вглубь туннеля.

Запах был невероятный. Такой туннель невозможно проветрить насквозь, но откуда-то шел небольшой поток воздуха. Думаю, из заложенного бокового хода туннеля, который был не совсем засыпан. Но этот поток воздуха, казалось, только усиливал запах. Мы вдруг испугались, что это может быть что-то заразное.

– Спать рядом со всем этим нельзя! – сказала Бея. Она все собрала и завернула в плед со Смекалочкой.

– У него будет могила?

Бея покачала головой.

– Антония, ты и правда слишком хороша для нашего мира. Его съедят звери.

Вечером Фрайгунда вернулась.

– Все в порядке?

– Я терпеть его не могла. Я просто за него отвечала. – Сказав это, она с улыбкой подсела к нам.

На следующее утро дождь прекратился. Мы произнесли это по очереди, чтобы новость еще больше напиталась правдой. Дождь закончился. Дождь больше не идет. Дождь прошел. Какие чудесные слова!

Мы вскочили. Мы торопились, словно это была лишь короткая пауза и нужно успеть насладиться каждой секундой.

– Я остаюсь здесь, – сказала Бея. И подняла руку на прощание.

Между деревьями висело слабое утреннее солнце – вареное яйцо в белой пелене пролившихся облаков. Скоро солнце продралось сквозь туманную завесу и осветило новый день. Он обещал быть хорошим. Стволы расщепляли свет, и он кружился множеством маленьких солнц. Пахло мхом. С деревьев капало. Птицы запели другие песни.

По большому счету, нас распирало от хорошего настроения просто потому, что за последние два дня мы не поубивали друг друга до смерти. Эта энергия делала нас готовыми кувыркаться, прыгать, летать – почти всесильными. Мы отправились купаться на запруду. Смыть дождевую слизкость. Насладиться летом. Снова стать такими юными, какими мы и были.

Собаки так бесились, что казалось, их стало в два раза больше. Если бы они были карандашами, то оставляли бы на земле большущую каляку-маляку.

Фрайгунда бегала вместе с собаками. По-моему, она могла бы не так откровенно показывать, как ей хорошо после смерти Демона. В деревне о такой вдове мгновенно начали бы судачить.

Кайтек храбро хромал вместе со всеми.

Между деревьями уже показалась запруда – большое светло-серое пространство. Мы, как фрукты, скатывались по косо уходящему вниз лесу. В одном месте было так круто, что лучше было передвигаться от дерева к дереву. Бежать к нему в объятия. Если стукнуться о дерево слишком сильно, сверху сыпятся холодные капли. Дальше вниз – камни. По ним лучше ползти, а не прыгать. Пораниться не хотелось. А намокнуть и запачкаться было уже не страшно.

К берегу нас провожал ручей, впадавший в узкую бухточку. Меньше трех метров шириной. Деревья заслоняли свет. Вода была черная и тихая.

– Это место называется Заводь Оладушка, – сообщила Аннушка.

Бухточка расширялась в сторону озера. Свет – как лак на воде. Озеро перед нами – до блеска начищенное и спокойное. Ни животного, ни волны. Я подняла голову к солнцу и глубоко вдохнула свет, сияние, блики, трех птиц… Черт, мы уже почти две недели в туннеле, а на озере были только один раз! Всё из-за того, что Бея решила скрываться. Что за ерунда?! Потом шел дождь. А теперь нам действительно надо прятаться. Я заметила, как во мне стало расти недовольство. Именно потому, что на озере было так хорошо.

Собаки бегали по воде. Буги с открытой пастью – лакает у берега. Не прошло и трех минут, как ее вырвало. А потом она снова стала весело носиться.

– Они тоже радуются, что можно наконец выйти. – То, что мы кивнули, Иветта расценила как повод продолжить: – Блин, мы здесь вроде заключенных! – И, так как никто не возражал, добавила: – Бея все запрещает. Тогда вообще непонятно, зачем устраивать всю эту движуху, весь этот побег, если потом мы жмемся в туннеле и разговариваем шепотом. Что, разве не так?

– Еще раз, как эта бухта называлась? Всё-ладушки? – спросила Рика. – Я бы ее назвала Скидай-рубашку.

Она уже успела раздеться и побежала по круглым камням к воде, подпрыгивая и визжа. Этот визг поднимался вверх, в леса, и оставалось только надеяться, что он больше похож на крик раненой птицы, чем на вопли девчонки, купающейся в водоохранной зоне.

Следующей в воду пошла Фрайгунда. Прямо в чем была. Она медленно погружалась, будто, неподвижно застыв, катилась на колесиках, пока не скрылась совсем. Чем больше намокала ее одежда, тем отчетливее было видно ее тощее кривое тело. Средневековое тело. Она выглядела так, будто повивальная бабка не поспела к ней вовремя, и поэтому тянуть пришлось отцу, только делал он это слишком грубо. Спина у нее никогда не распрямлялась. И, несмотря на это, сколько же силы в ней было!

Я огляделась. Иветта – тоже. Антония раздевалась. В ней не было ничего такого, чтоб отворачиваться. Еще скорее ребенок, чем девушка.

К этому моменту в воде уже были две собаки. Цак – только по шею. Голова Буги плыла как шерстяной буек около Рики.

Я скинула одежду в кучу, быстро, как на военных учениях. И оказалась голой не наедине с собой впервые не помню с какого времени. Внимания на меня никто не обращал. Кайтек улегся рядом с моей одеждой и бросил на меня короткий взгляд типа «да я все понимаю, иди спокойно купаться, безумное существо, а я тут полежу».

Я побежала в воду, чтобы прикрыться ею. Она оказалась теплее воздуха. Дно было песчаное, и ноги у меня слегка погрузились в песок. Я поковырялась в нем пальцами. Сразу под верхним слоем было холодно. Я оттолкнулась и поплыла. Интересно, как это выглядит для рыбок внизу?

Передо мной на воде покачивалось пол моей головы. Такое совершенно раздробленное отражение. А сверху – небо. Я проплыла еще немного, а потом полетела. Вокруг меня – другие летающие девочки. Они расплескивали отражение, вдыхали облака, отфыркивались от них.

Плыть – единственная возможность оказаться точно на горизонте. Мы молча летели вытянутым клином. В одну из сторон света. Впереди, по диагонали от меня, – рыжая голова Буги с прижатыми ушами.

Я догнала Антонию. Другие плыли чуть впереди нас. Ощущение каникул. Нормальное лето.

– Я выхожу, – крикнула она. Потом развернулась и начала шумно хватать ртом воздух. Плеваться и отфыркиваться.

– Что такое? Воды наглоталась?

– Там кто-то есть! – выпалила она. – Кто-то… есть… Вот там! В бухте, – она говорила тихо. – Точно кто-то.

Так далеко повернуть голову я не могла. Прошли две бесконечно долгие секунды, пока я полностью разворачивалась в воде.

Недалеко от того места, где мы оставили свои вещи, кто-то стоял. По тому, как он стоял, на мужчину было не похоже. По росту – явно не ребенок. Парень с кудрявыми рыжими волосами. Рядом с ним появилась еще одна фигура. Еще один парень, повыше, одетый во все темное, с косой. Кто-то и кто-то что-то искали в бухте. Они присели на корточки. Потом один встал, подошел к другому, сел рядом. Они показывали пальцами на что-то в воздухе над землей. Показывали то туда, то сюда, очерчивали какую-то область. На озеро они не смотрели, их занимало что-то в противоположной стороне. Но все равно очень скоро они нас заметят. Вода была совершенно спокойной, наши головы – как на подносе. Чтобы спрятаться, нужно нырнуть.

Плыть на месте было не так-то легко.

– Что они делают? – прошептала Антония.

Когда плывешь, невозможно пожать плечами.

– Не знаю. Но пока они нас не заметили.

Мне было холодно снаружи и жарко внутри. Что они вообще делают здесь, в водоохранной зоне?

Но тут раздумывать стало поздно. Я увидела третьего парня. Светловолосого, в очках. Он был совсем у наших вещей. Совсем рядом с Кайтеком. Кайтек медленно поднялся и залаял в сторону озера.

Я закричала:

– Эй! Прочь отсюда! – и поплыла.

Я молотила руками и ногами в воде изо всех сил, но этого было недостаточно. От страха во мне проснулась храбрость.

Другие девочки теперь тоже заметили, что происходит. Они закричали: «Гады!», «Не трогайте наши вещи!», «Чертовы извращенцы!» Каждая старалась как можно быстрее попасть на берег. Но это было как во сне, когда не можешь сдвинуться с места.

Добравшись наконец до берега, я в чем мать родила выбежала из воды и стала орать ругательства парням вслед. Они давно уже скрылись. Увидев нас, они так перепугались, будто сами были голыми.

Я присела рядом с Кайтеком. С ним было все в порядке. Другие девочки и собаки тоже вышли из воды. Стали перебирать вещи, не пропало ли чего. На первый взгляд, все на месте. Мы шумно дышали. Я видела, как поднимаются и опускаются наши ребра. Я быстро отвернулась. Но куда бы я ни смотрела, везде поднимались и опускались ребра. Мы одевались. Собаки и Фрайгунда отряхивались.

Напряжение постепенно спадало.

Я стала искать следы, пока их не затоптали. По ямкам, которые остались от их ног на гальке, понять было ничего невозможно. Я размышляла, что могли искать эти парни здесь на земле… И вдруг – вот оно! Листочек бумаги. Сложенный. Мокрый.

Я сунула его в карман. Не оглядываясь по сторонам. Оглядываться по сторонам – это самое привлекающее внимание, что только можно сделать.

Вдруг около меня оказалась Рика, положила руку мне на плечо.

– Они увидели тебя голой и убежали! – Она похлопала меня по плечу. – Ты – героиня дня, обратившая врагов в бегство! Голыми фактами. Правда, они реально испугались!

Я засмеялась вместе с ней, хотя бумажка чуть не прожигала мне дыру в кармане штанов.

Солнце нагрело камни на берегу. Мы сидели, поджаривая попы. Я пожирала такие моменты. Неважно, ни откуда они берутся, ни какое в них содержание сахара и жиров. Я их прямо пожирала. Мне хотелось растолстеть от этого солнца и дружбы…

– Ну, опять все удачно для нас сложилось, – сказала Антония, стряхивая песок с шерсти Кайтека.

– То есть? Что это сложилось для нас удачно? – спросила Иветта, уперев руки в боки. – Мы были голые, и нас видели трое парней. Это были не девочки, не женщины и не взрослые мужчины – нет! Это были парни! Парни нашего возраста. Ты знаешь, чего хотят парни нашего возраста? Видеть девочек нашего возраста. То есть нас. А чего хотят девочки нашего возраста? Девочки нашего возраста хотят, чтобы парни нашего возраста их НЕ видели. Я что, не права? – она покрутилась туда-сюда, как курица, хлопающая крыльями, в поисках поддержки.

Антония пожала плечами.

– Но ничего же не произошло. Они же ушли.

– Антония, Антония, – покачала головой Иветта. – Ты думаешь, что парни уходят просто так. Я сейчас тебе открою один секрет: парни – самые ненадеждые люди на Земле. Им нельзя доверять. Нигде. Ни в одной стране. И! – Тут Иветта подняла палец. – Знаешь, почему?

Антония пожала плечами, совершенно неопытными в отношении парней.

– Проблема с парнями в том, что им обязательно нужно кого-нибудь впечатлить, но мозгов для этого не хватает. Поэтому им приходится самоутверждаться физически, и это приводит к тому, что они постоянно что-нибудь крушат: носятся, бьют друг друга по роже, откуда-нибудь спрыгивают. Короче, мне парней просто жалко. Мозг у них вообще ни на что не годится. Мысли в нем как охотничьи собаки без ног. Когда парням нужно сконцентрироваться, нет ничего печальнее. У меня в классе есть мальчики, которые теребят себя под столом. Я считаю, в этом возрасте их надо усыплять. Я так считаю! Правда! Нет, кроме шуток! – Иветта вся напряглась. Лицо у нее – как портрет эпохи Деформации. Эту заостряющую внимание на социальной критике эпоху в истории живописи я наверняка сама только что выдумала. – Я вообще не понимаю, почему во всем мире власть принадлежит мужчинам, хотя парни всегда такие безумно чокнутые. Все эти Филы и Алексы, которые харкают у вас по школе и считают, что выглядят круто с этими самыми жидкими усиками всех времен и народов. Вот они будут вами руководить! Эти идиоты! Однажды они будут решать, сколько денег вы будете получать! И что вам для этого нужно будет делать. И самое ужасное в этом… Знаешь, что в этом самое ужасное? – Она все еще обращалась к Антонии. – Самое ужасное, что девочки намного умнее! В разы! Как до Луны и обратно. Они умеют концентрироваться, взвешивать, слушать, отступать, ждать, отличать важное от неважного. И со всеми этими прекрасными способностями они не делают ничего. Ни-че-го!

Иветта жестикулировала для целого зала женщин, сытых по горло таким положением вещей, жаждущих перемен, вскакивающих с криком: «Долой-одно! Да-здравствует-другое!» А перед ней сидела лишь одна маленькая Антония.

– А почему женщины ничего с этим не делают? Потому что они влюбляются. То есть – из-за парней. Или потому что выходят замуж. То есть – из-за мужчин. Или потому что у них рождаются дети. Тоже из-за мужчин. Потому что говнюки-мужики не сидят дома с детьми. Потому что с детьми сидят женщины. Парни, правда, ничем не лучше. Они просто нас обгоняют. И мы им это позволяем. Отвратительно! – Иветта сплюнула в воду.

Я задумалась: не попыталась ли она харкнуть как-то подчеркнуто по-мужски?

Вдруг стало тихо. Все ждали, кто первым нарушит молчание.

– Правда же! – добавила Иветта.

– Ну, сделай тогда по-другому! – сказала Аннушка.

– Именно это я и сделаю. Именно это!

Аннушка засмеялась острым насмешливым смехом.

– Ты имеешь в виду, что попытаешься! Ну, вперед. Меняй мир в одиночку! – Она ни секунды не смотрела на Иветту. Она смотрела на озеро. – Давай!

По озеру плавали утка и селезень. Парочка. Сверкающий самец с отливающей синим головой. Рядом – самочка-утка. Тихо и спокойно они плыли мимо этого разговора. Они плавали с раннего утра до полудня, кружили по водной глади, которую никогда не покидали.

Аннушка смотрела на озеро так, будто поняла его. Ее глаза удили мысли, а выловив какую-нибудь, она из жалости выпускала ее плавать обратно. Она не выглядела ни довольной, ни недовольной. Она выглядела взрослой. Довольной тем, что она недовольна. Меня Аннушка очень удивила. То есть я могла бы вполне представить, если бы ей было что сказать о парнях. А именно – ничего хорошего.

Но еще больше удивила меня Иветта, которая хотела изменить мир. До сих пор мне казалось, что она вообще ничего не хочет. Такое зевающее вообще-ничего с расческой в руке. Что она просто ищет в мире то, в чем можно отражаться.

Следующим сюрпризом стала Фрайгунда, которая вдруг подала голос. Обычно наши разговоры она удостаивала максимум поднятием бровей.

– У меня пять славных братьев, и я не хочу слышать ничего дурного про мужчин и мальчиков. Они делают свою работу. Они идут вперед. Я сама хотела бы быть скорее как они, чем как вы.

– Спасибоспасибоспасибо! – воскликнула Рика. И поклонилась. – Ты оказываешь нам слишком большую честь тем, что все же с нами разговариваешь! Кстати, у МЕНЯ совершенно чокнутый брат. Это еще вопрос, стоит ли строить свое мировоззрение, опираясь на своих братьев. Или на родителей. Или на себя самого.

– А на что же еще опираться? – спросила Фрайгунда.

– Ну, на мир! Это же называется мировоззрение. А не братовоззрение!

– Мир! – Фрайгунда произнесла это так, будто плюнула. – Да не нужен он мне!

Я задумалась, не потому ли спор идет так спокойно, что рядом нет Беи. Даже вечный полицейский Антония не вскакивала. Может, споры получаются дружелюбнее, если спорить не запрещено? Не потому ли суп убегает, что крышка закрыта? Ссорились бы мы все это время меньше без Беи? До сих пор я считала, что без ее правил стычек было бы больше.

– Надо бы двигаться, – предложила Рика.

Мы встали и пошли обратно в лес. Девчонки рядом с собаками за девчонками рядом с девчонками.

Я оглянулась на уток, которые продолжали себе плавать. Вдвоем. Может, птенцы у них уже оперились. Может, птенцов у них не было. Может, лиса разорила кладку. Может, утка решила в этом году и вовсе обойтись без птенцов.

Мы шли вдоль ручья, против течения, поднимаясь в лес.

Я шла медленно, чтобы быть замыкающей.

– Я тут с Кайтеком! Идите-идите! – я показала на своего старого пса. Легонько потрепала его по треугольной голове между ушами, как у летучей мыши, чтобы он знал, что все правильно.

Только когда спины девочек замаячили на приличном отдалении среди деревьев на склоне, я вытащила бумажку из кармана, прислонилась к дереву и попыталась развернуть мокрый листок, не порвав.

Напечатанное на компьютере письмо.

Уважаемый Матео Штрайтер,

мы были рады получить Вашу заявку на место ученика технолога молочного производства. Приглашаем Вас 23.08 пройти собеседование в нашей компании. Пожалуйста, до 18.08 подтвердите, что придете на эту встречу.

Сразу захотелось выбросить эту дрянь в папоротники. Технолог молочного производства!

Девочки были уже далеко. Я сложила письмо.

– Кайтек, пошли!

Складывая, я заметила блеклую карандашную запись на обратной стороне. Свора девчонок: 4517732

Я спрятала бумажку и пошла догонять остальных. Свора девчонок. Может, это мы? Не себя же парни имели в виду. «Свора» вроде только про собак говорят. Тогда это подходит, конечно. У нас же собаки.

Но узнать об этом они могли, понаблюдав за нами. И не только во время купания. Если бы сейчас они увидели нас впервые, то не искали бы листок с этими словами – свора девчонок. А они появились на берегу и сразу стали искать. Значит, они уже раньше бывали на озере и потеряли эту бумажку. Она же мокрая. Наверняка пролежала там все дождливые дни, потому что вода из озера не заливает берег так далеко. В газете про наших собак ничего не было. Да и откуда мог это знать водитель Бруно?

Исчезновение фургона с собаками с нами тоже не связывали. В общем-то, это обязательно всплывет, вопрос времени. Опубликуют наши фотографии – точнее, наверняка уже опубликовали, так ведь всегда делают, когда кто-нибудь пропадает. Приметы, все такое. И тогда люди вспомнят, что видели нас в вокзальной кафешке. Тот толстый тип в рыбачьей жилетке, женщина, которая с ним разговаривала, сотрудница заведения. Они скажут: «Да, мы их видели. Они украли фургон. Сначала ключ, потом угнали машину. С собаками внутри». Вот что они скажут. А потом ткнут пальцем в фотографии. Вот эта, с короткими волосами, вот та, блондинка. И вот эта тоже – такая высокая.

Мои родители вообще перестанут что-либо понимать. Почему я стала в этом участвовать? Я же всегда была такой благоразумной. Таким спокойным, умным ребенком.

Если всплывет история с машиной, то на нас повесят не только Инкен – мы станем еще угонщицами и похитительницами собак.

Может, за дождливые дни у них появилась новая информация. И может – очень надеюсь – обнаружилась Инкен.

А эти парни? Они искали именно нас? Откуда они узнали, что мы тут? Или нашли нас случайно?

В любом случае они о нас знали. Они про нас читали. Мне стало плохо. Кайтек на меня посмотрел. У меня помутилось перед глазами, похолодело в животе, подкосились ноги, в затылке зашевелился страх. Я держу этот листок, и на нем написано то, что написано. Лучше бы я его не поднимала. Тогда на нем было бы написано, что на нем написано, но не у меня в руках. И что теперь делать? Что делать, когда у тебя такой листочек? Его нужно съесть!

Я еще раз взглянула на бумажку. Запомнить все я не могла. Хорошо бы переписать. На другой листочек. Но тогда бы у меня был этот другой листочек.

Вообще-то до сих пор ничего плохого о парнях я не думала, хотя брата у меня не было. Но точка зрения Иветты показалась мне совершенно правильной. Эти парни, которые на нас пялились, нас выдадут. В том, как спешно они свалили, было что-то угрожающее. С чего бы им меня бояться? Они просто не хотели, чтобы их видели. Понятное дело. Они хотят сдать нас полиции. Что им за это будет? Три айпода, три айпада, три айфона и три скутера? Чего они ждут? Когда цена на нас вырастет? Наверняка за нас назначена награда.

– Ух, черт! Что ж мне теперь делать? – тихо сказала я, вниз, в сторону пса.

Обычно лес меня успокаивал. Что-то тянется к свету, что-то падает от болезни или погибает, срубленное, и, разлагаясь, чувствует себя не хуже, чем когда растет. Всё это меня успокаивало. Лес, лес, думала я. А потом снова: письмо, письмо… Блин! Они же не могут посадить нас в тюрьму, правда? Нам же еще нет восемнадцати! Я так запаниковала, что мне показалось, что Антония обернулась и стала меня ждать только потому, что услышала, как стучит мое сердце. Я стряхнула с себя панику – техника, которой я научилась у собак. Черт, собаки же учуют, если я сейчас же не успокоюсь. Когда кто-то волновался, всегда прибегала Буги и начинала толкаться. Она – привлекающий повышенное внимание толчковый радар.

– Кайтек быстрее не может, – сказала я, прежде чем Антония спросила, что случилось.

Она просто кивнула и улыбнулась. Потом некоторое время молча шла рядом со мной.

– Можно тебе кое-что рассказать?

– Конечно, – тут же сказала я.

Вот дерьмо! От таких заявлений мне всегда становилось не по себе.

– Я сделала большую фигню.

– Большую фигню, – повторила я.

– Эм-м, ну, в общем, один человек подарил мне шоколадку.

– Что? Как это «один человек»?

– Ну, кое-кто из девочек. Она сказала, что ей шоколад тоже подарили. Но столько, что она сама всё съесть не может. И отдала мне одну плитку. С условием, что я об этом никому ни слова и съем ее одна. Я хотела растянуть удовольствие и спрятала эту шоколадку. За Собачьей Танцплощадкой. У малины. – Она глубоко вдохнула.

У меня в голове самые безумные мысли взялись за руки и стали водить хоровод.

Она же имела в виду не кого-то, она имела в виду Аннушку. Откуда у нее шоколад, постоянно, да еще так много? Я бы за плитку молочного шоколада тоже уже что угодно сделала…

– И когда Фрайгунда сказала, что Демон очень долго был около малины, тут… – Она посмотрела на меня удостовериться, понимаю ли я.

Я пока не понимала.

– И что? – подбодрила я ее.

– В общем, перед тем как мы пошли на озеро, я посмотрела у малины, и там шоколадки не было. Только обертка.

– И ты теперь думаешь, что шоколадку съел Демон.

Она кивнула. Выглядела она при этом так подавленно, что я засмеялась.

– И ты так расстраиваешься из-за того, что шоколада больше нет?

Она замотала головой:

– Хуже!

– Ты в ярости оттого, что шоколада нет?

– Я спросила Фрайгунду, от чего собака может умереть. Ну, чем ее можно отравить. Она же про собак все знает… – Антония смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Шоколадом?

Она кивнула.

Беи у туннеля не было. Навстречу нам вышел Чероки.

– Где Бея? – спросила Антония. Она больше всех разговаривала с собаками.

Чероки не отреагировал. С собачьими ответами никогда не понимаешь наверняка, про что они. У них же мозг работает так, что один раздражитель всегда вызывает одинаковую реакцию. Например, если Чероки всем своим собачьим сердцем любит Бею, а ему скажут: «Знаешь, кто умер? Бея!» – он будет вилять хвостом, потому что он при слове «Бея» всегда виляет хвостом.

Мы покричали в туннель. На наши крики отозвалось эхо. И всё.

– Блин, они ее нашли, – процедила Иветта. – Те парни. Могу поклясться. Они сбегали в деревню и…

– Если бы ее кто-то нашел, они были бы здесь. Они бы ведь и нас поймать захотели, – возразила Рика.

– Может, Бея их отвлекла. Рассказала им что-нибудь, – предположила Антония.

Мы дали команду собакам искать следы. Кайтек целеустремленно заковылял вперед.

– Это в направлении города, – сказала я. – Я уверена, что Бея вернется. Видимо, пошла за чем-то. Наверняка, просто что-то организует, – сказала я. – Наверняка! Она быстренько…

Иветта скорчила мне злую гримасу:

– …пошла в деревню, чтобы рассказать, что она к нам никакого отношения не имеет. Что это только МЫ – и с Инкен, и с машиной…

– Или все-таки… – произнес голос Беи за нашими спинами, – она просто быстренько сходила в Мильхфельс, чтобы достать еды и принести свежие газеты. Пока вы плескались в озере.

Собаки запрыгали вокруг нее. В такие моменты мне тоже хотелось быть собакой.

– И? – спросила Бея.

– Что и? – бросила Иветта.

– Как оно?

– А что как? Мы ходили купаться. Трам-пам-пам. Сначала мокро, потом высыхаешь, ну, ты в курсе.

Мы рассказали ей про мальчишек. Бея помрачнела.

– Как они выглядели? Там был такой с длинными волосами? – спросила Бея.

Мы кивнули.

– Значит, я только что их троих видела в деревне. Длинноволосый как-то странно на меня пялился.

– Наверное, он где-то видел твою фотографию, – предположила Иветта. – И вообще, почему ты просто так ходишь туда-сюда? Нам, значит, этого делать нельзя, а тебе можно?

Момент, когда можно было бы рассказать про мокрое письмо, был упущен.

– Разница между тобой и мной… – начала Бея, – то есть одно из различий – в том, что моей фотографии ни у кого нет. Я записалась в лагерь под слегка измененным именем. Моя мать думает, что я у бабушки, а бабушка – что я у матери. Поэтому мне можно ходить в деревню. – Она вытащила из рюкзака охапку газет. – И я могу зайти в магазин и что-нибудь купить. Трам-пам-пам.

Она выложила газеты на Собачью Танцплощадку. Ровненько, краешек к краешку. Пять разных ежедневных газет за три дня и два журнала. Потом Бея, скрестив руки, подошла к нам, ни слова не говоря. Молчание между нами было по силе как два молчания.

Теперь мы были «семь девочек». Раньше так тоже было, но никто об этом не писал. Написанное всегда сразу становится куда подлиннее и правдивее. Там писали про нас. Никаких наших следов нет. Даже было написано, что мы исчезли.

Перед нами лежали газеты, сообщавшие, что мы исчезли и до сих пор не появились. Я почувствовала себя наполовину исчезнувшей.

Более серьезные журналы писали что-то типа «место нахождения неизвестно». По одному из слов справа налево бежал жук – сначала по «зли», потом по «исче». Потом он переполз на один из глянцевых журналов. Там он очень скользил. Может, его привлек блеск глянцевой бумаги. Или насыщенные цвета картинки над заголовком – зеленый, желтый и красный. Семь девочек со спины и лес, куда были устремлены девичьи силуэты – к желтому свету. Это привлекло жука. Ему тоже туда захотелось. Но, не найдя там ничего, что бы интересно пахло или было съедобно, он пополз дальше к красной надписи «Неужели люди пропадают и сегодня?». Жук остановился на слове «сегодня». Следивший за ним мой взгляд сначала ненадолго задержался на насекомом, а потом стал прыгать по газетным квадратам, будто играя с маленькими девочками в классики. «Девочки из Бад-Хайлигена», – писала одна газета, «Хайлигенские девочки», – вторила другая, но «своры девчонок» не было нигде. И ничего про собак.

– Респект! – сказала Рика.

Так она развеяла оцепенение. Время, которое ненадолго замерло над нами, потекло с прежней скоростью. Жук побежал дальше, по слову «люди».

Мы распределили газеты между собой и стали читать только те статьи, которые писали про нас. Ничего о событиях в мире, других странах и всяких недоступных для понимания вещах. Война, еще одна, еще что-то вроде. Мы передавали газеты друг другу.

Читать про самих себя было очень странно. Время от времени слышалось «Что?» или «Бред какой!». В одной газете сообщали, что трагедия произошла уже в первый день лагеря. Когда водитель Бруно Биндер привез строительные материалы, Инкен Утпаддель на месте он уже не застал, а мы, по его словам, вели себя странно.

Это было именно то место, где можно было сказать «Бред какой!». Он ведь сам в этот первый день говорил, что Инкен скоро вернется. А если кто и вел себя странно, так это он.

Спустя три дня после заявления об исчезновении семи девочек, несмотря на усиление контроля на всех полицейских участках и постах по всей стране, никаких новых сведений так и не появилось. Вся поступающая от населения информация тщательно проверяется. Знакомый с ситуацией комиссар Гёдесхайм сообщил вчера, что следствие двигается ощупью и точную картину событий на основе подтвержденных данных восстановить пока не удается. И хотя есть улики, свидетельствующие об очень необычных происшествиях, однозначно на совершение насильственных преступлений ничто не указывает.

В пользу преступления, по словам комиссара Гёдесхайма, говорит лишь то, что в такой стране, как Германия, очень сложно, практически невероятно, чтобы одновременно бесследно пропали семь девочек и взрослая женщина. А спрятать тело или даже восемь тел – предприятие куда более осуществимое.

Читать это всё было ну прям супер как захватывающе! Такие сложные загадки мне всегда очень нравились. Но как только я себя одергивала и вспоминала, что речь там идет о нас, – значит, и обо мне тоже! – в живот мне с силой ударял мяч. И в желудке всё выражало желание срочно выйти наружу.

В следующей газете на второй странице я наткнулась на наши лица. Это мое фото из фейсбука. Черт! Мы тогда играли в «бедного черного котика». Это веселая игра, во время которой нельзя смеяться и от этого ужасно смешно. На фото я наклонила голову, смотрю по диагонали вверх, и рот открыт, чтобы мяукнуть. В довершение стыда, в тот вечер мы все карандашом для глаз нарисовали черное пятно на носу и на каждой щеке по три тонких уса. Но хуже всего то, что на этом дурацком газетном фото у меня этого пятна на носу и усов на лице не было. Они где-то нашли эту фотографию и отретушировали ее. У меня было чувство, будто они у меня забрали меня саму. И прежде всего потому, что стерли эту дурацкую точку и усы. Но это была МОЯ точка и МОИ усы. На фотке я выглядела совершенно безумно, словно вою на Луну. С пятном на носу и усами – МОИМ пятном и МОИМИ усами – можно было по крайней мере предположить, почему я сижу в такой позе с таким отрешенным видом. Бедный черный котик! Сейчас мне правда было совсем не до смеха.

Я посмотрела на другие фото. Все это были личные снимки. Наверное, из фейсбука. Я спросила Антонию. Ее фото тоже было из интернета.

– Я не понимаю, откуда у них все это? Ну, то есть как они это достали. Если они мне послали запрос на добавление в друзья, так я его принять точно не могла, потому что меня там нет… – Ее голос пополз вверх, потом снова вниз и прокатился еще немного.

– Я тоже об этом подумала, – сказала я. – Значит, кто-то из твоих контактов на фейсбуке разрешил им доступ.

– Из моих друзей? – пискнула она.

Я пожала плечами:

– Сколько их у тебя?

– Сто двадцать один… – Она будто серьезно прикидывала в голове, кто бы мог такое сделать. – А у тебя?

– У меня всего пятьдесят три. Я живу в маленькой деревне.

Она посмотрела на меня так, словно я сказала, что у меня на счету всего пять евро.

– Ты только почитай! Здесь еще круче!

Заголовок гласил: «Как сквозь землю провалились». Ниже чуть помельче: «Когда пропадают дети и подростки». Я просмотрела статью. Средний возраст людей, которые исчезают, составляет двадцать пять лет – в общем, довольно молодые. В статье было много цифр: сколько, в каких странах, на какой срок. Можно сделать заключение: цифры растут по всей Европе. А потом самое офигенное: если люди, особенно до восемнадцати лет, не находятся в течение четырех дней, вероятность найти их живыми снижается на восемьдесят процентов. А так как мы считались пропавшими уже три дня, то через день – то есть сегодня – с восьмидесятипроцентной вероятностью мы как бы будем мертвы. С точки зрения статистики. Но если стрельнуть мимо зайца разок слева и разок справа, то он по статистике тоже будет мертв – так однажды сказал мой учитель математики.

Мне стало жалко родителей. Своих – особенно. Такого они не заслужили, и именно так они и скажут, когда я вернусь: «Такого мы не заслужили». Самое подлое – то, что я ведь знала, что снова их увижу, а они этого не знали.

Впрочем, добавлял журнал, одновременно семь девочек исчезают впервые. И это сильно повышает вероятность того, что мы живы. Ведь мы наверняка вместе, а семь человек как при похищении, так и при несчастном случае могут друг другу помочь.

Тут я сообразила: кроме фотографий, у них ничего нет! Видимо, они все силы бросили на поиски фоток. Снимка Беи не было. Серый квадрат с вопросительным знаком, и подпись: «Табея Франк». Но ведь ее и звали по-другому.

Больше всего нас заинтересовало интервью с Бруно. Точнее говоря, с господином Биндером, водителем автобуса, сорока семи лет. В газете под названием ГАЗЕТА. ГАЗЕТА была единственным изданием, получившим интервью, поэтому там был подзаголовок «эксклюзивный материал». Наверняка они дали ему такую кучу денег, что просто завались. На фото – Бруно в своей засаленной кепке. Глаза щурятся от света, рот пытается изобразить улыбку. В руке он держит сигарету. Есть ровно два типа фоток с сигаретой: крутой чувак и асоциальный тип. Тут было понятно, что от него пахнет.

Когда я читала интервью, мне казалось, что я слышу, как его прокуренный голос рассказывает, что произошло. Что, возможно, произошло. Мне было трудно представить, что даже половина из всего этого – правда.

В начале года пол спальни Инкен провалился в подвал. В этот момент Инкен, слава богу, не была в кровати. Она и не могла быть там, потому что на кровати лежали вещи. Много вещей. И кошки. Много кошек. И под кроватью тоже лежали вещи. Мокрые. От плесени разрушились балки. А в подвале, кроме этого вида плесени, были и другие ее виды, очень опасные. Дом опечатали и огородили, кошек конфисковали и отдали в приют для животных. Инкен пришла к Бруно вся в слезах.

Господин Биндер, как следовало из статьи, был ее арендодателем, а также лучшим другом, но в первую очередь – арендодателем, а позже и любовником, но все же в первую очередь – арендодателем. Тот дом, в котором жила Инкен, он купил для себя, чтобы жить там в старости. Дом сразу после происшествия опечатали и огородили, а потом и снесли, но немного спустя. Инкен просила спасти вещи. Это были ее вещи. Может, и старые, но ее. Господин Биндер стал ругаться, ведь из-за этого барахла все так и вышло. Но в какой-то момент он сдался. И они пошли в тот дом, сложили все в черные мешки, погрузили их в автобус господина Биндера и отвезли в гараж. Только засушенных кошек он не разрешил Инкен приносить в свою квартиру. «Засушенных кошек?» – спрашивала ГАЗЕТА. «Засушенных кошек, – отвечал Бруно. – Четыре штуки». Она высушила их в ящике из-под чая над плитой. Чтобы не расставаться. Такие барахольщики ни с чем не хотят расставаться, и это их главная проблема. А кошки для нее тоже были предметом коллекционирования. Она пыталась показать этих сушеных кошек Бруно, но он был против. Ей так не хватало ее живых кошек, что теперь она хотела держать при себе мертвых. Чего только люди не делают, сказал Бруно. Позже ему удалось убедить ее этих кошек похоронить. На территории лагеря. Там, где потом образовалась большая лужа. Наверное, поэтому Инкен на него сердится и не хочет выходить на связь. Он убедил ее похоронить кошек, а потом…

Пожалуйста, рассказывайте по порядку, господин Биндер, – попросила ГАЗЕТА.

Страховщики отказались платить за разрушения в доме, потому что съемщица – не стихийное бедствие и арендодателю уже давно следовало ее выселить. От таких барахольщиков домовладелец не застрахован. Им просто нельзя сдавать жилье. Даже если они все время обещают навести порядок. Барахольщики же просто не могут навести порядок, иначе они не были бы барахольщиками. Это влюбленный арендодатель, конечно, упустил из виду, и вот так они оба лишились всего. А поскольку самые счастливые дни своего детства Инкен провела в лагере имени Эрнста Тельмана, это натолкнуло их на идею организовать там академию выживания. Кроме того, на аукционе при продаже вещей из одной квартиры Инкен купила большой пакет с пледами, фонариками и прочим – всё с изображением белочки.

Они почистили домики старого пионерлагеря и поставили там замки. Замков-то у них хватало. Это было в мае. Бруно уволился из дома престарелых, где работал водителем. На автобусе написали «Дикие девчонки». Они хотели научить девочек ценностям, таким как лес, природа, досуг на свежем воздухе, животные и тишина, – научить, как делать что-то из ничего. Из мусора. А что бы осталось после войны, урагана, прилета кометы или пожара? Мусор бы точно был. И, имея в своем распоряжении только мусор, люди бы так им не пренебрегали.

Потом они потратили последние деньги на объявления в газетах. Только для девочек. Мальчиков они боялись, боялись, что они не будут слушаться, убегут. От девочек они такого не ожидали. Это Табея Франк всех настрополила. Может, она даже и не девочка. И волосы у нее короткие. Она просто подошла к автобусу, заплатила наличными и села. С таким лицом, что понятно: из автобуса ее уже не выгонишь. Если бы не она, в этом Бруно Биндер был уверен, если бы не эта девочка, все бы не пошло наперекосяк. Они просто хотели сделать классный лагерь, а потом…

«На глаза господину Биндеру наворачиваются слезы. Он в отчаянии машет рукой», – было написано в газете. Ох, эта ГАЗЕТА – такая газета, что ее читатели и дятла не узнают, если он не будет стучать им по лбу. Поэтому она и называется ГАЗЕТА, иначе читатели подумают, что это – штука, из которой можно шапку сложить. Они даже поместили там фото его заплаканного лица. Наверняка ему просто пепел в глаз попал. Или за слезы ему пообещали подкинуть еще бабла.

– На это просто необходимо коллективно нассать, – сказала Рика. – Прям изо всех сил непослушно!

– Но ведь это правда – без Беи мы бы не сбежали, так? – задумчиво сказала Антония.

– Или без Иветты, – сказала Бея. – Это она рассказала Инкен, что они сестры, и та взорвалась.

– Опять я во всем виновата! Конечно! А кто ж еще? Инкен же взорвалась еще до того – когда Чарли засмеялась.

Все посмотрели на меня. У меня даже в мыслях не было сейчас что-то говорить.

– Вина – бессмысленное понятие, – сказала Аннушка. – Так мой дедушка всегда говорил.

– Такое говорят только те, у кого порядочно рыльце в пушку, – засмеялась Рика.

Мы решись написать записку родителям; каждая из нас писала ее на полях газеты.

Дорогая мама, дорогой папа, у меня все хорошо. Я не сделала ничего плохого. Мы ждем, пока найдут Инкен Утпаддель. Пока.

