Лэйни Тейлор

Муза ночных кошмаров

Laini Taylor

Muse of Nightmares

© 2018 by Laini Taylor

© Харченко А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Часть I

Элилит (сущ.)

Татуировка вокруг пупка, которую наносят девочкам Плача, когда они становятся женщинами.

Архаичное; происходит от слова «элес» (личность) + «лилитай» (судьба) – означает время, когда женщина овладевает своей судьбой и определяет собственный жизненный путь.

1. Как драгоценности, как непокорство

Кора и Нова никогда не видели Мезартим, но многое о нем знали. А кто нет? Девушки знали об их коже: «голубая, как сапфиры», – говорила Нова, хотя сапфиров они тоже никогда не видели. «Голубая, как айсберги», – говорила Кора. Вот их они видели постоянно. Сестры знали, что «Мезартим» означает «слуги», но не в привычном понимании слова. Они служили имперскими солдатами и магами. Могли летать или дышать огнем, читать мысли или превращаться в тень и обратно. Приходили и уходили через бреши в небе. Умели исцелять, видоизменяться и испаряться. Обладали военными дарами, невероятной силой и предсказывали смерть. Не все одновременно конечно же, а что-то одно-единственное, но Мезартим не выбирал свой дар. Он был внутри них, как и во всех остальных, ожидая – словно уголек воздуха, – пока кому-нибудь не повезет стать благословленным, избранным.

Именно так избрали маму Новы и Коры шестнадцать лет назад, когда Мезартим в последний раз посещал Риеву.

Тогда сестры были совсем маленькими и не могли вспомнить слуг с лазурной кожей или их металлические воздушные корабли, как не могли вспомнить свою маму, поскольку слуги забрали ее и сделали одной из них, после чего она уже не возвращалась.

Раньше она писала им из Аки, имперского города, где, по ее словам, жили люди не только с белой или голубой кожей, а с лицами всевозможных оттенков, и в небе парил дворец из божьего металла, перемещаясь с места на место. Мои дорогие, – начиналось последнее письмо, пришедшее восемь лет назад. – Я отправляюсь Вовне и не знаю, когда вернусь, но вы к тому времени, безусловно, уже будете взрослыми женщинами. Заботьтесь друг о друге ради меня и никогда не забывайте, что бы вам ни говорили остальные: если бы мне дали выбор, я бы выбрала вас.

Я бы выбрала вас.

Зимой в Риеве нагревали плоские камешки на костре и прятали их на ночь в шкуры зверей, хотя они быстро остывали и давили на ребра при пробуждении. Эти четыре слова были раскаленными, как камни, которые никогда не остывали и не оставляли синяков на коже, и Кора с Новой брали их с собой повсюду. Нет, сестры носили их на себе как драгоценности. Как непокорство. «Кто-то нас любит», – твердили их лица, когда они смотрели свысока на Скойе или отказывались робеть перед отцом. Это не так уж много, просто буквы вместо матери. К тому же теперь у них осталось только воспоминание о письмах, поскольку Скойе «случайно» бросила их в костер, – но зато они были друг у друга. Кора и Нова: спутницы, союзницы. Сестры. Они неразделимы, как строки куплета, которые теряют свое значение без контекста. С тем же успехом у них могло быть одно имя – Кораинова, – так редко их произносили отдельно, а если это все же случалось, имена казались незавершенными, как половина ракушки мидии, вскрытой и разделенной надвое. Они были друг для друга всем: лучшими подругами, убежищем в трудную минуту. Им не нужна магия, чтобы читать мысли друг друга – достаточно одного взгляда, и их мысли становились близнецами, несмотря на внешнее различие сестер. Они стояли плечом к плечу, дружно приготовившись ко всему, что преподнесет им будущее. К чему бы ни принудила жизнь, они знали, что могут положиться друг на друга.

А затем вернулся Мезартим.

* * *

Нова увидела его первой. Она была на пляже и как раз поднялась, чтобы убрать волосы с глаз. Делать это пришлось предплечьем, поскольку в одной руке у нее был багор, а в другой – нож для свежевания. Пальцы обхватили их, как когти, а кожа была в крови до самых локтей. Нова почувствовала, как та запекается и стягивает плоть, пока проводила рукой по лбу. Вдруг что-то блеснуло в небе, привлекая ее внимание.

– Кора, – позвала она.

Кора не слышала. Ее стоическое лицо, тоже забрызганное кровью, лишилось всяких эмоций. Нож работал взад-вперед, но глаза оставались пустыми, будто и разум отправился в более приятное место, не желая участвовать в этом грязном деле. Между ними лежала наполовину освежеванная туша уула. По пляжу рассыпались десятки туш и таких же сгорбленных людских фигурок. Песок сочился кровью и животным жиром. Птицы с пронзительными криками боролись за потроха, а мелководье кишело рыбами-шипами и клювакулами, которых привлек приторно-солоноватый смрад. Наступил Убой, худшее время в году в Риеве – по крайней мере, для девочек и женщин. Мужчины и мальчики им наслаждались. Они орудовали не баграми и ножами, а копьями. Убивали и спиливали бивни, чтобы вырезать из них трофеи, а туши просто бросали на берегу. Разделка туши – женская работа, и не важно, что для этого требуются крепкие мышцы и больше выносливости, чем для убийства. «Наши женщины сильные», – хвастались мужчины с мыса, вдали от вони и мух. И они действительно были сильными… а еще утомленными, мрачными, дрожащими от перенапряжения и пропитанными мерзкими выделениями мертвых существ. И тут Нова заметила уголком глаза какой-то блеск.

– Кора, – повторила она, и на сей раз сестра подняла голову, а потом проследила за ее взглядом.

Казалось, будто Нова видела, что там, но не могла переварить эту информацию без Коры. Как только сестра подняла глаза к небу, они онемели от потрясения.

Там парил корабль.

Летающий корабль подразумевал Мезартим.

А Мезартим подразумевал…

Свободу. Свободу от Риевы и льдов, от уулов и тяжкого труда. От тирании Скойе и отцовской апатии. А в последнее время и – остро необходимую – свободу от мужчин. В этом году мужская половина населения деревни замедляла шаг, завидев сестер, переводя взгляд с Коры на Нову и с Новы на Кору, словно выбирая цыпленка на заклание. Коре было семнадцать, Нове – шестнадцать. Отец мог выдать их замуж в любой момент, когда пожелает. Единственная причина, по которой он еще этого не сделал, заключалась в том, что Скойе, их мачеха, не хотела терять пару рабынь. Они выполняли большую часть работы и приглядывали за группкой своих маленьких сводных братьев. Но Скойе не могла держать их вечно. Девушек дарили, как подарки, а не хранили – или, скорее, продавали, как скот, о чем прекрасно знал каждый отец желанной дочери в Риеве. А Кора и Нова были довольно симпатичными со своими пшеничными волосами и ярко-карими глазами. Тонкие запястья скрывали их силу, и хоть изгибы тел в основном прятались под слоями шерсти и шкурами уулов, сделать из своих бедер тайну стало проблематично. Они были достаточно фигуристыми, чтобы согревать ночами меховые шкуры, и, кроме того, славились усердностью в работе. Это не займет много времени. К Глубокозимью, когда наступит темный месяц, они наверняка уже будут женами и переедут к тем мужчинам, которые сделают отцу наилучшие предложения – иными словами, они больше не будут вместе.