Наши родители ведь узнают нас по почерку. Или наши почерки идентифицируют почерковеды из полиции. Им для сравнения дадут наши тетрадки по географии и письма.

Бея ничего писать не стала.

Иветта написала Дорогая мама, дорогой папа.

Никто из нас понятия не имел, как точно можно узнать, откуда отправлено письмо. Мы говорили о почтовых штемпелях, отделениях связи, но точно ничего не знали. Только чуть-чуть из детективов.

Аннушка сказала, тут недалеко Чехия. Сразу за гребнем гор.

Мы все были «за», хотя так станет понятно, что мы скорее на юге, чем на севере, и скорее на востоке, чем на западе.

Бея сунула нашу шестичастную записку в карман куртки и подняла на прощание руку. Чероки она взяла с собой.

У меня в руке клок волос. В другой – нож. Вжик. Еще клок. Резать трудно. Нож – не ножницы. Ножницы – это ведь два ножа с винтиком. Ножницы у нас были только совсем маленькие, на мультитуле у Иветты.

– Да ты подожди, пока я закончу, – сказала Аннушка. – Я тебе ножницы дам.

У ее ног постепенно росла куча наших волос. Внизу – фиолетовые волосы Иветты, сверху – мягкие светлые волосы Антонии. Настала очередь Рики.

Мы решили обрезать волосы. Потому что… Из-за того что… Просто потому. С короткими волосами мы типа будем похожи на мальчиков. Это, конечно, чушь. Мы будем просто девчонками с короткими волосами. Даже тренировались двигаться, будто у нас есть яйца.

– Да ну, и ножом получается. Это же не для красоты, – сказала я. Волосы в одной руке. В другой – нож. Вжик. Клок.

Кайтек сидел спокойно.

– Подстрижешь потом Буги тоже? – спросила Рика.

– Да пожалуйста. Только она должна сидеть спокойно, а то я ей нечаянно укорочу ее веселые ушки.

– Сидеть спокойно? Не выйдет, она не умеет, – усмехнулась мне Рика.

– Ты, видно, тоже не умеешь, – проворчала Аннушка. – По крайней мере, помолчать тебе точно никак. Какую окантовку хочешь?

– Фу-у, так только гопники говорят! – засмеялась Рика. – А вот сделай-ка мне такую неровную челку с острым мыском, – кривляясь, продолжила она, – знаешь? Чтоб спереди как жало торчало. Такой рог футболиста. Когда кажется, что, отбивая мяч головой, он его обязательно проткнет.

Мы засмеялись.

Все, кроме Аннушки.

– Это же круто.

– Ты серьезно? – Рика давилась от смеха. – Такой пенис на голове? Да к тому же эрегированный? Такие чуваки потом на красных тачках ездят. С большущими наклейками сзади. Чтобы все знали, какую дикую музыку они слушают.

– Тихо! – скомандовала Аннушка и начала резать. Слева – расческа, справа – ножницы. – Главное, сиди тихо.

Некоторое время было действительно тихо. Я снова углубилась в шерсть Кайтека. Клок в одной руке, нож – в другой. Вжик. Под верхней черной шерстью оказался коричневый подшерсток, а потом – белый. Внизу шерсть была очень мягкая. Я не знала, поможет ли ему стрижка от жары. Иногда в особенно жаркие дни мы с собаками ходили на ручей. Там вода всегда холодная. Даже Кайтек получал от нее удовольствие. Он ложился в ручей и лежал там, ухмыляясь, пока Чероки и Буги весело носились вокруг. Таких вылазок больше не будет. Мы решили больше далеко от туннеля не отходить. Свободно разгуливать могла только Бея. У нее лицо – это просто лицо. А наши лица – лица в розыске. Даже с короткими волосами этого не изменить. Нас могут принять за мальчиков только издалека. Поэтому мы это и придумали: обрезать волосы. При голосовании за стрижку было пять рук. Аннушка сказала, что ее в этой местности узнают в любом случае.

Кроме Беи, у меня не было знакомых девочек с короткими волосами. Почему – не знаю. В моем окружении среди девчонок даже речи об этом не было. Матери время от времени говорили: «Ну давай сделаем тебе красивую короткую стрижку. Это же очень практично». Моя мать иногда говорила «модняво». И в этот момент я чувствовала, что она куда круче меня. По ее мнению, еще одна практичная вещь – боди с кнопками между ног.

– Буги, красавица! – позвала я. Она тут же подошла ко мне. – Ложись. – И это она выполнила. Но вот «лежать спокойно» никак не получалось. У нее под шерстью было столько планов: куда-то бежать, что-то ловить, лечь на землю и кататься – ну такие нормальные собачьи планы. Шерсть у нее была намного мягче и длиннее, чем у Кайтека. Трогать ее было очень приятно.

– Рика, у тебя парень есть? – Аннушка храбро резала, вниз сыпался дождь темных прядок.

– Был один. Но он живет в Америке. – Рика сделала паузу. – И играет там в группе. И это была скорее такая односторонняя история. Ну, он даже не знал обо мне. А в начале лета женился на одной актрисе. На такой, которая всегда играет в фильмах тупых теток, и ей даже напрягаться для этого не приходится. И тогда он для меня перестал существовать.

– Это же чушь, – сказала я.

– Да, по-любому. Если я все это выдумала, это чушь, и если нет – тоже. – Рика захохотала и провела рукой по круглому затылку, который теперь походил на дикий волосяной сад, в котором волосяной садовник иногда косил газон, иногда нет – по настроению.

– Чарли, ты следующая.

Буги тут же вскочила – ее хозяйка что-то сказала!

– Лежать, – сказала я, снова подтянула собаку к себе и продолжила резать.

Рика стряхнула жнивье с головы. Она выглядела как одиннадцатилетка, который ворует жвачки. Посмотрелась в воду в одном из котелков. Стала скалиться и кривляться отражению, дразнить свои же рожи, а Аннушка начала собирать урожай моих волос.

Взглянув в воду несколько минут спустя, я увидела своего отца. Отца, который снова молод, снова идет в армию и снова пишет письма моей матери. («Милая моя домашняя девочка!» Я как-то случайно нашла эти письма и случайно все их прочитала.)

Мне стало не по себе от того, сколько я в последнее время думаю о родителях. И от того, что я так волнуюсь, что они волнуются, у меня было чувство, что это они – мои дети.

Я успокаивала свою совесть тем, что скоро им отправится весточка от меня.

– Ого, еще один красавчик! – подмигнула мне Иветта. Без фиолетовых волос она выглядела совсем по-другому. Ее острый подбородок, острый нос и острые уши оказались вполне себе миленькими.

Фрайгунда тоже совершенно преобразилась. Без занавеса из волос она щурилась на солнце. По лицу иногда проскальзывала улыбка.

Мы слегка флиртовали друг с другом. Красавчик тут, красавчик там. Это было очень странно, потому что если мы флиртуем друг с другом, потому что выглядим как мальчики, то мы как бы и не лесбиянки, и не гетеросексуалки, и не геи, так?

Мне вспомнилась одна книга из школьной библиотеки. Она называлась «Сбивающий с толку пубертат».

Вечером я села с картой и отправилась в поход вместе с Беей. Я представляла себе маленькую Бею и совсем крошечного Чероки, которые бежали по покрытой краской бумаге, как тот жук по газетам. В сгибе карты Бея могла бы заночевать. Там бумага совсем мягкая.

Пешком через границу – звучало захватывающе. Там просто гребень горы, сказала Аннушка. Природная граница. С одной стороны Рудные горы спускаются в Германию, с другой – расстилается чешская земля. Мне нравятся природные границы. Когда граница страны проходит по реке, по морю или по горному хребту – это как-то логично. Народы друг на друга не наползают. А когда границы пролегают просто так, кажется, что не сегодня завтра одна страна захочет отобрать у другой полполя. Это мне не нравится.

– И что ты думаешь? – Рика подошла ко мне, что-то жуя. – Когда она вернется?

– Послезавтра? – больше спросила, чем ответила я и свернула карту. Запах, которым меня обдало, сомнений не оставлял. Больше ничто так пахнуть не могло. Шаверма!

– Это ж не из мусорных пакетов, да? – недоверчиво спросила я.

– Не, Иветта купила. В киоске в Мильхфельсе. Вкусно! Твоя висит там, на дереве.

– Купила? – переспросила я громче, чем хотелось.

– Ну да, с помощью денег.

– В киоске?

– Да, а как еще? Мы подошли и сказали: «Шесть шаверм, пожалуйста. Все без лука и с чесночным соусом». Ты же любишь чесночный соус?

Я кивнула. Потом помотала головой.

– Так что? Любишь или нет, хабиби?

– Я не понимаю, почему вы так запросто потащились к киоску. Мы же прячемся. Ну, то есть мы же всё решаем голосованием, а вы…

– Но ведь мы для этого и обрезали волосы, – сказала Рика с набитым ртом.

– Чтобы шаверму покупать?

– Блин, Чарли, мы голосовали. Ты просто спала, – Рика продолжала жевать. – Успокойся. Я с удовольствием съем и твою шаверму.

– И как прошло голосование?

– Ну, я была «за», и Иветта тоже. Антония воздержалась. Аннушка была «против». Фрайгунда была не знаю где, что-то вырезала. А ты спала.

От запаха чеснока голова отказывалась работать.

– То есть вы голосовали вчетвером, хотя нас семеро, и вы двумя голосами «за» решили устроить такую фигню? Надеюсь, Бея скоро вернется. – Я встала и пошла за своей шавермой, потому что еда есть еда.

– Мне кажется, она не будет торопиться. Специально, понимаешь? – сказала Рика мне вслед. – Ей же плевать, что с нами. Может, она вообще сбежит.

– А мне кажется, ты слишком много общалась с Иветтой, – я отвернулась.

– А ты – с Беей, – бросила Рика мне в спину.

Бея вернулась на следующий день, еще до полудня. У нее была большая царапина, и шла она как-то странно. По поводу наших коротких волос она ничего не сказала, вот конкретно – абсолютно ничего. Мне было неприятно, что она, может, подумала, что мы остриглись из подражания ей.

– Письмо отправлено! – Она достала новые газеты и яблоки, которые где-то нарвала. – Инкен так и не объявилась. Хорошая новость – воду из той большой лужи откачали и нашли только кошачьи трупы. А Инкен – нет.

Потом Бея легла спать.

Мы захрустели свежими яблоками и газетами.

Бла-бла-бла, никто не заявлял о пропаже девочки по имени Табея Франк. Бла-бла, составлен фоторобот по описаниям водителя автобуса Бруно Биндера. На картинке Бея не похожа на Бею. Я была уверена, что Бруно никого из нас долго не рассматривал.

Бла-бла, наших следов все еще не обнаружено. Я чувствовала себя как фокусник в ящике. Снаружи слышен шепот изумленных зрителей. Как такое возможно? Куда они делись?

– Кайтек, ты меня еще чуешь?

Его нос тут же повернулся и уставился на меня.

– У нас все хорошо? – к нам подошла Рика с Буги. Буги улеглась на землю рядом с Кайтеком и урча прижалась к нему.

– Все хорошо, – сказала я.

Я решила не злиться на нее за то, что она такая, какая есть. Я ведь тоже такая, какая есть.

– Посмотри, – Рика сунула мне под нос газету.

Красные круги вокруг лиц девочек на школьных фотографиях. Вот дерьмо! Я там выглядела откровенно дерьмово. На классных фотографиях я всегда стою сзади. Эдакая каланча, выше самого высокого мальчика, со странно вытянутым вперед подбородком. При этом, судя по приведенным в публикации описаниям, из меня бы вышла вполне себе хорошенькая дурочка. Меня представляли как застенчивую, тихую и рассудительную.

В том, что я популярна в классе, уверяли девчонки, которые со мной в жизни не разговаривали. Да, я всегда была очень приятная. И это говорит Генриетта Герхардт. Раньше она бы меня не заметила, даже упади я к ее ногам, объятая пламенем. Очевидно, под словом «приятная» она подразумевала, что ничего неприятного во мне не было. Черт, это же значит, что я была не совсем невидима. А может, эта Генриетта просто врала. Она увидела микрофон и наплела с три короба, словно жертвовала на благотворительной ярмарке, а вечером, смывая макияж, вспоминала собственную щедрость и чувствовала себя счастливее, чем обычно.

– Ты мою семью видела? – спросила Рика.

Фотография. Из отпуска. На море. Пятеро детей. Действительно, один мальчик, четыре девочки. Отец, мягкий, как тряпичный пупс. Мать – три шара, один на другом. И очень бледная. Прямо снежная баба. Семья явно в плохом настроении на белом песчаном пляже.

Рика сказала:

– И это еще хороший день!

Странно: газеты сближали нас, сами не приближаясь.

Больше фотографий на странице 7. Там Фрайгунда со своей семьей. Все в овечьих шкурах. Маленькие кожаные мешочки на плетеных поясах. Нечесаные волосы, нечесаные бороды, три собаки – две огромные и одна маленькая.

Семеро ее братьев и сестер: Торральф, Гердман, Лугерзон, Ульман, Элай, Гудрун, Лорелея.

По словам родителей Фрайгунды, они вполне допускают, что она может убить человека. Ведь в мире достаточно причин кого-нибудь прикончить. Они, не скрывая, злятся на свою дочь. Ее работу делать некому. Матери и сестрам теперь приходится одним ухаживать за животными и работать за прилавком. «Фрайгунда, вернись домой!» – было написано над статьей.

– А почему они вообще тебя отпустили? – спросила Антония.

– И откуда у вас нашлись деньги? – поинтересовалась Иветта. – Извините. Сейчас опять, наверно, показалось, что я только про деньги думаю, но мне действительно интересно.

Фрайгунда мотнула головой, как будто у нее еще были длинные волосы.

– Нашу семью органы опеки не особенно жалуют. Мы впали в немилость, потому что мои родители не считают нужным, чтобы мы ходили в государственную школу. Им важнее вырастить нас хорошими людьми. – Она улыбнулась. – В этот раз мы всю весну провели в Берлине, и у нас появился постоянный семейный консультант из опеки. По предписанию этой дамы все дети должны принимать участие в летних досуговых мероприятиях соответственно возрасту. Я сама вместе с ней выбрала этот лагерь. А заплатила за него опека. Что скажете? Трам-пам-пам! – Она кивнула. – Все, вопросы больше не принимаются. – Она подхватила газету с фотографией своей семьи и пошла вниз в прохладный туннель. День стоял очень жаркий.

Но самая мощная история из газеты была про бывшего парня Аннушки Рика – Рихарда, как она его называла. Он красовался на первой странице одной девчоночьей газеты. Очень симпатичный малый. С заостренной челкой, такой, как описывала Рика. На шее – украшение, которое показалось мне знакомым: кожаный шнурок, серебряные подвески, полмонеты. Он был из тех, про кого не важно, умеет ли он петь и есть ли у него актерские способности. Ему было достаточно просто направить мечтательный взгляд вдаль и слегка приоткрыть губы. «Аннушкин бывший плачет каждый день». Газета «Мир девчонок» сфотографировала Рика так, что он вполне мог стать парнем года. Его можно было созерцать на страницах два, три, четыре и пять. Этот тип – такое даже представить сложно – выбрил себе два штриха в брови. Справа и слева – поблескивающие голубым сережки. Таким же голубым, как его глаза. Под ухом видна татуировка – шерифская звезда.

Мы просто легли: шерифская звезда на шее! Ничего более образцово бессмысленного, мужественно молодцеватого и глухо тупого мы в жизни не видели. Там было даже фото – да-да, в белой майке, – где он как бы между прочим положил руки на голову и при этом отважно-задумчиво смотрит вдаль. Мы придумывали ему все новые реплики: Где это я оставил свои руки? Ах да, они же на голове. Почему я всегда забываю зонт, когда идет дождь? Ох, не надо было трогать суперклей.

Мне кажется, день с Риком был самым веселым за все время, что мы провели вместе. Мы потом говорили «Спроси у Рика!», когда не знали, что ответить. Типа Аннушка – любовь всей его жизни, она самая красивая на свете девушка, и характер у нее потрясающий. Она должна его простить, он ведь совсем не то имел в виду, и все уже понял, и больше никогда не будет, и даже сделал новую татуировку – имя Аннушки на плече. Думаю, Рик всегда делал первое, что приходит в голову, самое очевидное. Татуировка – плечо, имя – Аннушка. Наверняка в детстве его мишку звали Тедди.

Как реагировала Аннушка? Спокойно: пожала плечами, закрыла глаза и вздохнула.

Я не поняла, что она имела в виду, но она ничего не сказала. Пожать плечами, вздохнуть, потупить взгляд – такова любовь. Да, Рик такой. Что ж поделаешь?

Чем больше к нам просачивались наши прежние жизни, тем меньше мне хотелось возвращаться. В лесу ведь нет мебели, чтобы разложить всё по полочкам, и никаких ящиков, как в картотеке. Если у нас вообще были какие-то ящички, то совсем плоские – из них всегда можно выбраться, если захочешь. Сегодня быть глупой, а завтра умной. Сегодня симпатяжкой, а завтра уродиной. Сегодня двенадцатилеткой, а завтра восемнадцатилетней. Здесь мне не нужно было быть такой, как обычно. Я вся была как погода, время дня и еда. Я была реакция и усталость. И вообще, я была больше снаружи и вокруг, чем внутри. И это было классно!

Наши характеры проявлялись в поступках. Сильные брали на себя больше других. Крутые не болтали по пустякам. Здесь не было утверждений, одни доказательства. Мне не нужно было сидеть перед яркой анкетой для девочек и выдумывать, какой у меня любимый цвет. Что это обо мне может сказать? Или знак Зодиака? Или любимый фильм?

Вопросы в нашей анкете выглядели по-другому:

Боишься ли ты темноты?

Умеешь ли ты справляться с собаками?

Веришь ли ты в привидений?

Можешь ли ты потрогать мертвую собаку?

Умеешь ли ты тихо красться?

Как ты пахнешь, если не помоешься два дня?

Кожа у тебя на солнце загорает или сразу обгорает?

Убегаешь ли ты, если рядом ссорятся?

В тот день Чероки снова ушел бродить. Но не так, как обычно. Он ушел и не возвращался. Ни после завтрака. Ни к полудню. Ни вечером. Уже стемнело, а его все не было.

На этот раз Бея тоже забеспокоилась. Говорила, что нет, но на самом деле беспокоилась. Она рассказала, что Чероки обычно ходит к суке углежога, они там вместе играют, чистятся и толкаются. Чероки хотел спариваться, но через забор это не получалось.

– И ты все это время знала, куда он ходит? – спросила Антония.

– Конечно, – ответила Бея.

Антония выпятила нижнюю губу:

– Могла бы и сказать. Батюшки, да незачем вечно молчать как могила!

Рика засмеялась:

– Ты самая забавная Антония на свете, правда!

Видимо, из-за этого старомодного замечания Антонии про могилу Бея немного погодя подошла ко мне.

– Я хочу с тобой прогуляться. Это окей?

Я кивнула.

– И куда?

– К озеру, – ответила она. – Я предупрежу остальных.

Я стояла между деревьями и отличалась от них только бешено колотящимся сердцем. А потом мы выдвинулись. Пошли через Лунный лес. Мы знали, где кратеры. Чем дольше продолжалось мое знакомство с темным лесом, тем больше я удивлялась тому, как мало знала о темноте. Ближайшее дерево так или иначе замечаешь вовремя. Но сейчас глаза у меня стали другими. Раньше я считала, что темнота – это отсутствие света, а оказалось, просто в темноте свет другой. Свет для ушей и свет для носа. Свет для инстинкта, который видит лучше, чем глаза.

– Ты думаешь, Чероки на озере?

Молчание. Мы шли к крутому высокому склону над Вильдхольцзее. Здесь воздух свободно проходил над водой и слегка нас охлаждал.

– Давай, садись!

Интересно, почему я делала, что она хотела? Я была в нее влюблена? Я еще никогда ни в кого не влюблялась. Разве что в свою кошку.

Мы сидели рядом, наши плечи слегка соприкасались.

Тот кусочек тишины, который помещался между нами, был неприятным и каким-то широким. Бея хотела от чего-то освободиться. И неважно, нужно мне это было или нет, – оно стало моим.

Она рассказала, что по пути в Чехию зашла в одно интернет-кафе, чтобы почитать свежие новости о нас: не нашлась ли Инкен, не всплыло ли фото Беи. А потом завела в поисковик «Собачий случай». Не узнали ли они на фото девочек, которые украли их машину? К счастью, нет. Это хорошо. Бея прочитала, что это объединение на общественных началах существует на пожертвования, иногда получает помощь от организаций по защите животных. Это три женщины, которые в свободное время стараются способствовать передаче собак из приютов в Европе новым владельцам в Германии. Как только находятся заинтересованные лица, собак забирают на фургоне и отвозят к новым владельцам. В данный момент все три женщины путешествуют по Греции. «С конца августа мы снова с вами» – написано на главной странице.

Бея поискала на сайте наших собак. И нашла. Они фигурировали в рубрике «Переданы новым владельцам».

Кайтеку пятнадцать лет. Чероки нужны лекарства. У Цака – проблемы с агрессией. Вувану нужна была операция на ухе. Буги однажды покусала ребенка. Демон терпеть не может других собак и не любит женщин. Якобы с сотрудниками приюта – мужчинами он вел себя очень хорошо.

Председателя объединения зовут Паола. Фамилию Бея не запомнила. Я вспомнила тот день, ту кафешку, толстого типа в рыбачьей жилетке, который хотел устроить собакам газовую камеру, и милую женщину. Так значит, она была из организации по защите животных! Черт! Демона где-то ждал добрый мужчина. Он уже приготовил корзинку в коридоре и ошейник с серебряным брелком в виде буквы «Д».

Мы потеряли двух из шести собак. Вуван, значит, не слышал, когда мы его звали. Надо было искать его дольше.

Мне стало холодно. Плечо Беи отодвинулось от моего.

Она встала, сделала пару шагов назад.

Я видела, я слышала, как она скидывает одежду, словно маскировку, которая больше не нужна. Я не стала ничего спрашивать. Она пробежала мимо меня и прыгнула. Я видела, как она на целую вечность зависла в воздухе… Пути назад не было. Я не хотела знать, что будет дальше, – время замерло…

Душная ночь, ясные звезды отражаются в воде.

Летящая девочка. Почти нагая.

Я не знаю, как быстро до тела доходят чувства, но страх – такое чувство, которое появляется тут же. Наверное, потом – тревога, надежда, ярость.

Снизу донесся всплеск.

И тишина.

Я ждала.

Если и дальше будет так тихо, подумала я, придется прыгнуть за ней. Или?

Или по крайней мере одна из нас должна вернуться к группе? А собственно, зачем? Если кто-то не может вернуться к группе, группы больше нет.

А потом внизу, в озере появилось что-то светлое. Руки. Голова.

Полдевчонки в темном озере. Фырканье. Смех.

Я выдохнула и сжалась внутри.

Бея внизу расставила руки. Я видела черную воду и черное небо и как одно отражается в другом. Везде звезды и девичье тело в космосе.

Еще никогда, никогда я не знала никого, похожего на нее. Того, кто способен на такое. При этом я на нее жутко злилась. Как можно по собственной воле делать такие опасные вещи?

– Давай, прыгай тоже! – крикнула Бея вверх.

Тоже фраза для надписи на могиле.

– Нет! – крикнула я.

Она засмеялась, а потом вышла из воды. Я слышала это и видела, как далеко внизу светлое побежало через темноту. Она полезла вверх.

Я сидела как дура. Я не могла ползти ей навстречу. Не могла уйти. Этот дурацкий лес, дурацкое озеро, эта совершенно чокнутая Бея!

Если бы с ней что-то случилось, я бы стояла здесь, наверху, ждала бы, кричала, плакала. Потом побежала бы одна ночью по лесу и должна была бы всем сообщить, что произошло. Мне бы пришлось снова и снова рассказывать ее родителям, как она прыгнула вниз. Если бы она окончила свою жизнь здесь, она бы испоганила и мою. Но она-то была бы мертва. Почему ей это все настолько по барабану?!

Я услышала шелест рядом, в нескольких метрах от себя. Я побежала туда, легла на живот и свесила руки, чтобы ей помочь.

Она, смеясь, вскарабкалась вверх мимо моей спасительной руки, прохромала к своим вещам, стала одеваться.

Я глубоко вдохнула; наружу рвалась какая-то фраза. Множество фраз так и толкались во рту: ты дура, это было очень эгоистично, а что, собственно, у тебя с коленом?..

Бея говорила быстро и много:

– Нужно избавиться от машины, поджечь, не знаю, скинуть куда-нибудь. Мне всегда хотелось как-нибудь разбить машину. Но даже если мы избавимся от машины, собаки-то все равно у нас… – Она выпрямилась. – Черт, нам из этого не выпутаться. Я б могла сейчас еще разок прыгнуть, но колено просто убийственно болит. – Она громко засмеялась.

Сказала, что могла бы сейчас сожрать тигра. А потом еще десерт. Без ложки. Легла на спину и снова засмеялась.

– Ничто не мешает нам спуститься вниз, в деревню и сказать: вот и мы. Только тогда не надо было вообще прятаться. И убегать. И записываться в этот лагерь. И появляться на свет. – Она забарабанила ладонями по животу и запела: – Жопажопажопа…

– Что-то для меня это чуток слишком быстро.

– А для меня – слишком медленно. – Она странно на меня посмотрела, пожала плечами. – Не, правда, либо делать нормально, либо вообще не делать. И если уж начал, надо продолжать. Даже если в результате подохнешь. В смысле, когда все закончишь, конечно.

Я покачала головой.

Нет, я не была в нее влюблена. Или уже не была…

Идти назад было тяжело. Обратный путь казался намного длиннее. Мне не хотелось возвращаться к туннелю. Я бы лучше всю ночь провела в дороге. Бея могла бы отвезти меня к родителям на машине. Потом она одна могла бы ее поджечь или откуда-нибудь сбросить. Я бы пообещала ничего не говорить. Родителям бы тоже пришлось это пообещать. Для меня это все было уже слишком. Слишком. Слишком. «Я запуталась» – смехотворная отговорка. Уже было достаточно развилок, когда можно было обратно выпутаться.

У меня стоял комок в животе оттого, что историю про собак надо было держать при себе. Тайны плохо перевариваются. От них все урчит, а когда они наконец начинают расщепляться, этот процесс пожирает кусочек тебя самого, так что вокруг тайны появляется дыра. Скоро я буду вся в кратерах, как Лунный лес.

На следующее утро Бея отправилась на поиски Чероки.

– Ну, просто суперкруто, – сказала Иветта. – Потрясающий лидер. Просто берет и убегает. Сейчас, когда нас ищут. Кто знает, когда у них появится ее фото. Наверняка уже скоро. И кто знает, когда они найдут мою безумную сестрицу и что она еще отколет, – и бла-бла-бла…

Я сделала ее голос потише, а лес – погромче. Следила за монотонным пением птиц, как будто пытаясь различить мигающие точки в темноте. Старалась расслышать птичьи рулады, прежде чем они зазвучат. Старалась придумать смысл тому, как они сейчас будут звучать.

Стоило ослабить концентрацию, и я тут же снова слышала голос Иветты. Рика громко вдохнула, выдохнула и театрально рухнула на землю. Мы и так знали, что считает Иветта. Кто не контролирует свою собаку, тот не может быть хорошим руководителем.

Но чтобы руководить, нужно кое-что большее, чем послушная собака, возразили ей.

Бея не вернулась и вечером.

Стало смеркаться. Беи не было.

Начался дождь. Ни Беи, ни Чероки.

Наступила ночь. Мы пошли спать, но и на следующее утро ни Бея, ни Чероки не вернулись.

Аннушка сказала, что нужно идти ее искать.

– Ну конечно, – занудела Иветта. – Дурной пес убегает, дурная Бея – за ним, а теперь и все остальные… Отлично!

– Да, потому что все остальные тоже дурные, – сказала Рика, – но лучше быть дурным, чем…

Антония встала.

– Опять уходишь? – спросила Аннушка.

– Да, ухожу, но сообщив вам об этом. – Антония двинулась в лес и скоро скрылась из виду.

Ссора росла. Стала из зеленой желтой. Сделала лес совсем неуютным.

Я встала, взяла Кайтека и сказала, что иду собирать травы.

– Без тары, конечно! – сказала Иветта. – Да вы все сговорились!

– Это тебя не касается.

Я пошла не за Антонией, а в другую сторону. Разговаривать не хотелось. Если у нее в запасе еще один секрет, я просто не выдержу, начну осыпаться, как туннель старой шахты. Конечно, я отправилась не за травами. Такой травы, которая была способна мне помочь, не существовало. Можно просто пойти на станцию и поехать домой. Но потом я подумала: то, что я делаю, затрагивает и других девочек. Я не могу развалить нашу группу. Мы должны проголосовать, что делать дальше. Я вовсе не свободна.

Это, наверное, примерно как иметь детей, или работу, или мировоззрение, религию, машину. У меня было чувство, что с этого момента каждый шаг, который я делаю, делает меня тяжелее и медленнее. Нет свободы, кроме той, которую ты для себя выберешь, и она потом становится твоей тюрьмой.

Эта мысль выглядела так логично, но начало и конец у нее не сходились. Чертчертчерт! У меня в голове спираль…

Бея как-то сказала, что мы можем просто остаться здесь, в лесу. Если мы здесь умрем, однажды наши кости найдут и мы навсегда станем легендой. Войдем в мир сказаний Рудных гор и будем жить вечно, проживем не только обычную короткую жизнь.

Я ненадолго закрыла глаза.

Потом я снова пошла, позволив лесу решать по кустам и деревьям куда. Меня сопровождали звуки Кайтека. Я слышала, как он хромает. Потом его сопение стало интенсивнее, а хромые шаги – торопливее. Я даже не знала, что он может так быстро. Я от него не отставала. Хозяйка, бегущая у ноги. Нижние ветки били меня. Все равно. Если ты и так весь расцарапанный и не собираешься покидать лес, еще пара царапин – фигня. Я научилась просто не замечать боль. По крайней мере, такую пустячную, как от царапин.

В этой части леса я еще никогда не была. Это было далеко от туннеля. И здесь не было ничего такого, чего бы не было у нас там поблизости. С другой стороны, сам лес был совсем другой. Здесь можно было спокойно гулять и петь «дум-ди-дум». Дорога прямая, трава густая и высокая, почти поле.

В одной ямке, за деревом, рядом с зарослями малины, перед мшистым долом, мы нашли Чероки. Шерсть у него была мокрая, он дрожал. Его хвост разок стукнул по земле, как борец по мату. Пес попытался встать, но это была бессмысленная борьба – все равно что пытаться открыть зонтик с поломанной спицей.

– Лежи, – прошептала я. – Тихо, тихо.

Я постаралась его осмотреть. Глаза как обычно, только слегка утомленный взгляд. Крови в пасти нет. Лапы тоже в порядке. Видимых повреждений нет. Но не дает прикасаться к животу.

– Хорошо, – сказала я. – То есть, конечно, не совсем хорошо. – Потом я подумала, что надо успокоить собаку. – Хорошо, всё хорошо, – повторила я. – Мы сейчас сходим за помощью. Приведем Бею, да? А потом ты получишь нужные таблетки или укольчик, хорошо? Сейчас мы всё сделаем…

Мне пришлось оставить его одного. Я бы не смогла его унести. Фрайгунда наверняка бы придумала, что делать в такой ситуации. Может, и Бея тоже. Убить его, чтоб не мучился. Пойти в город, позвать ветеринара. Соорудить что-то из веток, на что его можно бы положить и тащить за собой.

– Кайтек, сиди здесь! – скомандовала я.

И побежала по лесу. Кратер Иветты, Папоротниковая лужа, Упавшее дерево, Малая воронка, Большая воронка, Три Долины кратеров, Мшистый овраг, Корневой овраг, Ближний овраг…

– Бея вернулась?

– Ты ее видишь? – ответил вопросом на вопрос голос Иветты.

Хотелось на нее наорать. Ты что, нормально ответить не можешь? Хоть раз!

– Где Аннушка?

– Не здесь!

– Спасибо. Ты очень помогла!

Иветта показала по диагонали налево.

Я вылезла наверх, бросилась к яме и увидела там Аннушку – она сидела, спустив штаны. Я подбежала.

– Я нашла Чероки! Он ранен. Ну, то есть болен. Что-то с животом, кажется.

– Да не кипишись ты так!

– Вовсе я не кипишусь. Я совершенно спокойна.

– А аура твоя кипишится, – сказала она.

Закончив свои дела, она пошла в туннель за шуршащим мешочком. Все девчонки знали, что в нем. И мы выдвинулись.

– А что ты сказала остальным о том, что случилось?

– Сказала, что у тебя солнечный удар, – ответила Аннушка. – Ты можешь максимально точно описать, что с Чероки?

Я рассказала все, но умолчала о самом важном: Чероки нужны лекарства. Иначе надо было объяснять, откуда я это знаю и откуда Бея это знает, и тогда пришлось бы рассказать всё – что мы конкретно наломали дров.

– Может, у него какая-то болезнь, ну, которая у него была и раньше. Может, ему нужны лекарства. Такая вероятность ведь есть? – сказала я.

Она удивленно на меня взглянула.

– Лекарства… – повторила она. – Я не очень-то им доверяю. Знаешь, почему травы лучше помогают?

Я не знала. То есть спросила так, будто мне интересно. Лицо у меня, кажется, гореть перестало. Не знаю, у каждого ли человека есть такая тема, на которую он реагирует как осиное гнездо, отражающее нападение. Аннушка вот начинала гудеть при упоминании лекарств.

– Травы помогают, потому что ты вложил в них свой труд. Их нужно найти. Потом ощипать и измельчить, порезать двуручным ножом, высушить. Потом варить и помешивать. И пахнет вкусно. Правда, иногда и невкусно. А еще больше помогает, если все это для тебя делает кто-то другой. И если этот кто-то говорит тебе: «Вот, выпей. Это поможет. Это то-то и то-то», – поможет наверняка. А какой-нибудь аспирин ты просто проглатываешь, и все. И нет его. Ничем не пахнет. На вкус – что-то среднее, непонятное, не поймешь, вкусное или гадкое. А настоящее средство должно иметь ясный вкус, быть либо вкусным, либо противным. – Аннушка погладила свой мешочек на поясе. – Я предпочитаю травы. В них нужно душу вкладывать. Моя мать – врач общей практики, и она тоже доверяет травам, только вот людям больше нравятся гомеопатические шарики. Она единственная в округе этим занимается. К ней съезжаются люди со всех концов Рудных гор. Мама говорит, что с таким же успехом они могли бы принимать и драже из кондитерского отдела. Знаешь, почему эти сахарные шарики работают?

– А они работают?

– Да, работают. И делают они это потому, что люди знают, что производятся они очень сложно. Их разбавляют, еще раз разбавляют, и еще, и еще. И в конце концов там ничего не остается. Это не секрет и для тех, кто в это верит. В этих шариках остается дух средства, считают они. Есть такие фабрики с огромными чанами для разбавления. А в самом конце кто-нибудь в старом кожаном фартуке обязательно обносит шарики вокруг фабрики. Или типа того. Это все на уровне заклинания духов. Так мама говорит. В этих шариках, они думают, есть дух средства от болезни. ДУХ!

Окей, и если до сих пор это было осиное гнездо, тут оно превратилось в гнездо шершней.

– Ты всё со своими духами, – сказала я.

– Это не мои духи! – Аннушка остановилась и серьезно на меня посмотрела. – Мои духи – это духи. Честные. Они ничего не стоят. Есть они или нет, неважно. Я ими никого не надуваю. А мои травы – это травы. Они действительно помогают. А шарики – это обман пациентов. И помогают они просто потому, что люди верят моей матери. Они бы стали и пепел рецептов вдыхать. Даже если бы моя мать на больном месте просто писала слово «вылечено», они бы тоже чувствовали себя лучше.

У меня было что на это возразить – например, что ее мать все-таки обманывает пациентов, – но в тот момент я поняла две вещи:

во-первых, не тормоши слишком долго осиное гнездо;

во-вторых, мне не нужно это до конца понимать.

И вот мы в том участке леса с мягкой травой. Я позвала Кайтека.

– Вот, вот это место, – я показала на траву рядом с деревом. Она была примята на участке размером с большую собаку. Никого…

Теперь исчез не только Чероки, но и Кайтек.

Проклятие какое-то!

Я звала и звала, но все мои крики уходили просто в зелень.

Когда мы вернулись, девчонки сидели на корточках у Пещер-глазниц. Полукругом, склонив головы. В общем-то, я догадывалась, что там, но испугалась еще худшего. Потому что Бею я не видела.

Круг расступился…

В середине лежал мертвый пес.

Такой летний лес – неподходящее место, чтобы хоронить собаку. Солнце светит, словно ничего не случилось. Птицы щебечут, словно все хорошо. Запахи. Небо. Зелень. Как будто ничего не изменилось.

Может, в этом и есть самое печальное в смерти: жизни на нее плевать.

Цак и Буги вырыли глубокую яму.

У меня ветер гулял под ребрами, меня тянуло вниз, а мысли мотало как корабль без компаса.

Фрайгунда пела песню. Страшную. Там говорилось про то, что смерть танцует впереди. Скелет со скрипочкой. И все, бедняки и богачи, стар и млад, должны танцевать с ней, когда она приходит.

Кайтек поднял на меня свои мутные глубокие глаза. Кто бы мог подумать, что кто-то из собак умрет раньше него? Сначала Демон, потом Чероки. Вуван, может, и не умер, но это не утешало. За две недели на семерых у нас на совести три собаки.

Остальные этого еще не знали. Они все еще были уверены, что мы спасли собак. Я могла бы рассказать об этом Рике. Или Антонии. Тогда мне бы стало легче, а им – тяжелее.

Я не понимала, как Чероки попал сюда. Как мне сказали, его нашла Фрайгунда. Совсем рядом. Я не могла поверить, что он сам притащился так далеко. Значит, его должен был притащить кто-то другой.

Но кто? И зачем?

Я подумала о тех парнях. Об их листочке. И о надписи на листочке – «свора девчонок».

Бея так и не появлялась.

Опасность лесного пожара была так высока, что уже почти горело. Шумное дыхание оставшихся собак было для меня настоящей пыткой. Три из шести, думала я. Мы виноваты. А сказать не могла. Ему нужны были лекарства. Мы виноваты. Инкен. Мы во всем виноваты!

При мыслях об Инкен у меня в горле появлялся большущий комок, поднимавшийся прямо ко рту. Там он становился еще больше. Мысли, которые хотят, чтобы их подумали, и которые ты думать не хочешь, просто думаются сами собой. Вокруг твоей головы. Вне твоего мозга.

Инкен мертва. Инкен жива. Инкен нас ищет. Инкен нас находит. Что тогда? Кто-то находит Инкен. Ее тело. Что тогда? Что тогда? Что тогда?!

Нет, эти мысли у меня в голове не умещались.

Все получилось гораздо серьезнее, чем мы думали.