И дело не только в том, что их разделят, или в их нежелании становиться чьими-то там женами. Хуже всего то, что они потеряют свою ложь.

Какую?

Это не наша жизнь.

Сколько они себя помнили, именно это девушки твердили друг другу словами и безмолвием. Им хватало одного пронзительного взгляда, и с тем же успехом фраза могла прозвучать вслух. Когда становилось совсем тяжело – в середине Убоя, когда туши шли одна за другой, когда Скойе била их или у них заканчивалась еда, а конец зимы был еще далеко, – они согревались пламенем этой лжи. Это не наша жизнь. Помни. Нам здесь не место. Скоро вернется Мезартим и выберет нас. Это не настоящая жизнь. Как бы ни были плохи дела, эта фраза заставляла их двигаться дальше. Будь они одним человеком, а не двумя, то его жизнь давно бы угасла, как свечка, прикрытая одной ладошкой. Но их двое, и общими усилиями они поддерживали этот огонек, видели его отражение в глазах друг друга и поочередно заимствовали веру – единые и непобедимые.

По ночам сестры шептались о том, какие у них откроются дары. Они будут могущественными, как их мать, несомненно. Им суждено быть солдатами-магами, а не женами-сиделками или рабами-дочерьми, и однажды их увезут в Аку, чтобы подготовить к сражениям и носить металл богов на своей коже. А когда придет время, они тоже улетят Вовне – вверх через брешь в небе, чтобы стать героями империи; такие же голубые, как сапфиры и ледники, и прекрасные, как звезды.

Но годы шли, а Мезартим все не появлялся, и ложь постепенно истрепалась. Теперь, когда они искали веру, горевшую между ними, сестры все чаще натыкались на страх. Что, если это все-таки наша жизнь?

Каждый год в канун Глубокозимья Кора и Нова взбирались по обледеневшей горной тропе, чтобы посмотреть на краткий приход солнца, прекрасно зная, что в следующий месяц им его не видать. Что ж, потерять эту ложь все равно что потерять солнце – и не на месяц, а навсегда.

Так что вид небесного корабля… подействовал на них как возвращение света.

Нова радостно вскрикнула. Кора засмеялась – счастливо, раскрепощенно и… осуждающе.

– Сегодня? – требовательно обратилась она к кораблю в небе. Потрясающий, волшебный звук ее смеха прокатился по пляжу. – Серьезно?

– Не могли прилететь на неделю раньше? – крикнула Нова, откинув голову с тем же счастьем и распущенностью в голосе, а еще суровыми нотками.

Они были грязными от пота, воняли кровью, их глаза покраснели от ядовитых газов потрохов, а Мезартим выбрал именно этот момент, чтобы вернуться? По всему пляжу, среди влажных полых туш расчлененных чудищ и тучек кусачих мух, другие женщины тоже подняли головы. Ножи замерли. В навеянном Убоем унынии заворошился восторг, когда корабль подошел ближе. Он был сделан из ярко-голубого и зеркально-чистого божьего металла, отражавшего лучи солнца, из-за чего в глазах женщин заплясали черные пятнышки.

Небесные корабли Мезартима формировались под влиянием разумов их капитанов, и этот был сделан по подобию осы. Его крылья гладкие, как лезвие ножа, голова – сужающийся овал с двумя большими сферами вместо глаз. Насекомоподобное тело состояло из грудной клетки и брюшка, соединенных узенькой талией. У него даже имелось жало. Корабль двигался над их головами, направляясь к мысу, и скрылся из виду за скалистым палисадом, оберегавшим деревню от ветра.

Сердца Коры с Новой забились чаще. Голова шла кругом, руки тряслись от трепета, волнения, благоговения, надежды и правдивости их мыслей. Сестры взмахнули своими баграми и вонзили их в уула, поскольку знали, разжимая пальцы с истасканных рукояток инструментов, что уже никогда за них не возьмутся.

Это не наша жизнь.

– Вы что это такое удумали?! – требовательно спросила Скойе, когда они поплелись к берегу.

Девушки проигнорировали ее, упав на колени на ледяном мелководье, чтобы омыть головы водой. Морская пена порозовела, на волнах покачивались куски жира и хрящей, но вода все равно была чище, чем сестры. Они оттирали собственную кожу, волосы, лица друг друга, опасаясь заходить слишком глубоко, где бесновались акулы и рыбы-шипы.

– Возвращайтесь к работе, вы, обе! – отчитала их Скойе. – Еще не время для отдыха.

Они окинули женщину скептическим взглядом.

– Мезартим вернулся, – сказала Кора с теплотой и восхищением в голосе. – Скоро нас испытают.

– Нет. Не до тех пор, пока вы не закончите работу с тем уулом.

– Сама заканчивай, – отрезала Нова. – Тебя-то им видеть не нужно.

Лицо Скойе помрачнело. Она не привыкла, чтобы сестры огрызались, но дело было не только в резком ответе. Она уловила интонации в голосе Новы. В нем слышалось пренебрежение. Скойе уже испытывали шестнадцать лет назад, и сестры знали, каков ее дар. В Риеве проверяли всех, кроме детей, но лишь одной посчастливилось стать Избранной: Ньоке, их маме. У Ньоки оказался дар поражающей силы: буквально поражающей. Она могла посылать ударные волны – в землю, в воздух. Когда ее сила впервые пробудилась, то сотрясла всю деревню и создала лавину, уничтожившую путь к заколоченным шахтам. Формально дар Скойе тоже был военным, но столь малого размаха, что считался смехотворным. Она могла навлекать ощущение, подобное уколам иголок – по крайней мере, на короткое время испытания. Лишь Избранные могли сохранить свой дар строго для службы империи. Все остальные увяли до обычных людей: недостойных. Бессильных. Бледных.

Оскорбленная, Скойе замахнулась, чтобы влепить Нове пощечину, но Кора поймала ее за запястье. Девушка ничего не сказала. Просто покачала головой. Скойе выдернула руку, ошеломленная и разгневанная в равной степени. Сестры постоянно злили ее – не своим неповиновением, а поведением, будто они неприкасаемые, выше всех, будто смотрят вниз на остальных с какого-то высокого положения, на которое у них не было права.

– Думаете, вас выберут только потому, что выбрали ее? – требовательно поинтересовалась она.

Идеальная Ньока. Скойе чуть не сплюнула. Мало того, что Ньоку избрали и увезли с этого чертового ледяного острова в самой глуши, так она еще и осталась здесь – в сердце мужа, в фантазиях дочерей и в благородных воспоминаниях всех жителей. Ньоке удалось сбежать и сохранить напускную безупречность – всегда и навеки красивая юная мать, которую призвали для великих целей. Губы Скойе изогнулись в жестокой усмешке.

– Думаете, вы лучше остальных? Думаете, она была лучше?

– Да, – прошипела Нова на первый вопрос. – Да, – прошипела на второй. – И да.

Нова оскалила зубы. Ей хотелось кусаться. Но Кора взяла ее за руку и потянула к дорожке, вьющейся по скале. К ней направлялись не только сестры. Все женщины и девочки стали подниматься обратно к деревне. У них посетители. Риева находилась на дне мира – где был бы водосток, имейся он у миров. Любые чужаки считались столь же редкими, как принесенные бурей бабочки, а эти чужаки были Мезартимом. Никто не собирался пропускать такое событие, даже если оно подразумевало, что уулы сгниют на пляже.