Исчезновение Беи задало мне очередную загадку. Все лежащие на поверхности варианты ее решения были отвратительны. Нет! Она нас не бросила. С ней ничего не случилось. Пожалуйста, пожалуйста, пусть с ней ничего не случилось! К кому я взывала? Понятия не имею.

Ее не было весь день.

– Нам нужен кто-то главный, – сказала Иветта. – Иначе мы ничего не сможем решить. Меня это бесит. Но она наверняка вернется и скажет, что без нее мы не имели права ничего решать. А если у нас будет новый лидер, мы и без нее сможем принимать решения, так?

– Да, но это будешь не ты, – сказала Рика.

– А кто же?

– Я за Аннушку.

– Я за Рику.

Мы решили проголосовать. Каждая должна была написать на бумажке два имени, чтобы не получилось так, что у всех будут разные имена и выбрать главную не получится. И чтобы главная не была выбрана всего двумя голосами, а потом все остальные будут недовольны. Мы передавали карандаш по кругу.

Я написала «Фрайгунда» и «Шарлотта» – себя только потому, что мне хотелось, чтобы у моего имени оказалась хотя бы одна палочка. А Фрайгунда, по-моему, была способна принимать хорошие решения: она была осторожна, но не слишком, осмотрительна, находчива и спокойно все обдумывала. Аннушка мне, в общем, тоже казалась подходящей кандидатурой, но выбрать можно было только двоих. Иветту я не хотела, Рика была слишком дурашлива, Антония – слишком маленькая. Примерно так, видимо, думали и остальные. Только во Фрайгунде им тоже что-то не нравилось.

Рика не могла отказать себе в удовольствии торжественно разворачивать бумажки и зачитывать имена драматическим голосом. Напряжение нарастало… Мое имя! Наверное, первой ей попалась моя бумажка. Снова мое имя…

В итоге я получила шесть голосов. Краска бросилась мне в лицо. Они что, издеваются? Или они серьезно? И… было ужасно стыдно от того, что стало очевидно: я сама за себя проголосовала. Я хватала ртом воздух и реальность. Открыть рот. Закрыть рот. Я – главная? Главная, которая краснеет?!

Все смотрели на меня дружелюбно.

– Ну, ты возьмешься? – спросила Рика. – Иначе главной станет Иветта. Но у нее всего два голоса. Это получится правительство меньшинства. Я бы тогда лучше переголосовала.

Многие закивали.

Иветта процедила:

– Выбрали, так выбрали.

Интересно, кто голосовал за нее, кроме ее самой? Чем она станет главной, лучше уж я. Я только не знала как. Если бы мне сейчас притащили пианино и сказали «играй!», я бы тоже не смогла ничего сыграть. Быть главной? Понятия не имею!

Я сказала, что мне нужно отойти. На самом деле ничего мне нужно не было.

Впрочем, я же не сказала, зачем мне нужно отойти. И, даже не успев подумать, я включила Антонию – ноги в руки…

Нет, бежать! Бег – это быстрее. И при этом больше отрываешь ноги от земли. То есть он состоит из прыжков и полета. А я просто решительно шла – стремительно в крайнем случае. Все детали расплывались в зелено-коричневые пятна. Одно пятно – слева, другое – справа. Подо мной – ритмичное шуршание.

И так до углевыжига.

Ворота были заперты. Собаки не было, но и Беи – тоже. Я уставилась на окаменевшего углежога и его пса… А потом побежала. Да, вот это был настоящий бег! Мои ноги громко стучали по тропинке для походников. Вся осторожность и тишина последних недель меня покинули. Но в какой-то момент мой разум все-таки меня догнал. Хотя вообще-то он всегда был самой быстрой частью меня. В последние недели я стала спортивнее, но не глупее! Я остановилась. Если так шуметь, я никогда не найду Бею. Она будет прятаться. Может, я уже пробежала мимо нее. Я развернулась… Не было ли там чего? Не мелькнула ли там голова?

Я постояла некоторое время.

Потом пошла обратно.

Потом снова остановилась.

Развернулась и пошла дальше в сторону города. Но теперь спокойнее. Уже не так, будто за мной кто-то гонится. Я искала главную, чтобы главной не быть.

Я прошла мимо дома кузнеца, по меже в поле и прямо к скале.

Легла на живот, подтянулась вперед к обрыву. Там было драконье молоко. Я видела его. Кварц, сказала Аннушка. А еще она сказала, что раньше люди боялись, что дракон вернется и разрушит город, потому что город основал рыцарь, убивший дракона. Такая история. Я отползла немного назад и стала смотреть на город. Множество башен, черные шиферные кровли. Зазвонили колокола, но не на церкви, а на ратуши. Я услышала голос звонаря.

Теперь я тоже как звонарь. Я просто сбежала в свою башню, и все. Почему они выбрали меня? Я вовсе не чувствовала себя польщенной – надо мной как будто посмеялись. Наверное, и сейчас смеются. Чарли – главная! Такая чушь! Смотри, она даже убежала. Я ж тебе говорила, что она убежит. Все, с тебя двадцать евро. Не-не, не так быстро, мы спорили на то, что она разрыдается и убежит. А рыдать она не рыдала. Так что с меня максимум десятка. Голоса эхом отдавались у меня в голове, как в туннеле. Даже собаки заговорили. Голос у Кайтека был очень приятный. Ну да, она трусиха. Ужасная трусиха.

Я подумывала, не вернуться ли. Просто чтобы показать им. Чтобы показать самой себе.

Я села у края скалы и стала смотреть вниз на город… Невероятно тянет вниз. Видимо, это одна из главных задач в жизни: сопротивляться этой тяге. Сдаться – это мягкая кроватка, как-то сказала моя бабушка. Тогда я просто усмехнулась, потому что мы в тот момент сидели на бежевом чуть рябом плюшевом диване, а бабушка положила ноги на чуть рябой бархатный пуфик.

– Чего усмехаешься? – сказала она. – Я-то свои битвы уже отвоевала!

Бабушки! Их нельзя недооценивать.

Я вынула ноги из бездны, сидя, немного отъехала назад и встала только тогда, когда была уверена, что голова уже не закружится.

Потом пошла вниз, в город. Я должна была найти Бею.

На фото Бея выглядела готовой на все. Она часто прищуривала глаза, но настолько сильно – все-таки нет. Под заголовком было написано: «Что сделала эта девочка с хайлигенскими девочками? Виновата ли во всем она одна? Кто она? Загадочная седьмая».

Мне обязательно нужна была эта газета. Виновата ли она одна? Что они вообще имели в виду? И самый важный вопрос: кто она? Это меня интересовало с самого начала.

Наверняка газеты тоже можно контейнерить. Они устаревают уже через день и должны же где-то оставаться. Мне вспомнилось, что старые газеты вроде увозят. Везут куда-то. Тогда надо подождать один день. Но этого дня у меня не было. Я видела лицо Беи на странице такой газеты, о которой мой отец всегда говорил, что деревья однажды отомстят за то, что мы их для этого вырубаем.

Украсть оказалось легче, чем я думала. В том числе потому, что я – с моим-то лицом! – не могла просто зайти в магазин и сказать: «Здравствуйте, я бы хотела купить газету!»

Может, деньги на это у меня бы и нашлись, но другого лица точно не было. Ведь короткие волосы не делали меня другим человеком. Панама, может, и подходит, чтобы разгуливать по округе, но в качестве маскировки при разговоре не годится. «Шарлотта, пятнадцать лет, молчаливая» – было написано под моими фотографиями. У нас всех появились прозвища, как в девчоночьей музыкальной группе. Аннушка Красавица. Антония Маленькая. Я – конечно же, Высокая. Или Молчаливая.

А теперь, значит, еще и Рабея Загадочная. Её даже зовут не Табея.

Входить в магазин не пришлось. Я взяла газету с вращающейся стойки снаружи, сунула под куртку и быстро пошла. Туда, откуда пришла, – в лес. Дома мне были уже не нужны. Они, на мой вкус, слишком набиты людьми. Мне не хотелось под них подстраиваться. Стараться хорошо пахнуть. Использовать электричество для всего на свете: чтобы мерцать, гудеть, пищать, мигать, шуршать, жужжать.

На опушке леса сердце прекратило бешено боксировать свернутую газету. Я села на мягкое – сухой песок, на котором практически ничего не росло. Вокруг – приземистые, мелколистые, ползущие по земле растения. Я стала читать: «Рабея Адлер, девочка, о которой до вчерашнего дня ничего не было известно. Никто ее не видел, никто не заявлял о ее исчезновении. Сейчас наконец дала о себе знать проживающая в Берлине мать шестнадцатилетнего подростка. По словам сорокадвухлетней женщины, она полагала, что ее дочь находится в Потсдаме у бабушки. А бабушка, наоборот, находилась в полной уверенности, что ее внучка дома, в Берлине. Мать сообщила, что Рабея Адлер неоднократно убегала из дома, но всегда скоро возвращалась. В прошлом году она несколько недель ездила по Швеции зайцем, в кузове грузовика. Причиной такого поведения может быть развод родителей. Продолжение читайте на странице 3».

На третьей странице была еще одна фотография, иллюстрирующая статью про Бею. Невзрачный дом на обычной берлинской улице. На крыше большими буквами написано «FREE». Белая краска. Прямые буквы. Под фотографией – объяснение: «В этом доме живет Рабея Адлер. Предположительно, надпись на крыше сделана ее руками».

Мать в отчаянии. Рабея, по ее словам, девочка очень дикая, не похожая на других (мне показалось, что с таким же успехом она могла бы сказать и «девочка очень тихая, не похожая на других» или даже «девочка совершенно обычная, как все»). Рабея все время доставляла хлопоты и редко сдерживала обещания. (Я совершенно не могла представить себе, что Бее вообще кто-то мог давать указания. До сих пор мне даже в голову не приходило, что у Беи есть мать. Отца-то у нее ведь нет… Ах да, развод!) Прогулы школы – одна из самых мелких проблем. Так ведь многие делают, сказала ее мать. (У нас – нет, подумала я. У нас никто так не делает. У нас все хотят получить аттестат и уехать из Берница.) По крайней мере, прогуливая школу, она наносит ущерб только самой себе, но, помимо этого, она неоднократно крала лошадей в округе. Также во время обязательных общественных работ, которые ей предписывалось выполнять на ферме по выращиванию спаржи «Максенс Штубе», Рабея Адлер не единожды без позволения ездила верхом.

Вскоре после публикации в прессе фоторобота в полицию обратились господин и госпожа Хан. Супруги уже много лет организуют конные игры на деревенских праздниках в окрестностях Берлина. Во время одного из таких мероприятий более трех недель назад произошел инцидент с разыскиваемой девочкой. На празднике была организована старинная игра под названием «разбей бочку», к участию в которой допускались только мужчины от шестнадцати лет. По их словам, Рабея Адлер – не первая женщина, которая попыталась нелегально принять участие в этом соревновании, но первая, которой это удалось. Она записалась по поддельному удостоверению личности и, что еще досаднее, выиграла состязание. Однако на этом Рабея не остановилась – на вручении приза в тысячу евро она появилась на крыше амбара, мочилась с него стоя и кричала: «Девушки могут все!»

Тогда «Бочковым королем» был объявлен занявший второе место наездник, его и сфотографировали как победителя. А супруги Хан потребовали от несовершеннолетней вернуть незаконно полученную награду.

«Читайте в завтрашнем номере: случай Рабеи Адлер комментирует психолог. Почему некоторые девочки ведут себя как парни?

И еще: мы разыскиваем отца Рабеи».

Я опустила газету. Она маленьким пледом легла мне на колени.

Вау, Бея теперь новая звезда. До сих пор больше всего писали о Фрайгунде. Точнее, о ее семье. И об Аннушке тоже писали много. Она же красавица. И Рик ее – такой красавчик.

Но теперь самой интересной стала Бея. Конечно, так было и раньше, просто люди снаружи этого еще не знали.

Ездила на грузовике. По Швеции. Сделала надпись на крыше. Прогуливала школу. Крала лошадей. Выдавала себя за парня. Стала «Бочковым королем». Мочилась с крыши.

– Бу! – крикнула она и выскочила из-за дерева.

Испуг – это как смерть, только остаешься в живых. Терпеть этого не могу! Всю жизнь. Я была слишком пуглива, чтобы меня пугать. Я схватилась за сердце и спросила, считает ли она, что это смешно.

– Я вот нет! – сказала я.

– Ну-ну, губки-то не надувай!

Она подошла ко мне и похлопала по плечу. Как будто собаку потрепала.

– Знаешь, – начала я говорить то, что сказать было нужно, – Чероки умер.

– Знаю. Я его нашла и перенесла поближе к туннелю. Потом послала Кайтека к девочкам и двинула дальше.

Я вглядывалась в это девчоночье лицо. Казалось, его владелица уже повидала на своем веку все горы сверху и все моря со дна.

– Тебе не грустно?

Она вдохнула, выдохнула.

– Никогда не бывает так, чтобы все было так, как хочешь. Когда это понимаешь, все сразу оказывается на своих местах. И неважно, как именно на самом деле.

Видно, она долго над этим думала. Я не решалась спросить ее об отце.

– Дай-ка! – Бея взяла газету у меня из рук. Уставилась на собственную фотографию. – Черт! Да я тут такая опасная! – Посмеиваясь, она стала читать. Три раза сказала «брехня» и один раз – матерное название женских половых органов. Не знаю, кого она имела в виду – мать, бабку или госпожу Хан, организаторшу скачек. – Вот, значит, какая я! – Она сверкнула на меня глазами. – Я бы от такой держалась подальше. Ну, на твоем месте.

– Мне все равно, – храбро заявила я.

– А что ты вообще здесь делаешь? Меня ищешь что ли?

Я кивнула, почувствовав облегчение, – говорить мне ничего не пришлось.

– То есть вы новую главную не выбрали?

– Пока я там была – нет.

Мне это не казалось враньем. Окей, мы проголосовали, но результаты оказались негодными. По крайней мере, я их не приняла.

– Ну, тогда у меня еще есть шансы, – она усмехнулась. – Смотри! – Она свистнула. Это был тот свист, на который откликался Чероки. Как в сказке, из-за деревьев выплыл волосатый гигант. Зверский зверь. Волкодав с углевыжига. Я никогда не боялась собак, а в последнее время даже стала воображать, что неплохо в них разбираюсь, – но этот несущийся волкодав запустил во мне что-то… Мозговой ствол кричал мне: «Беги! Прячься за забором! Закрывай ворота, окна, двери, городские ворота – быстрее! Он сожрет тебя, твоих детей, твою бабку, тушеное мясо, топленое масло, морковку, колбасу – все!»

Были еще и другие внезапные страхи: а если он мне прыгнет в лицо? а если на грудь? а если зарычит? Я не смогу притвориться, что не боюсь. У других собак настрой можно понять по позе, а у этого пса видна только шерсть. Другим собакам можно посмотреть в морду. У волкодава морды не было, одна шерсть. Только язык снаружи. Как у рожи на средневековом фонтане. Мне просто нужно было поверить, что он не опасен. Иначе зачем Бея его взяла? Зачем она его подозвала? Значит, он ничего не сделает…

– Это тот, с углевыжига, да?

– Ага! Крутая скотина, да? – Бея вынула из кармана куртки упаковку жвачки. – Как думаешь, с ним я останусь главной?

– А то!

Волкодав становился все больше и больше. Его шумное дыхание приближалось и впивалось в меня… Колени пришли в режим дрожи. Этот зверь может быть совершенно чокнутым. От долгой изоляции у угольной кучи. От жуткой шерсти на морде. Животное остановилось недалеко от нас. Сердце у меня тоже остановилось… И тут зверь улегся на землю и перевернулся на спину. Передние лапы торчат вверх, задние расставлены в стороны – и так остался лежать.

– Ее зовут Сузи! – сказала Бея. – Она очень ласковая.

Мое сердце снова ударилось в грудную клетку и забилось чуть учащенно, но равномерно.

– Она считает себя хомячком или типа того.

Бея присела рядом с волкодавохомячком и начала постукивать по его огромной грудной клетке. Сузи довольно заурчала и стала кататься из стороны в сторону.

Я села рядом и взяла Сузи за длинную тонкую переднюю лапу. Мы играли с ней и смеялись.

– Она глупенькая и верная. И даже не подозревает, какая она большая. – Бея покачала головой. – Вообще-то она бы тебе прекрасно подошла.

Что она только что сказала?! Глупенькая и верная? И поэтому прекрасно бы мне подошла? Улыбка на моем лице превратилась в камень, сорвалась с лица и рухнула вниз. Я же понимала, что она обо мне думает! Всю жизнь, да что там, еще до рождения я знала: когда я появлюсь на свет, все будут считать меня «глупенькой и верной».

Бея сделала вид, будто собирается укусить эту огромную собакозверюгу за шею. Сузи радовалась. Только когда я не засмеялась вместе с ней, Бея заметила, что что-то не так. Этот момент был у нее на совести. Момент счастья или дружбы, когда я подумала… неважно, мне совсем не хотелось думать о том, о чем я, может, подумала.

Сузи поднялась. Лапы у нее походили на трубы отопления с коротким мехом. Бея поскребла себя по лбу:

– Что такое? – Потом до нее дошло, что она сказала. – Эй, я хотела сделать комплимент. – Если бы она и дальше так терла лоб, то скоро я бы смотрела ей прямо в мозг. – Я в том смысле, что ты тоже можешь гораздо больше, чем думаешь. И при этом постоянно подчиняешься.

– Вовсе я не подчиняюсь! – сказала я. У козы, застрявшей в заборе, и то больше достоинства в голосе.

– По-моему, подчиненность – это когда ты меня спрашиваешь, что мы сейчас будем делать. Я бы у тебя никогда спрашивать не стала. Но это же не плохо. Просто ты вот такая.

– Вовсе не такая! – Я вся дымилась. Меня еще никогда никто так не задевал. Страшно хотелось убежать. Лупить обо что-нибудь кулаками! Заплакать! Но она была права. Я даже сейчас очень хотела спросить: «И что мне делать? Что бы ты сделала на моем месте? Мне нужно сопротивляться?»

– Да пошла ты.

– Вот, уже неплохо для начала! Можешь даже меня обматерить.

– Нет, правда, ты говнище.

– Да, я говнище. Иногда. Но вообще-то ты меня говнищем не считаешь. Ты считаешь меня суперкрутой.

– Пф-ф, – мои губы выпустили немного пара. Подходящие ругательства в голову не приходили. На языке крутились только «тупая корова», «кретинка», «дебилка». Но позориться даже ругательствами не хотелось. Мой отец в таких случаях говорит: «Ты что, рехнулась?» Мать говорит: «По-моему, у тебя заскок». «Ты говнище», – сказала я и покраснела. Черт! Говнищем я ее не считала.

Бея встала, подтянула штаны и развела руками:

– Короче, Чарли, пойдем со мной или оставайся здесь. Но это ты должна решить сама. – Она опустила руки. – Если ты пойдешь со мной, ты пойдешь за мной, а если останешься здесь, то останешься здесь, потому что не хочешь бегать за мной. Чтобы доказать мне, что ты не тупо верная. И все равно, как ты поступишь, чувствовать ты себя будешь нехорошо. Ты же вообще-то хочешь пойти со мной, потому что не хочешь сидеть одна в лесу. Ну и давай, пошли!

Она привязала Сузи оранжевую бельевую веревку в качестве ошейника. И пошла прочь. Не оборачиваясь.

Я сидела и смотрела ей вслед. Чего она сейчас от меня хочет? Почему она это делает?

Как хорошо быть собакой! Ходишь рядом, на поводке, выполняешь команды. Я опустила голову на руки – под ногами решения тоже не было. Иголки. Коричневые. Зеленые.

А потом я поднялась в полный рост – метр семьдесят восемь…

Каждый шаг, каждое движение по этой лестнице, которую я построила вместе с Фрайгундой, вошло в мою плоть и кровь. Теперь мне было достаточно одной руки для того, для чего раньше нужны были две.

Что-то было не так. Приятно в туннеле никогда не пахло. Но теперь пахло по-настоящему гадко. Интересно, встречала ли я раньше такой запах? Видимо, нет, иначе я бы сразу убралась подальше от места, где так пахнет.

Девчонок не было. Собак тоже. Вещи раскиданы. Куртки брошены, спальники не убраны. Котелок валялся на земле. Я его потрогала. Холодный.

– Надо уходить, – сказала я Бее.

– Иди, если хочешь, – ответила она и пошла дальше внутрь. От большой смелости она вообще не воспринимала опасности. Впрочем, я от большого страха – тоже.

– Смотри-ка, они открыли эту боковую стену.

– Какую еще боковую стену?

– Ну, этот заложенный кусок, здесь слева.

Я вытянула шею, но с места, где я стояла, ничего видно не было. Бея включила фонарик, осветила стены и пол и скрылась за углом. Это хороший момент, сказало мне сердце, хороший момент убежать. И если я сейчас же не повинуюсь этому импульсу, кто знает, может, сердце вырвется из груди и убежит без меня.

– Ох ты ж блин! – Если Бею что-то шокировало, то я иметь с этим дело точно не хочу. – Вау! Блин! Иди сюда!

Не помню, как я подошла, но в итоге как-то оказалась у этого бокового хода. Через дыру в стене можно было пролезть. Стена действительно была тонкая, как Рика и предполагала.

Я нащупала свой фонарик и пошла за лучом света дальше в этот боковой туннель. Бея постоянно производила ого-восклицания. Я производила другие звуки и крепко держалась за фонарик. Этого просто не может быть…

Человеческий скелет. Одетый. Лежит просто так. Значит, тут трупы вот так лежат, подумала я. Почти две недели это лежало рядом с нами. Все время! Мертвец!

Бея присела перед ним на корточки.

Наверное, я закрыла лицо руками. Держала их у лба, у носа – но точно не перед глазами, потому что все видела.

Я слегка отвернулась, посветила в узкий туннель.

Несколько ящиков. Одни открыты, другие нет. Везде деревянные фигурки. Что это? Откуда, черт возьми, тут взялись щелкунчики? В покрытых красным лаком курточках. Злой оскал. Треугольная белая борода. Сотни грязных белых бород. И везде этот оскал, практически неотличимый от зубов скелета. Скелет! Я испугалась, когда снова посмотрела в его сторону. Очень большой щелкунчик! В животе появилось странное ощущение…

Бея ковырялась в пустых глазницах, в пустом треугольнике, который когда-то был носом.

Мне пришлось снова отвернуться.

Еще один открытый ящик. Его, судя по всему, открыли недавно. Деревянная крышка разломана, на разломе дерево светлее, чем вокруг. Я отступила на два шага назад и посветила внутрь.

Деревянные фигурки, покрытые цветным лаком. Голубые, белые. Женщины. Ангелы. Это были подсвечники. Ангелы лежали вдоль и поперек, их крылья скрещивались. Или все-таки не ангелы. У них были короны. Королевы с крыльями. Там были и фигурки мужчин. Черно-красные. Рудокопы. В форме.

Кто-то побывал здесь совсем недавно. Может, он еще поблизости. Ганс? Или девчонки? Где они?

– Пойдем отсюда, – прошептала я.

– Почему это? – спросила Бея. – Я еще никогда настоящий скелет не видела. Посмотри, вот эти линии на черепе. Круто. Как шов. – Она провела зигзаг пальцами. От того места, где когда-то было ухо, к тому, где когда-то было другое ухо. Назад, к затылку. – Здесь какая-то травма. Пролом. У него череп проломлен. Можно так самому удариться? Это был мужчина, точно. В смысле, покойник, я имею в виду. Как думаешь? Рудокоп.

Я отвернулась. Выдохнула. Потом наклонилась и взяла одного из щелкунчиков. С каких пор существуют щелкунчики? Черт, как же мне не хватает интернета! Мне снова вспомнился листок, который был в заявке на участие в лагере «Дикие Девчонки». Интернет мешает думать.

Я стала вертеть щелкунчика в руках. Внизу была надпись «Made in GDR». Ну да, иногда можно и без интернета. Значит, этот скелет – не рудокоп, а гэдээровец. Почему это написано по-английски? Мне всегда казалось, что в ГДР английского никто не знал.

– Может, все-таки пойдем? – спросила я.

– Куда, Шарлотта? Куда ты постоянно хочешь идти? Нас везде ищут.

– Да, но здесь ведь что-то произошло.

– Ну, наверно, девчонки испугались. Так же, как и ты. Они когда-нибудь вернутся.

– Но ведь и собак нет. Просто Кайтек не смог бы убежать.

– Ну, как знаешь, – сказала она и стала исследовать одежду на скелете.

Моя бабушка всегда все связывала с рождением. Она рассказывала, что мою мать вынимали вакуумным экстрактором и поэтому она до четырнадцати лет отказывалась надевать шапки. Из-за экстрактора.

А о моем рождении есть такая история: схватки у моей матери были очень долго. Я и хотела, и не хотела появляться на свет. И в какой-то момент по родильной палате проходила уборщица – я всегда представляла себе, что она там вытирала околоплодные воды, – и задела ногой металлическое ведро. Оно с грохотом опрокинулось… и в этот момент я начала выходить наружу.

– Вжух, – говорила бабушка, – и ты появилась на свет. Только потому, что испугалась.

Однажды бабушка спросила, не могу ли я сходить к мяснику за фаршем. Я ответила «нет». Она засмеялась и спросила, не грохнуть ли ей ведром, чтоб я начала двигаться. Родители всполошились. Я сказала, что бабушка задала мне вопрос, а на вопрос можно отвечать «нет». А мама на это: «Но она же сказала “пожалуйста”. Когда говорят “пожалуйста”, это не вопрос, а просьба». А я на это: «Тогда бабушка должна была сказать “Сходи, пожалуйста, к мяснику!”, а не “Ты не можешь сходить к мяснику, пожалуйста?”»

Отец вышел, громко хлопнув дверью, и через полчаса появился с фаршем в руках. Мой отец, кстати, появился на свет стремительно.

Интересно, как родилась Бея.

Когда собака наверху залаяла, я тут же побежала наружу.

Бея – нет.

Сузи была наверху. Бея привязала ее к дереву. Я выбежала из туннеля и вмиг вскарабкалась по лестнице.

Поднявшись, я увидела спину. Спину старой женщины. Она удалялась. Это была Стонущая мать. Или? Да, точно! И у нее что-то в руке. Что-то угловатое. Шла она очень быстро, перебирая ногами изо всех сил.

С лестницы выглянула Бея.

– Вперед, за ней! – Она отвязала лающую Сузи с поводка и скомандовала: – Фас!

Сузи помчалась за Стонущей матерью, мимо нее и в лес.

Старуха ходила не очень хорошо. Мы могли бы ее догнать.

И что бы тогда было иначе?

Все!

Мы с Беей бежали. Ноги у меня так и мелькали. Я была всего в восьми-девяти метрах от сгорбленной спины Стонущей матери и смогла разобрать, что у нее в руке – канистра для бензина.

И тут услышала крик Беи. Где-то сзади.

Я на бегу повернула голову – никого нет.

Посмотрела через другое плечо – снова никого.

Я побежала назад. Бея лежала на земле навзничь. Она обеими руками держалась за ногу и обеими губами пыталась сдержать крик. Она убрала одну руку с ноги. Колено было толстое и будто не на своем месте, как-то на сторону.

Что это? Откуда так быстро появилась эта огромная шишка?

– Мениск!

– Что?

– Мениск! Сместился, я ногу подвернула.

Выглядело это совершенно невероятно. Не знаю, как я себе представляла смещение коленной чашечки, но как-то иначе.

– И что? В смысле, что теперь?

Если бы это было мое колено, тогда, не знаю, я бы, наверное, в обморок упала, ну как минимум.

– Блин! Да беги ты за старухой! – завопила Бея, и я понеслась как сумасшедшая.

Стонущая мать исчезла.

В трех метрах от меня стояла еще одна Шарлотта, и мне было не понять, какая из нас настоящая: та, которая стоит там и на все это смотрит, или та, которая пошла обратно в туннель, потому что ее послала Бея. Я должна была найти рюкзак – передний карман, внутри на молнии, там обезболивающие таблетки. Другая Шарлотта скептически на это смотрела, но скепсиса ей всегда было не занимать. Бея проглотила таблетки – одну, вторую… Когда она взяла третью, я спросила, знает ли она, что делает. Она ответила, что ей нужно три.

Я тащила ее по лесу. Руки у нее были холодные, лицо – бледное.

Всё в порядке, сказала она, просто блестяще.

Я сказала: в больницу. Она сказала: никогда. Я сказала: искать помощь. Она сказала: нет. И так пройдет. Нужно только полежать в тишине и, может, еще кусок замороженного мяса. Она становилась все тяжелее. Я ее больше тащила, чем поддерживала: половина висела у меня на руке, половина – на плече.

– Бея, правда, нужно сходить за помощью.

Я тяжело дышала. Сил мне нужно было больше, чем имелось в наличии. Рука у меня стала твердым комком с бесполезным суставом. Затылок превратился в подушку, из которой повылезали все перья. Бея напевала. Судя по боевитости мелодии, это какая-то песня освободительной борьбы, типа партизанской. Я положила Бею на опушке и сама легла рядом. И если бы нам никто не мешал, мы бы так и остались здесь лежать, пока бы не превратились в два скелета – напевающий и запыхавшийся.

Земля подо мной была какая-то неустойчивая. У меня было ощущение, что, может быть, и наоборот: что я снизу, а земля сверху. Мои руки вцепились в траву.

– Бея, нам надо к врачу!

– Блин, да отстань ты со своим врачом. Нельзя мне к врачу. Нас же сразу там и оставят. Ты забыла? Инкен. Оставление в опасности. И если ты мне прямо сейчас не поможешь, то на тебе будет второе оставление в опасности, ну, или какое-то там оставление…

– Все равно нужно! Это само не пройдет!

– Почему нет? У меня уже несколько раз было смещение мениска. То есть довольно часто. Поэтому я бросила балет. Хорошо в этом то, что если немножко разбираешься, то можно легко впихнуть коленную чашечку на место.

Низко над поляной висел шум. Сверчки выводили свою ножную музыку. Стрекот поднимался вверх и далеко не расходился. Что-то ползло у меня по руке. Что-то щекотало ногу…

– Сделаешь?

– Что? Я?!

Потом я лежала около Беи. Думала о Кайтеке, о родителях, о Рике, и о самой себе. Балет, вспомнила я. Бея ведь никогда в жизни балетом не занималась!..

И тут я услышала стук.

Они пришли с тачкой.

Часть третья

Сад

Участок был окружен кованым забором с цветочными мотивами. Желтая краска на нем облупилась, из-под нее проглядывал синий слой. На границе территории растительность была выше. Растения обвивали забор, прорастали сквозь кованые цветы. За те, что ползли по забору, цеплялись другие растения снаружи.

Трава на лужайке росла как вздумается. Посредине в ней утопали три надувных матраса.

Через щели в разбитых каменных плитах террасы тоже пробивалась трава. На террасе – большой деревянный стол из толстого ствола. Вокруг – четыре табуретки, из стволов потоньше.

Домик похож на кубик с крышей. На каждой стороне – квадратное окно, спереди – узкая дверь. Мой отец иногда говорил в конце тирады: «Хлоп-хлоп, и домик готов». Тут я впервые поняла, о чем речь.

Рядом с домиком растет тростник, посреди которого в землю вкопана старая металлическая ванна, наполненная водой. В воде плавают кувшинки, а на их листьях сидят лягушки, которые ныряют, как только я приближаюсь, чтобы получше их рассмотреть.

Мы договорились, что выходить я буду, только когда мне понадобится в туалет. Он находится в крашеном сарайчике в нижнем конце сада. Внутри пахнет хлоркой, ржавчиной и старым деревом. На одной стене – куча инструментов, на потолке – пауки. Доска с дыркой, ведро – куда большая роскошь, чем наша яма в лесу!

Этот сарайчик виден из окна. Я снова задернула занавески. Похоже, только солнечный свет еще пытается делать вид, что это лето – такое же, как предыдущие.

Внутри я уже сотню раз все осмотрела, но мои глаза снова и снова пускались в обход. На полу – толстый восточный ковер: посередине встречаются два воина на лошадях. Среднюю, самую важную часть тканой картины закрывает массивный стол с мраморной столешницей и львиными ножками. Львиные когти покрыты желтым лаком для ногтей.

На столе – десятки газет. Я их уже просмотрела и прочитала все статьи о нас.

Никаких «нас» больше не было.

В разных углах комнаты стоят три открытых рюкзака. Из них торчат черные футболки. Я взяла одну. Katakombia, Brutal Attack Tour 2013. Пахнет мальчишеским потом.

Я подошла к кухонной нише. Вообще-то это просто переделанный старый шкаф. Сверку выпилены два отверстия. Одно – для круглой эмалированной миски, другое – для двух маленьких конфорок. Дверцы сняты с петель. Вместо них – занавеска из толстой материи с крупными цветами. Я отодвинула зелено-желтую шуршащую шторку. На ощупь – будто соткана из мелких кусочков стекла. В шкафу стоит еще одна эмалированная миска, полная грязной картошки. Рядом – большая красная металлическая бутылка. Я сразу заметила два значка: череп и изображение взрыва. Написано «Осторожно! Газ!».

Я подумала о скелете. Потом о девчонках, о собаках и снова о скелете. Встряхнула головой.

Интересно, баллон открыт или нет? Если я сейчас попробую это выяснить, может, я случайно его раскручу. Моя рука застыла в воздухе…

– Вытащи меня, – послышался сзади голос Беи. – Я хочу выйти.

– Ой, ты проснулась? Как себя чувствуешь?

– Вытащи меня!

– Да что такое?

– Ну, выйти. – Она показала на дверь. Помахала рукой туда-сюда.

На то, чтобы поднять Бею на ноги, понадобилось время – она до сих пор нуждалась в помощи.

– Ты не хочешь лучше?..

Она заковыляла со мной к выходу, чертыхаясь на свое колено, как пират на пенсии. От одного воспоминания о предыдущем дне у меня заныло плечо. Добравшись до двери, Бея вытянула руку и взялась за ручку.

– Заперто. Нас кто-то тут запер. Заперто!

– Без паники. – Я потянула ручку вверх, и дверь открылась. – Фокус-покус! – В этот момент я была просто невероятно крута! Сказала Бее «без паники». Я прям пила воду крутости, купалась в ней, сама ее варила!

Доведя Бею до деревянного стола на террасе, я подтащила одну из табуреток из ствола, чтобы она могла положить на нее ногу. Усевшись, она закатала штанину – распухшее колено было сине-зеленого цвета.

– Ох, черт! Давай-ка принесу тебе что-нибудь холодное. – Я положила ей на колено мокрое посудное полотенце, потом села на другую табуретку-пенек и стала рассказывать про кошку моего дяди, которой запрещалось заходить в его студию. Мой дядя пишет музыку, и у него собственная маленькая студия звукозаписи, в которой лежит ковер, чтобы гасить шум. А так как кошка очень линяла, ее туда не впускали. Для этого дядя переставил ручку двери вверх, чтобы кошка не могла ее открыть. Все остальные двери в доме она открывать умела.

– Не стоит так волноваться, – резюмировала я.

Бея положила руку мне на бедро и внимательно на меня посмотрела.

– Когда ты в следующий раз не сможешь рта раскрыть, не покраснев, я скажу тебе то же самое. Не стоит так краснеть. – Она убрала руку с моей пылающей ноги. – А теперь я бы хотела понять: где это я и как сюда попала?

…Лежа в лесу, я приросла к земле. Почти заснула, но не совсем. Спина приклеилась, на суставах были маленькие рычаги, маленькими крючочками закрепленные в маленьких пазах. Руки и ноги валялись рядом как отработанный материал. Я вообще ничего не ждала. Это оглушало, я вся была как камень.

Когда послышались шаги, я даже не повернула голову. Я слышала стук. Издалека. Смерть со своей тележкой. Мёрбицский человечек. Злой дух с черствыми булочками. Стонущая мать с канистрой бензина, Щелкунчик.

– Эй! – произнес голос. И еще, и еще раз. Потом голос потряс меня за плечо. Другой голос положил руку мне на лоб. Третий заволновался:

– Эй, Бея! Эй! Эй! Эй!

Эти голоса я не знала. Это были не девчонки. Странно. В лесу же только девочки, подумала я. Потом в путь отправилась мысль – откуда-то из дальних далей мозга. Мысль: нужно посмотреть. Нужно выйти и посмотреть. Во мне было очень темно, и путь оказался длиннее, чем обычно. Наконец я пришла туда, куда хотела, или, точнее, не совсем туда: сначала зашевелились пальцы. И незадолго до того, как я сама бы смогла найти свои веки, где-то в этой усталости и в этом тяжелом все-равно и боли кто-то снаружи открыл мне один глаз.

Стало очень светло.

Это был парень.

Высокий, в очках.

Это же тот самый блондин, которого я видела на озере!

За его головой появилась еще одна – круглое лицо с веснушками. Парень с кудрявыми рыжими волосами. Старший брат Пеппи Длинныйчулок. Чей-то голос спросил:

– Она в порядке?

Мне было не видно голову, к которой прилагался этот голос, но наверняка это был тот, одетый в черное парень с длинными темными волосами.

Это были те, кто потерял листок. Одного из них звали Матео Штрайтер, и он подавал заявку на что-то связанное с сыром. Больше я о них ничего не знала.

Я снова закрыла глаз. Потом открыла сразу оба. Блондин улыбнулся. Интересно, это из-за очков мне показалось, что ему можно доверять? Ему я стала доверять сразу.

– Ты в порядке?

Я впервые покраснела лежа. Кивнула.

– Что случилось-то? – спросил рыжеволосый.

Я хотела сесть. В этот момент блондин наклонился надо мной, и мы чуть не стукнулись головами.

– Ой, извини! – сказал он.

И я тоже:

– Извини!

– Не, это я, – сказал он.

А я:

– Ну, я тоже… – И тут мы улыбнулись так широко, что птичка на дереве высоко над нами наверняка подумала, что появился какой-то новый вид существ – человек-улыбака.

Я взяла себя в руки.

– Что случилось… Эм… куча всякого…

– Ладно. Окей, – сказал рыжеволосый. – Попей-ка давай. – Он вынул из угловатого коричневого кожаного рюкзака круглую металлическую бутылку. На вкус напоминает фруктовый чай.

– Сегодня, я имею в виду, – сказал кудрявый. – Почему вы лежите здесь, а она… – он кивнул на Бею. – Почему она в отключке? Сколько она уже здесь?

Я пожала плечами.

– Она, ну, вывихнула колено. Сказала, что можно вправить обратно. Типа это легко. У нее такое… такое уже несколько раз было. – Я вся покрылась потом, старалась не смотреть ни на кого из пялившихся на меня парней. Третий тоже, который с длинными черными волосами. Лицо у него было как у льва: большой рот, тонкие губы, челюсти, желтые глаза. Он доверия не вызывал. Двое других были вроде ничего. Очки и веснушки – явные признаки благонадежности.

– И что ты сделала? – спросил Львиная голова. Говорил он тягуче-медленно, будто хотел быть уверен, что я его действительно понимаю.

– Эм, что я сделала? – Я посмотрела на Бею. – Я сделала, что она сказала. Взяла ногу и потянула. Она кричала, потом проглотила еще одну такую таблетку, хотя я ей говорила…

– Какие это были таблетки? – спросил он снова очень медленно. И правда думает, что я чокнутая?