Отовсюду слышалась возбужденная болтовня, сдавленный смех, шум и гам трепета. Остальные не потрудились умыться. Впрочем, и Кору с Новой нельзя было назвать чистыми, но их руки и лица посветлели и порозовели, а влажные соленые волосы были зачесаны пальцами назад. Другие женщины были жирными и грязными от запекшейся крови, некоторые до сих пор сжимали в руках багры и ножи.

Они напоминали рой убийц, вылетающий из улья.

Толпа дошла до деревни. Осоподобный корабль опустился на поляну. Вокруг него собрались мужчины и мальчики, поглядывая на своих женщин с отвращением и стыдом.

– Простите за запах, – сказал деревенский старейшина, Шергеш, высокопоставленным гостям.

И так Кора с Новой впервые увидели Мезартим – или же, возможно, во второй раз, если шестнадцать лет назад Ньока держала своих детей на руках, пока стояла на том же месте, где они сейчас, и готовилась изменить жизнь.

Их было четверо: трое мужчин и женщина, и они действительно были голубыми, как айсберги. Если у сестер и имелась хоть крупица надежды, что среди них окажется их мать, она тут же исчезла. Ньока была светло-русая, как ее дочери. У этой женщины черные кудри. Что же касается мужчин, один высокий и бритоголовый, у другого – длинные белые дреды длиной до пояса. А вот последний выглядел вполне привычно, не считая голубой кожи. Или… он должен был выглядеть привычно. Шатен, лицо простецкое. Не высокий и не низкий, не красавец и не урод, но что-то в нем все равно отвлекало взгляд от его соратников. Широкая посадка, высокомерно вздернутый подбородок? По неясной причине Кора с Новой были уверены, что это капитан – тот, кто сообщил божьему металлу форму осы и доставил его сюда. Он – кузнец.

Из всех талантов Мезартима – а их было не сосчитать, новые мутации постоянно появлялись в непрерывно растущем индексе магов – один дар считался первоклассным. Все рожденные в мире Мезарета обладали бездействующей способностью, которая пробуждалась при прикосновении к божьему металлу – или мезартиуму, как они называли редкий голубой элемент. Но среди миллионов только горстка владела первоклассным талантом: манипулировать самим божьим металлом. Этих уникумов называли кузнецами, поскольку они могли обрабатывать мезартиум, как обыкновенные кузнецы обрабатывали обыкновенные металлы, хотя и не использовали для этого огонь, наковальни и молоты – только свой разум. Мезартим – самое сложное вещество, известное миру. Оно абсолютно невосприимчиво к повреждениям, плавлению или обтравке кислотой. Его даже поцарапать невозможно. Но разуму кузнеца оно поддавалось с бесконечной легкостью и реагировало на мысленные приказы. Они могли добывать, лепить, пробуждать его удивительные свойства. Могли строить из него, летать в нем, контактировать с ним, как с чем-то живым.

Это дар, о котором мечтали дети, играя в Мезартим в деревне, и он единственный, о ком они шептались сейчас, раскрасневшиеся и нетерпеливые, обсуждая, каким будет их собственный корабль, когда они получат приказ: крылатые акулы и воздушные змеи, металлические ящеры, демоны и скаты. Некоторые называли менее опасных существ: певчих птиц, стрекоз и русалок. Аоки, один из маленьких сводных братьев Коры с Новой, заявил, что его корабль принял бы форму задницы.

– А двери будут дырой, – пропищал он, указывая себе на зад.

– Милостивая Такра, не дай Аоки стать кузнецом, – прошептала Кора, ссылаясь на искательницу-серафима, которой они молились в маленькой церкви в скале.

Нова подавила смешок.

– Только представь, какой бы страх нагонял военный корабль в форме задницы! Может, я позаимствую его идею, если окажусь кузнецом.

– Ну уж нет, – возразила Кора. – Наш корабль будет в форме уула, в память о любимом доме.

На сей раз их смех вышел недостаточно приглушенным и привлек внимание отца. Одним взглядом он заставил сестер замолчать. Это у него хорошо получалось. По их мнению, таким и должен был быть его дар: убийца веселья, враг смеха. Но при проверке их отец оказался стихийником. Он мог обращать предметы в лед, что тоже ему подходило. Но его сила была слабой, как у Скойе и всех остальных в Риеве, а если говорить откровенно, почти как у всех в этом мире. Могущественные дары встречались редко. Поэтому слуги отправлялись на поиски, как сейчас, и испытывали людей повсюду, нащупывая иголки в стоге сена, чтобы приобщить их к имперским рядам.

Кора с Новой знали, что они и есть эти иголки. Иначе и быть не может.

Их радость померкла, но не из-за взгляда отца, а слуг, пока те осматривали собравшихся женщин… и принюхивались к ним. Их лица выдавали отвращение. Один пробормотал что-то другому, и его ответный смех был резким, как кашель. Кора с Новой их не винили. Вонь была страшной даже для тех, кто к ней привык. Каково же тем, кто не имел дела с уулами, тем, кому никогда не приходилось потрошить или свежевать? Сестрам было физически больно находиться среди этой омерзительной толпы и знать, что для гостей они такие же невыразительные, как и все. Обе с отчаянием повторяли в голове одну и ту же просьбу. Девушки не знали, что сосредоточились на одной и той же мысли в один и тот же момент, но это бы их не удивило.

«Заметьте нас, – молили они Мезартим. – Заметьте нас».

И тогда, как если бы эта фраза была сказана вслух, как если бы была проскандирована, один из четырех оборвал себя на середине фразы и посмотрел прямо на них.

Сестры оцепенели, сцепившись огрубевшими от ножей пальцами, и съежились под его взглядом. На них обратил внимание высокий слуга с бритой голубой макушкой. Он их услышал. Должно быть, он телепат. Его взгляд впился в девушек и… влился в их разумы. Они чувствовали его подобно дуновению ветра, колышущего траву, подвижного и всевидящего, как они того и хотели. А затем слуга шепнул что-то женщине, которая, в свою очередь, обратилась к Шергешу.

Деревенский староста недовольно поджал губы.

– Может, сперва мальчиков… – отважился предложить он, но женщина строго перебила:

– Нет. Среди вас есть наследницы слуги. Их мы и испытаем первыми.

Посему Кору с Новой проводили на корабль в форме осы, и дверь за ними исчезла.

2. Новые ужасы

Сарай жила и дышала кошмарами с тех пор, как ей исполнилось шесть. Четыре тысячи ночей она изучала пейзажи сновидений Плача, став свидетелем и создателем разных ужасов. Она – Муза ночных кошмаров. Ее сотня стражей-мотыльков приземлялась на каждый лоб. Ни один мужчина, женщина или ребенок не могли от нее укрыться. Сарай знала их позоры и агонии, печали и страхи, и думала… верила… что знала каждый ужас, и ее уже ничем не удивить.

Это было до того, как ей пришлось сидеть на коленях посреди сада цитадели и готовить собственное тело к кремации.

Несчастное, изувеченное. Оно лежало среди белых лепестков, прекрасное и насыщенное оттенками – голубая кожа, розовая сорочка, каштановые волосы, алая кровь.

На протяжении семнадцати лет это тело было ею. Эти ноги наматывали по цитадели нескончаемые беспокойные круги. Эти губы расцветали в улыбке, выкрикивали мотыльков в небо и пили дождевую воду из чеканных серебряных кубков. Все, что подразумевало Сарай, связано с плотью и костями перед ней. Или так было раньше. Теперь ее вырвали, освежевали смертью, и это тело стало… чем? Оболочкой. Артефактом ее прерванной жизни. И вскоре его сожгут.

Для новых ужасов всегда найдется место. Теперь она это знала.

3. Неопрятная девочка с глазами, словно панцири жуков

Прошлой ночью цитадель Мезартима чуть не свалилась с неба. Она бы раздавила город Плач. Если бы кто-то и выжил, то утонул бы в водах подземной реки, которая наводнила улицы. Но ничего не произошло, поскольку кое-кто предотвратил катастрофу. И не важно, что цитадель высотой в тридцать метров сделана из чужеродного металла и сформирована богом по подобию ангела. Лазло поймал ее – Лазло Стрэндж, мечтатель-фаранджи, который и сам каким-то чудом оказался богом. Он не дал цитадели упасть, и посему погибли не все, а только Сарай.

Что ж, это не совсем правда. Подрывник тоже умер, но его смерть воплощала поэтическое правосудие. Сарай же просто не повезло. Она стояла на своей террасе – прямо на раскрытой ладони гигантского серафима, – как вдруг цитадель вздрогнула и накренилась. Ей было не за что ухватиться. Она скользнула шелком по мезартиуму, по гладкому голубому металлу руки, и прямо за край.

Сарай упала и умерла, и можно было бы подумать, что на этом все ужасы закончатся, но не тут-то было. Впереди ее ожидало исчезновение, а это еще хуже. Души погибших не угасали, когда искра жизни покидала их тело. Они поднимались в воздух для плавного перевоплощения. Если прожил долгую жизнь, если устал и чувствуешь, что готов, тогда, пожалуй, это сродни покою. Но Сарай не была готова и чувствовала, будто растворяется – как капля крови в воде или градина на теплом красном языке. Мир пытался растворить ее, расплавить и переварить.

Но… что-то его остановило.

Этим чем-то конечно же была Минья.

Девочка оказалась сильнее, чем вся зыбучая пасть мира. Она доставала призраков прямо из глотки, пока та пыталась поглотить их целиком. Она вытащила Сарай. Спасла ее. В этом заключался божий дар Миньи: ловить ужасающих призраков и не позволять им растаять. Ну, если точнее, это лишь половина ее дара, и в первые пьянящие секунды своего спасения Сарай не думала о последствиях.

Те же ощущения возникают, когда тебя спасают от утопления. Она распадалась – одинокая и беспомощная, подхваченная потоком умирания, – как вдруг, совершенно внезапно, все прекратилось. Сарай снова стала собой и оказалась в саду цитадели. Первое, что она увидела своими новыми глазами, была Минья, и первым делом побежала обнимать ее своими новыми руками. В своей радости она полностью забыла об их былой вражде.

– Спасибо, – яростно прошептала Сарай.

Минья не обняла ее в ответ, но девушка едва ли заметила это. В ту секунду она ощущала лишь облегчение. Сарай едва не превратилась в ничто, но вот же она – настоящая, осязаемая, дома. Несмотря на все мечты о побеге из этого места, теперь оно казалось прибежищем. Сарай осмотрелась и увидела, что все здесь: Руби, Спэрроу, Ферал, Эллен, другие призраки и…

Лазло.

Лазло здесь – величественный, лазурный, с колдовским светом в глазах. Сарай поразил его вид. Она почувствовала себя воздухом, который вдохнули во тьму, лишь чтобы выдохнуть как песню. Она мертва, но она – музыка. Она спасена и легкомысленна. Сарай полетела в его объятия. Лазло поймал ее, и его лицо засияло в лучах любви. По его щекам текли слезы, но Сарай быстро их поцеловала. Ее губы, застывшие в улыбке, коснулись его.

Она – призрак, а он – бог, и они целовались так, словно потеряли мечту и обрели ее вновь.

Губы Лазло коснулись ее плеча, тонкой бретельки сорочки. В их последнем сне он поцеловал ее именно сюда. Когда тело юноши погрузило Сарай в перьевой матрас, жар наполнил их тела, как свет. Это произошло только вчера. Он целовал ее воображаемое плечо, а теперь целовал призрачное. И тогда Сарай склонила голову, чтобы прошептать ему на ухо.

С ее губ были готовы сорваться слова, что были слаще всех других. Парочка еще не успела произнести их друг другу. У них было так мало времени, и Сарай больше не хотела терять ни единой секунды. Но слова, слетевшие с ее уст, были не сладострастными и… не принадлежали ей.

Вот в чем заключалась другая часть дара Миньи. Да, девочка хватала души и привязывала их к миру. Придавала им форму. Делала настоящими. Не давала растаять.

А еще контролировала их.

– Мы сыграем в игру, – услышала Сарай собственные слова. Голос принадлежал ей, но не тон. Он был приторным и острым, как лезвие ножа со стекающей сахарной глазурью. Это Минья говорила от лица Сарай. – Я умею играть. Скоро ты это поймешь. – Девушка пыталась замолчать, но не могла. Ее губы, язык, голос стали неподвластными. – Вот как все будет дальше. Есть только одно правило. Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу. Как тебе такое?

Делаешь все как я скажу.

Или я отпущу ее душу.

Сарай почувствовала напряжение Лазло. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Колдовской свет погас в его глазах и сменился страхом, вторившим ее собственному, пока они обдумывали свою новую реальность: Сарай теперь призрак в плену у Миньи, а Минья увидела в этом преимущество и ухватилась за него. Лазло любил Сарай, а Минья держала в кулаке ниточку ее души и посему… она контролировала и Лазло.

– Кивни, если понял, – потребовала девочка.

Лазло кивнул.

– Нет! – выпалила Сарай, и слово прозвучало грубо от ее смятения и ужаса.

Казалось, будто она выхватила свой голос у Миньи, но в то же время было ясно, что Минья позволила этому случиться, – что отныне все ее поступки зависят от разрешения или приказа. Милостивые боги… Сарай поклялась больше никогда не повиноваться извращенным желаниям девочки, а теперь стала ее рабыней.

Вот какой была сцена в саду цитадели: безмолвные растения, ряд слив и ленты металла, которые Лазло содрал со стен, чтобы предотвратить нападение армии Миньи. Их оружие крепко застряло в мезартиуме, а за ним маячила дюжина призраков. Руби, Спэрроу и Ферал до сих пор ютились у перил террасы. Разалас, металлический зверь, почти не шевелился, но его крупная грудь вздымалась и опускалась, да и сам он, хоть и был неподвижен, казался живым. В небе над ними кружил большой белый орел, которого прозвали Привидением.

А посреди сада, на покрове из цветов, лежал голубой, розовый, каштановый и кровавый труп Сарай, напротив которого Сарай с Лазло противостояли Минье.