– У нее в кармане. – Я кивнула на Бею.

Брат Пеппи Длинныйчулок стал шарить по карманам Беи. Она бы ему за это точно врезала! Потом кинул таблетки темноволосому. Тот осмотрел их со всех сторон. Он тут был главный осматриватель. Это меня раздражало, потому что он вовсе не был моим главным осматривателем. Главной все еще была Бея. Или я. Меня ведь выбрали.

– То есть всего три штуки. Тогда она некоторое время будет в отключке. Это очень сильная штука. Доксиламин сукцинат, двадцать пять миллиграмм. Зачем ей такое вообще? – Он постучал полупустой упаковкой. – Если она завтра до середины дня не проснется, придется в больницу. – Потом ко мне: – Мениск-то вправлен?

Я пожала плечами.

Пока кудрявый ощупывал колено Беи, я пыталась определить, еда хочет скорее попасть ко мне в желудок или покинуть его. Пожалуйста, только не надо блевать сейчас!

– В общем, колено распухло, но мениск на месте. Насколько я чувствую. – Но все равно не переставал щупать Беино колено.

– Ой, извини, – спохватился блондин. – Мы же не представились. Я – Юрек. – Он протянул мне руку. – Это – Оле, – он показал на рыжего, забрав у меня свою большую добрую руку. – А это – Матео.

Длинноволосый кивнул и произнес снова по-идиотски медленно:

– Пока что вы пойдете к нам. Нельзя же вам оставаться тут.

Не знаю, кивнула ли я.

Парни погрузили Бею в заляпанную цементом тачку, и мы двинулись в путь.

У меня в голове проносились тысячи вопросов. Прежде всего про девочек. Я думала о Рике, об Антонии, обо всех остальных.

Длинноволосый, Матео, медленно и без особого выражения сказал:

– С тачкой через территорию нам нельзя.

– Через территорию садоводства, – добавил для меня Юрек и улыбнулся.

Я дала своим глазам команду «к ноге» и посмотрела на Оле. Но если я буду смотреть на Оле каждый раз, когда мне хочется посмотреть на Юрека, Оле подумает, что я смотрю на него. Да и куда вообще смотреть, когда рядом парни?

Я кивнула:

– Ага, понятно. Не, через территорию садоводства так пройти не получится.

Они стали советоваться. Обходить так или эдак или еще немного подождать? Накрыть Бею покрывалом, а на меня надеть шапку? Я бы с удовольствием поменялась с Беей. Хорошо, поврежденное колено, все дела, но я-то тут одна с тремя незнакомыми парнями! Нехорошо, если я буду молчать. Я же не упала в обморок, ничего такого. А так как вопрос был в том, как нам с Беей через садоводство попасть в их домик, будет странно, если я буду вести себя как мешок, который нужно провезти контрабандой.

– Я за то, чтобы дождаться сумерек, – услышала я свой голос. И все со мной согласились.

Забавно, подумала я, они же не знают, какая я застенчивая. Значит, и не нужно ею быть, – ведь эта уловка тут же сработала.

Мы сделали привал над Мильхфельсом.

– Я схожу вниз и принесу что-нибудь поесть, – Матео кивнул на долину.

– Он там работает, – объяснил мне Юрек.

Матео стал спускаться с горы в направлении заката. Магазин был весь словно в огне. Четыре флага хлопали о флагштоки. Это напомнило мне лагерь, там, под Бад-Хайлигеном. Это было пять тысяч лет назад… Две с половиной недели. Почти три.

– Что такое? – спросил Юрек.

Уголки губ у меня поползли вверх, потом чуть-чуть вниз – я попыталась сделать нейтральное выражение лица.

– Эм… Ты знаешь историю про дракона? – спросила я и немного запнулась. – Про дракона… драконье молоко… и эту скалу?..

Когда он кивнул, мне ужасно захотелось тотчас в эту скалу и провалиться. Ну конечно, знает. Он же местный. Что за дебильный, дебильный вопрос! Боже, ну я и дура! Такая и против гуся в поддавки не выиграет.

Я смотрела, как Оле пытается напоить Бею из своей металлической бутылки. Он взял ее за нижнюю челюсть, надавил большим пальцем на одну щеку, указательным – на другую и стал медленно лить воду в приоткрывшийся рот. Так крестьянин кормит ягненка из бутылочки. Бея точно бы дала ему в морду, да еще как! У него бы все веснушки с лица пооблетали.

Юрек вытащил из своего рюкзака зеленый металлический бинокль. Наверняка военный. У какой-то армии какой-то страны одним биноклем меньше.

– У старухи окно горит. У женщины на соседнем участке. Ей наверняка под девяносто. Вот, посмотри! – он протянул мне бинокль.

Через линзы на меня глянули гигантские дома. Как падающий самолет, мой взгляд пронесся мимо. Перед моими глазами мелькала круглая нарезка города.

– Не поворачивай так быстро. – Юрек немного ко мне пододвинулся и взялся рукой за бинокль. Мой безумный полет над городом прекратился на лужайке.

– Что ты видишь?

– Лужайку.

– А сейчас? – Он осторожно повернул бинокль в моей руке, меня при этом не касаясь.

– Все еще лужайку.

– А теперь?

– Дорожку… забор…

– Сейчас должен появиться первый сад. Видишь? А за ним – красный дом с белыми окнами? – Он повернул бинокль еще немного и направил мой взгляд сквозь сад. – Видишь?

– Да.

– Если ты сейчас осторожно пойдешь направо, там будет следующий сад, с большой лужайкой. Да? Видишь?

– Да! Там качели.

– Полосатые?

– Полосатые.

Мы как будто вместе прогуливались, не сходя с места.

Он отпустил бинокль.

– А сад еще правее – той старухи.

Я обшарила тот сад – одни грядки, никакой старухи.

– Дом желтый?

– Да. Нашла?

– Да, но старухи нет.

– Покажи-ка! – Он очень близко пододвинул голову. Очки стукнули о металлический корпус бинокля. Сначала это показалось мне нахальным, а потом понравилось. Я подумала, что ведь могла бы и отклонить голову, если бы мне это было неприятно.

– Как раз идет к машине. – Юрек убрал голову. Я снова стала смотреть в бинокль. И увидела машину. Коричневую. Фу-у!

– И эта говняно-коричневая машина…

Он засмеялся.

Потихоньку мне становилось не по себе оттого, что мы все время видим и думаем одинаково. Теперь мне казалось, что он сидит слишком близко. И голова уж очень рядом, и смех дурацкий.

Коричневая машина удалялась. Я подумала, не последить ли за ней в бинокль, но мне не хотелось.

– Дай-ка сюда, – сказал Юрек и забрал у меня бинокль. – Посмотрим, куда она направляется. – Он прямо дрожал от радости. – Из меня вышел бы суперский тайный агент!

Я встала и пошла прочь. Просто не могла больше сидеть рядом с ним – с парнем, которым я была бы, если б была парнем.

Оле все еще стоял около Беи. В задумчивости он положил руку ей на плечо. По крайней мере, я надеялась, что в задумчивости.

– Пульс и дыхание в порядке, – сказал он и убрал руку. – Уже скоро стемнеет, и можно будет в дом. Старуха уехала?

– Да, на говняно-коричневой машине.

– Лучше, чтоб она вас не видела. Нас-то она уже знает.

Вопрос получился каким-то глупым, но лучше мне было не сформулировать:

– А вы знаете, кто мы, да?

– Конечно, – сказал он. – Мы ваши фанаты. С первых часов.

Оле как-то странно на меня посмотрел: скорчил рожу, поднял брови, потом опустил.

Наши фанаты? С первых часов? Это же стыдно! Ну, для меня.

Юрек закашлялся.

– Что-то в горло попало.

Ему совершенно незачем было объяснять, почему он кашляет. Если только он не специально закашлял и просто сказал, что что-то в горло попало. Когда дышишь, ты же не говоришь: сорри, мне сейчас очень нужно было, а то бы я задохнулся.

Слава богу, я увидела, что в гору поднимается Матео, и смогла сказать:

– Матео идет!

Спускать тачку с горы нужно было очень аккуратно. Два парня держат за ручки, один впереди, подпирает, чтобы тачка не разгонялась слишком сильно. Мы прошли мимо городка, въехали в садоводство. С одного участка доносились футбольные кричалки, с другого несло жидкостью для розжига.

Садовая калитка дважды скрипнула. Раз, два, взяли – парни потащили Бею в домик. Она висела как мостик, связанный из канатов первобытными людьми и перекинутый между берегами под названием Матео и Юрек.

Они положили Бею на диван и начали готовить.

На столе – огромная кипа газет. «Фанаты с первых часов», – подумала я.

– Вы знаете что-нибудь об остальных? – спросила я.

Они не знали. Надеялись, что знаю я.

Теперь мы оказались в том же положении, что и вся остальная страна.

Мысли острыми углами вырезали из меня тысячи кусков. Я думала «умерли-заболели-упали» и еще много всякого такого. Вот сейчас это действительно напоминало одну из моих загадок с сайта с головоломками: в туннеле лежит скелет, пять девочек и три собаки исчезли, старуха с канистрой убегает…

Именно в тот момент пришла эта новость. Настоящая новость-бомба оглушает, забивает все каналы и свистит, когда ее произносишь. А потом выстреливает в воздух и пишет саму себя в небе.

И тот, кто ее уже знает, рассказывает другому, тому, кто еще не знает, а тот – еще кому-то, кто не знает, и этот тоже хочет передать ее дальше, но все уже в курсе… Хлоп! – и знает уже вся страна. Людей, которые отработали ночную смену и теперь заслуженно спят днем, будят специально, чтобы рассказать; чьи-то пальцы набирают номера; рты прижимаются к микрофонам и беспрестанно передают одно и то же сообщение дальше…

Когда вышла эта новость, место, о котором прежде никто не слышал, моментально стало знаменитым. Волькенкнохен, между Дрешерландстоком и Гелобт-Биненхаммером.

Что? Где? – спрашивают журналисты. Что это еще за названия? А-а, значит в Рудных горах такие часто встречаются? Так там все населенные пункты называются так пугающе: Миттельвюст, Херрензорге, Химмельсштайн, Кукроне, Шаттентанне, Фюрстеншедель.

Один киношник звонит своему адвокату:

– Да, я хочу на них права. История будет называться «Дикие девчонки из леса». Или «Wild Wood Girls», так по-английски, понимаешь? Только представь: логотип с пиратскими мотивами. Что-то такое крутое, понимаешь? Альфа-девчонки, в таком духе. У них же еще собаки были. Это будет круто! Нет, слушай, это будет потрясающе! Да, это точно бомба! Можно еще кукол наделать. Для самых маленьких. Понятно, с собаками, конечно.

А потом хлопают двери машин – с грохотом, звучно, с дребезгом, тихо, громко, глухо, со скрипом. Маленькие газеты посылают своих корреспондентов, не говоря уже про крупные. Телеканалы направляют съемочные группы. Они бы, конечно, с удовольствием поехали с мигалками, если бы это не было запрещено: пропустите меня, я с телевидения. Что вы там снимаете в Тюрингии? Бросайте сейчас же! Отправляйтесь в Волькенкнохен, в больницу!

Образуется пробка. Пробка на въезде в округ Дрешерландсток. На такое количество машин дороги там не рассчитаны. Волькенкнохен – маленькое местечко с узкими улочками. В Средние века таких было много.

Каждый журналист должен оказаться на месте первым. Они протискиваются к городку, как лососи на нересте вверх по реке. К больнице. Они хотят взять ее штурмом, вытащить девочек из кроватей и первыми заполучить снимки – их, истощенных, растерянных, обезвоженных, безумных. Может, они двух остальных девочек съели? Рейтинги взлетят до небес, если заполучить интервью первыми или сделать действительно хороший портрет одной из них, например Красавицы! Было бы шикарно, если б она выдала что-то действительно крутое. Или Средневековая девочка…

С одного канала в мгновение ока примчались к родителям Антонии – быстрее, чем можно произнести «посягательство на частную жизнь». Их вытащили из постели. Вы уже слышали? Нет, еще нет. Вас туда отвезти? Не волнуйтесь, вот кофе, пожалуйста. А потом журналисты стали снимать этих растерянных несчастных людей, пока ехали, – как они плачут, как разговаривают, как ссорятся.

Около восьми утра Волькенкнохен оцепили. Приехала полиция из соседних населенных пунктов и стала пропускать только жителей. Журналистов – по очереди, только если кто-то из представителей прессы уезжал. Но, естественно, не уезжал никто. Сюжет еще не был готов. Удалось заставить кого-то что-то сказать в микрофон: мэра, который ничего не знал, местного дурачка, который знал слишком много, даже бывшего парня Красавицы, который уж точно не знал ничего, но зато был хорош собой и ему позволили зайти в больницу.

Вход в больницу охраняли полицейские. В шуршащие рации они говорили: прибыли родители детей. Пропустить. Принято. Журналистам, которым удалось заполучить родителей Антонии, на входе в больницу пришлось их отпустить. К сожалению, те принадлежали не телеканалу. Они принадлежали только самим себе, поэтому плюнули на сопровождающих и побежали к дочери.

Уже утром кто-то сообразил привезти фургон-бистро с азиатской едой. Обычно «Ванг» стоял на рыночной площади. А теперь расположился рядом с больницей. Кофе там был плохой, но другого не было. Усталые журналисты выпьют что угодно, если это хоть как-то бодрит. Ближе к полудню рядом появился фургон с выпечкой. Кофе там был чуть получше. А потом подъехала еще машина с кофе и хот-догами. Посреди городка Волькенкнохен возник новый город.

Мы пошли спать, прежде чем новость распространилась повсюду.

Проснувшись на следующее утро, я не была до конца уверена: я действительно проснулась или умерла во сне, но все-таки проснулась. Мое плечо, черт возьми! Оно что, все из гноя или как? Я протащила Бею через пол-леса, и теперь я где?..

Во сне меня преследовали безумные видения: Стонущая мать, огонь, лай, бег, мениск, со свистом, как диск, носящийся по воздуху.

– Лови его! – кричала Бея. И я поймала. Снова огонь, кости, скелет, все девчонки в одной тачке.

Что случилось? И случилось ли это на самом деле?

Я была в этом домике с этими… и тут я услышала их голоса.

– Тс-с, тихо! – шикнул Матео.

Я чуть приоткрыла глаза: по комнате двигаются худые волосатые ноги парней. Они подошли к эмалированному тазику – чистят зубы. Подошли к чайнику – ставят кофе. Потом начали натягивать штаны. Стараются не шуметь.

– Напиши еще записку, где мы и когда вернемся.

Откуда идет голос Юрека?

Я попыталась его разглядеть. Он стоит у окна и что-то ест.

– …Работает в магазине, а Юрек помогает звонарю. У меня смена в кафе во второй половине дня, а в первой – попытаюсь узнать, что с остальными девчонками, – пробубнил Оле.

– Да не обязательно им все так подробно знать… – тихо сказал Матео.

– Мне что-то вычеркнуть или как? Будет же впечатление, что нам есть что скрывать.

– Я всегда за то, чтобы… – Я так и не узнала, «за что» Оле. Они вышли. Над садом прострекотал вертолет. И улетел.

Когда все затихло, я услышала биение своего сердца. Оно еще мое? Сердце Шарлотты Новак, дочери уборщицы и уборщика?

Снаружи кричали садовые птицы. Они кричали совсем не то, что лесные. Сад – это прибранный лес. Лошадь, которой все время говорят то «ну», то «тпру». Расти что-то должно, но там, а не здесь, не так высоко, не так буйно. Лес и сад – родственники второй очереди. Я скучаю по лесу. И по всему… По девчонкам тоже. И по собакам, конечно. Но лес! Его свет, его запах… В этом домике я чувствовала себя не в своей тарелке.

Некоторое время я осматривалась. Пока не проснулась Бея и не произошел этот случай с дверной ручкой. А потом, уже на террасе, она потребовала объяснений.

Я села рядом на табуретку-пенек и стала рассказывать. Про Юрека, Оле и Матео. Про тачку. Про путь сюда. Про то, что я не знаю, где остальные девчонки.

Бея кивала с закрытыми глазами.

– Эти типы наверняка знают. С ними что-то не так. Причем по-крупному. Или тебе не странно, что они ходят по лесу с тачкой? И что у них тут все эти газеты?

– Они сказали, что они наши фанаты.

– И откуда они узнали, где мы? Откуда они вообще взялись? – Бея сощурилась.

– Они местные. Может, и так знали про туннель. – Я пожала плечами.

– Фанаты! Нельзя же просто стать фанатом того, кто об этом вообще не просил.

– Если бы я о нас прочитала, я б тоже решила, что мы крутые.

– Быть фанатом – для слабаков, – сказала она. – У них здесь кофе есть?

Я встала и пошла в прохладный дом. Снаружи становилось жарко. Утреннее солнце нагревало доски террасы. В лесу всегда было приятно, в туннеле – всегда прохладно.

У меня было ощущение, будто мною кто-то играет. В каких-то неправильных декорациях. Я готовила кофе и думала, что и готовить кофе – для слабаков. И думать о том, что для слабаков, – тоже для слабаков. Себе я заварила восточно-фризский чай. В Рудных горах. Чушь какая!

– Вот! – я поставила кофе перед Беей на большой ствол.

– Мне не достать, – сказала она.

Я подвинула ей чашку. Если быть фанатом – для слабаков, тогда быть звездой – для сволочей.

Несколько минут разговором владел сад. Монолог из стрекота и жужжания. Издалека доносились человеческие звуки: тарахтение мотора, какая-то музыка, удары топора. Деревья стоят так далеко друг от друга. Вся остальная растительность такая приземистая. Для меня все это просто ничто. Я хотела в тень, в пещеру, туда, где растет мох…

Но вообще-то у меня были беспокойства и посерьезней. Что с девочками? С коленом у Беи? Где Кайтек? Что это был за скелет?

– Знаешь, чего ужасно жаль? – спросила я Бею и тут же продолжила: – Так хотелось поймать ту старуху. Она ведь наверняка что-то знает о скелете в туннеле и об этих деревянных фигурках.

Бея пожала плечами.

– Это наверняка просто сумасшедшая.

– Эти твои таблетки, что, эмоций лишают? Что с тобой? – Я встряхнула головой. – Ты только подумай: эта сумасшедшая хотела поджечь туннель!

– С чего ты взяла? – спросила Бея.

Ну конечно, она же не видела канистру! Когда я ей об этом рассказала, она снова пожала плечами.

– Бея, она хотела там все сжечь. Эти деревянные фигурки, скелет. Чтобы их никто не нашел. Мы ей помешали. А теперь, когда в туннеле больше никого нет, она может спокойно… – Мои руки были вполне со мной согласны и пытались побороть мою неспособность к полетам. Бея обязательно должна была понять, что я говорю потрясающие вещи! – Ты только подумай, может, она все это время пыталась нас выманить. Из-за трупа и этих штук, деревянных фигурок. Поэтому и крутилась рядом. Может, она и собак отравила? Кто знает, что с остальными девчонками? Может, с ними произошло что-то ужасное?

Бея нажала на распухшее колено. Лицо у нее перекосилось.

– А может, ничего ужасного не произошло. – Она снова нажала на колено и снова скривилась. – Болевая тренировка, – объяснила она.

Мои руки опустились.

– Все равно! – сказала я. – Если мы будем слишком долго ждать, Стонущая мать все спалит, и скелет уже невозможно будет идентифицировать. Там же все-таки произошло преступление. Он же не случайно там лежит. – Я отхлебнула чая. Вот какой, значит, вкус у восточно-фризского чая – напоминает мокрое сено.

Закончив свою тренировку, Бея взяла чашку и стала дуть на кофе.

– Судя по тому, как это скелет выглядел, он там не меньше тридцати лет пролежал. И если ему тогда было пятьдесят, сейчас он все равно был бы мертв. Так что неважно, что произошло.

– А если ему было двадцать?

– Тогда он все-таки прожил двадцать лучших лет своей жизни. – Она смотрела в небо так, словно там что-то было. Но там не было ничего. Оно было голубое, теперь кроны деревьев это не скрывали. И если на него смотреть слишком долго, в душе поднималась тоска.

Я допила свой чай.

– Вовсе не все равно, почему человек мертв. Я в этом убеждена. Если бы это было все равно, – потому что в конце концов умирают все, – можно было бы развлечения ради проламывать черепа направо и налево, а уж на войны было бы и подавно плевать.

Едва я это сказала, как вдруг почувствовала, что вообще-то все-таки все равно. Все все равно и не все равно одновременно – бух! Что делать с таким осознанием?

Бея пожала плечами.

– И кому это что даст, если выяснить, что там произошло?

Я постучала себя в грудь и покраснела, конечно… И плевать!

– Мне. Вот мне, Бея!

Когда я включила радио, оно произнесло наши имена. Я так испугалась, что мне показалось, будто меня кто-то ударил.

Сердце застучало громче некуда. Я! Мое имя! По радио! И кто-то говорит, что я в дачном домике. Незнакомый голос. Не совсем незнакомый. Я его уже где-то слышала…

– …А вторую зовут Рабея Адлер. Они в одном дачном домике. У трех парней. Они их там прячут.

– Сделай погромче, – крикнула Бея в открытую дверь.

Я сделала.

– Здесь, в нашем городке, мне все равно никто не верит, – сказал голос по радио. – Но поверьте, это же лучшее укрытие для девочек. Я могу говорить, что хочу. Мне же никто не верит. Я Ганс. Вы наверняка обо мне уже слышали.

Значит, Ганс.

Журналистка поблагодарила его и передала слово в студию.

– Кто это такой? Откуда он это знает? Надо валить отсюда. – Бея сделала жест рукой в сторону неба и при этом опрокинула со стола кофейную чашку.

В небе снова показался вертолет. Он приближается? Сейчас они приземлятся здесь, начнут осыпать нас вопросами, тыкать в лицо микрофонами, камерами и наручниками. Черт, что мы вообще нарушили? Инкен же на самом деле не умерла! Я же ничего не сделала. Я ничего не сделала! Они не могут обращаться со мной как с преступницей!

Шум вертолета стал тише.

– Он же не сказал, в каком именно мы доме, – произнесла я.

Мы прислушались. Мне показалось, что я различаю звуки бассейна: плеск воды, объявление по громкоговорителю, вибрацию трамплина.

Я собрала осколки чашки. Она не была особо красивой – синяя с золотым, на одном из осколков надпись «Праздник дракона».

Радио сказало:

– Вы слушаете «Радио Рудных гор». Новости: многодневные поиски хайлигенских девочек завершены.

– Да сделай же громче! – Бея бы сейчас скинула еще одну чашку, если б она была у нее под рукой.

– А ты не кричи так! – Я подскочила к радио, выкрутила ручку громкости до упора, а потом немного повернула назад.

– Как сообщило вчера новостное агентство НФФ, пять из семи исчезнувших девочек обнаружены в регионе Рудные горы, неподалеку от Гелобт-Биненхаммера. Вчера днем девочки с тремя собаками появились на окраине округа Дрешерландсток и обратились к водителю машины за помощью. Одна из девочек находилась в тяжелом состоянии. Ей была оказана медицинская помощь в больнице города Волькенкнохен. Ее состояние пока остается сложным. Остальных девочек медики также обследовали. Они здоровы. О местонахождении еще двух девочек до сих пор ничего не известно. Речь идет о пятнадцатилетней Шарлотте Новак и шестнадцатилетней Рабее Адлер.

Я выдохнула с облегчением. Все живы. А потом снова вдохнула – собаки тоже с ними. Все три. Снова выдохнула и посмотрела на Бею.

По радио играла песня о бегстве и неясностях в отношениях между людьми. О любви, судя по всему. Escape with you, huhu. Я спросила Бею, как она думает, кто из девчонок заболел.

Она пожала плечами.

Мысли у меня в голове носились по кругу. Больна Антония? Пожалуйста, только не Антония. Рика? Надеюсь, нет. Аннушка? Да, может быть, Аннушка. Или Фрайгунда? Мне это трудно было даже представить. Она как-то говорила, что ей никогда не делали прививок и поэтому у нее такое крепкое здоровье. А Иветта? Я решила, что в больнице Иветта. Это было бы лучше всего. А если все-таки Антония?

– Ты об этом не думаешь? – спросила я еще раз. – Правда не думаешь?

– Это как молочную корову гонять по кругу. От этого она не даст больше молока. Понимать тебе необязательно.

– Нет, нет. Я понимаю. Молоко.

Как я до такого дошла? Я? Тихая Шарлотта? Мне бы самое то сидеть в саду у бабушки. Я бы узнала об этих девочках из новостей – правда, тогда бы их было только шесть. И мне бы очень понравилось, что наконец-то в новостях появилось что-то интересное, а не только про деньги, политику, биржу и футбол.

Я попробовала ответить самой себе, почему я тут оказалась. Это же просто цепочка из «а потом», «а потом», «а потом», «а потом»… Пока Инкен не появится, сказали мы. А если она не появится никогда? Ведь нам придется как-то жить с тем, что она мертва. И мы понесем за это наказание. И это будет не просто меньше карманных денег и не домашний арест. Наказание будет в том, что мы виноваты.

Я спросила себя, почему я еще здесь. Из-за Беи.

А потом – почему она еще здесь. Из-за колена.

Следующая песня была про смерть. Про смерть от безответной любви. Глупости. Это ж просто шантаж!

Я покрутила ручку радио. Всего два канала: «Радио Рудных гор» и еще какой-то детский. Там передавали песню, в которой прыгающая пицца просила, чтобы ее отвезли в Италию. Припев призывал прыгать вместе с ней.

После песни женский голос представился Бабетт и сообщил, что с нами передача «Летние посиделки с Бабетт». Сегодня – с особенной темой: «Побег!» Ведущая немного поговорила про побеги из дома. Этим летом их количество выросло. Все, наверное, слышали про семь хайлигенских девочек. Эту волну побегов она может объяснить только тем, что детям и подросткам очень хочется сменить обстановку, побыть на природе и почувствовать опасность. Ведь сегодня за детьми постоянно следят родители и слишком их опекают.

– Сегодня у нас в гостях Тереза Ульман. Ей тринадцать лет, она из Висланда. Этим летом она тоже убегала из дома. Привет, Тереза. Расскажи нам, почему ты убежала?

– Мы хотели помочь хайлигенским девочкам.

– Кто это «мы»?

– Ну, девчонки с форума… – запнулась. – Я об этом перед эфиром рассказывала.

– Да, название, конечно, можешь не говорить. Позволь, я поясню для наших слушателей. Есть такой закрытый интернет-форум, только для фанатов. Тереза принимает там очень активное участие. Тереза, не могла бы ты объяснить, что тебя так привлекает в хайлигенских девочках?

– Раньше я была фанаткой одной группы. Не буду говорить какой, мне сейчас уже от этого стыдно. Музыка не такая уж и хорошая. Я на них все карманные деньги тратила. А они и так уже невозможно богаты, и я им совсем не нужна. Когда во всех газетах стали писать про девочек из Хайлигена, мне это показалось куда интереснее. Ну правда, они же что-то делают! И мне не надо ничего покупать. Или слушать какую-то музыку. Круче всех, мне кажется, Бея. Она была бы классной подругой. Наверняка! А еще мне понравилось, что они были в таком лагере. Я бы тоже хотела что-то подобное. Хотя я бы, наверное, не решилась. Это вроде как странно, если ты сидишь в лесу. Когда мы были маленькие, мы много играли в парке или в саду. По-моему, это хорошо, что теперь можно говорить, что ты любишь природу, и тебя не сочтут сразу эмо или склонным к суициду за то, что ты любишь сидеть у костра. В общем, речь о свободе.

– И на этих прекрасных словах мы уходим на короткую музыкальную паузу. Тереза останется с нами и еще немного расскажет нам про интернет-форум.

Зазвучала песня про то, что каникулы – это круто, просто потому, что это каникулы. Каникулы, тра-ля-ля-ля, лучшее время, тра-ля-ля-ля. Теперь бы я под этим не подписалась.

Была ли для нас эта история действительно про свободу? Или она про свободу только для Беи, а для всех остальных – про что-то другое? Последние недели мы были совсем не свободны. То есть свободны только в том смысле, что взрослых рядом не было. Но разве отсутствие взрослых – это уже свобода? Или отсутствие школы? Или это было отсутствие машин, рекламы, денег, соседей и назначенных встреч? В лесу мы были заперты. Нам приходилось сидеть тихо и прятаться. У меня еще никогда не было столько обязанностей: заботиться о собаках, носить воду, дежурить ночью, постоянно прибираться и все чистить – полный лес дел. И собаки как дети. Я стала старше, по крайней мере, лет на пятнадцать. Окей, преувеличиваю – на десять.

– Привет, вы слушаете «Летние посиделки с Бабетт». Со мной в студии Тереза Ульман. Она, как и многие другие девочки этим летом, убегала из дома. Тереза, как долго ты была в пути и куда хотела попасть?

– Я провела в пути три дня, просто хотела посмотреть на лагерь, где были девочки. Мы договорились с подругами из интернета. Хотели найти Инкен. Живой или мертвой.

Ведущая засмеялась.

– Извини. Просто это прозвучало так драматично. Вы же не можете взять на себя работу полиции. – Небольшая пауза. Ведущая откашлялась. – В любом случае, вы хотели помочь этим девочкам. Может, это бы вам даже удалось. Некоторые вещи у детей получаются гораздо лучше, чем у взрослых. Тереза, вы действительно самые… – она произнесла это слово так, будто поднимала при этом руки, – самые крупные эксперты по хайлигенским девочкам. Но скажи, пожалуйста, откуда у вас все эти сведения, которых больше ни у кого нет?

– Да, мы эксперты! – Голос Терезы прозвучал гордо, а гордость – плохой советчик. Это прожорливое чувство. – Да, например, мы гораздо раньше узнали про собак. Вообще-то официально только со вчерашнего дня стало известно, что у девочек были собаки. А мы это уже пару недель знаем. Мы даже собрали деньги для объединения «Собачий случай», и у нашего форума название тоже собачье.

«Тереза, осторожно! – Я мысленно послала ей сигнал. – Подумай, куда заходит разговор».

– Но откуда вы всё это знали? – спросила ведущая.

Тереза с готовностью начала объяснять:

– У нас на форуме есть участница, которая всегда знает такое, чего не было в газетах. Она сказала, что не хочет раскрывать, кто она, и мы приняли это ее решение. Мы думаем, что это одна из самих девочек. Вчера мы получили новую информацию о том, что с другими двумя девочками все в порядке. Вот все, что я могу сказать.

«Осторожно, Тереза», – прошептала я, закрыла глаза и стала надеяться, что она больше ничего не знает или больше ничего не скажет.

– То есть ты думаешь, что две оставшиеся девочки все еще там поблизости?

– Я думаю, что из фунта говядины можно сварить хороший суп, – сказала Тереза.

Я засмеялась.

Ведущая – нет.

– Ну понятно, об этом ты рассказывать не будешь. Понимаю.

Тереза дернула стоп-кран. Перед самой станцией «Предательство у деревни Болтушкино».

Я выдохнула.

Ведущая попрощалась с Терезой и попросила слушателей не переключаться, потому что сейчас будет викторина. Сразу после песни «Ракета», которую многие слушатели просили поставить. Началась песня. Обратный отсчет, потом дешевый ритм. Дети должны кружиться и превратиться в ракету. Интересно, что сочинители песен имеют против спокойно сидящих детей?

Я думала об этой тринадцатилетней девочке, которая сбежала из дома, чтобы помочь нам. Дети хотят не только кружиться.

Мне обязательно нужно было посмотреть этот форум. Девчонки.

Что-то про девчонок.

Тереза думает, что одна из нас туда регулярно заходила. Это, конечно, чушь. Для этого у нас не было ни времени, ни возможности. Аннушка как-то раз была в городе одна, но только в самом начале. Бея где-то ходила одна даже два или три раза, но только в конце.

Я подумала про Мимико, но она же ничего не могла знать.

Что-то про девчонок.

Название такое из-за собак, сказала Тереза. Она не проболталась, но я вдруг сообразила.

Я вытащила листок из бокового кармана штанов. Свернутый во много раз. Уважаемый господин Штрайтер… Вот, на обратной стороне.

Свора девчонок: 4517732

Информант – Матео.

Стоп, сказала я себе. Поспешные заключения – как пожарные в закопченных касках, которые выбивают дверь, хотя в ней торчит ключ. До сих пор я знала только то, что эти парни искали листочек, на котором с одной стороны написано имя Матео Штрайтера, с обратной – два слова и цифры. Сначала нужно выяснить, имеют ли эти слова и цифры отношение к упомянутому интернет-форуму.

И даже тогда это будет значить только то, что на обратной стороне листка с именем Матео написаны название форума и пароль для входа на него.

Все равно не обязательно информатор именно он. Это мог быть, например, Ганс или… Мне нужен листок бумаги. Я вырвала рекламу из газеты. Большое белое поле, на нем маленькая женщина в красном платье с поварешкой в руке заговорщически приложила палец к губам: Маленькие тайны. Реклама супов быстрого приготовления.

Под словом «тайны» я написала:

Матео

Оле

Юрек

Ганс

Бея

Мимико

Парень Аннушки, Рик

Стонущая мать?

Я осмотрелась в домике. Не только глазами. Немножко и руками – очень осторожно открывала один рюкзак за другим.

В зеленом рюкзаке Матео я нашла нижнее белье, клетчатые трусы-боксеры, книгу о каком-то далеком мире, где царит война, нож, карту «Округ Меркиш-Одерланд», очень подробную. Это же к востоку от Берлина, да?

Следующий рюкзак.

Я переводила взгляд с черного рюкзака на кожаный, принадлежащий Оле. Взяла рюкзак Оле – кожа очень жесткая, рыжеватая, как волосы его владельца. Олень, должно быть. Сердце у меня колотилось. Если сейчас вернется кто-нибудь из парней, лицо у меня почернеет – таким темно-красным оно станет.

Я могла бы попросить Бею побыть на стреме. Но тогда она бы поинтересовалась зачем, и пришлось бы ей объяснять. А она бы сказала: «Вот видишь, значит, ты им тоже не доверяешь. Я ж тебе говорила. Они идиоты. Валим отсюда. Давай, неси меня на другой край света!» А я бы тогда: «Не-е, это только из-за интернета». А она: «То есть?» А я: «Есть какой-то интернет-форум про нас». И тут бы она взорвалась – бух! «Что за дерьмо! Они не имеют права!» Что-то еще. Этого мне сейчас совсем не нужно.

В рюкзаке Оле я нашла трусы – синие, серые, красные, – футболки с принтами еще нескольких групп: Ontinga, Bonesjumper, Traxxas. Самая интересная находка – диктофон. Включила его ненадолго: журчание воды, река.

Засунув все обратно, я занялась было рюкзаком Юрека, но задумалась, руки мои колебались. Вперед, сказала голова. Там ведь может быть iPad или iPhone. Я и сама знала, что это бред, – наверняка техника у них при себе. Но планшет он бы, может, не стал брать с собой, оставил бы в рюкзаке. Голова настаивала: посмотри, что там есть про свору девчонок.

У Юрека были белые трусы, книга – Аркадий и Борис Стругацкие, «Пикник на обочине», – немного инструментов, бечевка, тетрадка с записями. Я ее открыла, но тут Бея снаружи сказала:

– Заканчивай, там один из этих идиотов!

Блин-блин-блин! Она поняла, что я тут копаюсь. И кто-то из парней скоро будет здесь. Тетрадку закрыть. В рюкзак. Рюкзак закрыть. Положить на место. Самой сесть в другое место, подальше от рюкзака. Нога на ногу. Ноги просто поставить. Руки на колени. Куда-нибудь в другое место. Вниз. Руки берут газету, хватаются за нее. Снаружи доносится его голос.

– Да, это домик Ганса, – отвечает он на вопрос Беи. – Но он вполне окей. Я, кстати, Юрек! – Пауза. – Ну, нет так нет!

Я представила себе, как он протянул ей руку и как она на эту руку посмотрела – будто это рука Гитлера. Как минимум.

– Вот, черешня! – сказал он вместо приветствия и протянул мне коричневый бумажный пакет.

– Ты знаешь, кто из девочек болен?

Он покачал головой:

– Не вышло. Может, Оле больше повезло. У него для этого есть свои трюки. Ты бы слышала, как он родителям звонит. Они думают, что мы в байдарочном походе.

Юрек засмеялся. У него острые клыки.

Мы стали есть черешню. Косточки складывали на газету с моей и Беиной фотографиями. Две косточки я положила себе на глаза. Юрек положил косточку мне на рот.

Он рассказал, что весь город сейчас на ушах. Везде камеры, микрофоны и журналисты.

– Репортеры, – драматически произнес Юрек, написал это слово большими буквами рукой в воздухе и показал мне трейлер с драматическими звуками пропеллеров и боя на мечах. – Они везде. На каждой скамейке. На каждой лужайке. – Он выпятил губы и изобразил звук зума камеры. – Они могут подождать. Но однажды нападут. И у них будут вопросы. – Он продолжил с особо драматической интонацией: – Мно-ого вопросов! В том числе к тебе.

Я засмеялась вместе с ним, не думая о том, как выгляжу в этот момент.

– Дай-ка я Оле позвоню. – Юрек вынул смартфон из потертого бокового кармана своих обрезанных армейских штанов. – Оле, друг мой! – Тут он затих. – Окей. Да. Ясно. Понял, у тебя сегодня первый день и разговаривать по телефону вообще-то запрещено. Понимаю. Пока, красавчик.

Юрек спрятал телефон обратно в карман.

– Он на гражданской службе в больнице Волькенкнохена.

– Правда?

– Да нет! Он, наверно, заболтал там всех и его пропустили. Я ж говорю, он такое умеет.

Потом мы сидели рядом и молчали как камни, пока Юрек не получил сообщение от Оле.

– Иветта, – сказал он мне. – И ей все еще плохо. Пищевое отравление.

Я почувствовала себя виноватой, потому что хотела, чтобы это оказалась именно Иветта.

– Я должна сказать Бее.

Бея сказала, что Иветта наверняка отравилась одним из своих ядовитых замечаний.

– Не смешно! – ответила я.

Я попыталась представить, что бы я делала на месте полицейского. Вот мне приказывают отправиться из одного районного центра в другой и вместе с еще несколькими полицейскими из других близлежащих городов охранять больницу, чтобы туда не проникли репортеры, зеваки, журналисты, безумцы и вообще никакие посторонние лица, потому что там лежит одна из девочек, которых две недели искали по всей стране.

Это я очень хорошо представляла. А еще я представила, как уже пару часов стою перед больницей, которая интересует всю страну. В этот день у меня уже был часовой перерыв, во время которого я перекусил в машине сопровождения гороховым супом и выпил жидкий кофе из фургона «Мистер Ванг». Так что я уже устал от всего, и / или нервничал бы, и / или думал бы о доме, где у меня есть будильник, который не звонит, а каркает, и это забавляет мою жену. У меня странная жена, она называет меня мышонком. И вот так бы я стоял, по профессии – правоохранитель, в частной жизни – мышонок, стоял бы так: слева – коллега, справа – коллега… Кто знает, как их называют жены? Меня бы определили на пост у запасного выхода. Даже не у главного, где все эти журналисты садятся на плечи коллег, чтобы на снимке больницы не оказалось голов других журналистов.

А потом я представляю, как ко мне подходит молодой парень, рыжеволосый, в штанах и рубашке санитара, направляется ровно к запасному выходу и говорит, что он здесь на альтернативной гражданской службе. Он и так опаздывает, и не могу ли я его пропустить.

Что бы я сделал?

Снял бы фуражку?

Почесал бы в затылке?

А он смотрит на тебя своими чистыми глазами. У него даже растительности на лице еще нет. Вряд ли это журналист. Вообще удивительно, что ему уже есть шестнадцать. Вдруг юноша поднимает руку и кричит в сторону парковки:

– Доктор Липпман! ДОКТОР ЛИППМАН!

И женщина машет ему в ответ. Быстрым движением она закрывает дверцу машины, как героиня вестерна, и с прямой спиной подлетает к нам. Летний плащ, мокасины, солнечные очки.

– Какие-то проблемы? – обратилась бы она ко мне и парнишке.

– Он говорит, он тут на альтернативке, – сказал бы я. И так как это бы прозвучало как-то не слишком по-полицейски, не так, как должен звучать представитель власти, я бы добавил: – Вы можете это подтвердить, госпожа Липпман?

…В общем, очень повезло, усмехнулся Оле, что полицейский – в чью голову и жизнь я пыталась проникнуть – сказал, что Оле «на альтернативке», и попросил госпожу Липпман это подтвердить.

Госпожа Липпман ответила:

– Во-первых, это называется не «альтернативка», а Федеральная добровольная служба. Во-вторых, я была бы вам очень благодарна, если бы вы ко мне правильно обращались. Я – доктор Липпман. И, в-третьих, я, как главный врач, не могу лично знать каждого нашего санитара.

И надо сказать, я в этот момент – будь я в шкуре того полицейского – почувствовала бы себя не очень хорошо и подумала примерно следующее: «Пропущу-ка я их обоих. Он знает ее, она – его, значит, вроде как все в порядке».

– И он меня пропустил. – Оле пожал плечами. – Еще доктор спросила меня, в какое отделение я иду. А у меня, как раз на этот случай, было заготовлено имя, и я ответил: «К доктору Роланду». «Поторапливайся», – сказала она. Так я оказался в больнице.

– И ты пошел к Иветте? – спросила я. – Ты ее видел?

– Я отправился в терапевтическое отделение. Терся там, пока все из сестринской не ушли. Тогда я подошел к компьютеру и стал просматривать имена пациентов, пока не наткнулся на Иветту. Судя по всему, остальных девчонок просто обследовали и быстро выписали. Потом я надел свой суперплащ, вылетел из окна и кратчайшим путем прибыл сюда.

Юрек засмеялся.

Мне нравилось, как он смеется. Было здорово, что никому не нужно объяснять почему. «Он выглядит так круто!» звучало бы глупо. Казалось ужасно стыдным, что кто-то может нравиться из-за этого. Это примерно как говорить «я люблю дождь, после него все такое свежее», или «мне нравится смеяться, это так весело».

У меня было ощущение, что Бея наблюдает за тем, как я на него смотрю.

– Что? – спросила я.

– Ничо! – сказала она.

Парни выспрашивали у своего супергероя детали.

А: Откуда у него взялся костюм санитара?

Ответ: Из магазина профессиональной одежды в пассаже около ратуши.

Б: Откуда он узнал, как зовут врачей?

Ответ: Просто надо прислушаться к тому, что говорят в городке.

Он был горд. Юрек и Матео – тоже. Они хлопали его по плечу.

Бея шумно выдохнула.

– И что теперь? – спросила она. – Сегодня вечером об этом будет знать весь мир. Одна девчонка лежит в больнице, ее не выписали. Ты мог бы сделать что-то более осмысленное.

Глаза у Оле округлились.

– И это говорит девчонка, которая писала с крыши.

Тут глаза округлились у Беи. Потом прищур.

– Вообще-то это был яблочный сок из бутылки. Но тебя это не касается.

Бея покачала головой, как будто говорит это бедняжке-сумасшедшему, который пытается поджечь воду.

Она и ее крутая подруга… Да, так это должно было выглядеть. На самом деле контакта у нас не было. Больше всего меня смущало то, что она мне больше не казалась крутой. И от этого было больно.

– Бея, возьми себя в руки. Ну же, – прошептала я.

– В чем дело? Я должна быть милой только потому, что они притащили нас в эту хибару? У меня нет причин им доверять. Ты в курсе, что за такие советы можно и получить?

– Да, и если ты и дальше будешь меня бесить, я возьму эту награду сама, – сказала я.

Бея внимательно на меня посмотрела.

В детстве я как-то сказала одному рыжему ребенку, что рыжие волосы – знак того, что родители его не хотели. Ребенок заплакал, и мне пришлось извиняться. Я сказала, что знаю это от мамы, – извиняться пришлось еще и маме. А потом и мне пришлось извиняться перед мамой, потому что она ничего подобного, конечно же, не говорила.

Я приучила себя к тому, что лучше молчать. И только стала от этого отвыкать – надо же ляпнуть такое!

Вечером я спросила Юрека, нельзя ли выйти в интернет с его телефона.

– Да, конечно. – Он вытащил из глубокого кармана нагретый мобильник и протянул мне.

Матео на мгновение окаменел.

– Но только сообщения и всякое такое лучше не посылать.

Для его манеры надо бы найти какое-нибудь название. Юношеская серьезность или типа того. Он всегда исходит из того, что могут быть проблемы, и это уже оставило на его львином лице свои следы.

– Ловит лучше всего там, на иве. К тому же там красиво. Пойдем, я тебе покажу, – сказал Юрек.

Свет снаружи поголубел, деревья поблекли. Они наверняка радовались вечерней прохладе. Днем в сад бомбой падала жара. Вечером начиналась поливка. Ритмичное постукивание заикающихся круговых поливалок, шорохи шагов тех, кто ходит по саду со шлангом в руках.

Сад Ганса шел слегка под уклон. Играть в мяч на такой лужайке, даже если ее подстричь, было бы затруднительно. А вот скатываться наперегонки… Так мы и сделали – выиграл Юрек.

Внизу, у сарая, росла большая плакучая ива, на ней – деревянная платформа. Юрек полез первым.

Я – за ним. В ствол вбиты скобы, вроде узких стремян. Схватишься рукой – прохладно, поставишь ногу – скользко.

Юрек протянул мне руку. На полу верхней платформы лежала веревка, схватиться можно было и за нее, но держать за руку Юрека было куда как приятнее!

– Первый этаж, секция мелких животных, – объявил он.

Платформа была закреплена на брусках, прикрученных и прибитых к дереву. На брусках лежали толстые доски, которые не прогибались даже под нашими двумя парами ног. Мы стояли очень близко друг к другу, и у меня сразу закружилась голова.

На платформе была маленькая ржавая скамейка, которая когда-то, видимо, украшала чей-то сад. Потом ее забраковали и подняли сюда под крики «левее, правее, выше, выше».

– Ах да, интернет, – спохватился Юрек и продиктовал мне цифры пароля.

Я села на скамейку. Он лег на доски – ладони на животе, локти торчат, как ручки. И тут Юрек начал свистеть. Это был умелый и печальный свист. Я изо всех сил старалась не смотреть, как он вытягивает губы.

Выйти в интернет после стольких дней – как почистить зубы над раковиной. Или вымыться чистой мочалкой, которая не пахнет лесом и псиной. Вот она, самая большая, самая глупая и самая умная библиотека в мире, магазин порнухи и шмоток, вселенная показушников и зависимых. И, пока я шаталась между фактами и фейками, никто меня не узнавал. Не нужно было прятаться, стараться не шуметь, стучать условленным образом. В общем-то, это и есть свобода. В интернете можно хоть каждый день пи́сать с крыши. Странно, но в лесу мне его не хватало очень редко.

С другой стороны, раньше ведь и лес мне был не нужен. Но тогда я еще не знала, что лес – как бы это сформулировать, чтобы звучало не очень тупо? – что лес будет значить для меня так много. Так что раньше я и не могла по нему скучать. Я его совсем не знала. Раньше…

Странно, Юрека я тоже раньше не знала. Еще два дня назад.

Я набрала «свора де…» – браузер тут же дополнил. ЙЕС! Черт, работает же у меня голова! Появилась страница входа. Требуется регистрация. Имя пользователя. Сейчас либо повезет, либо нет. А почему бы и не повезти, подумала я, поставила курсор в поле для имени, и мне сразу вылез вариант: Гезина.

Почему телефон Юрека знает имя пользователя?

Теперь еще пароль. Сейчас доставать ту бумажку было бы ужасно глупо – хотя Юрек все еще лежит с закрытыми глазами и предается меланхолическому свисту. Но я подготовилась, выучила эти цифры наизусть. Я в таком не особо сильна, но придумала себе мнемоническое правило.

4517732: 45 минут длится школьный урок, понятно. Столько длится ОДИН урок, поэтому – 1. Нас было 7 девчонок. Это так важно, что пишется сразу два раза. Три собаки выжило, две умерли.

Я быстро выключила звук на панели задач, а то вдруг при входе раздастся какой-нибудь знакомый Юреку сигнал.

Я не особенно удивилась тому, что на форум удалось зайти без проблем. На полях, справа и слева – лес. Деревья, листья. Темно-зеленый по бокам, внизу – коричневый. Слегка осенний. В Рудных горах лес выглядел иначе. Но этого они, конечно, знать не могли. Они – это девчонки, которые нами интересуются. Девчонки, которые делятся ссылками на все статьи и собирают все фотографии.

Я никогда не думала, что можно покрыться такими твердыми мурашками. Об меня можно было сыр тереть.

Я просмотрела всё: ссылки на статьи, сообщения, план пионерского лагеря имени Эрнста Тельмана, поиски Инкен, расследования. Срочная помощь объединению «Собачий случай», подтема: сбор денег, пожертвования. Было ли исчезновение Инкен спланировано? Замешан ли в этом Бруно Биндер? Подтема: они пара?

Разделы, посвященные каждой из девочек: Аннушка, Антония, Шарлотта…

Я подумала о том, что то, что они называют Шарлоттой, это я, вот здесь, сидящая на этом самом дереве… И вдруг перестала что-либо понимать – как животное, которое слушает человеческую речь.

Наши фанаты. И мои тоже.

Я кликнула на самую новую запись. Тема: Реза на радио.

Внимание всем!!!!!! Реза сегодня утром на радио!!!! Можно слушать и в интернете. Вот ссылка.

Комментарии:

Реза, отлично получилось. Обнимаю, чмоки. Вуши.

По-моему, надо было нас спросить. Ты же чуть не проболталась. Так нельзя. Ката.

Я все пропустила. Не знаете, где можно послушать запись? И Ката, я думаю, ты бы тоже так поступила, нет?

О чем там Реза чуть не проболталась? Безвелика.

Реза чуть не сказала название форума, но все-таки нет. Ничего не случилось, успокойся, Ката. Вуши.

Я шпионила за шпионами. Двойной агент. Мне стало не по себе.

– И? – спросил Юрек.

Я испугалась.

– Что, что? – пролепетала я. Я почти о нем забыла. – Читаю вот.

– Скажи, если найдешь что-нибудь захватывающее. Что-нибудь про Шарлотту, например. – И он снова засвистел.

Юрека я тоже подозревала, потому что это же его телефон. Мне казалось правильным для начала подозревать всех, кроме себя. Это повышало вероятность того, что я окажусь права, и к тому же успокаивало. Самая глупая ошибка детективов – счесть кого-то невиновным только потому, что он выглядит так, будто никогда не совершал ничего плохого.

Первое: в передаче информации о нас на форум «Свора девчонок» подозреваются все. Особенно Матео Штрайтер.

Второе: я вне подозрений.

На экране внизу появилось окошко чата.

Энни написала: «Привет, Гезина. Есть новости? Знаешь что-нибудь о девочке в больнице? Где остальные две?»

Стоило мне думать, что я единственная сто процентов вне подозрений, как вдруг я обнаружила, что пишу: «Привет! Я знаю только…» – я писала от имени кого-то, кого я, судя по всему, знаю, только не знаю, кого именно, – «что у Иветты пищевое отравление».

Я написала «я», а это было совсем не так.

Значит, это один из парней. Но который? Матео – странный. Оле – очень любопытный, и ему всякое такое нравится. Юрек тоже под подозрением, именно потому что он никаких подозрений не вызывает. А в общем-то, все равно. Только Бее про это лучше не знать. Иначе она, прихрамывая, растает вдали. Может быть, навсегда. А вдруг это сама Бея?

«Да, про отравление уже сообщали, – написала Энни. – А что с остальными? Пожалуйста, пожалуйста, ты что-нибудь знаешь?»

«У Шарлотты и Беи все в порядке», – напечатала я.

«Ты не знаешь, они не хотят выходить из укрытия?»

«Нет, – написала я, – не хотят».

Я слезла с ивы с неприятным чувством. Двойной агент – отвратительная профессия! Консультант в центре профориентации, наверное, сказала бы:

– О, но тогда вам придется совершать морально небезукоризненные поступки. Вы уверены, что способны на это?

Юрек взял меня за руку. Мы зашуршали вверх по лужайке. Вот так, держась за руки, – безумие какое-то! Это значит, я все-таки ему нравлюсь.

Сумерки забирали свою часть дня. Ночные животные готовились к ночной жизни. Откуда-то доносился запах скальных пород и воды. Так могло бы быть и дальше, подумала я, но, конечно, не будет. Мне нужно к Кайтеку, к родителям, в школу…

Но не сейчас!

– Мы тут придумали кое-что. Она против, – приветствовал нас Матео, когда мы зашли в домик. Он кивнул на диван, где лежала Бея и жгла нас – сначала меня, а потом и всех остальных – взглядом типа «повышенная угроза возникновения лесных пожаров». – Нам нужно обсудить, что делать дальше. Мы, то есть мы, – он показал на себя, Оле и Юрека, – вообще-то хотим быть рядом с вами, пока вы тут. Мне, правда, в понедельник надо на собеседование. А в воскресенье родители ждут нас дома. Так что через четыре дня для меня время приключений закончится. Было бы хорошо, прямо-таки оптимально, если бы за это время мы сделали так, чтобы проявилась Инкен. Правильно?

Трое кивнули, а одна продолжила ощупывать шишку у себя на колене.

Губы Матео – ровная линия. Смотрит он вперед, в трудное будущее.

– Мы хотим вам помочь. Бея – единственная, на кого у полиции уже есть досье, я правильно понимаю? Кроме того, именно ты была за рулем. Доказательств, что у Инкен был инсулиновый шок и вы в этом виноваты, нет. Вас обвинил в своих показаниях только Бруно Биндер. Так что на Бею можно повесить только машину…

– …и собак… – вставил Оле.

– …и конный турнир… – добавил Юрек.

– …и еще пару других вещей… – сказала Бея.

Матео вздохнул. Зря он так важничал. Он расплел косу и снова ее заплел. Аккуратнее от этого не стало. Потом продолжил:

– О собаках и машине надо еще поговорить. Общество защиты животных, может, откажется от заявления, если машина будет возвращена. Ладно, об этом уже сами договоритесь.

Матео будто проглотил отца. Или даже двух – одного обеспокоенного и отца типа «раз-два-я-сейчас-все-организую».

– А вот относительно Инкен, – продолжал он, – мы тут подумали, что надо просто дать против нее свидетельские показания. Точно так же как Бруно обвинил вас своими ложными показаниями. И тогда будет слово против слова.

– Лжесвидетельство против лжесвидетельства, – гордо произнес Оле, ударяя себя в грудь. – Ложь против лжи!

– Ладно тебе, Шекспир, сядь уже! – Юрек похлопал по дивану рядом с собой.

– Нет, серьезно, парни, – продолжал Матео, – и девушки, – он взглянул на нас. – Почему Бруно должны верить больше, чем нам? Чем вам? Если вы обе видели что-то, что уличает Инкен…

Бея покачала головой. Ничего не выйдет, все это ерунда, она уже говорила. Если тебя обвиняют, надо оставаться в укрытии, а не нестись на обнаженный нож, наставленный на тебя микрофон или вспышки камер.

– У меня нет никакого желания кричать: «Привет, вот она я, можете замучить меня вопросами про машину, собак и конный турнир». Так что я лучше останусь здесь. Инкен тоже прекрасно останется там, где она есть. Будет сидеть там и бряцать себе браслетами.

Мы размышляли и так, и эдак. Хорошо бы придумать ловушку для Инкен. Выманить ее. Может, объявить, что у нас трупы ее кошек? Ее бусы? Что мы что-то знаем? Предложить ей денег? Но откуда эти деньги взять?

– Когда колено у Беи заживет… – начал Оле.

– Не, не, – перебила Бея. – Я ни в коем случае не собираюсь быть вам обузой. Серьезно, возвращайтесь все домой, заканчивайте школу, получайте какую-нибудь приличную профессию. А я двину куда глаза глядят. Когда снова смогу ходить. Просто отсюда прочь. – Ее глаза-щелочки указали на меня: – И тут уж мне никого рядом не нужно. Я люблю быть одна.

Откуда-то издалека ветер принес звук проезжающего поезда и сирену железнодорожного переезда.

– Инкен, девчонки… мне на все на это совершенно плевать.

В этот момент мне очень захотелось, чтоб у меня тоже было место, куда больно нажимать. Типа болевого тренинга.

Я рассмеялась таким злым смехом, какого еще никогда от себя не слышала и даже не подозревала, что он у меня есть.

Как только совсем стемнело, мы вышли. Тех, кто хорошо видит в темноте, мы не интересовали. Летучие мыши газет не читают, полевки радио не слушают.

В нескольких метрах впереди нас Оле разговаривал по телефону. Рядом с ухом он держал диктофон. На записи плескалась вода.

– Да, в воскресенье, – говорил он. – Обязательно. Еще один шлюз. Да, я всем передам привет. Привет, – сказал он лягушкам, квакавшим около домика. – От моего папы. – Он немного подождал. – И тебе привет.

Потом он выключил реку и пошел внутрь.

– Хорошо врет, – сказала я.

– Играет, – поправил Юрек.

Лягушки квакали то по очереди, то хором. Наверное, наш разговор звучал для них примерно как лягушачий – для нас.

– Я сейчас вспомнила о Гезине, – сказала я и подумала при этом: «Я не хочу тебе врать, но как еще мне добраться до информации?»

– Кто это?

– Моя лучшая подруга.

– Девушку Матео зовут так же, – сказал Юрек.

Это было легко. Да! Ура! – забурлила во мне радость. Ты молодчина, просто молодчина! И я стала весело крутить попой – правда, танец этот я исполняла только у себя в голове – и запела: «А завтра я узнаю, что это за скелет в туннеле, и кто такая Стонущая мать, и где Инкен, а потом поцелую Юрека и найду Вувана, и вообще, и вообще, и вообще».

– Так и что с Гезиной?

– Что?

– С твоей подругой?

– А, с ней-то? М-м, просто у нее сегодня день рождения.

Вау, а я неплохо среагировала! Даже не покраснела. Впрочем, было темно. Хорошее время для тех, кто имеет склонность менять цвет лица вследствие внезапного расширения подкожных кровеносных сосудов. Я как-то где-то что-то такое читала.

Но когда он взял меня за руку, меня все же бросило в жар. Он положил свой телефон мне на ладонь.

– Ну так позвони ей!

Черт! Я колебалась, как лучше соврать – сказать, что Гезина глухая или что у нее нет телефона. В принципе, я могла бы и разыграть какой-нибудь разговор. Вот как Оле. Но ведь в телефоне записываются набранные номера. Можно было бы сделать вид, как будто я звоню, а потом сказать, что Гезина не взяла трубку, уже спит, в отъезде.

– У Гезины сегодня… сегодня ведь четверг, да? По четвергам у нее танцы.

Он засмеялся своим юрековским смехом.

– Значит, по четвергам у Гезины танцы. Ага… Тогда звони. Сегодня пятница.

– Что в этом смешного?

– Ты плохо врешь. Хотела узнать, кто из нас Гезина с форума «Свора девчонок», так?

– Блин, откуда ты знаешь?

От хохота он схватился за живот. Я стала рвать траву и кидать в него. Он не унимался.

– Оле недавно спросил меня, не заходил ли я сегодня на форум, потому что Гезина уже была залогинена. Но никто из нас не заходил, значит, это ты. Могла бы просто спросить.

Я почесала в затылке. Просто спросить. Окей.

– А зачем вы это делаете? Вы же нас выдаете! Что это за фигня?

– О! Вау! Упреки! Моя любимая начинка для шоколада. – Юрек сел и стряхнул траву с футболки. – Мы обнаружили этот форум и зарегистрировались там. Гезина – мы все втроем. Мы, так сказать, понемногу распускали ложные слухи. Что вы в Баден-Вюртемберге, например. Прессу мы тоже пустили по ложному следу. Иначе бы они давно уже вас нашли. Если бы не мы. Мы хотели помочь. Потом мы обратились в эту зоозащитную организацию, чтобы выкупить у них собак. Они не хотели за них денег, но мы все равно кое-что им перечислили. В качестве пожертвования. Они наверняка не будут подавать на вас заявление, если им вернут машину. Ну как, неплохо, да?

– Неплохо, – сказала я. – Да, это очень хорошо. Окей, спасибо!

– Во-от, звучит уже куда лучше.

Надо было, конечно, спросить, почему они этим занимаются. Почему? Может, он бы мне даже и сказал. В тот момент.

И тогда бы все опять стало совершенно иначе – менее так и больше эдак.

Я так долго лежала рядом с Юреком в траве, что верх и низ поменялись местами. Не я лежала на Земле, а Земля пушинкой у меня на спине. Подо мной – черный ковер со звездами. Я могла бы побежать и унести Землю в другое место…

Утром раздался стук.

Парни спали снаружи на надувных матрасах. С чего это вдруг им стучать? Они вроде все втроем хотели очень рано пойти в город. Говорили же вчера.

Постучали три раза. Похоже на условный знак. Мне всегда было интересно, как это можно сделать – стукнуть три раза длинно и три раза коротко. Длинно же стукнуть нельзя.

Постучали три раза слабо, три раза сильно.

А потом послышался голос:

– Это я! – Шепотом. Это не наши парни. Какой-то мужчина.

Бея лежала на диване. Она закрыла глаза. Притворилась, будто ничего не слышит.

– Кто? – шепотом ответила я.

Тут вдруг Бея проснулась.

– Ты с ума сошла?

Да, правда, я что, рехнулась? Надо ж было просто держать рот на замке. Может, тогда бы этот «это я» и ушел.

– Ну, Ганс! – послышалось снаружи. И дверная ручка уже полезла вверх. Дверной проем заполнила тень с кривыми ногами и длинной шевелюрой. Она подняла правую лапу и щелкнула пальцами.

– Ку-ку, привет!

Лица против света я разглядеть не могла.

– Можно войти? Ну конечно, можно, – сказала тень и вошла. – Сиди, сиди, не беспокойся.

– Она и не может встать, – объяснила я и тоже осталась сидеть.

– Да-да. Колено. Слышал. Знаю. Я тут кое-что принес, – и он стал вынимать из висевшей на плече желтой сумки разные баночки, тюбики и коробочки. – Возьми все. Что-то да поможет. Только не слишком много. Никогда ведь не знаешь. – Он улыбнулся.

– Да пошел ты, – сказала Бея.

– Это ничего, – отозвался Ганс, продолжая улыбаться.

Я еще никогда не видела такого радостного взрослого. Радоваться и смеяться взрослые, конечно, могут – когда им рассказывают скабрезный анекдот, когда они сыты, когда им дарят что-нибудь, чтоб приятно пахнуть, или когда друзья приносят выпивку, или когда выигрывают в кости, – но для их довольства всегда есть причина. А Ганс улыбался просто так.

– Я не хотел вас потревожить за чем-нибудь… Я подумал, что, может, вы с мальчишками… Никогда же не знаешь. А где они, собственно? – Он сел рядом со мной – он и сильный запах крема от загара. Из коротких клетчатых штанов торчали длинные загорелые ноги. Он вытянул их и откинулся на спинку дивана. Роста в нем наверняка метр девяносто, не меньше.

Я была рада, что Бея здесь, хоть она и лежала с таким видом, что ее тут нет.

– Парни, думаю, ушли на работу. – Я и правда не знала.

– Работают, значит. Супер, – сказал он. – Круто-круто. Я бы тоже не прочь чем-нибудь таким заняться, но мне деньги не нужны. Ну да. – Он важно кивнул. – У вас тут все хорошо? Красивый клочок земли, да? Можете оставаться здесь, сколько хотите. Mi casa es su casa![10] Мой дом – наш дом, понимаете? Дом Ганса открыт для всех, кто нравится Гансу и кому нравится Ганс.

– Я хочу наружу, – сказала Бея.

– Не проблема, – отозвался Ганс.

– Она сейчас не очень может ходить, – объяснила я.

– Не проблема, – повторил он.

– Для меня – проблема. – Бея покачала головой так, как обычно делают родители. Взяла бейсболку Оле и надела ее. Я помогла ей выйти на террасу.

– Закрой дверь. Я не хочу это дерьмо слушать, – усевшись, сказала Бея.

Я бы с радостью возразила. Что за фигня? Ты что, думаешь, я хочу это дерьмо слушать?

– Дверь остается открытой! – ответила я. И даже показала пальцем.

Бея кивнула. Потом ухмыльнулась:

– Есть!

– Ты милая! – снова заговорил Ганс. – Мне как-то нравится, какая ты. Ты такая сильная и… Это сразу замечаешь. Я это сразу увидел. Вошел и тут же понял: она тут главная. Тут решает она. – Он постучал пальцем себе по носу.

Бея на террасе молчала.

– По-моему, шикарно, что вы тут оттягиваетесь. Правда, респект. Это что-то! Мне уже мальчишки понравились. Как они вам помогают, все такое. Но вы. ВЫ! – он покивал раз двадцать. – Правда! Это ж как показать миру красную карточку. Вот! Держи! Хрясь! – Он хлопнул размашистую пощечину в пустоту комнаты. А потом снова покивал раз двадцать. – Вам говорят: вот школа, карьера, все дела, давайте не расслабляйтесь, все такое, учите английский, а вы что делаете? Вы правда очень крутые, по-моему! Вы просто идете в лес! Черт, по-моему, это офигенно! – Тут он потряс головой раз тридцать. – Знаешь, мы просто тупо жрали таблетки. Все время закидывались. Туса, туса. Такой крутяк у нас бы не вышел. Правда – респект. Просто отправиться в лес и жить там. Вот это, по-моему, современно. Знаешь, это станет новым трендом. Уходить в лес. Без наркоты, без ничего. У вас же наркотиков не было, да?

Я покачала головой.

Он тоже. Десять раз.

– Не, вы просто даете. Круть! – Он встал, поднял руки к небу и крикнул «КРУТЬ!», как будто его команда забила гол. Потом стал оглашать домик кричалкой «По-ко-ление ЛЕС!». Снова и снова.

Бея на террасе стучала в такт по деревянному столу.

«По-ко-ление ЛЕС!» Ганс не останавливался. Лицо у него делалось все краснее, а он сам – все счастливее. Потом он закрыл глаза и прошептал это еще пару раз. Бея застучала тише.

Это было и безумно, и красиво одновременно.

Когда Ганс открыл глаза, казалось, что он возвращается в домик откуда-то издалека – ребенок, вернувшийся домой с ярмарки, не мог бы быть счастливее. Он поморгал и снова сел на диван.

Я подумала, почему бы не спросить напрямую, и сказала:

– Ганс, это ты носил нам собачьи консервы? И булочки?

Он долго на меня смотрел, а потом загадочно улыбнулся:

– Хотите, историю расскажу? Настоящую?

Я что, кивнула? Нет, не кивала.

– Итак, история начинается. Так вот, когда я был молодым – ну, не так чтобы совсем, мне тридцатник тогда был, – как-то ночью сюда в окно постучали. Старческая рука. Но настоящая. Только рука. С длинными тонкими пальцами, они стучали у меня тут по ставням. – Он показал на окно на узкой стене домика, где стоял спальный диван. – Посреди ночи. И не так, что Ганс никогда не пугается. Вообще-то в молодости я много пугался. Ух, как я пугался. Я как-то принял наркотиков. Ну, неправильных. Из Чехословакии. Лекарство. Для чокнутых. Мы всегда говорили: «Это для чокнутых, которые уже чокнулись, или для людей, которые хотят чокнуться. Или для чокнутых, которые хотят чокнуться. Или для чокнутых, которые хотят чокнуться еще сильнее. Если задуматься об этом, точно чокнешься». – Он весело и непринужденно засмеялся. – Но ничего лучше до воссоединения страны не было. А вот потом уже были кое-какие очень интересные штуки. Тогда можно было купить классные ощущения, но иногда и очень страшные. И стоили они одинаково. И никогда не знаешь, что от них будет. Классно или страшно. По большей части было классно. Но иногда и страшно. В общем, риск. Деньги-то обратно не вернешь, если будет фигня. Представь, ты идешь к такому чуваку, который у себя в подвале бодяжит классные ощущения, и говоришь ему: «Старик, вчера на танцах в клубе с потолка вылез дракон». Прям рядом со стробоскопом. Такой большой зеленый дракон, ярко светится. И этот дракон тебя засосал. Прямо в потолок, а потом в вентиляцию. И там везде драконы, все в драконах. Вообще не знаю, как я в тот день домой дошел. Весь город горел. Я думал, не стоит его палить просто потому, что коммунизм не победил. Не стоит всем сердцем привязываться к одной идее. Знаешь почему? Потому что у идеи сердца нет. Идея не ответит тебе взаимностью. Поэтому я и в армию германской пердократической пердублики не ходил. Это как атомная бомба во имя мира. Все эти чертовы разработки урана здесь. Все это излучение. И они говорят, что это я чокнутый. Я сказал, что оружие в руки за это картонное отечество не возьму. Уж лучше буду в бога верить. И тогда меня послали в строительную часть. Родители же меня выставили, и я с тех пор жил здесь, в этом домике.

Ганс уютно откинулся назад.

– А с рукой-то что случилось? – спросила я.

– С какой рукой? – его глаза растерянно уставились на меня, будто он в жизни ни о какой руке не слышал.

– Рука у твоего окна, – напомнила я. – Которая стучала.

– Да, черт, она стучала в окно посреди ночи. И тогда я открыл ставню, вот эту вот – это можно сделать не вставая. Я бы правда тогда встать не смог. От этого дракона вообще никакой был. И от этих пожаров в городе. Всё в огне. Я лежал на спине, и рука вот так сюда просунулась. Я видел ее силуэт в лунном свете. На фоне неба. Облака были с такими бахромистыми краями, как будто их небесные волки погрызли. И тут эта рука. Такая старческая. А у меня же в клубе был тот жуткий трип с драконом. Который затащил меня в вентиляцию.

– Да, это ты уже рассказывал. – Я испугалась, что он сейчас снова начнет описывать свой трип.

– Я уже рассказывал, – кивнул он и скрестил длинные тощие ноги.

– Так, а рука? Она, значит, постучала. И чего она хотела?

– Правда? Рука постучала? К тебе тоже? И что же она хотела? Чтоб помогли завести машину? Посреди ночи? Это ж просто улет, да?

В этот момент дверь захлопнулась. Ветра в тот день не было. Бея специально встала и доковыляла до двери, чтобы ее захлопнуть.

При звуке удара Ганс бросился на пол и весь сжался, закрыв голову руками. Я в определителе животных видела одного жука, который именно так сжимается. Крапчатый притворяшка. Через две секунды лицо Ганса выглянуло из рук. Он как ни в чем не бывало снова сел на диван рядом со мной и улыбнулся.

На его месте любой взрослый человек – думаю, действительно любой и в любой стране – как-нибудь это объяснил. Ну, например, я испугался, а когда пугаюсь, я всегда так делаю, я ужасно пугливый, а ты не испугалась? Мне показалось, кто-то идет.

Ганс просто улыбнулся и сказал:

– Посреди ночи в окно постучала рука.

Когда Ганс ушел, Бея начала ходить по саду туда-сюда. В качестве костыля – метла.

О том, чтобы беречь колено, она и слышать не хотела. Сколько нужно, уже поберегла, сказала она. А сейчас рекомендуется нагружать слабые места.

На это мне оставалось только пожать плечами. Я пошла на террасу и села на табуретку-пенек. Лето пекло что есть мочи. Через некоторое время я взяла панаму Юрека, чтобы мыслям было попрохладнее. Панама пахла Юреком, и больше ни о чем, кроме того, как он держал меня за руку, думать я не могла. Когда стало слишком жарко, я передвинула стул в полутень вьющегося растения, росшего рядом с террасой. Растение взобралось по деревянной решетке, а теперь уже занималось тем, что снова спускалось вниз, потому что лезть дальше вверх было некуда. Один побег тянулся в поисках чего-нибудь, за что зацепиться. Крыша всего-то на расстоянии вытянутой руки. Жаль, что нельзя здесь сидеть до тех пор, пока она вся не зарастет.

Между листьями проглядывали лучевидные цветки. Белые солнца с длинными каплями-лучиками. Я подняла руку так, что тень одного из этих солнц легла мне точно на локтевой сгиб. Потом я позволила теневому солнцу сползти на ладонь, сжала ее – и солнце оказалось у меня в руке. Уму непостижимо!

И тут мне показалось, что в соседнем саду справа что-то зашевелилось. Я тут же надвинула панаму пониже на лицо. Повернула голову – по соседскому участку ходила маленькая, сгорбленная фигура. Я сползла со стула и спряталась за растением. Тут мое сердце трижды сильно стукнуло.

Это она!

Старуха!

Стонущая мать!

Я сразу же узнала ее по сгорбленной спине. У нее на плечах сидела вся ее долгая жизнь. Это была она.

Призрак.

Дух.

Старуха с канистрой бензина.

Она зашла в домик и минуты через три снова вышла. За собой она тащила черный мусорный пакет, который положила недалеко от домика. Потом зашаркала прочь. Калитку за собой не заперла. Значит, скорее всего, еще вернется.

Не взвешивая «за» и «против», я сразу сделала выбор в пользу «за» и понеслась. К забору, четырьмя движениями через него (я вообще не знала, что способна на такое), к мусорному пакету, открыла, заглянула внутрь, быстро определила содержимое, как на кассе: пип – любовные романы, куча, «Любовь ее жизни»; пип – розжиг для гриля; пип – лак для волос, один баллончик.

Потом я бросилась обратно к забору, в три движения перебралась на другую сторону (вау, подумала я, это стоило бы заснять и повесить в интернете), снова спряталась за лианой и выдохнула.

Экспресс-анализ зарегистрированных предметов дал следующий результат: она хочет что-то поджечь так, чтобы огонь распространился наверняка и был опасен. Не хватает только бензина. Но он же в говняно-коричневой машине старухи. Что ей еще может понадобиться? Дрова. Но дров в лесу навалом.

Я услышала протяжный скрип, который уже как-то слышала очень издалека. Во время ночного дежурства. Стонущая мать вернулась, катя за собой тележку. Несмазанное колесо жалобно причитало. Старуха положила мусорный мешок в тележку и постонала с ней прочь.

Теперь она точно шла что-то поджигать. Эта чертова сумасшедшая. Она сейчас подожжет туннель. Наш туннель! И скелет. И щелкунчиков. Она сожжет мои доказательства! Откуда она узнала про туннель? Про нас? Почему? Мне были нужны ответы.

Я рванула с места. К забору и наружу.

– Эй! – услышала я голос Беи. – Эй! Э-э-эй!

Сообщать каждый раз, если уходишь, нет времени!

За ней! Она подожжет туннель. Туннель! Скелет! Ящики с фигурками! Я неслась по гравийной дорожке. С какой скоростью нужно бежать, чтобы тебя не узнали? Панама-то на мне? Да. Слетела. Наклоняться некогда. Люди на участках есть? Нет времени разглядывать. Мимо проносятся заборы. Сетка, штакетины, живая изгородь. Я оказалась на парковке. Там были одни машины. Красная, черная, коричневая. Отдуваясь, я осмотрелась. Она исчезла? Но как? Она же не самая быстрая. Коричневая машина. Ну конечно. Я же видела ее в бинокль. Я побежала к ней. Со стороны водителя. Она сидела там. Морщинистая куколка. На переднем пассажирском месте – белое платье. Мое сердце чуть не пробило боковое стекло. Пальцы застучали со скоростью моего спринта.

– Простите! Послушайте! Я хотела у вас кое-что спросить, я хотела…

Она посмотрела на меня и покачала головой, машина тронулась.

Я бежала за машиной говняного цвета, пока боль в боку не пронзила внутренние органы.

Вдох.

О чем бы я ее спросила?

Почему?

Почему Стонущая мать хочет устроить поджог, подумала я. Всегда нужно думать про «почему». Часто «потому что» настолько дурацкое, что додуматься просто невозможно. Идеальной была бы команда детективов из одного очень хитрого человека, а другого – полного зависти, недоброжелательства, тщеславия и вообще всех возможных смертных грехов, чтобы этот человек мог легко вживаться в преступника.

Если такая старушка идет устраивать пожар, значит… значит, что-то тут есть.

«За ней! – приказала я своим мыслям. – Следуйте за этой женщиной!»

Вот она доехала до опушки леса, мои мысли – за ней. Там мотор машины сдох, потому что такой верный автомобиль не проживет ни на день дольше хозяйки. Машина остывает. Праматерь тащит мусорный мешок за собой, прокладывая кратковременную просеку в лестной подстилке. Когда трава снова встанет, дело будет уже сделано. Так я это себе представляла.

По пути обратно к саду я подняла панаму Юрека и снова ее надела. Вокруг на участках народу почти не было, но кое-кто все-таки был.

– Пробежаться захотелось, – сказала я Бее, которая сидела перед домиком. – Просто так.

– Да, бывает, – кивнула она. – А мне вот нельзя, – она показала на колено. – Но все равно дурацкая идея тут носиться.

Я пожала плечами.

– Наверное, – я улыбнулась. – Ты ж в дурацких идеях разбираешься.

– И все же, – она протянула мне руку. Я дала пять.

Некоторое время было хорошо быть там, где я была. Может, где-то в другом месте было бы проще, но это все равно – меня-то там не было.

Около полудня начало моросить.

Птицы защебетали на тон ниже.

Как здорово оказаться сейчас в лесу! Я была наполовину там, наполовину с Юреком, который в этот момент помогал звонарю. Мне было так тяжело. Все время хотелось что-то делать, но я не знала что.

Днем вернулись Юрек с Матео. Юрек – снова с черешней. Мы сели в домике, потому что дождь усиливался, и не было похоже, что он скоро закончится. Хотя Юрек был уже здесь, во мне все еще сидело это желание – желание чего-то. Что это? Что со мной такое? Что это за чувства без названия и потребности, которые мне незнакомы? Этот дождь напоминал мне о маленьком собачьем сердце у меня в руке.

Тут вдруг распахнулась калитка.