Девочка казалась такой маленькой в своем неестественном теле, по-прежнему облаченная в пятнадцатилетние лохмотья из яслей. Ее лицо было круглым и мягким – детским, а большие темные глаза горели от злобного ликования. Только это пламя в глазах и противоречило внешнему виду – ее миниатюрности, неопрятности, – но она все равно умудрялась источать могущество и нечто похуже: болезнетворный фанатизм, с его собственными законами и положениями.

– Минья, – с мольбой обратилась Сарай, ее разум закипал от количества новой информации – ее смерть, сила Лазло. И старой – ненависть и страх, управляющие как их жизнями, так и жизнями людей. – Все изменилось. Разве ты не понимаешь? Мы свободны.

Свободны. Слово запело. Воспарило. Сарай представила, как оно обретает форму, словно один из ее мотыльков, и, мерцая, кружится в воздухе.

– Свободны? – повторила Минья. Когда она его произносила, слово не мерцало. Не парило.

– Да, – подтвердила Сарай, поскольку перед ними был ответ на все вопросы. Лазло – ответ этот. После смерти и пленения девушка медленно анализировала произошедшее, но теперь она приняла главное – надежду. Всю свою жизнь их пятерка существовала взаперти в небе, без возможности уйти, сбежать или хотя бы закрыть двери. Они жили с уверенностью, что рано или поздно люди придут и хлынет кровь. До прошлой недели никто и не сомневался, что это будет их кровь. Но армия Миньи все изменила. Теперь, вместо того чтобы умереть, они будут убивать. И какой тогда станет их жизнь? Они все равно останутся взаперти с трупами в качестве компании, а также ненавистью и страхом, которые уже не будут родительским наследием, они станут их личным новым и ярким достоянием.

Но этого можно избежать.

– Лазло контролирует мезартиум, – сказала Сарай. – Это то, в чем мы всегда нуждались. Он может переместить цитадель. – Она посмотрела на юношу, надеясь на свою правоту, и при взгляде на него в ней засияли новые солнечные лучи. – Теперь мы сможем отправиться куда угодно.

Минья сухо посмотрела на нее, прежде чем перевести взгляд на Лазло.

Он не мог прочесть мысли девочки. В ее глазах не было вопроса. Они были черными и пустыми, как панцири жуков, но Лазло ухватился за ту же ниточку надежды, что и Сарай.

– Это правда. Я чувствую магнитные поля. Если подниму якоря, думаю… – он осадил себя. На сомнения нет времени. – Я знаю, что мы сможем улететь.

Это было знаменательно. Небо манило во всех направлениях. Сарай ощущала это. Руби, Спэрроу и Ферал тоже чувствовали и подошли ближе, продолжая цепляться друг за друга. После долгих беспомощных лет в цитадели, после тайны своего существования и страха, они могли просто уйти.

– Ну, да здравствует Всеобщий Спаситель, – процедила Минья, ее голос был таким же сухим, как и взгляд. – Но не спешите намечать курс. Я еще не закончила с Плачем.

Не закончила с Плачем. У Сарай пересохло во рту. С таким невыразительным тоном и оборотом речи она могла говорить о чем угодно, но нет. Минья говорила об отмщении.

Она говорила о расправе.

Они так часто ссорились в последние дни, что все безобразные слова девочки восстали в голове Сарай.

Меня тошнит от тебя. Ты такая слабая!

Ты слишком жалкая. Ты скорее позволишь нам умереть.

С оскорблениями она еще могла справиться, и даже с обвинениями в предательстве. Они ранили, но именно жажда кровопролития внушала ей безнадежность.

С меня хватит резни, когда я отплачу им сполна.

Убежденность Миньи была абсолютной. Люди истребили ее семью. Она стояла в коридоре и слышала, как крики затихают, младенец за младенцем, пока не воцарилась полная тишина. Минья спасла всех, кого могла, но этого было недостаточно: всего лишь четверо из тридцати. Все ее естество, все ее поступки породила Резня. Сарай могла поспорить, что за все время еще не существовало более искренней ярости, чем у Миньи. Глядя на нее, она жаждала того, чего никогда не желала прежде: дара своей матери. Изагол, богиня отчаяния, манипулировала эмоциями. Если бы Сарай была на это способна, то свела бы на нет ненависть Миньи. Но она не могла. Что еще она может, кроме как вызывать кошмары?

– Минья, прошу тебя, – обратилась Сарай. – Мы пережили столько боли. Это наш шанс на новую жизнь. Мы не наши родители. Нам не обязательно становиться чудовищами. – Ее мольба раздалась хриплым шепотом: – Не делай из нас чудовищ.

Минья склонила голову набок.

– Из нас, чудовищ? А ты еще защищаешь отца, который пытался убить тебя в колыбели. Великий Богоубийца, детский палач! Если это значит быть героем, Сарай, – она показала свои маленькие молочные зубки и прорычала, – то лучше я буду чудовищем.

Сарай покачала головой:

– Я не защищаю его. Дело вообще не в нем! Дело в нас, и в том, кем мы хотим стать.

– У тебя нет выбора, – рявкнула Минья. – Ты мертва. А я выбираю чудовище!

Тут уж надежда подвела Сарай. Она изначально-то не была сильной. Девушка слишком хорошо знала Минью. Теперь, когда она стала призраком, Минья заставит ее сделать то, от чего она долгое время отказывалась: убить отца, Богоубийцу, Эрил-Фейна. И что тогда? К чему их приведет отмщение Миньи? Как именно она отплатит за Резню? Сколько людей должно погибнуть, чтобы удовлетворить ее?

Сарай повернулась к Лазло.

– Послушай меня, – быстро выпалила она, волнуясь, что Минья заставит ее замолчать. – Не слушай ее. Ты даже не представляешь, какой она может быть. – В конце концов, все зависело от него. Минья, может, и выбрала сторону чудовища, но без способностей Лазло она не представляет особой угрозы – запертая в цитадели, без возможности добраться до врагов. – Ты можешь остановить ее, – прошептала девушка.

Лазло слышал ее, но слова были подобны символам, ожидающим, когда их расшифруют. Слишком много информации поступало в его разум. Сарай умерла. Он держал ее изувеченное тело. По всем правилам мира это должно было стать ее концом. Но она здесь, прямо перед ним. Она была там и тут, и хоть Лазло знал, что обнимает призрака, он не мог до конца в это поверить. Сарай казалась такой настоящей. Он провел ладонью по ее спине. Ткань скользила прямо как шелк по коже, а ее плоть легонько проседала под его пальцами – мягкая, гибкая и теплая.

– Сарай, теперь ты со мной. Я не позволю отпустить твою душу. Обещаю.

– Не давай таких клятв! Ты не должен помогать ей, Лазло. Ни ради меня, ни кого-либо другого. Лучше пообещай это.

Он часто заморгал. Ее слова пробились к нему в голову, но он не мог их принять. Сарай – богиня, с которой он познакомился во снах и вместе упал в пучину звезд. Он купил ей луну, целовал ее голубую шею и обнимал, пока она плакала. Она спасла ему жизнь. Она спасла ему жизнь, а он не смог спасти ее. Подвести ее снова – немыслимо.

– О чем ты говоришь? – просипел Лазло.