– Веснушчатый идет, – объявила Бея, сидевшая на пороге – сверху сухая, ноги мокрые.

Из окна было видно, как Оле несется через сад. Дождь перед ним будто расступался.

– Я был на пресс-конференции, – выпалил он. – В отеле «Цум Шварцбеергрунд», – он тяжело дышал. – Вот! – он поднял сумку, висевшую наискось через плечо. – Я заснял.

– Что еще за пресс-конференция? – спросил Матео.

– Ну, с девчонками, в отеле. Это просто отпад! Я туда пролез. – Круглые щеки Оле блестели от дождя и пота. Он схватил носовой платок, вытер лицо и крикнул прямо в платок: – Это так круто! – А потом заговорил уже вне платка дальше: – Я схватил этот большой указатель перед входом и пошел внутрь. На нем была нарисована стрелка. Пресс-конференция. И я… – глаза у него блестели, – я просто залез внутрь него. Ну, он такой, раскладной. И побежал прямо в нем. Выглядывал так, сбоку… А все журналисты – правда все – побежали за мной. Я завел их в конференц-зал и сам тоже остался там. Ужасно повезло, что это оказался конференц-зал, а не туалет.

Он упал на спину и издал клич радости. Юрек и я засмеялись. Матео усмехнулся.

Бея проворчала:

– Срочно прирезать! Он бешеный, этот тип!

Дождь усилился. Он вымывал запах из цветов.

– Значит, ты был на пресс-конференции, – резюмировал Матео.

– ДА! – проорал Оле на полу. И поднял сумку. – Я видео снял!

Он запрыгнул на диван между мной и Юреком. Матео сел рядом со мной.

Бея осталась сидеть на пороге.

Оле вытащил свой планшет и включил видео. Послышалось постукивание, шорох. Шевеление в зале. Люди, много людей.

– Вот! – показал Оле. – Вот эта доска.

На ней написано «12.00, пресс-конференция. Конференц-зал “Штайгерглюк”». В кадре виден длинный стол. Ряд разноцветных микрофонов. Раз, два, три, проверка звука. Люди хлопают. Потом шорох и вспышки. Выходят девочки. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая, меньше моих пальцев.

– А можно сделать покрупнее? – спросил Матео.

Мы заговорили все одновременно:

– Помолчи!

– Убери голову!

– Сейчас будет зум. Я там с зумом снимал.

Камера приблизилась к Аннушке. Она в платье. На шее – бусы Инкен. Волосы распущены. Выглядит чудесно. Потом камера переехала на Антонию. Она кажется крошечной, и с короткими волосами голова такая маленькая. Рядом сидит Фрайгунда. Ей короткие волосы правда очень идут. На ней белая рубашка со шнуровкой крест-накрест в вырезе. На поясе висит Гундастра. Фрайгунда напряженно вглядывается в журналистов.

Моя неясная тоска обрела конкретные черты. Я хотела к ним, быть среди них, с ними и вообще… Я хотела к своей собаке, сейчас же. К родителям, наконец. Но и в то же время остаться с Юреком…

Снаружи уже конкретно лило.

– Что он спросил? – поинтересовалась Бея с порога.

– Он спросил, где они были все это время. Сейчас сделаю погромче.

Они были в лесу, сказала Рика. А где Инкен, им бы и самим очень хотелось знать. О Шарлотте и Рабее они ничего не слышали, совсем ничего. Но они исходят из того, что с ними все в порядке, потому что, пока Шарлотта с Беей, а Бея с Шарлоттой, с ними в принципе ничего не может случиться, сказала Рика.

Бея посмотрела на меня. Я – на нее.

Следующий вопрос. Как отреагировали родители. В общем, рады возвращению, но очень рассержены. Рика показала свои большие зубы:

– Потихоньку приходят в себя.

Журналисты засмеялись.

Потом речь зашла о собаках. Фрайгунда начала длинную речь о поведении собак, которую закончила словами о том, что собака – это собака, а человек – всего лишь человек.

Бея засмеялась. Я тоже.

Рика от имени группы извинилась за историю с собаками. Мы были уверены, что поступаем правильно. И только вчера узнали, что это вовсе не помогло, а, наоборот, навредило замечательному общественно полезному объединению.

– Нам всем очень, очень жаль!

Тут раздались аплодисменты.

С собаками все будет хорошо, продолжила Рика. Судя по всему, им можно будет оставить их у себя, если родители будут согласны. А они все согласны. В том числе родители Шарлотты.

Я закрыла рот руками. Мне можно оставить Кайтека! У меня есть собака!.. Юрек положил руку на плечи Оле и так достал до моего плеча.

Рика заговорила снова. Объединение «Собачий случай» готово отказаться от заявления в полицию, главным образом потому, что родители Иветты согласны возместить понесенные ими расходы. Они даже уже сделали щедрое пожертвование. Снова аплодисменты. Почему Рика так странно настойчиво подчеркивает, что это большие деньги? Потом она добавила, что семья Иветты очень состоятельна. Она что, хочет, чтобы Иветту похитили?

Потом Рика посмотрела на Иветту. У них явно был какой-то уговор.

– Что такое? – Бея подошла к нам и втиснулась на диван рядом с Матео. Ее ноги поблескивали от дождевых капель, которые устало и размеренно падали снаружи.

– К сожалению, деньги ничего не дают, когда нет здоровья. У моего отца, у него… – Иветта посмотрела наверх, потом вниз. – У него рак крови. Ему нужен донор. Лучше всего, чтобы это был родственник. У меня есть сестра. Где-то. – Иветта вытянула руку и неопределенным жестом показала туда, где, по ее представлениям, может быть это «где-то». – И я очень надеюсь, что она жива. И я ее прошу, от всей души, – она положила руку на сердце, – дать о себе знать и спасти нашего отца. – Иветта опустила голову.

Бея захлопала и засмеялась.

– Отлично! Ну, то есть не актерское исполнение, а план. План классный!

– В смысле? – спросил Оле. – Какой план?

Правильно, они же об этом не знали. Об этом еще никто нигде не писал. Даже на форуме «Своры девчонок».

– Инкен – сестра Иветты, – объяснила я.

– ЧТО?! – воскликнули Оле и Матео, а Юрек спросил:

– Как? То есть как это может быть? Почему об этом нигде не писали?

Я стала объяснять.

– У них только отец общий, а матери разные. И отец…

– Можно об этом потом? – спросил Оле. – Видео сейчас закончится.

В маленьком кукольном театре маленькие куклы выстроились перед сценой, и лицо Оле улыбнулось в камеру. Он помахал. Конец.

Нас охватило ликование. Я сказала:

– И может, Инкен проявится, чтобы спасти своего отца или, по крайней мере, с ним познакомиться.

– Или чтоб денег отхватить, – подхватила Бея. – Да и неважно для чего. План мегакрутой!

Нам так нравился этот план, что каждому обязательно хотелось это проговорить. А потом еще по одному раунду с «крутой идеей» и «блин, как интересно».

Никто из нас ни на секунду не поверил, что у отца Иветты действительно может быть рак.

После дождя мы с Юреком вышли в сияющий сад. Похоже, и у нас, и у лягушек настроение было лучше некуда.

Мы не сомневались, что Инкен даст о себе знать. Если жива, конечно.

Дождь скатывался в траву, потом в землю, все глубже, и шипел, добравшись до магмы глубоко внизу. Одна рука касалась другой. Вторая рука была очень взволнована.

– Ой, я черешню тут забыл, – сказал Юрек. – Зато мыть теперь не надо.

Ягоды лежали в открытом бумажном пакете на деревянном столе.

– А откуда ты их, собственно, все время берешь?

Юрек рассказал о саде звонаря. Там растут восемь черешневых деревьев. Звонарь дарит ягоды всем жителям Мильхфельса, только собирать нужно самому. Но жители Мильхфельса не так часто ходят к звонарю даже за черешней, потому что звонарь неизменно заводит разговор о городской политике.

Юрек, если я правильно поняла, на каникулах помогал звонарю за совсем чуть-чуть денег и много черешни.

– Пойдем на иву? – предложил он.

Мы полезли по мокрым скобам. Ноги скользили. А доски платформы были почти сухими – от дождя их защищала густая крона.

– Я хотела тебе еще кое-что рассказать, – сказала я.

– У меня два уха. Оба к твоим услугам.

Юрек слушал и одновременно ел черешню – от ягодки номер один до номера тридцать четыре.

– В туннеле был труп. – Говорить это было так странно. Бред какой-то! Но там ведь действительно был труп! Я встряхнулась. – В общем, там была стена, закрывавшая вход в боковой туннель. И эта стена была там все время, ни дырки, ни трещины. А когда мы вернулись, она оказалась проломлена. И там лежал этот труп. В одежде. А еще там были ящики. Большей частью заколоченные. Деревянные. А два были открыты. В одном были щелкунчики, они еще и везде вокруг валялись. В другом ящике – такие ангелочки, с крылышками. Подсвечники, знаешь?

Они кивнул. Плюнул косточкой в сторону туалетного домика.

– Мы подумали, другие девчонки тоже это всё увидели и от страха убежали. Но теперь мне кажется, что все было не так. Ни одна из них об этом не упомянула. Ни в одном рассказе не было ничего про щелкунчиков или скелет. Может, Иветта отравилась раньше. А кто-то, кто все время хотел попасть в туннель, ждал, пока все уйдут. И только тогда эту стену сломали. Никому из нас и в голову бы не пришло ее ломать. Такие идеи просто так не приходят, с чего бы?

– А ветка почему ломается?

– Любишь вопросами на вопросы отвечать?

– А ты нет? – Юрек засмеялся, вытащил несколько плохих черешен, чуть подгнивших и поклеванных, отложил их в сторону.

Я рассказала, как Бея с восторгом ощупывала скелет.

– По-моему, это отвратительно.

– Я бы, наверное, тоже осмотрел скелет. Но вполне понимаю, что тебе не хотелось.

Я не привыкла, что человек может что-то понимать, хотя сам поступил бы иначе. Это был такой фокус-покус, которым до сих пор в моей жизни владели только родители. Когда они, например, дарят тебе Барби, хотя им самим она совсем не нравится.

Мы улыбнулись друг другу. Стекло, которое всегда отделяло меня от других людей, исчезло. Между мной и Юреком ничего не было. Люди без одежды всегда прикрывают срам руками. А я сейчас вообще не знала, что мне прикрывать.

Я стала скороговоркой рассказывать дальше: я думаю, что старуха с соседнего участка – это Стонущая мать, и она хочет поджечь туннель, и я бы очень хотела пойти туда посмотреть, но боюсь, что кто-нибудь меня при этом узнает…

Юрек засмеялся.

– Я все время подозревал, что с ней что-то не так. А Оле с Матео еще говорят, будто у меня из-за этой старухи мания преследования. Да посмотри на нее – она же древняя как мумия, а каждый день бродит туда-сюда, ездит на машине, все такое. Меня можешь не убеждать. Она призрак. Ясное дело!

Я тоже засмеялась.

– Не, я не это имела в виду. Она не призрак.

Он поднял очки, покачал головой из стороны в сторону.

– Жаль.

В этот момент он показался мне чудны́м и странным. И каким-то чужим.

– А теперь я должен посмотреть, не остался ли в туннеле один пепел? Ты это имеешь в виду? Я должен стать твоими глазами? – Он нагнулся ко мне и вытаращил глаза. Я тоже вытаращила глаза. Он заглянул внутрь меня, осмотрелся вокруг и снова вынырнул наружу. Мне стало тепло в животе и горячо и холодно в затылке. Все места и все температуры одновременно. Я, как рыба, оказавшаяся над водой, могла видеть, но не могла дышать. Так что я снова ушла на глубину.

Я отвернулась, посмотрела в сад и опять начала дышать. Успокоившись, снова взглянула на Юрека.

– Ну тогда… – произнес он, встал, взял горсть черешни. И мои-его глаза двинулись в путь.

Я закрыла свои и пошла вместе с ним – сначала рядом, а потом прямо внутри него. Я доверилась его шагам. Большие шаги. Длинные ноги.

Наши глаза видят крутой подъем за Мильхфельсом, где поднимается горизонт. Небо сокращается, чтобы дать место горам. Нарастающая жара испаряет дождь с травы. Я вижу супермаркет, мусорные пакеты на пандусе. Вижу узкую тропинку у склона, вижу, как Мильхфельс остается все дальше позади. Посмотрела на черные крыши, одна с солнечными батареями, одна с садом наверху. Посмотрела в сторону садоводства, постаралась разглядеть наш домик, увидела себя.

Пошла дальше, вдоль луга, мимо разрушенного дома Колотящего кузнеца, который на солнце был похож на выцветшие кости. На меня посмотрело открытое слуховое окошко.

И я вошла внутрь. Сама бы я не решилась, если б не была в шкуре Юрека, – в ней волноваться было приятно. А потом сердце забилось быстрее. Мальчишеская рука открыла дверь. Внутрь горкой свисала крыша. Она, видно, рухнула на верхний этаж, и он тут же проломился. Лужи от дождя. Обломки и трава. Песок и старые балки. На сломанной оконной раме сидит птица и покачивает хвостом. Пустая рама открыта внутрь. Внизу привязана веревка. Не такая, чтоб повеситься, но и не та, которой завязывают бандероли. За такую, скорее, хорошо тянуть санки. На ней висит толстая палка, эдакая дубинка. Она раскачивается на ветру и тихо стукается о стену. При сильном ветре должна стучать громче и настырнее, а при очень сильном – колотить.

Со своими собственными глазами я бы туда никогда не зашла. Кто боится, осматриваться не пойдет. Стучащее привидение оказалось простой деревянной колотушкой. Нечисть – веревкой. Предание – ветром.

Юрек пошел дальше к опушке леса. Вернувшись, он не описывал мне все так подробно, дерево за деревом, но я исходила из того, что лес все еще такой, каким я его знала. Подводный лес, углевыжиг, пешая тропа, старая тропа лесника, питомник, глубокие кратеры. Полная палитра зеленого. Лесные шорохи и звук собственных шагов.

Юрек почувствовал запах задолго до того, как дошел до места. Огонь явно сожрал что-то трудно перевариваемое.

Пахло лаком, холодным камнем и немного – дождем.

Ближние деревья с одной стороны стали светло-серыми от пепла. Чуть дальше время остановилось. Там все было на оттенок светлее. Как будто плохо отретушировано.

На месте, где был туннель, в зелени леса светилась ярко-коричневая свежая земля. Крыша из корней сгорела, дерево упало на крону другого дерева, яму и вход засыпало. Лес сполз в кратер, который мы называли ямой. Ямой перед нашим туннелем, где мы сидели вместе еще три дня назад.

Через пару лет этот кратер будет выглядеть так же, как все остальные заросшие кратеры в лесу.

Мне от новости, которую Юрек принес из леса, стало физически больно. Как будто вместе с туннелем во мне тоже что-то засы́пало. Я никогда не смогу туда вернуться.

Оказаться рядом – да.

Сверху – да.

Но не внутри. Потому что никакого «внутри» больше нет.

Я вздыхала и вздыхала.

Бея новость об обвале туннеля спокойно приняла к сведению.

– Значит, ты никогда не узнаешь, кто там лежал.

– Узнаю! – сказала я.

У Матео отвисла челюсть.

– Обвалился? – переспросил он. – Как это? Там же все каменное было, разве не так?

Я закрыла глаза и попыталась направить мысли в засыпанную пещеру.

И тут же услышала голос Юрека:

– Судя по всему, большой корень сгорел, и потом все начало осыпаться. И… – он издал звук, типа иллюстрирующий то, что там происходило, – …яму засыпало.

Мои мысли цеплялись одна за другую. Если Стонущая мать развела там огонь, смогла ли она выбраться из туннеля? Как она вообще туда попала? Бывала ли она там раньше? Наверняка. Может, это было много лет назад. Но кто тогда разрушил стену? Вероятно, она. Значит, она должна была прийти в туннель, после того как его покинули девчонки. Она хотела спалить то, что было там внизу, потому что это она проломила череп тому мужчине. Предположим, это сделала она. Тогда и хорошо, если ее там засыпало. Живой или мертвой. Да нет же! Конечно, нет! Нужно вызвать полицию. Если старушка задыхается там в какой-нибудь полости, я не могу здесь спокойно сидеть. Но остальные тоже будут виноваты! Юрек, Матео. И Бея. Они же должны это понимать! Или все-таки нет?

Как быстро задыхается человек? Стонущая мать ушла из дома еще утром. Сейчас девять. Если она хотела избавиться там от следов, то, может, это она позаботилась о том, чтобы Иветта отравилась? А что, если она и Чероки отравила? Может, нам не стоило все время есть просроченные продукты? Но другие-то не отравились…

В голове у меня роились всё более дикие мысли. Это ведь не может быть моей жизнью! Неужели это я в объятиях парня, а моя голова забита мыслями о безумной восьмидесятилетней старухе? Сколько ей лет на самом деле? Почему она такая бодрая? Ей же пришлось слезть по нашей самодельной лестнице, которая наверняка тоже сгорела. Это показалось мне большой потерей, хотя Фрайгунда в любой момент может сделать еще одну такую лестницу. И я теперь тоже…

– А ты что думаешь, Шарлотта? – спросил Матео. Его львиное лицо было совершенно серьезно.

– Что? Я не слушала. Я задумалась.

– Я предлагаю сходить туда еще раз завтра.

– Мы должны вызвать полицию, – сказала я. – Вдруг старуха осталась там, внизу.

Другие посчитали, что это слишком. То, что старуха разожгла огонь и что-то спалила, не означает, что она сама в туннеле.

Да, вроде все так. Но я чувствовала, что права.

Мне все еще было странно жить с парнями. До сих пор я жила только с родителями. А последние недели – с девчонками.

Единственное существо мужского пола, которое я немножко знала, был мой отец. Он сморкался в бумажный носовой платок ровно один раз. После этого платок заканчивался. Когда он по утрам подрезал бороду, скошенные колосья были повсюду, в том числе в моем стаканчике для чистки зубов. От них все ужасно чесалось.

То, что моя мать живет с человеком, чьи волоски при бритье приземляются в стаканчики для чистки зубов, я могла объяснить себе только тем, что когда-то мой отец волновал ее так же, как меня сейчас Юрек. Иначе моя мать могла бы жить со своей подругой Утой. Они вместе смеются и ходят на танцы. У Уты ужасный муж. Вечно все лучше всех знает, рыгает и пердит, да еще и говорит при этом: «Осторожно, газы!» Его только жена и может выносить. Но ведь и этот человек, наверное, когда-то был молодым.

Каким будет Юрек, когда перестанет быть мальчиком? И какой стану я, когда перестану быть девочкой?

Больше всего в этих парнях меня сбивало с толку то, что они практически не спорили и не ссорились. Ну понятно, они друзья. Мы-то с девчонками познакомились только в лагере: встреться мы в школе, дружить бы не стали.

В общем, во мне было и то, и другое: я скучала по девчонкам, и мне нравились парни. Я скучала по лесу и привыкла к саду.

Вечера в нем были совсем другими, не похожими на те, что в лесу. Здесь отовсюду доносились звуки прилежной работы. Вокруг убирали, подстригали, поливали, строили, разжигали гриль, пололи. Природа в саду была благовоспитанная. Вроде тех, кто, прежде чем войти, стучит в дверь и, войдя, вытирает ноги. Настоящая же природа лезет в любую открытую дверь, обуви не носит, ни с чем не считается, а только все время растет – вперед, вниз, вверх, внутрь.

Лес даже в меня пророс.

– Может, снаружи поедим? – предложил Оле. – На свежем воздухе всегда вкуснее.

Бея попросила, чтобы я принесла ей тарелку, и осталась сидеть на пороге, где и провела весь день.

Значит, мне снова придется разговаривать с парнями одной.

Узнав, что утром приходил Ганс, они рассмеялись.

– Тот еще фрукт, да? – просиял Оле.

Юрек спросил:

– Он тебе рассказывал свой трип? Тот, в котором ночью к нему стучится рука, а потом ему приходится идти вместе с генеральшей и двумя братьями. Они приводят его к шоколадному танку, который нужно подтолкнуть, чтобы завести. А потом начинается война маленьких деревянных солдатиков.

Оле засмеялся:

– Да, или тот, в котором он наклоняется над ванной и у него из лица сыплется чечевица. Он смотрит в зеркало – вместо глаз у него вареные яйца. Ганс их вынимает и съедает. А потом может смотреть на себя изнутри.

Когда что-то происходит со мной в первый раз, у меня бывает чувство, будто раздается тихий звон, знаменующий премьеру.

Когда еще я так расслабленно сидела с парнями и смеялась? Тихий звоночек.

Матео нас прервал. Ударил нашему веселью по тормозам.

– Не надо смеяться над Гансом. Он как средневековый дурачок.

Юрек отмахнулся:

– Да перестаньте, магистр Даркнесс. Мы же распустили орден.

Настроение мгновенно изменилось, как будто зеленый свет стал красным.

Оле сказал мне:

– Это из одного фильма. Орден…

– …собак, – закончил Матео.

– Точно! Это говорит один брат другому в самом конце. Потому что до этого они… Да неважно. Ты наверняка видела.

И я чуть ему не поверила! Но я знала, что Оле верят все и всегда – даже когда это неправда, – и верить не стала. Кроме того, иначе Матео не надо было подсказывать название ордена – Оле же смотрел этот фильм.

Я сказала «а, ясно» и подумала, что потом его погуглю. Хотя уже понимала, что такого фильма не существует.

Расправившись с ужином, Бея села рядом с лягушками. Здоровую ногу подогнула, больную вытянула.

Я подошла к ней и прямо спросила. Так прямо, как только можно:

– Так что все-таки у тебя с коленом?

Бея немного повернула ногу. Больно. Это было заметно. Она удостоверилась, что никого из мальчишек рядом нет, и начала рассказывать.

Когда ей было восемь лет, мама как-то сказала, что нельзя так много шататься по улице. Что это опасно. Для тела. А Бея ей ответила, что сидеть дома опасно для сердца.

«Рабея, Рабея, – покачала головой мать. – Что же из тебя выйдет? Партизанка?» Бея тогда думала, что партизанки борются в какой-то партии. «Нет, – сказала она маме, – я партизанкой быть не хочу. Я хочу бороться одна. Только я и лошадь. Или собака».

«Рабея, Рабея… Тебе восемь лет. Тебе вовсе не нужно бороться. Так дальше продолжаться не может. Тебе нельзя спать на улице. Даже если ты ненавидишь стены, а через окно заходит недостаточно воздуха. Хорошо, конечно, что ты ничего не боишься. Это лучше, чем быть трусихой. Но ведь и страх – это вовсе не так уж плохо. Страх иногда может отпугнуть, или заставить убежать, или быть осторожнее. Ты ошибаешься, если думаешь, что смерть – самое плохое, что может с тобой произойти. Еще может быть очень больно».

«Ну и что, – сказала Бея, – если что-то слишком болит, можно же совершить самоубийство».

И тут мама разрыдалась. Так сильно, что Бее стало противно. Выглядела мама жалко. Немного успокоившись, она сказала, что восьмилетке говорить о самоубийстве – ненормально. «Рабея, Рабея. С сегодняшнего дня в восемь ты должна быть дома. Пойми меня. Обо мне все судачат. С тех пор как отца целыми неделями нет. Пойми же! ТЫ НЕ ИНДЕЕЦ! – заорала она. – Извини, – сказала она немного успокоившись, – я не хотела орать, но ты же не индеец. И даже на четверть не индеец. Дедушка был лужичанином. Лужичане не индейцы и ни капли на них не похожи. Вот когда вырастешь, тогда и будешь свободной. Если тебе еще этого захочется. Посмотришь тогда, каково это и что от этого бывает. Люди думают, я тебя не контролирую. В общем, Рабея, послушай меня: ты первая восьмилетка в мире, которой разрешается гулять до восьми. Если ты хоть раз придешь позже, наша сделка отменяется. И возвращайся так, чтобы тебя никто не видел. Если тебя кто-нибудь увидит и спросит меня, что ты в такое время делаешь на улице, тоже все отменяется. Тогда я тебя просто запру дома». Мать дала ей свой мобильник со словами: «Этот аппарат дает тебе свободу. Это твой длинный поводок. Он всегда должен быть при тебе. Обещаешь?»

«Обещаю», – кивнула Бея.

Это случилось после Пасхи. Бее было девять. Отец работал дальнобойщиком. Он редко появлялся дома и каждый раз ненадолго. Бея ненавидела эту коричневую сумку с грязными кожаными ручками, пахнувшую маслом и потными руками. Он брал дурацкое желтое полотенце с веревки, сворачивал свое темное белье и рассказывал Бее про новый маршрут по Скандинавии. Такие пейзажи. Такое небо. Такая даль. Чувствуешь себе свободным, как птица.

«Пока, мой орленок, крошка Адлер»[11], – сказал он. С матерью он не попрощался. Вечером мать объяснила Бее, что такое развод. Что тебе сказал отец? Ничего он не говорил, ответила Бея.

Почти ничего не изменится, сказала мать. Отца ведь и так никогда дома не было.

Бея сверлила мать взглядом индейца, пытаясь донести до нее свою боль. В самое сердце. Мать, видимо, и правда это почувствовала Она взяла дочь за руки. Но она не замечала, что в руках у нее не ладони Беи, а камни, – Бея ушла глубоко внутрь своего тела. Только глубоко внутри был маленький ребенок.

Знаешь, сказала мать, знаешь, я просто больше так не могу: ждать, когда он приедет, думать, приедет ли он вообще, насколько останется. Так больше невозможно. Из-за него я как в плену. Я ему сказала – и говорю уже много лет, с самого твоего рождения, – ну не уезжай ты так далеко и так надолго. Да, ты дальнобойщик, но все-таки. Есть ведь и такие водители, которые ездят тут, поблизости. Которые по вечерам возвращаются домой. Может, тогда и твоя дочь будет больше времени проводить дома. А то я вечерами всегда одна, сижу и жду, когда Рабея вернется домой или когда позвонят из полиции сообщить, что нашли ребенка в лесу. Жду, когда ты позвонишь. Только жду и жду… Я хочу снова быть свободной.

И тут Бея забрала обратно свои руки-камни и зло засмеялась: он хочет свободы, ты хочешь свободы, я хочу свободы. Потом она вышла в сад, осмотрелась, чтобы понять, не рушится ли дом от таких чудовищных перемен. Развод. У некоторых ее одноклассников такое тоже было. Дом не рушился. Бея взяла велик и поехала в сторону леса. Она катилась по улицам вниз, велосипед набирал скорость. Глаза застилали слезы, она почти ничего не выдела. Внизу был крутой поворот, который машины иногда проезжали на большой скорости. Но не в тот день.

Бея поехала сначала к реке. Она остановилась на мосту, с велика слезать не стала, просто схватилась за ограду. В этом она не раз упражнялась. Потом кинула телефон в воду. Развод, думала она. И свобода, думала она. А еще думала разные ругательства. Больше про мать. Но и про отца тоже.

Потом она оттолкнулась от ограды моста и поехала в лес. По лесным дорожкам нужно ездить осторожно. Она всегда думала, что речь идет о зыбучих песках, из-за которых можно грохнуться с велика. Но зыбучие пески – это нечто другое, а с велосипеда она все-таки грохнулась и выбила себе мениск.

Бея не видела, что коленная чашечка сместилась, потому что была в штанах. Когда она ощупала ногу, колено было повернуто в сторону и огромное. Она ждала крови, но ее не было.

Она подползла к велику и стала звонить в звонок. Слышали это только животные, а для них это был просто звук, который мешает сидеть на яйцах и охотиться.

Упала она, наверное, около пяти. Было еще светло и не жарко. Два часа спустя уже стемнело, похолодало, и начался дождь. Так она провела свою первую ночь в лесу. То, что индейцы не знают боли, она подтвердить не могла. Или все-таки не была индейцем? Когда ее нашли, у нее было переохлаждение.

Врач показал ей на рентгеновском снимке, что у нее в коленном суставе виден крошечный подъем, поэтому мениск так легко сместился. Это был просто вопрос времени, когда это случится в первый раз.

Мать пришла в больницу с букетом индейских перьев. Поставила их на окно. Бея сказала: убери, я хочу смотреть наружу. И разговаривать с тобой не хочу.

Мать сказала, что просидит с ней час, будет она разговаривать или нет. Но у нее к Бее есть важный вопрос. Только один. Хорошо, сказала Бея, один.

Она может взять фамилию как у матери или дальше оставаться Адлер. Дальше Адлер, сказала Бея.

Потом некоторое время Бея ходила на костылях. Колено так и не стало таким, как прежде. Ей больше нельзя было ездить на велосипеде.

– Мою мать так мучила совесть, что я получала практически все, что хотела. Кроме уроков верховой езды. На это не было денег. – Бея сделала долгую паузу. – Потому что отец нам ничего не присылал. Но тогда он, по крайней мере, еще иногда звонил. А потом она подала на него в суд.

– И он больше не звонил? – спросила я.

Она покачала головой.

– Он исчез. Ни адреса, ничего. У него якобы нет денег. Потому что как только какие-нибудь деньги появятся, они будут принадлежать моей матери. И какого черта ему тогда подавать признаки жизни. Вообще-то эти деньги должны принадлежать мне. Я сказала матери, что мне они не нужны. А она ответила, что тогда я должна выблевать всю еду и питье за последние семь лет.

– Так и сказала?

– Именно так – выблевать!

Мы смотрели на островок камыша перед нами. Там сидели две большие лягушки и глядели в разных направлениях.

– Они хотят прооперировать колено после лета, – сказала Бея.

Что думала Бея по этому поводу, я вполне могла себе представить. Я старалась держаться совершенно спокойно, как будто выманивала дикую лошадь из ее леса.

Бея задышала громче.

– Для этого мне снова нужно в больницу. Для операции на колене. Они там все разрежут и удалят этот нарост, и тогда мне придется какое-то время лежать. Была вероятность того, что все бы само срослось и мениск бы больше не выскакивал. – Она кашлянула. – Но не срослось.

– Я буду навещать тебя в больнице, – сказала я. А потом на секунду задержала дыхание – подумала, что сейчас дикая лошадь забьет копытами, изрыгая проклятия… Но Бея просто сказала:

– Окей.

Сумерки уже захватили сад. От земли тянуло легким запахом осени.

Мы все спали снаружи. Я – рядом с Юреком. Его дыхание звучало как-то по-другому, совсем не так, как дыхание Антонии, рядом с которой я часто спала. Дыхание Оле тоже звучало не так.

Когда Юрек делал вдох и выдох, моя грудь поднималась и опускалась в такт.

Я не знала, спал он или не спал, пока не спала я. Я не знала, кто под чье дыхание подстраивался.

Звезды вверху вообще ничего не знали о близости.

Утром Юрек проснулся первым. Когда я открыла глаза, он смотрел на меня. А мне было все равно.

– Поднимайся, Шарлотт Холмс! – прошептал он. – У меня есть секретная миссия. Операция «Дачный домик».

Мы, крадучись, прошли по мокрой утренней траве. До забора. Друг рядом с другом. Три раза переставить руки, два раза – ноги, два мгновения. Мы спрятались. Побежали, пригнувшись, дальше. У входа в домик Юрек огляделся. Глазами налетчика на банк. Нет ли фараонов, соседей, лис, хищных птиц, камер? Он подергал дверь.

– Заперто. Придется взрывать.

Он оторвал чеку от невидимой гранаты, бросил пустую пригоршню на крышу. Привлек меня к себе, под свой защитный плащ, который накинула на нас его рука. Его лицо было так близко. Я была как пылающая счастьем печка, где топят золото.

И дверь открылась.

– Как это?

– Тс-с! – сказал он и обвел домик своими пальцами-пистолетом. Прицелился в каждый угол, потом развернулся, встал спиной к стене. Он смотрел другие фильмы, не те, что я. И много.

– Ненормальный!

– Операция «Дачный домик» начата. Шарлотт Холмс, ваш выход. – Он локтем нажал на выключатель, потом зажег невидимую сигарету, закашлялся, бросил на пол, затушил ногой. – Я же не курю.

– Ты тоже хочешь стать актером?

– Почему «стать»?

Мы огляделись, но ничего примечательного не увидели. На полке несколько книжек, вроде тех, что уносила Стонущая мать. Мы посмотрели на обложки и захихикали. Мужчины обнимают женщин как-то очень неудобно. Прически у мужчин даже драматичнее, чем у женщин. Ветер дует справа и слева одновременно либо вообще из открытых, готовых к поцелую ртов. Там были сотни таких книжонок, бумага скорее коричневая, чем белая.

Кроме того, на полке стояло две книги с преданиями Рудных гор. «Рудные горы, как вы красивы!» и «Мир преданий Шварценберга». Я села на деревянную угловую скамейку и стала листать:

Ганс-котолов

Сосна-убийца у Йонасбаха

Всадник без головы на Козьей горе близ Цвёница

Огненная собака на кресте у Либштадта

Мопс в хижине

Кошка из пивоварни под Эльтерляйном

Дурачок из Либштадта

Злой дух шахты Оршель

Шахта у трех странных голов в Циннвальде

Бабенки из зарослей

Женщина из лесов Штайнбаха

Гнилые лужи в Диппольдисвальдер-Хайде

Заксенбургский бесенок

Грайзингская женщина, которая доила дурачков

Чмокающие чумные мертвецы

Шляпник на мельнице

Мертвая рука из Буххольца

Каменное сердце в Шварцвассере

Монаший теленок под Фрайбургом

И вот то, что я искала, – Стонущая мать. Страница 318.

Я пробежала глазами предание. Сын умер, она бродит по лесу, вдоль ручьев вблизи Грюнхайна.

– Ты знаешь, где Грюнхайн? – спросила я Юрека, который с горящими ушами читал какой-то потрепанный любовный роман.

– Что? Грюнхайн? Не, понятия не имею.

Я полистала книжку, посмотрела на переплет – бинго! Там была карта. Шиндельтанне, Хальбшпрунгплац, Траниченштайн, Шедельвюст, Хольцкроне. Вот! Грюнхайн! Не близко. Это я уже подозревала. Дед Аннушки мне с самого начала показался странным со своим тайным туннелем.

Я стала искать Колотящего кузнеца.

Лошадь находит серебряную руду святого Георга в Шнееберге

Козел из Бокау

Топкая женщина из Брёунсдорфа под Фрайбергом

Три отшельника зеленой пустыни

Белый шлем у Одерана

Привидение-колотун в южных Рудных горах. И сразу после этого – Дух-колотун. Я стала читать. Кузнец… Жена вступила в связь с чертом… После смерти дух кузнеца поселился в подвале… Оттуда слышится стук… Это же история, которую рассказывала Аннушка! Место действия – Беренхаммер. Я посмотрела на карту. Это тоже не здесь.

Для верности можно было еще посмотреть про… Как там его звали? Человечек, который пугал углежога? А у него вообще было имя?

Я не могла вспомнить. Какой-то крибле-крабле-человечек. Как все они тут называются.

Юрек как раз ставил одну из книжечек обратно на полку и вытаскивал следующую – «Любовь графа».

Снаружи послышался голос:

– Есть кто?

Юрек задвинул «графа» на место, подскочил к двери, распахнул ее, и… нас ошарашило новое лицо.

– Что вы здесь делаете?

– Можем задать вам тот же вопрос, – сказал Юрек человеку, стоявшему перед дверью.

Маленький, кругленький, с тяжелой квадратной челюстью, сигаретой в углу рта, в шерстяной шапке. Очень косые глаза и крошечный нос. И тут я вспомнила: Мёрбицский человечек!

– Ой, извините, – сказал человечек. – Я – Борман Томас.

Я поняла, что с ним проблем не будет: ему самому не по себе от того, что он зашел на этот участок. Он явно не сомневался, что у нас есть право находиться здесь.

– Меня послали от социального такси узнать про госпожу Зенквиц. Она обычно ходит на плаванье для пожилых, по средам и понедельникам. А сейчас она уже с… – он подвигал шапкой по голове. – Со среды ее нет. Я всегда ее забираю: звоню, говорю в домофон «Борман Томас». Иногда еще добавляю «социальное такси», на случай, если старики забудут, кто я. Ну да, а ответа-то не было, ни так, ни так. Я подумал, может, она здесь. Мне Алих Герд посоветовал. Сказал, у Зенквиц есть тут садик. Но, видно, здесь ее тоже нет, да?

Мы покачали головой.

– Ох! – сказал он. Наверняка у него не раз случалось, что одному из регулярных пассажиров требовался транспорт в последний путь. И тогда Борман Томас, наверное, всегда говорил «ох!». Это выглядело слегка неуклюже, но попадало точно в яблочко. – Ну, будем надеяться, – сказал он. Ни на что, ни на кого. Главное – надеяться. – А кто вы еще раз? – спросил он. – Родственники?

– Мы соседи по участку. Мы тоже хотели проведать госпожу Зенквиц. Мы начали волноваться.

– Ну, тогда все ясно. Двойная могила.

– Что, почему? – спросил Юрек. – Кто еще?

– Ну, она и ее сын. Он на прошлой неделе помер. Подожди-ка, – он снова почесал голову через шапку, – среда – это же… Ну, в общем, подгадал момент. Так что его уход при всей этой суматохе, с хайлигенскими девочками, и больницей, и всем таким, его уход никто и не заметил. Рокштро-то. Ну, сын-то! Он ведь когда-то был тут бургомистром. Он тоже умер. А мать – она за ним ухаживала. Мать за сыном, потому что он инвалидом был, в кресле сидел. Вот, вот что значит судьба, говорю я всегда. Она за ним ухаживала, хотя ей за восемьдесят было. Ну, вот моя мать тоже еще вполне бодрая женщина, а ей семьдесят четыре. Но Зенквиц, господа хорошие… Я всегда думал, что она еще держится только потому, что ей за сыном ухаживать надо. Вот когда у человека есть дело… А больше же некому. Его бы и пинцетом никто трогать не стал, Рокштро Генриха-то. Какие уж я про него истории слыхал! Рокштро Генрих, попадись мне только в руки, всегда говорил мой отец. Они бы его его собственным партийным билетом отметелили. Они бы ему… – и Борман Томас раскатисто рассмеялся, – они бы ему уран в зад… – Он снова засмеялся: – Ну да, в зад бы засунули.

Я не поняла, что тут такого веселого. Зато поняла, что Стонущая мать – мать старого Рокштро. То есть она прабабка Аннушки и поэтому знала туннель.

Борман Томас перестал смеяться.

– Померла! – сказал он в заключение. – Вот так оно в итоге… Остается только вопрос, где старуха лежит. Я тогда пойду в полицию сообщу. Не безобразничайте тут! – он снова подвигал шапку, сунул в рот сигарету и вразвалку пошел прочь с участка.

Времени побезобразничать у нас уже почти не было.

И тут случился мой первый поцелуй…

Я старалась найти себе в саду Ганса какое-нибудь дело, потому что без дела я бы разлетелась на тысячу бабочек. Дело подтверждало, что я еще здесь и руки у меня еще на месте. Они собирали улиток. А чуть раньше они гладили волосы мальчика. Касались затылка, плеча…

Собирание улиток было одной из моих обязанностей у бабушки в огороде.

От поцелуя я поглупела, это точно. Иначе бы я все быстрее поняла. Все же так отлично складывалось! И как я не сообразила!

Я поискала свою голову рядом со своей головой. В ней же что-то было? Ах да, мысли. А чем они сейчас занимались? А-а, точно, думали. А о чем именно? А, да, о Стонущей матери и всем этом. Я как раз почти сообразила одну мысль… и тут ко мне подошел Юрек. Кожа у меня сама собой снялась и наделась наизнанку. Каждый волосок стал как из воды и потек по мне вниз.

– Я тебе помогу, – и он стал собирать улиток со мной.

Внутри меня росли и рушились горы. К губам прилипла самая широкая улыбка на свете. У меня уже болели щеки и вообще все… Когда же это прекратится? Сколько это еще продлится? Какое будет ощущение, если заняться еще чем-нибудь? СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ, ШАРЛОТТА! – трясла я себя, иначе он подумает, что ты онемела, а от следующего поцелуя еще и ослепнешь.

– Ты сегодня или завтра еще пойдешь к звонарю?

– Не, вообще-то нет. В последние дни с ним было тяжеловато. Мы не очень-то ладим.

– Что? Почему? – спросила я и подумала: «Что “почему?”». Почему он не очень-то ладит со звонарем? И сказала: – Почему ты не очень ладишь со звонарем? – Черт, вот глупая-глупая, такая бла-бла-блашка. Так же вообще не пойдет.

– Ну, звонарь… – начал Юрек. – Это сложно. Звонарь, у него… Уф, у меня сейчас все как-то смешалось. С чего лучше начать?

– С начала! – сказала я и, оторвав улитку от одной реальности – листа, переместила ее в другую – ведро.

– С начала, – повторил Юрек.

И он начал с самого начала. Он искал работу. Хоть какую-нибудь. И в один прекрасный момент мимо него пронесся человек в черном пальто с длинными рукавами. Не успеваю, не успеваю, бормотал он себе под нос. И исчез. Юрек – за ним. Чего он не успевает? Чего не успевает? Юрек задумался. Человек в пальто пролетел через старый город, по тротуару вверх, по тротуару вниз, по булыжной мостовой, мимо фахверков, фонтанов, статуй. По переулку вверх, по переулку вниз, лестница, поворот, гора – Юрек следом, будто за ним гнались дикие злые духи, хотя вообще-то он сам преследовал дикого духа. Такая скорость смотрелась в этом городе странно. Больше никто в Мильхфельсе не передвигался так быстро. Потом звонарь вошел в ратушу, пробежал мимо кафе, поднялся по лестнице и только тогда обернулся и спросил:

– Чего тебе? Кто ты? Ты звонить пришел?

– Звонить. Именно, – сказал Юрек.

– Ты там наверху со стропилами поосторожней, парень. Очень низкие балки. Оригинальные. Пережили большой пожар 1780 года.

И он стал подниматься – триста каменных ступеней, восемь деревянных ступенек, пять перекладин приставной лестницы в конце – там уже слышен был ветер. Он со свистом продувал насквозь открытую всем сторонам света башню. С таким четырехголосым северно-южно-восточно-западным свистом.

Добравшись до верха, звонарь вытер пот со лба, вынул мобильник из своих бархатных брюк и посмотрел на него. «Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре», – считал он. В это время Юрек еще лез по приставной лестнице. Там наверху было так тесно и такие просторы снаружи. Боже! Как же это высоко! «Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь», – считал звонарь. Ветер сделал Юреку залихватский западный пробор. Два колокола висели посередине, все в зеленых окислах – эдакое скромное украшение. «Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят». Звонарь уже трижды намотал веревку на руку… и тут он начал. Первый тон – ясный, ревуще жуткий. Его сразу нагнал, обогнал и окружил второй тон. Каждую секунду добавлялись еще два неистово громких тона, которые ложились на предыдущие и раскачивались вместе с ними. Низкие звуки становились высокими, звон превращался в жужжание, звучание набухало и сжималось.

Юрек не зажал уши. Выражение лица звонаря колебалось между усердием и печалью. Лицо это казалось Юреку старомодным. Как сухари вместо чипсов и игра в карты вместо телевизора. У него были императорские брови, которые торчали кверху, на манер императорских усов.

Я смеялась, слушая его рассказ.

– Ты что, до того момента совсем не знал звонаря? Я думала, ты из Мильхфельса. Или ты из соседнего городка? – я тараторила так, будто нужно было побыстрее наполнить болтовней большую емкость.

– Да, из соседнего, – сказал Юрек и быстро улыбнулся. Но этого оказалось достаточно, чтобы у меня под ребрами под невидимую музыку заплясали бесята.

Юрек продолжил рассказывать. О звоне. Он длился пять минут. Каждый звук вращался вокруг своей оси, поглощал себя и удалялся. Вся эта мешанина катилась во все стороны по земле. До самых гор. До озера, до луга, до водохранилища Вольфсгетрой. Юрек был там, откуда шли звуки, которые были слышны везде в долине, в лесу, в соседней долине и соседнем лесу.

– Город сверху красиво выглядит, да? – спросила я.

– Да, – кивнул он, – очень. Выглядит так, что его хочется защитить.

Мы оба глянули в ведро. Улитки мазали друг друга слизью. Хорошо им при этом или плохо? Понятия не имею, еще никогда не была улиткой.

– И что ты делаешь у звонаря?

Вроде это было совершенно нормальное предложение. Но мне пришлось сначала все слова представить по буквам, потом сложить их и рассортировать. Ты у звонаря и что делаешь? Звонаря что делаешь и ты у? Ужас! А в инструкции к поцелуям написано, что после них нельзя управлять сложными механизмами и садиться за руль?

Голос Юрека. Он что-то говорит. Что? Ах да, я же что-то спросила.

– Я просто ему помогаю. На каникулах. Делаю все, что нужно. В общем, звоню в колокола. Играю на карильоне. Ему больше не приходится постоянно бегать. Думаю, он рад, что кто-то молодой этим интересуется, а то он водит только стариков-туристов по этому старому городку. Их такое интересует, а вот молодежь… – Юрек покачал головой. – Школьников это совсем не интересует. Они смотрят на звонаря как на карнавального клоуна. Он носит такую большую бархатную шапку. И еще накидку – летучую мышь. Детям и старикам это нравится. А подросткам – нет. Эти же вечно боятся, что что-то стыдно.

– Почему ты говоришь «эти»? Ты сам разве не подросток?

– Не. Ну, не такой, как другие.

Я посмотрела на него, как будто могла разглядеть, чем он не такой, но, честно говоря, просто хотела на него посмотреть.

– А почему ты сказал… – я бросила назад в ведро улитку, которая поднялась по стенке, перелезла через край и стала спускаться по наружной стороне. – Ну, в общем, почему с ним сложно?

Юрек разгладил руками складки на лбу, вроде массажа.

– Звонарь носится от колокольни к колокольне, бегом поднимается, звонит, бегом спускается, проводит экскурсии для туристов, снова поднимается на башню, звонит, спускается. И все думают: «Вау, как романтично, как здорово, как старомодно, класс!» Но он не может найти никого, кто бы ему помогал. Или кто бы его сменил. Я ему сказал, что сначала мне нужно закончить школу. Потом – может быть… А он говорит, что, если так и дальше будет продолжаться, он через несколько лет помрет. В общем, либо он помрет, либо просто прекратит этим заниматься, и звонаря больше не будет. И в любом случае виноват я. – Юрек покачал головой. – Он это так прямо не говорил, но…

– Звонарь правда надеется, что ты его сменишь?

Юрек кивнул.

– Может, сменю. Почему бы и нет? Или мне лучше стать какой-нибудь мелкой сошкой на бирже? Каким-нибудь таким душегубом в галстуке? Не, лучше я вообще с деньгами не буду иметь дело. О деньги только руки марать. Мой брат учится на учителя. Бедняга! Лучше уж в иностранный легион. Там, по крайней мере, не нужно врагам доску мыть.

Он замолчал.

Я пожала плечами. А что я теперь могла сказать? Да, звонарь – круто. Давай я стану женой звонаря, мы переедем сюда, в Мильхфельс, ля-ля-ля. Нам по пятнадцать, и мне тоже надо закончить школу. Будем пинать друг друга в фейсбуке.

Мы предоставили улиток самим себе. У бабушки я их всегда топила в пиве. Она говорила, что это не плохая смерть, дедушка тоже по большому счету так умер. Только времени заняло больше.

– Я бы хотела, чтобы ты у него кое-что спросил… – сказала я. – Может, ты мог бы еще раз сходить к нему и…

Юрек наклонил голову.

– И что же я должен спросить?

– Я хочу узнать, не пропадал ли в округе кто-нибудь за последние пятьдесят лет, про кого до сих пор неизвестно, куда человек делся.

Он улыбнулся.

– Ты все-таки хочешь знать, да? Кто этот скелет? Тебе вот просто необходимо выяснить. – Он схватил мою руку и стал рассматривать ладонь. – Ага, вот это линия жизни. Она изогнута в форме вопросительного знака. Это значит… О, я вижу тут большое любопытство.

Я забрала у него руку и тоже уставилась на линии на ладони.

– Окей, я схожу еще раз. Прямо сейчас. У него сейчас… – Юрек посмотрел на часы, – должна быть экскурсия. Я могу с ним быстро переговорить у церкви, пока люди поднимаются на башню. Возьму велик Ганса. Скоро вернусь.

Я залезла на иву. Первый этаж – отделение мелких животных. Платформа сухо потрескивала. По коре дерева ползали маленькие красные паучки. Через три участка кто-то жег жидкость для розжига гриля.

Во мне все еще бушевал первый поцелуй. И смеялся.

Сконцентрируйся. Есть следующее… И ничего не упусти!

Вот умерший бывший бургомистр. Исчезнувшая старая женщина. Сожженный туннель и скелет.

Без доказательств нет расследования. Без расследования всё – подозрения, и только. Полет через правду вслепую.

Бывший бургомистр назвал туннель «Тайный». Он специально посадил куст малины, чтобы скрыть вход в него. Потом он стал рассказывать внукам странные истории, чтобы они не играли в лесу. Наверняка он знал как про вырезанные фигурки, так и про скелет. Готова поспорить!

Пока улики только косвенные.

Следующий пункт.

Женщина бродит по лесу, как призрак. Она переодевается в персонажа одной из страшных легенд. Она хотела выманить нас из туннеля. Потом она хотела его поджечь, что, собственно, и сделала, когда мы оттуда ушли. Вполне возможно, она при этом погибла. Важно: она пропала. Эта женщина – мать того старика. Старик – дед Аннушки. То есть эта старуха – прабабка Аннушки. Вероятно, она тоже знала про фигурки и скелет.

Следующий пункт.

Скелет.

Я знаю, что брат Аннушкиного деда пропал. Это вполне согласуется со всем остальным. То есть вроде как брат бежал на Запад и больше не проявлялся.

Надо подождать, что скажет звонарь.

Я впускаю в себя мерцание солнца, лета и жизни через приоткрытые глаза. Снова закрываю глаза – и в туннель. Щелкунчики, скелет, подсвечники, ангелы, скелет.

Черт, там все завалило. Этот случай можно было распутать только с помощью полиции. Впрочем, тогда я бы не смогла разгадать загадку сама, ей бы занялись полицейские. И они бы не стали мне помогать. А что важно – распутать дело или чтобы его распутала я? Это одна из классических ошибок детективов. Тщеславие! Когда такое попадалось в книгах, мне всегда хотелось вырезать этого детектива и скомкать…

– Пойдем! – под деревом стоит Бея. – Есть! Все три идиота снова в сборе. – Она заковыляла прочь. Обернулась. – Один говорит, у него важные новости.

Черт, как же быстро я слезла с дерева!

– Аннушкин дед умер, – сказал Матео, едва я села за стол.

– Удиви нас еще чем-нибудь. – Юрек такой крутой, улыбается мне. Я взглядом спрашиваю его: «Что сказал звонарь?» Он подмигивает: «Потерпи». А потом раскладывает жареную картошку по тарелкам с цветочками.

Бея подсела к нам. В первый раз.

– Черт, ты, конечно, опять все первый знаешь. Тебе звонарь сказал, да? – спросил Матео и не стал ждать ответа. – Я узнал об этом от трех старушек. Они почти каждый день пьют кофе в нашей булочной. – Он посмотрел на меня. – Я работаю в булочной супермаркета.

Я кивнула.

– В общем, сегодня эти три старушки снова пришли. Они всегда сидят за одним и тем же столиком, прямо у окна. Говорят много и громко. Иногда спрашивают меня, что я думаю о чем-нибудь. Как молодой человек. «Вот вы, как молодой человек, скажите, пожалуйста…». Они работали здесь на урановых разработках и рассказывают потрясающие истории. Просто респект. В конце смены они всегда были пропитаны радиацией и так и ходили по городу. Волосы у них потрескивали, платья хрустели, и такие заряженные они укладывали детей в кроватки.

Я попыталась все это представить: три старушки в бежевых брюках с молниями на карманах, потому что это практично, и в блузках с блестящими цветами, потому что это красиво. Костыли они держат скрещенными в воздухе, как мушкетеры.

Матео прожевал пару кусочков картошки и стал рассказывать дальше:

– Сегодня эта троица болтала так громко, что даже прислушиваться не пришлось.

Они так кипятились, рассказал Матео, потому что старый Рокштро никогда ничего не делал для города. Никогда, кричали они хором, никогда, никогда, никогда. Потому что всегда думал только о себе. Всегда, кричали они. Всегда, всегда, всегда. И в прекрасном Мильхфельсе все пришло в упадок. Всё, кричали они. Всё, всё, всё. Этот голодранец отправлял на экспорт все изделия промыслов Рудных гор. Даже в капиталистические страны. Наши пирамиды, говорили они. Наших курильщиков и наши подсвечники-арки. Нам так ничего и не перепало, сказала госпожа Кляйн. Ничего, закивали остальные. Ничего, ничего, ничего. Прекрасные щелкунчики, подсвечники, ангелы, рудокопы. Даже то, что предназначалось для собственной страны, даже это он тоже посылал на экспорт. Наверняка он там что-то мухлевал. Чертов голодранец, кривой пес, гадкий притворщик, говорили они. А потом они наклонились поближе, почти соприкоснулись своими перманентными кудрями. Этот Рокштро, так говорят, кто-то поговаривает, они где-то слышали, что он, но точно неизвестно, нет, точно этого не узнать, что он и с ураном связан. Русские-то, как охотничьи собаки, следили, чтобы никто ничего не крал. Каждый вечер ковырялись со счетчиком Гейгера, тут повыше, там пониже, здесь повернитесь, помнишь, Траудель? Помню, Элли. Но бургомистра-то… Кто знает? Кто знает? Он ведь и сам пару лет на шахте проработал, Рокштро-то. Не нашел ли он там втихаря чего-нибудь? Ганс говорил, что Рокштро контрабандой вывозил уран в сувенирах Рудных гор. Ах, Ганс, он все брешет, не думаю, представить себе не могу, ни в коем случае. Кто знает, кто знает.

– Ну, представить-то они себе всё могут, – закончил Матео свой рассказ. – Вот только не верят.

И потом они закивали.

Мы тоже закивали.

Матео поднял вилку.

– Самое смешное – как отреагировал Рик, когда узнал о смерти Рокштро. Он сказал: «Круто, теперь можно утешать Аннушку».

Матео рассмеялся.

Из всего, что парни делают тупее, чем девчонки, глупый смех – самое тупое.

– Ты знаешь Рика? – спросила я.

– Конечно, он в магазине товары по полкам раскладывает. На каникулах работает. И делает все ужасно медленно, потому что тормозит у каждой гладкой поверхности – смотрит на свое отражение. – Теперь глупо захихикали все трое.

Я подумала: что-что-что? Он работает там? В супермаркете? Куда мы ходили контейнерить? Это объясняет кучи бракованных продуктов, которые мы всегда находили. И шоколад. Он ведь не был с истекшим сроком годности. И это объясняет, почему Аннушка им не особенно дорожила и отдала Антонии. Не может быть, подумала я. Значит, Рик. Он наверняка нам потихоньку что-то подкладывал. И наверняка она его видела, когда спустилась сюда в первый раз. Когда Иветта не пошла с ней. Но с пищевым отравлением он, наверное, все-таки не связан. Или нет?

– Что, невкусно? – спросил Юрек.

– Нет, вкусно, – я быстро отправила ложку в рот.

– По-моему, тоже, – сказал Оле. – Может, чуток пересолено. А когда еду пересаливают, это значит…

Юрек пнул Оле. Стол закачался. Тарелки зазвенели.

Что-то в тот вечер меня беспокоило. Этот стрекот за забором. Эти дурацкие лягушки. Меня раздражало все, кроме того, что раздражало на самом деле.

Юрек принес свежие газеты. Цветные и черно-белые. Там трепали наши биографии. Лист за листом они вгрызались в наше прошлое и будущее. Сдирали кожу с наших семей и устраивали слалом среди всех ключевых точек наших будней. Мы принадлежали им. Я больше никогда не буду невидимой.

Это было какое-то безумие: чем дольше я скрывалась от всеобщего внимания, тем больше оно росло. Интересно, страус никогда не замечает, что, когда он прячет голову в песок, все пялятся на его задницу?

Голоса родственников, знакомых, не-родственников и не-знакомых спрашивали у меня в голове: «Почему именно Шарлотта? Это же совсем на нее не похоже». Родителей жалко. А госпожа Адлер как будто и не волнуется. Зато обнаружился Беин отец. Он уже направляется в Рудные горы. На своем грузовике. На фото был мужчина с густой бородой, добрыми глазами, но злым ртом.

– Бея, посмотри!

Она вырвала газету у меня из рук. Бородатый отец разошелся практически надвое. Когда она читала смятый лист, ее лицо было прямым антиподом лицу ее отца: добрый рот, злые глаза. Она пошла в домик и легла. На два часа раньше обычного. Сумерки тянули за собой серый платок. У солнца было еще много желтого и красного, чтобы возразить.

Я, стараясь не шуметь, закрыла дверь в домик.

Когда индеец плачет, никто не должен этого ни слышать, ни видеть, потому что на следующий день индеец снова хочет быть индейцем. Даже если он происходит от лужичанина.

Ради приличия я не стала читать про отца Беи. Но заголовок был слишком большим и бросался в глаза. Он просит свою малышку послать весточку, проявиться. Наверное, он действительно давно ее не видел.

Мы с Юреком взяли плед, чипсы и пошли к обрыву над Мильхфельсом. Держась за руки, мы шли через погруженный в сумерки лес, вдоль ручья. Переходя по мостку, мы бросили один, два, три камня в воду. Под нами бултыхнулось. Если б было светло, мы бы бросили в воду палки и смотрели бы им вслед. Кто знает, который из камней первым достигнет цели. Медленные гонки начались, и никто никогда не узнает их результата.

– Хочешь знать, что сказал звонарь?

Один раз пожать руку значит «да», два раза – «нет». Я пожала один раз.

Звонарь рассказал, что из Мильхфельса пропадал только Рокштро Фридрих. Он исчез в ночь Огненного праздника дракона. В 1989 году. В тот год на празднике было довольно много народу. Это было за пару дней до падения Стены. У звонаря есть ощущение, что дело тут в совсем другом драконе, которого стоило бы изгнать. Весь город был на ногах. Только бургомистра и его брата не было. Их мать появилась поздно ночью и сказала, что оба сына больны. Нехорошая была ночь, сказал звонарь. Такая, которая беды приносит. Люди были на взводе. Костры горели далеко за полночь. А на следующий день Рокштро Фридрих исчез. Все остальные из округи, кто до падения Стены уезжал в Прагу, чтобы оттуда перебраться на Запад, потом когда-нибудь проявлялись. Только Рокштро Фридрих – нет. Вполне возможно, что в семье произошла ссора. Там, где есть деньги, из-за них ссорятся. Единственное, что хорошего можно сделать с деньгами, – их раздать.

Мы отошли от журчащего ручья. Звуки леса были такие приглушенные, будто лес замотали в большое полотенце.

– Еще, конечно, погибало много горняков. Но про них известно, где находятся их тела. Если было возможно, их даже извлекали и хоронили. Так что тот скелет может быть только…

– Фридрихом Рокштро, – закончила я. Что-то тут было странно. А когда что-то странно, у меня включается детектор странностей. Только нельзя слишком зацикливаться. Что-нибудь обязательно придет в голову, надо только подождать.

– А что это за праздник? Огненный праздник дракона? – спросила я.

– Не знаю. Меня ж там не было, – пожал плечами он. Остановился, достал телефон и начал печатать. Потом вынул свою руку из моей. – Огне, – бормотал Юрек, – нный пра, – продолжал он, – здник дра и ко, и на. «Посетите город дракона в Рудных горах». Вот. Огненный праздник дракона. Каждый год первого ноября. В этот день, согласно легенде, мать дракона пролетает над городом, желая отомстить за сына, поэтому везде зажигают костры, чтобы отпугнуть дракониху от города еще на один год.

Юрек спрятал телефон, и мы пошли дальше.

Лес успокаивал меня. Запах, равномерная ходьба. Все это казалось мне знакомым и близким. Я уже не представляла, как залезаю в машину родителей «Новак и Новак» и еду домой. Моя комната стала для меня каким-то маленьким городком на другом краю света.

Мы вышли из леса и пошли по полю. Небо – как море, звезды – блестящие рыбки. Наши руки разговаривали. О чем? Понятия не имею.

За темным полем показались огни. Я вспомнила, как была здесь с Аннушкой.

Когда возвращаешься туда, где ты был еще совсем другим, чувствуешь какую-то странную тягу. В этот момент вчера и завтра сближаются.

Мы медленно сделали еще несколько шагов к пустоте. Снизу к нам долетал свежий воздух, запахи и откуда-то слева – музыка.

– Все в порядке? – спросил Юрек.

Нет, ответила пожатием моя рука.

Я села на корточки, подползла вперед, села, подвинулась еще чуть вперед. Когда мои ноги свесились вниз, я подумала о персонажах легенд. Духи рудокопов, старуха с хворостом, белые женщины, каменный черт, Мёрбицский человечек, всадник без головы – все они со смехом тянули меня за ноги.

– Представляешь, если бы мы не встретились? Без вас я бы никогда здесь не оказался, – сказал Юрек. – И ты бы без нас тоже.

Почему это я без парней здесь бы не оказалась? Что он имеет в виду?

– Это школа. – Он показал на дом, похожий на торт со свечками по углам.

В школе горели клетчатые окошки. Семь в ряд. Может, там большой зал. Может, там праздник. Дискотека. Может, там сейчас играет хит этого лета, который я не знаю. Какой-нибудь ша-ла-ла, give me, hold me, only you.

Хит этого лета – мы, подумала я.

Мы!

Я и другие.

Я и Юрек.

Мы…

Юрек танцевал плечами. Я не могла на это смотреть. Неужели его никто не тянет за ноги?

– Наверняка отсюда очень круто выглядит, когда во время этого праздника дракона в городе везде огонь. Как будто город горит.

Я забарабанила по верхней губе. У меня пошел процесс. Сначала тихий щелчок, потом большое «ага».

– Видимо, у Ганса этот трип с рукой был во время такого праздника. С драконом, а потом с огнем. Весь город горит, это его слова.

Музыка вдруг оборвалась. Радостный вопль молодых глоток.

– В общем, я про что, – сказала я. – А если тогда к нему действительно стучала рука? Если это была… Если это была рука соседки? – Я закрыла глаза, чтобы сконцентрироваться. Мои мысли парили высоко в небе на тонкой веревочке, привязанной к запястью, и я пыталась притянуть их к себе. Медленно, осторожно, иначе улетят. От школы внизу, в долине, поднималась мечтательная мелодия. А потом начался забойный ритм.

– Думаешь, Ганса действительно дракон утащил в вентиляцию клуба? – ухмыльнулся Юрек.

В долине грохотал бас.

– Нет. – Я снова открыла глаза. – Но может быть, он действительно заводил с толкача шоколадный танк. Расскажи, пожалуйста, тот трип еще раз. Про генеральшу и двух братьев.

– Ты думаешь… – Юрек вскочил на ноги. Бас и мое сердце колотились в бешеном ритме, быстрее любого танца.

– Сядь, пожалуйста!

Он сел.

– Да, ты права! Конечно, вполне может быть… Коричневая машина, шоколадный танк… А деревянные солдатики – это были… – он ерзал вокруг меня.

– Да сиди спокойно! Пожалуйста, – прошипела я. Музыка билась о скалы.

– Эти деревянные солдаты были щелкунчики. И фигурки рудокопов. – Он захлопал в ладоши. – Генеральша – соседка, то есть старуха Зенквиц, а братья – это братья Рокштро, которые в день праздника драконьего огня поехали к туннелю, чтобы спрятать все это. И они постучались к Гансу, потому что машина не заводилась. Они знали, что Гансу никто не поверит. То есть скелет – это наверняка Фридрих Рокштро. И у нас даже есть свидетель. Окей, он немножко чокнутый, но все же. И что? Это я распутал дело? Или ты?

– Мы!

– Не, вообще-то ты. Я просто говорил быстрее.

– Нет, мы! – сказала я, и мы дали друг другу пять. Хлопок наших победоносных ладоней полетел вниз, в долину.

Мы немного помолчали, и тут у меня в голове взорвалась мысль… И бах-бах-бах – как петарды на фитиле – за ней стали взрываться и другие мысли.

Брата звали Фридрих. ФРИДРИХ! Конечно же, черт возьми! Дед в конце жизни все время повторял «штольня Фридриха Энгельса». Потому что Фридрих лежал там с ангелами. Видимо, его мучило сознание вины.

А прабабка – она думала, что ее сын потерял память и еще жив.

Это была не она.

Это он.

Или?

В любом случае, он об этом знал. А она, скорее всего, нет. Но он знал точно. Она знала только, где спрятан клад с сувенирами Рудных гор.

Нет, она была той ночью на празднике драконьего огня, сказал звонарь. Братья, наверное, поссорились в туннеле. Отдай мне деньги, вали за Стену, я на тебя донесу, не донесешь. И тогда он ему… бросил в голову щелкунчика или ангела. Или они стали толкаться, и Фридрих Рокштро неудачно упал.

А потом он его замуровал.

А когда Стонущая мать захотела посмотреть на клад, она нашла скелет. Наверное. Скелет в штанах ее исчезнувшего сына. Наверное. И, наверное, она поехала к своему другому сыну, за которым ухаживала, и хотела об этом рассказать, спросить, упрекнуть, наорать на него, и, наверное, так и поступила. А его сердце от страха просто остановилось.

Или? Но ведь могло быть и так.

Все это я рассказала Юреку, и он поздравил меня с раскрытием дела.

– Нет, это мы раскрыли, – возразила я.

– Нет, ты.

А потом был самый потрясающий поцелуй лета…

Из долины – басы, басы, басы, детская песенка… Незадолго до полуночи музыку сделали потише.

Потом зазвенели колокола, и закричал звонарь.

Как-то в детстве я выяснила, куда деваются вещи, которые исчезают. Сначала я этого даже не замечала. Как не замечаешь, что растешь. Но в какой-то момент обнаруживалась пропажа штанов, игрушек, книг. Из комнаты исчез целый ковер. На нем был замысловатый узор, по которому можно было гулять глазами, пока взгляд не попадал в тупик, и тогда нужно было искать выход между линиями. Когда меня отчитывали и устраивали то, что мама называла головомойкой, а папа – нагоняем, я проходила несколько раз взглядом кругом по узору ковра.

И в один прекрасный день ковер исчез и вместо него появился другой. Красный, без узора.

А в другой прекрасный день я оказалась дома у своей одноклассницы Луции, потому что у нас было групповое домашнее задание. У Луции семеро братьев и сестер. Родители у нее выглядят так, что мысль о сексе и в голову не приходит, но мать была снова беременна. Они верующие христиане. Потом я увидела на одной из ее сестер свои старые штаны, на другой – кофту, в прихожей стояло три пары моей обуви, у брата был мой старый пазл и мой игрушечный магазинчик с весами и кассой. А в комнате чайный ящик, служивший журнальным столиком, стоял на нашем старом ковре.

Дома я спросила у мамы, она что, продала все это, и почему – неужели нам так нужны деньги. И нельзя ли ковер выкупить обратно.

Мама объяснила, что она все это подарила семье Луции. И почему.

Потом, когда что-то исчезало, я всегда вспоминала семью Луции. Это, наверное, у Вегнеров, думала я.

Но Инкен у Вегнеров не было.

Когда мы услышали эту новость, я очень пожалела, что у меня на голове нет кепки. Тогда бы я подкинула ее в воздух. «Мы свободны!» – закричала бы я, и в этом фильме остановился бы кадр. Смеющаяся девчонка и ее висящая в воздухе кепка…

Мы все вскочили и запрыгали. Волк умер, волк умер!

Ведущий на радио сообщил, что находившаяся в розыске Инкен Утпаддель накануне вечером нашлась. По предварительной информации, последние недели она провела в предназначенном на снос доме неподалеку от границы с Францией. Теперь она обратилась в больницу, чтобы протестироваться и выяснить, может ли она стать донором для отца Иветты Тукерман.

Парни решили, что сейчас самый подходящий момент для какао.

Сказано – сварено.

– Вообще круто было бы… – начал Оле и схватился за голову – так круто это было. – Было бы круто, если бы сейчас подтвердилось, что Инкен действительно, действительно сестра Иветты. Тогда бы Иветта совершенно между прочим обвела отца вокруг пальца. А Инкен могла бы потребовать алименты за не знаю даже сколько лет. И разбогатела бы. – Оле активно жестикулировал, потому что слова у него едва поспевали за мыслями. – И она смогла бы купить себе сто тысяч старых бус, и сто тысяч браслетов, и безумно много ключей и замков.

Мы смеялись. В нас как будто сливок подмешали, и мы стали от этого легкими и воздушными.

Я пошла на соседний участок, в домик Стонущей матери. Мне там нужно было еще кое-что сделать. Дверь была не заперта; вообще все было так, как мы оставили. Я села на угловую скамейку и попыталась представить себе Рокштро Генриха и прабабку Зенквиц. В моем воображении они сидят у камина. Огонь пляшет на их лицах безумными бликами. Из-под тяжелой деревянной двери тянет холодом. Ветер свистит, ухает на высокой ноте.

Рокштро Генрих строгает. Стружки падают на пол, большой палец замотан пластырем. Прабабка плетет кружево на коклюшках. Коклюшки постукивают. Тихо. Клак-клак. Не знаю, я такого никогда не видела, просто вообразила. У старухи тоже на пальце пластырь. Клак-клак – коклюшки. Шкряб-шкряб – нож. Его голос трещит, ее – дребезжит. Ветер ухает.

Мы должны от этого избавиться.

Да, мама. Но как?

Там ведь где-то в лесу был туннель? Один из туннелей? Такой, с боковым ходом? Который можно замуровать? Один из тех туннелей, что через пять или десять лет просто обрушатся. Да хоть пятнадцать – время с ним расправится.

Рокштро Генрих семь раз кивнул.

Нам нужно позаботиться о том, чтобы дети больше не играли в лесу. По крайней мере в этом месте.

Да, ты права, мама.

У тебя есть мысли, Генрих?

Мама, мы можем рассказывать им легенды.

ЭТИ легенды? Ей-богу, – сказала старуха, – ты прав!

Она выплетала вид Мильхфельса. Он вырезал оленя. Клак-клак, шкряб-шкряб…

Потом он встал, охнул – больные ноги горняка-бургомистра, – подошел к полке, вынул сборник легенд, и они стали искать.

Так могло было быть.

Из-под ремня штанов я вытащила записную книжку Юрека. Он дал мне ее сразу, как только я попросила. С пришпиленной черной ручкой.

Брат в туннеле под Мильхфельсом, – написала я.

Некогда в городе Мильхфельсе был староста, который разбогател, обманывая простой народ. Он отвозил множество прекрасных изделий местных умельцев в страны, где таких красивых вещей не было. Там он продавал их за большие деньги, но ремесленникам ничего не отдавал. За такие дела люди его невзлюбили. Но король к нему благоволил, и этот человек мог и дальше заниматься такими делами. Когда король состарился и заболел, люди поняли, что скоро придет новый король, и открыто вознегодовали на этого мошенника. Но прежде чем народ стал искать его богатства, хитрый староста спрятал все в одном туннеле в лесу, недалеко от местечка Шварцен-Зайфе. Туда должны были на повозке отправиться его бедная старая мать и брат, который должен был помочь ему спрятать клад в боковом ходе туннеля. Они хотели замуровать вход, но тут у них вышел спор. Его брат, который все эти годы помогал старосте в нечестной торговле, попросил высокую плату за свои старания. Брат говорил: «Я сообщу о твоих делах новому королю. Народ тебя повесит». А староста отвечал: «Убирайся в другое царство подобру-поздорову. Ты – предатель». И вот брат мертвым лежит за стеной. Старосте пришлось скрывать бо́льшую тайну, чем он хотел. В городке он сказал, что его брат в ту ночь пропал, ведь он и раньше говорил, что собирается покинуть родные места.

Каждому, кто приближался к туннелю, стала являться Стонущая мать, оплакивающая потерю своего младшего сына. Так она отгоняла людей, принимавших ее за привидение. Почувствовав, что силы покидают ее, она решила раз и навсегда стереть следы прошлого, ведь на семью пало пятно позора и бывшего старосту люди звали злыми прозвищами.

Как плакала мать, найдя останки своего младшего сына! Не сняв одежды призрака, она поспешила к старшему сыну. Он в те времена был уже стар, у него отнялись ноги, он зависел от матери. Когда она обвинила его в убийстве брата, его старое злое сердце остановилось. Мать поспешила к туннелю, и гора поглотила ее.

Я взяла сборник легенд с полки, случайно задев «Любовь графа».

Сняв со сборника обложку, я вложила туда новую легенду, приклеила наклейками в виде бананов. Потом снова надела обложку и поставила книгу на полку. Как будто все было как раньше.

Я глубоко вдохнула и выдохнула.

Я думала о лесе и его тайнах. О шахтах и туннелях. Мир праху их.

Когда я вернулась в домик, мальчишки уже упаковались. У двери стояли рюкзаки-гориллы, растопырив лямки, как лапы, в стороны.

Оле в сети нашел видео с Инкен. Я была уверена, что в моих воспоминаниях эта женщина превратилась в карикатуру на саму себя. Не могла же она на самом деле так странно смеяться. В моей голове запись ее голоса наверняка исказилась. Неужели на ней действительно было столько побрякушек?

Посмотрев запись, я просто не могла поверить. Она правда была такой! Точно такой!

Только теперь она не смеялась, а рыдала. Как тюлень. Я вся покрылась мурашками, снаружи и внутри.

Программа называлась «Расследование». Обычно она выходит по вечерам. По выходным – дневной выпуск. За ее просмотром отец любил массировать себе ступни, бормоча что-то под нос: не может быть, в голове не укладывается, ох ты ж, елки-палки.

Инкен сидела в красном кресле как самая печальная худая женщина в мире. Да еще с тремя обручами на голове! Если бы существовала какая-нибудь организация, собирающая пожертвования для барахольщиков, этот образ идеально бы ей подошел для рекламы. Пожалуйста, не скупитесь на пожертвования! Особенно приветствуются пожертвования в виде вещей. Обручи и кольца. Шапки и шарфы. Часы и сумки. Пазлы. Пледы. Ремни. Ключи. Замки. Булавки для галстука. Ордена. Пилы. Одеяла. Чашки. Битые фарфоровые фигурки. Старые фотоальбомы. Кассеты. DVD. Пластинки. Детские носовые платочки. Мягкие игрушки. Бинокли. Карманные фонарики. Ложки. Старые мобильники. Шариковые ручки.

В коротком видео Инкен говорила:

– Сорри. Правда, я не хотела такой заварухи. Я не хотела всего этого. Я одно только могу сказать: сорри. – А потом – тюленьи рыдания.

– Вот что рассказывает самая разыскиваемая женщина страны после всех этих недель, – загудел мужской голос, не оставлявший сомнений в том, что сейчас будет сенсация. – Мы встретились с ней. Барахольщицей. Руководительницей лагеря. Инкен Утпаддель. Она нам все рассказала.

Потом – снова видео с Инкен.

– Я могу сказать только, что в лагере был кто-то еще. Правда. Я же их видела. Я ведь не сошла с ума. – Выглядела она как человек, который спокойно прогуливается по автобану и машет рукой.

– Кто же это мог быть? – спросила Бея. – Шерочка с машерочкой из ее головы?

– Вероятно, духи ее умерших кошек, – захихикала я. – Мы обязательно должны это досмотреть. Сколько сейчас времени?

– Мы вообще-то собирались идти, – сказал Матео.

Парни как-то странно переглянулись. Я не смогла это никак истолковать. Они что, какой-то сюрприз решили устроить?

– Давайте тогда потом вместе посмотрим, – сказала я, надеясь, что не слишком похожа на попрошайку, которая выпрашивает не деньги, а еще пару минут рядом с Юреком.

– Потом будет Livestream, – сказал Оле. – Написано на форуме «Своры девчонок».

Матео откашлялся. Юрек кивнул. Оле тоже кивнул.

До тех пор время шло быстро и медленно. Хорошо и плохо. Завтра сегодня станет вчера и еще сильнее, чем обычно.

Я просто не могла представить себе, что все так, как оно было. Я же не такая, какая была. Но я была и не такая, какой стану потом.

У программы «Расследование» была такая титульная мелодия, как будто бог захотел после всех прошедших тысячелетий сразу прояснить несколько недоразумений: он ни в чем не виноват и хотел бы дистанцироваться от церкви, как-то так.

В заставке буквы названия одна за другой вылетали на экран, ага, сейчас сообщат что-то срочное. Потом название еще и подчеркивалось. Сразу видно, это все не только срочно, но и важно. В общем, приготовьтесь – сейчас будет бомба!

Мы все вместе как раз уместились на большем из двух диванов. Справа от меня Юрек – как теплый подлокотник. Ведущий стоит в желтой студии с желтыми карточками-подсказками в руках, на которых написано: «Самый животрепещущий вопрос последних недель: кто же такая на самом деле Инкен Утпаддель? Мы твердо решили познакомиться с ней и раскрыть для вас эту тайну по имени Инкен Утпаддель. С ней встретилась моя коллега. Инкен Утпаддель – необычная, сбивающая с толку женщина. Но говорит ли она правду?»

– Ну! – сплюнула Бея.

Лицо Инкен. Улыбка. Очень нервная. Сидит сгорбившись и каждый раз, когда пытается выпрямиться, предложения через два сгибается снова.

Она была под Страсбургом. Оттуда хотела перебраться в Париж, а потом дальше, в Испанию. Или в Португалию. Или в Рим. Куда-нибудь, где тепло. Там она хотела взять имя Дорин. В общем, она в любом случае хотела исчезнуть. Из-за денег, точнее, из-за их отсутствия. Из-за Бруно. Он ведь на что-то надеялся, а она неправильный человек для этого (звяк-звяк браслетами). Ей очень жаль, сказала она, что Бруно сейчас узнает об этом таким образом. Сорри.

В Страсбурге она осталась только потому, что там можно купить немецкие газеты. Она надеялась, что девочки скоро объявятся. Это ее очень давило.