Сарай слышала его страдания. Его голос был необычайным, грубым и переполненным эмоциями. Он действовал на нее как нечто материальное, как нежное прикосновение мозолистой ладони, и Сарай захотелось податься вперед и позволить ласкать себя вечно. Вместо этого она выдавила горькие слова. В ней все еще пульсировал ужас от небытия, но говорила она абсолютно серьезно:

– Я скорее исчезну, чем погублю тебя и уничтожу Плач.

Гибель. Уничтожение. Эти слова были такими неправильными. Лазло помотал головой, но не смог от них избавиться. Он спас Плач. Он ни за что не навредит городу! Но и потерять Сарай он не мог. Что это за выбор такой?

– Ты не можешь просить меня не спасать тебя.

Минья воспользовалась этим моментом, чтобы вмешаться:

– Серьезно, Сарай, как ты себе это представляешь? – Ее голос намекал на сочувствие Лазло – словно это Сарай поставила его в такое трудное положение, а не она. – Он что, просто позволит тебе исчезнуть и будет жить с таким поступком?

– Не говори о его совести, – воскликнула Сарай, – когда сама не задумываясь разорвала бы ее пополам!

Минья пожала плечами:

– Две половинки все равно составляют целое.

– Вовсе нет, – горько произнесла Сарай. – Мне ли не знать.

Минья сделала ее такой – Музой ночных кошмаров, – но годы путешествий по человеческим снам ее изменили. Раньше ненависть была ее броней, но Сарай потеряла ее и оказалась беззащитной перед страданиями Плача. Ее совесть разорвалась пополам, и разрыв стал раной. Две половинки не могут составить целое. Они остаются двумя кровавыми разделенными частями: одна хранит верность своей семье из божьих отпрысков, а вторая понимает, что люди тоже пострадали.

– Бедняжка, – просюсюкала Минья. – Это я виновата, что у вас всех такая хилая совесть?

– Нет ничего хилого в том, чтобы выбрать мир.

– Хило – бежать, – рыкнула Минья. – И я не стану этого делать!

– Мы не убегаем. Мы можем уйти…

– Мы не можем! – рявкнула девочка, перебивая ее. – Как мы можем быть свободны, если правосудие не восторжествовало?

Ее ярость начала распыляться. Она всегда таилась внутри, всегда тлела – многого не надо, чтобы заставить ее пылать. Мысль о том, что убийцы останутся безнаказанными, что Богоубийца будет беззаботно гулять по залитым солнцем улочкам Плача, разжигала адское пламя в ее сердцах, и Минья не могла понять – никогда не поймет, – почему она не касалась Сарай. Почему она могла так легко отмахнуться от Резни? Минья процедила:

– Но в одном ты права. Все действительно изменилось. Нам больше не нужно ждать, пока они поднимутся. – Она кинула расчетливый взгляд на крылатое чудище, Разаласа. – Мы можем спуститься в город в любое время.

Спуститься в город.

Минья в Плаче.

Лазло с Сарай стояли плечом к плечу. Его рука согревала ее талию, и девушка почувствовала, как он вздрогнул, словно от разряда тока. Ее тоже будто пронзило от мысли о Минье в Плаче. Она видела, как все будет: неопрятная девочка с глазами, как панцири жуков, с армией призраков позади. Минья натравит их на собственных родных и близких, и каждая загубленная жизнь пополнит ряды солдат в ее армии. Кто сможет одолеть такую мощь? Тизерканцы сильные, но их мало, а призраков нельзя ни ранить, ни убить.

– Нет, – выдавила Сарай. – Лазло не переправит тебя туда.

– Переправит, если любит тебя.

Слово, которое еще недавно казалось таким сладким на устах Сарай, звучало непристойно из уст Миньи.

– Не так ли? – Девочка обратила взгляд своих темных глаз на Лазло.

Как на такое ответить? Любое решение было немыслимым. Когда он покачал головой, то не думал, что это ответ. Лазло растерялся, голова шла кругом. Он покачал ею только для того, чтобы прочистить разум, но Минья восприняла это как ответ, и ее глаза сузились до щелочек.

Она не знала, откуда взялся этот незнакомец и почему оказался божьим отпрыском, но одно понимала наверняка: она победила. Он обладал даром Скатиса, а она все равно его одолела. Разве они этого не видят? Они – в ее власти, но при этом стоят тут и спорят, словно это переговоры.

Это отнюдь не переговоры.

Когда Минья побеждала в войне – а Минья всегда побеждала в войне, – то переворачивала игральную доску, чтобы все фигурки разлетались в разные стороны, и проигравшему приходилось ползать на четвереньках, собирая их. Для нее было важно, чтобы проигравшие поняли свое положение; иногда эту мысль приходилось доносить до соперника. Но как?

Нет ничего проще. Незнакомец обнимал Сарай так, будто она принадлежала ему. И зря. Он не сможет к ней прикасаться, если Минья пожелает ее забрать.

Что она и сделала.

Минья выдернула Сарай. О, она и пальцем не пошевелила. Просто принудила материю Сарай повиноваться. Она могла бы подстроить все так, будто Сарай двигалась по собственной воле, но какой урок они извлекут из этого? Нет, Минья схватила ее за запястья, волосы, сущность. И потянула на себя.

4. Война с невозможным

Лазло почувствовал, будто он кончиками пальцев цепляется за край рассудка, но кружащийся мир может в любую минуту стряхнуть его и откинуть в сторону, как откинул взрыв прошлой ночью. Частично в этом и крылась причина его состояния: он ударился головой о булыжники. В висках стучала кровь, голова шла кругом, в ушах до сих пор звенело. Из них шла кровь. Она засохла на его шее, присыпанная пылью от взрыва, но это всего лишь капли. Руки, ладони, грудь – все потемнело от крови Сарай, и ее реальность – что же более реально, чем кровь? – всколыхнула в нем войну между скорбью и неверием.

Как принять все произошедшее? В самом прекрасном сне своей жизни он разделил свои сердца с Сарай, целовал ее, парил над землей и перевалил за край невинности в нечто жаркое, милое и идеальное – все это для того, чтобы ее отобрали внезапным пробуждением…

…чтобы обнаружить у своего окна алхимика Тиона Ниро, полного холодных обвинений, которые привели Лазло к поразительному открытию: он не сирота войны из Зосмы, а получеловек, сын бога, одаренный силой, которая стала проклятием Плача, – как раз вовремя, чтобы спасти город.

Но не Сарай.

Лазло спас всех, кроме нее. Он до сих пор не мог дышать полной грудью. Его вечно будет преследовать образ ее изогнутого тела над воротами, с кровью, стекающей с кончиков длинных локонов.

Но череда чудес и кошмаров не закончилась на ее смерти. Лазло не знал этого мира, он находился за пределами книг о сказках. Это место, где мотыльки волшебные, боги существуют, а ангелы сжигают демонов на костре, размером с луну. Здесь смерть – не конец. Душа Сарай цела и прикована к миру – о чудо! – но чумазая маленькая девочка играет ее судьбой как брелоком на подвеске, окуная их обратно в кошмар.

А теперь Минья отобрала Сарай, и дно отчаяния Лазло разверзлось, открывая бездну необъятной глубины. Он пытался держать ее, но чем крепче цеплялся, тем быстрее таяла Сарай. Это все равно что хвататься за отражение луны.

В одном мифе упоминалось слово «сатаз». Желание обладать тем, что никогда не будет твоим. Оно означало бессмысленное, безнадежное стремление, как у нищего ребенка, мечтающего стать королем, и брало истоки из сказки о юноше, который влюбился в луну. Раньше Лазло нравилась эта история, но теперь он ее ненавидел. Суть сказки заключалась в смирении с невозможным, а он больше на это не способен. Когда Сарай растворилась прямо у него на руках, Лазло понял: единственное, что он может сделать, – объявить войну.

Войну с невозможным. Войну с чудовищным ребенком. Не что иное, как войну.

Но… как с ней бороться, если она хранит душу Сарай?

Лазло сжал челюсти, дабы неблагоразумные слова не сорвались с уст. Выдохнул сквозь стиснутые зубы. Кулаки тоже напряглись, но его тело не могло сдержать столько ярости, а Лазло пока не осознал, что он больше не простой человек. Границы его сущности изменились. Он был из плоти и крови, костей и духа, а теперь еще и металла.

Разалас взревел. Мерзкое чудище, которое принадлежало Скатису, теперь повиновалось Лазло и обрело былое величие. Наполовину спектрал, наполовину равид, оно было гладким и сильным, с крупными зеркально-чистыми металлическими рогами, а мех из мезартиума казался плюшевым при прикосновении. Лазло не хотел, чтобы он рычал, но теперь зверь стал его продолжением, и когда юноша сжал челюсти, пасть Разаласа открылась. До чего мощный звук… Когда существо взревело в городе, звук источал чистую муку. Сейчас же стал воплощением гнева, от которого содрогнулась вся цитадель.

Минья ощутила эту вибрацию и даже не моргнула. Девочка знала, чья ярость тут поистине имеет значение, как знал и Лазло.

– Я не разговариваю на зверином, – сказала она, когда рев затих, – но, надеюсь, это был не отказ. – Ее голос оставался спокойным, даже скучающим. – Полагаю, ты помнишь правило. В конце концов, оно всего одно.

Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу.

– Я помню, – ответил Лазло.

Теперь Сарай расположилась сбоку от Миньи, неподвижная, как доска. Девушка зависла в воздухе, словно подвешенная на крючок. В ее глазах ясно читались ужас и беспомощность, и Лазло уверился, что момент настал – невозможный выбор между любимой девушкой и целым городом. Уши наполнил рев. Он поднял руки.

– Не причиняй ей вреда.

– Не заставляй меня причинять ей вред, – парировала Минья.

Из-за спины Лазло раздался какой-то звук. Это был резкий вдох, похожий на всхлип, хоть и тихий, и он проделал паутинистую трещину в атмосфере угрозы. Минья покосилась на других божьих отпрысков. Руби, Спэрроу и Ферал по-прежнему не оправились от шока. Скачок цитадели, падение Сарай, возвращение ее трупа этим незнакомцем. Одно потрясение накладывалось на другое, а теперь это.

– Что ты делаешь? – с недоверием спросила Спэрроу, глядя на Минью испуганными глазами. – Ты не можешь… использовать Сарай.

– Определенно могу, – ответила Минья, и в качестве доказательства заставила Сарай кивнуть.

Выглядело это жутко, как быстрый рывок, а не кивок головой, и все это время глаза Сарай взывали к ним с мольбой. Это единственный недостаток в даре Миньи: она не могла скрыть страх в глазах своих рабов. Или же просто предпочитала оставлять его на виду.

Из горла Спэрроу вырвался еще один всхлип.

– Прекрати! – вскрикнула она.

Девушка вышла вперед, намереваясь отобрать Сарай у Миньи – хотя не могла это сделать, – но резко остановилась перед трупом, что лежал поперек дороги. Она могла обойти или переступить через него, но Спэрроу замерла и опустила глаза. Когда Лазло положил тело на землю, она видела его только с противоположной части террасы. Вблизи же жестокая реальность схватила ее за горло. Руби с Фералом тоже подошли и посмотрели на него. Руби расплакалась.

Сарай пронзило насквозь. Рана находилась прямо в центре груди – безобразное пустое отверстие. Поскольку девушка висела головой вниз, кровь стекла по шее в волосы и впиталась в них. У висков и на макушке они по-прежнему были каштановыми, но длинные кудри стали темными, как вино, и слиплись воедино.

Троица переводила взгляд с Сарай на Сарай и обратно – с тела на призрака и с призрака на тело, – пытаясь совместить их. На призраке была та же розовая сорочка, что и на теле, хоть и без пятен крови, и в нем не зияла рана. Глаза призрака оставались открыты; у тела они были закрыты. Лазло опустил веки поцелуем, когда положил труп Сарай на землю, но его нельзя было назвать умиротворенным. Ни тело, ни призрака – одно безжизненное и отвергнутое, а другой зависшей в воздухе, словно пешка в коварной игре.

– Она мертва, Минья, – сказала Спэрроу, и по ее щекам потекли слезы. – Сарай мертва.

– Я в курсе, спасибо, – фыркнула девочка.

– Точно? – отозвался Ферал. – Ты ведь называешь это игрой. – Его собственный голос звучал слишком пискляво на фоне голоса этого незнакомца. Юноша подсознательно понизил его, пытаясь соответствовать мужественному баритону Лазло. – Взгляни на нее, Минья, – парень указал на тело. – Это не игра. Это смерть.

Минья взглянула, но если Ферал надеялся на какую-то реакцию, то остался разочарованным.

– Думаешь, я не знаю, что такое смерть? – спросила Минья, и ее губы изогнулись в ухмылке.

О, она знала. Когда ей было шесть, все знакомые ей люди были жестоко убиты, кроме четырех младенцев, которых она успела вовремя спасти. Смерть сделала ее такой: этим неестественным ребенком, который отказывался расти, помнил все и ничего не прощал.

– Минья! – взмолилась Руби. – Отпусти ее.

Лазло не мог знать, насколько это противоестественный протест. На такое решалась только Сарай, а теперь, разумеется, она не могла этого сделать, поэтому ребята поступили так, как поступила бы она, и подарили свои голоса ей, выпуская слова маленькими порывами сбитого дыхания. Их щеки вспыхнули фиолетовым. Они чувствовали себя одновременно испуганными и освобожденными, словно открыли дверь, которую никогда не осмеливались тронуть. Лазло ждал, благодарный за их вмешательство, и молился, что Минья прислушается.

– Хотите, чтобы я ее отпустила? – поинтересовалась девочка с вызывающим блеском в глазах.

– Нет… – быстро выкрикнул Лазло, догадавшись о ее намерении отпустить душу Сарай, чтобы та растворилась в мировом пространстве.

Все как в сказке: неверно сформулированное желание оборачивается против просителя.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – нетерпеливо сказала Руби. – Мы – одна семья. Мы не порабощаем друг друга.

– Ты не порабощаешь, потому что не можешь, – отчеканила Минья.

– Я бы не стала этого делать, даже если бы могла, – возразила Руби… довольно неубедительно, если говорить откровенно.

– Мы не используем магию друг на друге, – подал голос Ферал. – Это твое правило.

Минья заставила их поклясться, когда они были еще совсем детьми. Они прижали руки к сердцам, давая обещание, и соблюдали это правило – периодические дождевые тучи или сожженные кровати не в счет.