Крупный план: руки Инкен. Ярко-красные ногти.

Женский голос откуда-то спрашивает:

– Что именно произошло в лагере, госпожа Утпаддель? Вы не могли бы нам рассказать?

Инкен посмотрела наверх, потом вниз, потом вперед куда-то мимо камеры, в сторону голоса, задавшего вопрос. С самого начала у нее было ощущение, что там еще кто-то был, в бывшем пионерском лагере. Непрошеные гости. В духов она не верит. Кроме того, духи не разливают кровь литрами. Духи не крадут вещи. Исчезло всё – всё, что Инкен и Бруно туда привезли. Всё, из чего они планировали строить вместе с девочками. Из-за этого они поругались с Бруно. Потом он уехал, чтобы привезти новые материалы. Инкен не хотела оставаться с девочками одна. Они так не договаривались. Бруно обещал вернуться через два часа. Но не вернулся. В первую ночь кто-то из кустов кидал в Инкен камни. Когда она подбежала к кусту, откуда летели камни, камень прилетел с другой стороны. И так далее. Потом стал удаляться какой-то шорох. Инкен попыталась последовать за ним, но шорох был быстрее нее и все дальше заманивал в лес.

– Это была ты? – спросила я Бею.

– Нет! – сказала она одновременно с Оле. Он смеялся.

– Кто-то хотел нас оттуда прогнать, – шептала Инкен. – И в итоге им это удалось. Они открыли все водопроводные краны, и образовалась огромная лужа. Вода вымыла моих мертвых кошек из земли. – Взгляд вниз. Слезы. – Там кто-то был. Я же не сумасшедшая!

Рука крупным планом. Рука около лица. Вытирает слезы.

Бея громко захохотала.

– Достойно «Оскара», правда! Деревянного «Оскара» как минимум!

Мне смеяться не хотелось. Парни тоже не смеялись. С чего бы Инкен самой выкапывать кошек и бросать их в лужу? То, что в этом нет смысла, не делало, конечно, это невозможным, но все же несколько менее вероятным.

Инкен, всхлипывая, говорила, что все дальше бежала в лес. Сначала – в погоне за шорохом, потом – подгоняемая им. До сельской гостиницы. Там она провела ночь. Если бы она только знала, если бы только подозревала, она бы никогда там не осталась и не оставила девочек в лагере одних. Но Бруно ведь должен был скоро вернуться. На него ведь раньше всегда можно было положиться. Правда. Всегда. И ей очень жаль, что все так вышло. Сорри, сказала Инкен.

– Да, да, я понимаю, – произнес голос рядом с камерой. Его обладательница пыталась говорить так, будто и правда все понимала. А что там можно понимать? Инкен ведь не двенадцать лет. Шорох гнал ее до гостиницы. Какая чушь!

Понимающий голос болтал что-то про опыт, который зрителям трудно себе представить, про раскаяние и второй шанс.

– Мы, конечно, хотели бы узнать, что происходило в последнюю ночь. У вас действительно случился инсулиновый криз, как утверждает Бруно Биндер? Правда ли, что девочки оставили вас одну в опасном состоянии? Что произошло потом? Обо всем этом мы спросили у Инкен Утпаддель.

Послышался голос ведущего:

– Вторую часть интервью вы можете увидеть сегодня вечером, в девятнадцать часов тридцать минут в программе «Расследование», специальный выпуск.

Будь трижды прокляты эти телевизионщики! Сначала прикармливают, а потом прячут большую добычу. Мне хотелось реветь и поколотить того, кто все так придумал!

Показалась все еще или снова заплаканная Инкен. Она вздернула нос и сказала в камеру:

– Это всё те трое, без их помощи я бы умерла. Девочки просто оставили меня лежать.

Сверху грохнула печать с надписью «Расследование». Смотрите продолжение… К черту!

Придется ждать до вечера. Вообще-то это наглость – не дать прозвучать правде. Это же как вода или как воздух. Правда просто есть, и она принадлежит всем. Или нет?

Я подумала об Аннушкином деде. И о тайне. Должна ли я рассказать об этом Аннушке? А полиции? Это же совсем другое дело. Или нет?

– Какая еще помощь? – спросила Бея. – От кого?

Мы пожали плечами.

– Пацаны! – крикнул кто-то снаружи. – Пацаны! – Это был Ганс. – Пацаны!

Мы вскочили с дивана. Бея осталась сидеть.

Матео распахнул дверь домика и босиком выбежал наружу. Я встала у входа. В саду разговаривали взволнованный Ганс и Матео, который тоже начинал волноваться все более заметно. Юрек и Оле тоже выбежали из дома, а потом все устремились внутрь. Ганс – за ними. Его шлепанцы гулко стучали по хрупким доскам террасы.

Первым около нас оказался Юрек.

– Журналисты! – объявил он. – Они там впереди, на парковке. Вам надо…

Тут в домик вошел Ганс – в полный рост и в полную громкость.

– Девчонки! – зычно выдохнул он. – Я все время звал только пацанов, а вы ведь тоже здесь. Девчонки! Надо было звать попеременно. Пацаны! Девчонки! Пацаны! Девчонки! Но тогда кто-нибудь бы услышал. Они думают, что вы здесь. А ведь так и есть. Мда. Вам надо срочно перестать быть здесь.

– И куда нам деться? – спросила я.

– Надо просто не пускать их сюда. Это же незаконное вторжение в жилище. – Бея проковыляла к окну и задернула занавески.

– Тогда они сразу поймут, что вы здесь, – возразил Юрек. – А потом приедут другие. Все! Устроят настоящую осаду. Это же вампиры, питающиеся историями. Они высосут из вас всё.

Матео начал запихивать наши вещи под мойку. И быстро снова завесил всё уродливой занавеской.

Юрек улегся на живот и заглянул под диван.

– К сожалению, не выйдет, – засмеялся Ганс. – Знаешь, сколько раз я пытался заползти под диван? Тысячи! Под него можно только ноги запихнуть, тогда хоть они будут в безопасности.

– Что нам теперь делать? – спросил Юрек, все еще лежа на полу. – Ганс! Есть идеи?

– Ты серьезно? – засмеялась Бея. – Он же сейчас предложит нам сделаться невидимыми.

– Да, круто, хорошая идея! – отозвался Ганс.

Снаружи в саду кто-то громко сказал:

– Эй! Есть кто-нибудь?

– Выходи! – Матео показал на Оле. – Придумай что-нибудь! – Он закрыл за Оле дверь. – Фак! – выругался Матео, закрыв лицо руками.

– А идите просто в погреб с напитками. Это проще всего, – предложил Ганс.

– Погреб? Где? – выпалили мы с Юреком одновременно.

– Здесь. – Ганс потопал по вытертому ковру. – Внизу. Я там никогда не был. Для меня там слишком темно. Так, без света.

Матео встал перед Гансом, сжав кулаки:

– Почему ты сразу не сказал?

– У меня же в мозгу дырки размером с яйцо. – Он пожал плечами. – Ты же знаешь. У меня голова дрейфует без парусов. Иногда я не умнее кошки.

Пока мы отодвигали стол, Ганс продолжал говорить про свою голову. Концентрация у него как у гуппи, ума – что у мешка с чечевицей, желтой, не коричневой. Тут он начал рассказывать свой хоррор-трип про чечевицу.

Под ковром и вправду оказался люк. Матео достал ручку из углубления. Потянул. Посмотрел на нас. Мы взялись и начали тянуть вместе с ним.

– Бея, давай помогай! – пропыхтела я.

– Я туда не полезу.

– Бея, пожалуйста… Они заставят нас рыдать, заснимут это и покажут по всему миру. И я навсегда стану рыдающей девочкой из садового домика. И останусь ею в обзоре событий за год, за десятилетие и даже за столетие.

Снаружи слышался голос Оле:

– Ну конечно, вы можете снимать и в домике. Момент, мне надо взглянуть, натянули ли там мои товарищи штанишки.

Вдруг у меня прибавилось сил раза в три, и Бея наконец тоже схватилась. Тяжелый деревянный люк поддался. Из подпола пахнуло пиратами. Вниз, в темноту, вела деревянная лестница.

– Я для начала постучу, – сказал снаружи Оле и постучал.

Со скоростью света я спустилась на пол-лестницы вниз. В холодный воздух. Юрек дал мне свой телефон.

– Там же внизу сети нет.

– Для освещения.

Я крепко вцепилась в телефон, чтобы не выронить его из дрожащих рук.

И пошла во тьму.

Мне пришлось спуститься по лестнице до конца, потому что за мной сползала Бея. Я светила в разные стороны. Узкие, гладкие серые стены, под лестницей – пыльный деревянный ящик для пива. На нем – блеклая надпись «СВЕТЛОЕ». Я села на ящик. Люк над нами закрылся. Теперь мы и немножко света были здесь одни.

Было слышно, как наверху над нами расстелили ковер и поставили стол.

Бея охнула.

Я посветила на нее. Она сидела на лестнице. Мертвенно-бледная – а может, так казалось из-за света телефона. Глаза закрыты, дышит громко. Я надеялась, что наверху этого не слышно. Между нами ведь тяжелый люк и толстый ковер.

– Порядок! – Голос Юрека. Звук приглушенный, но расслышать вполне можно. А раз мы слышим их голоса, они наши тоже могут услышать.

Потом шаги, звуки по всем углам. Человека три-четыре. Шаги с голосами: «Привет, я Штефан, администратор съемок, это Лея, это оператор и звукооператор». Все прошли над нами. Потом остановились.

Пол холодный, а я босиком. Сижу, стараясь не двигаться, чтобы ящик не затрещал.

Бея дышит как дикий зверь в клетке.

Сверху заговорил какой-то мужчина:

– Здесь, в садоводстве, есть люди, которые утверждают, что видели двух разыскиваемых девочек. Мы сейчас проверяем эти сообщения, потом составим небольшой материал. Это вроде игры в детективов. Мы уже искали девочек в самых невероятных местах. Вчера – даже в канализации. Это скорее такой ход нашей программы. Не бойтесь, мы не считаем, что вы тут действительно прячете двух пропавших девочек, удерживаете их против воли или что-то еще. – Он откашлялся. – Если не возражаете, я бы задал вам пару вопросов, и мы бы это сняли. Идет? Может быть, вы? Это ведь ваш домик?

– Да, может быть, – сказал Ганс. – …В общем, пара вопросов, сто или около того… Почему нет?

Бея покачала головой и уткнулась ею в колени. Если они будут спрашивать Ганса, то нам можно сразу стучать в люк. Так получился бы большой сюрприз. Девочки из подземелья. Ганс может сколько угодно пытаться нас не выдать, у него все равно не получится.

– Окей, в общем-то, я тоже мог бы дать интервью, – сказал наверху Матео, – короче, я бы мог…

– Да, ну я тоже… – вызвался Оле.

Бея задышала спокойнее.

– Как хотите! – отозвался мужской голос. – Лея, приготовься, пожалуйста. Хенрик, мы звук пишем просто так, да?

Хенрик, звуковик, хотел сначала записать фон, иначе потом можно снова забыть. У него был голос человека, который разговаривает редко. Послышалось пыхтение Ганса, он что-то забормотал.

– Вы не могли бы посидеть спокойно? Мне кажется, я слышу даже, как у вас сердце бьется.

– Я лучше выйду, – сказал Ганс. – Я лучше пойду… Лучше пойду подальше отсюда, а то еще начну сам с собой разговаривать. Звуковик все слышит. Он слышит даже мое сердце. Наверняка и мысли мои тоже. Я лучше домой пойду. Пацаны! Пацаны! И все остальные! Домик! Пока всем и навсегда!

– Хорошо, – сказал Юрек. – Только так уж не драматизируй. Я тебя чуть-чуть провожу. Пойдем!

Потом стало тихо. Наверное, звуковик писал фон. Край ящика нещадно впивался мне в кожу. Я попыталась перенести вес. Это помогло, но ненадолго, потом дерево стало впиваться в другое место моей ноги. Сколько это может еще продолжаться? Десять минут? Двадцать?

В этот момент ящик подо мной качнулся. Просто клик-клак. В голове закрутилось: «Вот и все, вот и все, вот и все». Руки рванулись ко рту, чтоб не дать вырваться страху.

Бея снова задышала быстрее. Потом в темноте потянулась ко мне. Я дала ей руку. Она крепко за нее схватилась. Мы были одинаково холодными.

Звуковик наверху сказал:

– Там был какой-то шум в конце.

Хуже быть уже не может, подумала я.

Хенрик-звуковик выдавил из себя:

– Но минута фона есть. Можем снимать.

Я успокаивалась очень медленно. У сердец длинный путь торможения. Но рука Беи и моя все равно оставались рядом.

Наверху корреспондент начала с «Привет! Добрый день!». Наверняка она в конце скажет еще «Пока и до новых встреч».

– «Полуденный журнал» получил информацию о том, где могут находиться пропавшие девочки Рабея Адлер и Шарлотта Новак. Не один, а целых два свидетеля утверждают, что видели этих девочек здесь, в садоводстве Мильхфельса. Приехав на место, мы встретили тут двух мальчиков. Это Оле и Матео. Добрый день!

– Добрый день! – говорят парни.

– Девочек видели на вашем участке. Вместе с вами. Как вы это прокомментируете?

– Это неправда, – проскрипел голос Матео. Я надеюсь, он при этом не чешет нос и не держит пальцы замком за спиной. Ведь звуковик это может видеть.

Слава богу, инициативу перехватил Оле:

– Я сам больше всех грущу, что девочек здесь нет. К сожалению. Мы были бы очень рады.

– А что вы о них думаете? О Шарлотте и Бее? Как вам они?

– Что мы о них думаем? – как эхо повторил Матео.

Оле снова был быстрее:

– Нам кажется, что они очень крутые. И мы надеемся, что у них все в порядке. Они же всё еще неизвестно где, не подают признаков жизни. Да, мы правда надеемся, что с ними все хорошо.

Но в этот момент со мной было совсем не все хорошо. Мне хотелось выбраться из этого склепа. Я уже практически не чувствовала ступни. Только легкое покалывание. В свете телефона я разглядела его причину – длиннющая многоножка. Всей своей тысячью ног она пыталась преодолеть мою ступню.

– Надеюсь, все скоро счастливо закончится, – сказал Матео. – Они же в последние недели много всего пережили.

– Что именно ты имеешь в виду? – спросила корреспондент с профессиональным любопытством, не оставляя попыток выудить из этого разговора еще хоть что-нибудь.

– Что я имею в виду? – эхом повторил Матео. – Ну, все с самого начала. Эту странную Инкен, лагерь, исчезновение рюкзаков, потом они оказались заперты в надобном домике…

– В надобном домике? – переспросила журналистка.

– Ну, в умывалке, – ответил он.

– Да, ты прав. Девочки много пережили и… – и всякое бла-бла-бла. Потом она поблагодарила мальчишек и пожелала им хорошо провести остаток каникул.

Многоножка покорила вершину моей стопы и теперь спускалась.

Наверху складывали вещи. Оператор хотел еще немного поснимать домик. Звуковик запинаясь попросил, чтобы ему помогли с кофром. Рюкзаки, подумала я. Рюкзаки! Рюкзаки исчезли в первое утро. Мы так и не выяснили, чьих рук это дело. Но откуда Матео об этом знает? Может, о пропаже рассказала полиции Мимико. Но ведь ее утром уже не было.

Бея сжала мне руку так, словно хотела что-то сказать. Я сжала ей руку в ответ. Ее рука сейчас была теплее моей.

Наверху шаги двинулись в сторону двери, но остановились. Администратор съемок спросил про других людей в садоводстве.

– Мы тут никого не знаем, – сказал Матео.

Наверное, тот тип сделал непонимающее лицо. Почему вы тут никого не знаете? Такое в маленьком садоводстве практически исключено.

– А откуда вы? – поинтересовалась корреспондентка. – Если можно спросить. Можно же, да? – переспросила она.

В нормальной ситуации затруднений в ответе на такой вопрос не возникает – разве что человеку хочется что-то скрыть. Бея снова сжала мне руку.

– С севера, – сказал Оле.

– С побережья? – уточнила она.

– Не, с севера, но не настолько, – Оле засмеялся.

Бея сжала мне руку еще сильнее.

– Ну, тогда наслаждайтесь прекрасными Рудными горами, пока вы здесь, – сказал администратор съемок.

Я не решалась ничего сказать и боялась того, что скажет Бея.

Я осторожно стала разминать ноги и ступни.

Бея отпустила мою руку и хрустела пальцами. Сколько времени парни будут выжидать, прежде чем убрать стол и ковер? Наверняка съемочная группа захочет еще поснимать садоводство. Может, они пойдут на соседний участок к домику Стонущей матери, увидят, что дверь там открыта, войдут, возьмут книги с полки, и из одной выпадет мой листок.

Братья в туннеле под Мильхфельсом

Я начала считать.

На десяти Бея прошептала:

– У меня есть пара неприятных вопросов к этим предателям.

Я продолжала считать. На тридцати девяти в домик вернулся Юрек. Он объявил, что журналисты сейчас снимают впереди, на парковке.

– Но без Ганса, да?

– Нет, Ганс уехал домой. Как прошло интервью?

Наверху тишина. Оле или Юрек, наверное, ответили мимикой. Долго было тихо. Они что там, записки друг другу пишут?

На семидесяти четырех во мне стала подниматься ярость. Они что, специально нас тут внизу решили подольше подержать, чтобы обо всем договориться?

Бея встала и забарабанила в люк.

– У меня клаустрофобия, эй! – Никакой реакции. Тогда она закричала еще громче: – ЭЙ!

Что там происходит? Не могли же они уйти?

– Выпустите нас! Немедленно! – вопила Бея.

Если звуковик сейчас где-то поблизости пишет фон, он наверняка это услышит. Тихие крики Беи попадут в его направленный микрофон, и он различит ее голос в своих больших наушниках.

– Бея! Прекрати! – сказала я. – Вдруг кто-нибудь услышит!

– Я же не затем ору, чтоб никто не слышал. – Она встала на самый верх лестницы, размахнулась всем туловищем и долбанула люк.

Наверху было все так же тихо. Даже шагов не слышно.

В этот момент на меня напала паника: она будто носилась вокруг, как вирус, который передается через крик. Я уже была уверена, что парни оставили нас одних, что мы застряли здесь, внизу, что мы тут сдохнем, что мне придется сначала съесть свои ноги, а потом левую руку. Нож-то у меня с собой?

Я втиснулась рядом с Беей и тоже навалилась на люк. Если мы вдвоем поднажмем… Паника у Беи усиливалась из-за моей, а моя – из-за ее. Мы вопили, стучали, давили изо всех сил на люк.

Теперь я тоже не сомневалась, что парни – предатели. Бея уже не стеснялась в выражениях.

Наконец наверху послышалось какое-то движение. Стук и шаги. Наверняка двигают стол. Сворачивают ковер, который гасил шумы.

После большого страха на меня напал страх малый – вдруг люк откроют не те люди. Телевидение. Полиция. Обязательно надо было так орать?

Я зажмурилась от света… А когда открыла глаза, не сразу поняла, что я вижу. Бея что, упала?

Она на ком-то лежит.

У нее опять что-то с коленом? Почему тогда у нее дергаются руки? Она замахивается снова и снова.

Я слышу крики парней.

Вижу, как они бросаются на Бею.

Они крепко держат ее за руки и тащат к дивану.

Матео лежит скрючившись на полу. Когда он убрал руки с лица, я увидела, что из носа у него течет кровь.

Она его побила.

Парням было трудно удерживать Бею.

Первым заговорил Матео. Он все еще лежал на полу. Прямо около открытого люка. Из носа текла кровь, капала на пол справа и слева. Кровавые усы.

– Окей, это было заслуженно.

Он сел, стер усы левой рукой.

– Меня так мучила совесть. Но теперь стало лучше, – тут он улыбнулся в сторону дивана, где сидели три борца. Бея помятая и потрепанная. Оле с разодранным воротом футболки. У Юрека пропали очки.

Матео засмеялся.

– Я думал, вы не узнаете, но сейчас мне правда лучше. Гораздо лучше!

Бея зарычала.

– Я не для того это сделала, чтоб тебе лучше стало.

– Нет, чтоб лучше стало тебе.

– Прекращай смеяться, или я сделаю так, что нос у тебя на затылке вылезет. Когда вы собирались нам это сказать? А? Когда? Или вы вообще говорить не собирались? Судя по всему, именно так. Вы просто собирались сегодня уехать.

Я все еще стояла, совершенно потерянная.

– Что здесь происходит? – спросила я.

– А, ты не понимаешь?.. Круто, что догадалась Бея, хотя супердетектив – ты.

Матео снова смеялся. Что тут смешного? У него что, шок?

– У недоверия слух острее, – сказала Бея. – Чарли слишком наивная. Она либо не услышала, либо не поняла, что услышала.

Хотя ноги у меня все еще были холодные, голова запылала. В этом помещении все знают больше меня. Как же я это ненавижу! Когда все смеются, а ты не понимаешь над чем. А потом говорят, что дети не понимают иронии.

– И что я такое слышала или не слышала? – спросила я.

Я держала ладони мисочками перед собой. Давайте, отсыпьте мне чего-нибудь, каких-нибудь ответов.

Матео стер рукой кровь из-под носа и вытер ее о штаны. Сел на стол, напротив дивана. Оле и Юрек отпустили Бею. Матео посмотрел на меня, показал рядом с собой на стол – ровно туда я и села.

– Окей, предложение такое: сейчас я расскажу все по порядку, – сказал он.

«По порядку» началось с того, что при рождении им дали имена Матео Штрайтер, Оле Фингер и Юрек Майнольд. Они дружат с начальной школы: сначала Матео подружился с Оле, потом Оле – с Юреком, потом Юрек – с Матео, потом – все со всеми. Они были не похожи на других мальчишек. Сын лесничего, сын причетника и сын биофермера. Они играли в приключенческие игры, проходили квесты безо всяких компьютеров. Настоящие приключения. В них горела жажда далеких эпох и дальних стран. Если бы кто-то из них был один в этом маленьком городке, в этой школе, он оказался бы аутсайдером и его бы непрерывно мутузили. Но они были втроем. Они встречались в корпусах старого пионерского лагеря неподалеку от Правена, откуда они все родом.

Правен, подумала я. Правен! Ведерко с пасеки. То желтое ведерко. Воспоминание взяло меня за оба плеча и повернуло, чтобы я лучше видела позади себя.

Когда они были помладше, продолжал рассказывать Матео, они как-то снимали в корпусах лагеря фильм ужасов. Об «Ордене зладейской низозти». Написано неправильно специально, чтобы звучало по-средневековому. Так появились надписи кровью. Кровь им дал лесничий, отец Оле. В фильме речь шла о братстве людей, которые много грешили и потеряли свои души. Поэтому они крали души у кроликов.

– Не обязательно так подробно рассказывать, – вставил Юрек.

Когда они стали постарше, они встречались в лагере и строили планы. Переехать в Норвегию и разводить лосей. Построить парусник. Обойти весь мир, запасшись сухарями и походной обувью.

Однажды в середине мая, когда друзья лежали на крыше кухонного корпуса, показывая солнцу, как выглядит по-настоящему бледная кожа, в лагере появились эта странная женщина и этот странный мужчина. С собой у них была красная пластиковая корзина для белья. В ней лежали разные замки: висячие, накладные, с цилиндром, велосипедные, металлические цепи, ржавые и блестящие. «Здесь, наверное, раньше была раздача еды», – сказала женщина, остановившись у корпуса, на крыше которого трое парней прижимались к теплой крыше. Чета Странных поставила бельевую корзину на землю и начала заглядывать в корпуса. Они посмеялись над выцветшей надписью кровью и предположили, что это сделали дети из деревни. «Бедные безработные местные ребятки», – покачали чужаки головами. Потом они какое-то время вертелись внизу у двери и говорили про лагерь. Через два месяца все должно начаться. А до того нужно еще сделать надпись на автобусе и… и… и… «Через два месяца?» – спросил мужчина. «Ну да, через девять недель», – ответила женщина. Потом они потащились с корзиной дальше.

Мальчишки так долго лежали не шевелясь на крыше, что у них сгорели спины. Они не знали, что хуже: то, что придется возвращаться домой с обожженными подколенками, или что чужаки ставят замки на их территории. Это был мир их детства, а в мире детства двери всегда открыты и никакие взрослые не имеют права их запирать.

План был готов еще до того, как у них сошла обгоревшая кожа. Этих людей нужно прогнать. Любыми средствами.

– Я повторяю, – повторил Матео, – любыми средствами!

Парни обеспечили себе доступ в запертые корпуса, проломив в каждом одну из панелей в стене. Потом они сняли ручки изнутри. Сломанные панели заделали и устранили все следы. Они надеялись, что господа Странные сами себя запрут в одном из помещений.

– В кухонном блоке и в умывалке ручки мы тоже сняли, – добавил Матео.

– В надобном домике, – резко сказала Бея.

И тут я сообразила, что́ я слышала, но не поняла! «Надобный домик», это дебильное выражение, которое говорила только Инкен и только нам в самом начале. В интервью она же его не произносила, так? С ней было ровно одно интервью, и его мы смотрели вместе. Иначе бы журналистка, которая была тут, тоже знала это выражение, но она удивилась и переспросила Матео. Поэтому Бея набросилась именно на него.

Я была как из застывшей лавы. Эти слова входили в меня со всех сторон, во все мое тело, и я боялась, что стану пористой и что-то во мне сломается. Юрек смотрел на меня, а я смотрела в сторону. Он всё это от меня скрывал. Не сказал ни слова. Даже не попытался. Ни намека. Я страшно разозлилась, потому что это было ужасно. Ужасно больно!

– Кроме того, мы привязали трубы к деревьям, – добавил Оле. – Это они производили такие звуки. А еще спрятали немного потрохов в кустах. Поэтому так пахло.

– Воняло отвратно, – прорычала Бея.

Юрек быстро взглянул на меня, а потом долго смотрел мимо. Тонким голосом он объяснил:

– Поэтому Инкен и закопала своих кошек. Она думала, что запах – от них.

Он сделал паузу, а потом рассказал, что Инкен с Бруно приезжали еще один раз, за три дня до начала лагеря. Они привезли вещи: стройматериалы, брезент, инструменты, а еще еду и батарейки для фонариков.

Так что такими уж неорганизованными Инкен с Бруно все-таки не были.

– Бруно и Инкен, – продолжал Юрек, – даже прибрались немножко. А когда подметали в корпусах, обнаружили, что что-то воняет. Они поругались, от кошек эта вонь или нет. Ты должна их похоронить. Нет! Да! Нет! Я не стал дожидаться, чем это все закончится. Мне нужно было идти. Я не знал, что она похоронила кошек так близко к кранам.

– Мы этого тоже не знали, – сказал Оле.

Бея медленно качала головой.

Я вообще ничего не делала. Я была так зла, так растеряна… Очень. Очень! Страшно зла!

Слово снова взял Матео:

– Один из нас все время был там, на территории. Когда приехал автобус, я сразу послал парням смску: «Началось». – Он рассказывал про наш ночной приезд. Восемь девочек, двое взрослых. Моросящий дождь.

Это правда, тогда моросило, подумала я. И через бледный занавес маленьких капель вошла в воспоминание об этой ночи. Там, в темноте, стоят все девочки. Одна из них – я. Это был бы просто летний лагерь. Очень даже захватывающий летний лагерь – если бы эти трое дебилов не сняли ручки с дверей корпусов. Если бы эти трое долбанутых не позаботились об отвратительном запахе и страшных звуках. Если бы эти три полных идиота не спалили стройматериалы для лагеря, из-за чего Бруно пришлось уехать посреди ночи, чтобы на следующий день привезти новые материалы. И, видя, что их западни защелкиваются, эти трое придурков радовались. Потом им пришло в голову напугать эту странную женщину, и они стали бросать в нее камни. Она действительно испугалась и побежала. В лес. Оле пустился за ней проследить, чтобы ничего не случилось. А когда бежишь за кем-то, кто от чего-то убегает, убегающий бежит еще быстрее. А она действительно очень испугалась.

Матео кашлянул:

– Кроме того, мы открыли кран и хорошенько стукнули камнем, так чтобы выключить воду было невозможно. Потом спрятали ваши вещи и разлили кровь в кухонном корпусе. Мы знали, что вы ее там увидите. На следующее утро. Кровь притащил Оле из дома. Она предназначалась для кровяной колбасы. Его мать страшно ругалась, обнаружив пропажу.

Бея резко вдохнула. Она была как хищник без естественных врагов.

– Расскажи лучше, что было на следующий день. Тезисно: надобный домик, кошки и так далее.

Мальчишки стали мяться. Когда кто-то пытается протиснуться мимо правды, иногда только по своим ссадинам понимает, насколько она неохватна. Юрек больше даже не пытался на меня смотреть. Оле больше не казался хорошим актером. Все, что он мог, – это изображать муки совести. Матео продолжал свой рассказ, нанизывая одно медленно и ясно произнесенное слово на другое, и так начинала переливаться жемчугом такая история, в конце которой должны были столкнуться две версии: то, что пережили мы с девчонками, и то, что пережили они с парнями.

На следующий вечер они поехали в лагерь, думая, что все уже позади. Очень удивились, что мы еще там. Значит, надо было выкатывать пушки побольше. Самый главный вопрос состоял в том, кого они хотят прогнать в первую очередь – девчонок или женщину. Женщина в лагерь вернулась, а из девчонок одна уже сбежала. И они поставили на девчонок. Вечером представился отличный случай. Все произошло практически само собой.

– Мы зашли в умывалку, а ветер захлопнул дверь, так, что ли? – Бея сощурила глаза.

– Да, нет, не совсем, – сказал Матео, и двое других тоже кивнули и помотали головами. – Дверь за вами закрыли мы. А потом стали снаружи крутить краны. Мы знали, что души работают, но не знали, что все вентили в открытом положении. Мы хотели вас только чуть-чуть припугнуть. И к тому же думали, что Инкен пойдет вас искать. Или оставшаяся девчонка. Но они не шли. Не шли, и всё.

Я слышала треск наших мыслей. А еще – газонокосилку, лай собаки и шум едущей куда-то машины.

Этого всего просто не может быть! И я этим парням доверяла? Одного из них целовала! Несколько раз!

– Идея с водой… – произнес Матео. – Она была так себе.

Из-за нее все пошло не так. Это как в химии, сказал он. Напуганные девчонки в закрытом помещении, которое наполняется водой. Женщина – может, сумасшедшая, – которая узнает, что там, где она похоронила кошек, теперь лужа. Инкен бросилась в лужу, стала ощупывать дно и вытаскивать оттуда эти трупы.

– В этот момент вы протаранили скамейкой дверь. Бум-м! – сказал Матео и показал руками, как распространяется взрыв.

Мои мысли понеслись назад к этому моменту. Ночь с половинкой луны на небе. Силуэт Инкен, которая стоит в воде и ругается, плачет и проклинает все на свете.

Если бы одна из нас пошла к Икнен и спросила, что случилось…

Если бы мальчишки вылезли из кустов…

Если бы Бруно не уехал…

Я посмотрела на свою руку. От пореза, который у меня был от той скамейки, не осталось ничего, кроме тонкой белой полоски.

Во мне рушились туннели, обваливались шахты и падали деревья. Мне хотелось бежать в лес и из него. Не было места, где мне бы хотелось быть…

– А откуда вы узнали, куда мы потом поехали? – спросила я. – Как вы нас нашли?

Глаза у Юрека стали совсем темными, рот некрасивым. Мне больше не хотелось прикасаться к этому человеку, хотелось забрать обратно все прикосновения, которые он от меня получил. Ему легче было обращаться к столу, чем ко мне или к Бее.

– Мы подозревали, что вы направитесь на станцию. Подождали, пока вы не уйдете в лес, и помогли Инкен, принесли ей таблетки из ее рюкзака. А потом на великах поехали к станции. Потихоньку подкрались к вам, когда вы сидели у ежевичной изгороди, и слышали, как Аннушка рассказывала про туннель. Потом мы вернулись домой и сказали родителям, что хотим отправиться в байдарочный поход на пару дней раньше. Собрали вещи, двинулись в сторону Рудных гор и стали искать Швиппталь. Мы собирались обязательно вас найти и извиниться. Вообще-то мы хотели с вами познакомиться. – При этом он так посмотрел на меня, что я едва выдерживала этот взгляд. – Мы надеялись, что нам можно будет с вами.

Бея то и дело качала головой.

Я не знала, куда мне смотреть.

– Мы долго вас искали, а потом услышали, как вы бежите по лесу. Мы не могли понять, как вам удалось так быстро туда добраться и откуда вы взяли собак. С тех пор мы все время были поблизости.

Бея встала и заходила по комнате. Она материлась себе под нос.

Теперь качать головой начала я. Я сказала:

– Булочки, куртка, собачий корм…

И подумала: шорох, треск, свист.

Они кивнули три раза.

Когда я представила себе, что они всегда были где-то рядом, во мне стал подниматься стыд. Они пялились на нас и подслушивали, когда мы ссорились, когда спали, когда работали, когда смеялись, когда пи́сали! В голове проносились каждый день, каждый час, каждая минута… Что из этого они видели? Это приключение теперь больше не принадлежит только мне и девчонкам. Они что-то украли.

– Когда вы собирались нам это рассказать? – спросила я.

Троекратное пожимание плечами. Возможно, они бы написали нам письмо, сообщил Оле. Когда бы прошло немножко времени. Они хотели, чтобы мы им доверяли.

– Доверяли? Да какого!.. – прошипела Бея. – После того как вы нас загнали в это дерьмо?!

Матео кашлянул:

– Да, но потом мы вас из дерьма обратно выгнали. Это мы принесли Инкен таблетки… Без нас…

– Да, без вас… – сказала Бея. Она подняла руку и вышла из комнаты.

У меня был выбор – идти за ней или остаться.

Я приняла решение.

На уроках истории я иногда пыталась представить себе, что чувствовали эти черно-белые люди в черно-белых штанах и пальто из кинохроники. Когда война закончилась, когда преследуемых перестали преследовать, когда все закончилось и они вышли из укрытий. Как мы сейчас.

Наверху – голубое небо, все другие цвета – внизу. Лето еще было в силе. Плоды уже пытались опадать, но черешки держались еще крепко.

Я не пошла с Беей. Мы просто ушли. Обе. Каждая совершенно по доброй воле.

– Какое трепло! Так не говорят: выгнали из дерьма, – бурчала Бея.

Я не удержалась и засмеялась.

– Я всегда подозревала, что это ты исправила ошибки в той кровавой надписи, но теперь довольно уверена. У тебя прямо страсть все исправлять.

Бея тоже засмеялась:

– Нужно говорить «практически уверена».

Дорога представляла собой скорее тропу шириной в одну машину и только потому называлась дорогой, что машины проезжали здесь достаточно часто. Пыль, которую мы поднимали, быстро оседала. Когда я оборачивалась, дорога выглядела так, будто по ней никто не ходил.

Впрочем, впереди всё выглядело точно таким же нехоженым, как и сзади.

Но впереди бежали мысли. Они тоже не оставляли следов, даже пыль не поднимали. Двигались очень быстро. Удивительно, что нет мысленных бюро путешествий. Я неслась через последние недели, зелень, черноту, мягкую шерсть на лбу у Кайтека.

Потом полетела вперед: в сторону нашего приема в городе. Я была уже почти у отеля «Цум Шварцбеергрунд». Надеюсь, девчонки еще там.

Я видела, как там стоят люди. Они нам машут. Незнакомые голоса выкрикивают наши имена. От этого они звучат совершенно незнакомо. Но наши имена выкрикивают и знакомые голоса, и это тоже звучит незнакомо. Кто-то протягивает нам листки. На которых что-то надо будет написать. Наши имена. Боже, у меня даже подписи настоящей еще нет. И моя «Шарлотта Новак» получается то так, то иначе.

Мое сердце играет в Колотящего кузнеца. Я не знаю, как выдержать столько приветствий от стольких существ. Столько взглядов на такую малость, как Шарлотта…

Мама. Рыдает.

Папа. Рыдает.

И девчонки. Смеются.

Кайтек. Виляет хвостом.

Может, Кайтек и правда там. От радости он побежит быстрее, чем может. Я ведь тоже смогла многое, чего не могла раньше. Я подумала, стоит ли перечислять, даже себе самой, – но правда, очень-очень многое.

Там будет и отец Беи. Дальнобойщик.

Бея молчит. Юрек послал с телефона Оле эсэмэску на собственный мобильник. Она прожужжала у меня в кармане. Маленькая эсэмэска, в которой написано что-то огромное. Мне наверняка понадобится несколько дней, чтобы понять, какой ответ на это правильный. Сейчас в голову приходят только упреки и ругательства – названия животных и частей тела.

Неужели вина действительно бессмысленное понятие, как говорил Аннушкин дед?

Я подняла глаза вверх, к небу, и подумала, что, раз оно такое высокое, под ним найдется место для всего.

Недалеко от города Бея остановилась.

– Я так не могу! – сказала она.

Для меня это не стало большой неожиданностью.

Мы обнялись. Бея вся была налита твердостью, и я поняла, что беспокоиться за нее не стоит.

Я смотрела ей вслед – как она уходит в лес.

Дальше я шла одна.

И стоило мне подумать, что больше я уже не вырасту, как я вытянулась еще немного.

Примечания

1

Эрнст Тельман (1886–1944) – лидер немецких коммунистов, чье имя носила пионерская организация в ГДР. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Район в центре Берлина. Известен расположенной на его территории одноименной тюрьмой.

3

Муниципальный округ в земле Бранденбург, в 16 км от Потсдама и 17 км от центра Берлина.

4

Герой одноименного популярного мультсериала (англ. Bob the Builder) для детей младшего возраста производства Великобритании.

5

Речь о сказке братьев Гримм, где управляющая погодой волшебница вознаграждает трудолюбивую девушку и наказывает ленивую.

6

Праздник посвящения во взрослую жизнь проводится в Германии для 14-летних юношей и девушек. Появился в середине XIX века как альтернатива церковной конфирмации и был связан с окончанием школы. Во времена ГДР к нему было приурочено получение паспорта. Сейчас этот праздник теряет популярность.

7

НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия) – политическая партия в Германии, существовавшая с 1920 по 1945 год. С июля 1933 года – правящая и единственная законная партия в стране. После окончания Второй мировой войны, на Нюрнбергском процессе руководители партии были объявлены преступниками, а идеология НСДАП была признана одной из главных причин войны.

8

СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии) – социалистическая марксистско-ленинская партия, существовавшая в Германии в 1946–1990 годах. Правящая партия в ГДР в 1949–1990 годах.

9

Имеется в виду Берлинская стена – укрепленная государственная граница Германской Демократической Республики, построенная вокруг Западного Берлина и существовавшая с 13 августа 1961 года по 9 ноября 1989 года. Разрушение Стены стало символом объединения Восточной и Западной Германии.

10

Мой дом – ваш дом! (исп.)

11

Немецкое слово Adler означает «орел».

Content

Кирстен Фукс
Свора девчонок

Часть первая Лагерь

Часть вторая Лес

Часть третья Сад

Примечания