Минья посмотрела на них, собравшихся вокруг незнакомца. Все будто выстроились против нее. Затем медленно ответила, словно рассказывала идиотам об очевидных вещах:

– Если бы я не использовала на ней магию, она бы исчезла.

– Так используй ее для Сарай, а не против нее, – взмолилась Спэрроу. – Ты можешь держать ее душу, но предоставить свободу, как с обеими Эллен.

Эллен – пара женщин-призраков, которые вырастили детей, но с невинной фразой Спэрроу возникла проблема. Женщины, как они все заметили, в данный момент не демонстрировали «свободу воли». Иначе они не держались бы в сторонке, приютившись за металлическим барьером, который создал Лазло, когда противостоял нападению Миньи. Они были бы здесь, с ними, погруженные в эту ситуацию, цокали и командовали детьми, ведь это у них получалось лучше всего.

Но женщин здесь не было, и когда все это осознали, их потрясение преобразилось.

– Минья! – возмущенно произнес Ферал. – Только не говори мне, что контролируешь Эллен.

Это было немыслимо. Няни отличались от других призраков в печальной мертвой армии Миньи. Они не презирали божьих отпрысков. Женщины любили их и были любимы, и умерли, пытаясь защитить их от Богоубийцы. Их души были первыми из тех, что поймала Минья в тот злополучный день, когда осталась одна с четырьмя младенцами, которых нужно было растить в забрызганной кровью темнице. Минья ни за что бы не справилась без помощи нянек, и все было так, как сказала Спэрроу: она использовала магию для них, а не против. Да, она держала ниточки их душ, как и в случае со всеми остальными, но лишь для того, чтобы они не исчезли. Минья оставила им свободу воли. Предположительно.

Лицо девочки напряглось, и на долю секунды на нем промелькнуло чувство вины, но так же быстро исчезло.

– Я нуждалась в них. Я защищала цитадель, – сказала она, многозначительно покосившись на Лазло. – После того как он запер мою армию внутри.

– Ну, ты уже ее не защищаешь, – заметил Ферал. – Отпусти их.

– Ладно, – пожала плечами девочка.

Из-за барьера вышли освобожденные женщины. Глаза Старшей Эллен свирепо горели. Порой, чтобы заставить детей рассказать правду, она превращала свою голову в ястребиную. Они никогда не могли перечить этому пронзительному взгляду. Сейчас она не трансформировалась, но ее взгляд все равно проникал в самую душу.

– Мои милые гадючки, – сказала она, приближаясь к ним. Женщина будто скользила, ее ноги не касались пола. – Давайте закончим эти препирания, ладно? – Голосом, полным нежности и порицания, она обратилась к Минье: – Я знаю, что ты расстроена, но Сарай тебе не враг.

– Она предала нас.

Старшая Эллен цокнула языком.

– А вот и нет. Она просто отказалась делать то, что ты хотела. Это не предательство, милая. Это разногласие.

Младшая Эллен, которая была моложе и меньше своей широкой почтенной напарницы, добавила шутливым тоном:

– Ты никогда не делаешь то, о чем я прошу. Считается ли предательством каждый раз, когда ты прячешься от мытья в ванной?

– Это другое, – буркнула Минья.

Для Лазло, наблюдавшего за происходящим с ужасным ощущением, что его сердца сжали в тисках, настрой этой беседы казался очень странным. Она была такой непринужденной, такой несоответствующей ситуации. С тем же успехом они могли отчитывать ребенка, который слишком крепко обнял котенка.

– Нам всем нужно решить, что делать дальше, – заключил Ферал своим новым глубоким голосом. – Вместе.

– Минья, это же мы, – добавила Спэрроу с нотками мольбы.

«Мы» Минья услышала. Слово такое крошечное и одновременно громадное, и оно принадлежало ей. Без нее не было бы никаких «мы», только груды костей в колыбельках. И все же они собрались вокруг этого юноши, которого никогда прежде не встречали, и смотрели на нее так, словно это она – незнакомка.

Нет. Они смотрели на нее как на врага. Этот взгляд Минья хорошо знала. На протяжении пятнадцати лет каждая душа, которую она ловила, смотрела подобным образом. По ней пробежала… дрожь… чего-то. Чувства столь же яростного, как радость, но это была не она. Чувство растеклось по ее венам, как расплавленный мезартиум, и заставило почувствовать себя непобедимой.

Это ненависть.

Безотчетная, как нож в руке, когда неприятель тянется к оружию. Она пульсировала в крови девочки, словно дух. От нее закололо руки. Солнце будто посветлело, и все стало таким элементарным. Минья знала одно: имей врага, будь врагом. Ненавидь тех, кто ненавидит тебя. Ненавидь их лучше. Ненавидь их хуже. Будь чудовищем, которого они боятся больше всего. И заставь их страдать – любыми способами, любыми средствами.

Чувство нахлынуло так быстро. Будь у нее клыки, они бы истекали ядом и были готовы к укусу.

Но… кусать кого?

Кого ненавидеть?

Это ее люди. Все, что она делала последние пятнадцать лет, было сделано ради них. «Это же мы», – сказала Спэрроу. Мы, мы, мы. Но они стояли там, смотрели на нее так, и Минья не чувствовала себя частью их «мы». Теперь она по другую сторону, отвергнутая, одинокая. Внезапно внутри нее разверзлась пустота. Неужели они тоже предадут ее, как Сарай, и… что тогда делать, если это случится?

– Нам не обязательно прямо сейчас планировать весь курс нашей жизни, – сказала Старшая Эллен, нацелив свой взгляд на Минью. Сейчас ее глаза не походили на ястребиные, а были ласковыми, бархатисто-карими и наполненными преданным сочувствием.

Внутри Миньи что-то свернулось, сжимаясь туже и туже под неодобрительными взглядами остальных. Если пытаться помыкать ею, это только загонит девочку в угол, где она, словно отчаявшееся животное, будет бороться до горького конца. Лазло изначально вздыбил ей загривок своим визитом из ниоткуда, как невозможное видение, – Мезартим, верхом на Разаласе! – и приказами поймать душу Сарай. Будто бы она сама этого не сделала! Какая наглость! Она обжигала кислотой. Он даже прижал ее к земле, копыто Разаласа тяжело давило на грудь. Та ныла, и Минья не сомневалась, что у нее появится синяк, но все это пустяки на фоне ее негодования. Принудив ее силой сделать то, что она и так бы сделала, Лазло будто выиграл бой, а она проиграла.

Что, если бы он просто попросил? «Пожалуйста, ты не могла бы поймать душу Сарай?» Или, еще лучше, просто поверил, что она это сделает. О, разумеется, это не привело бы к задушевным беседам о жизни за чашечкой чая, но парила бы сейчас Сарай в воздухе? Вряд ли.

И хоть Лазло не знал ее, об остальных так сказать нельзя. Но только Старшая Эллен понимала, как надо себя вести.

– Всему свое время и обо всем по порядку, – сказала она. – Расскажи нам, милая. С чего начнем?

Вместо того чтобы приказывать, няня просила. Она уступила Минье и оставила за ней право выбора, и тогда нечто внутри девочки слегка расслабилось. Конечно же это был страх, но Минья этого не знала. Она полагала, что это ярость, всегда и только ярость, но это лишь маскировка, поскольку страх приравняли к слабости, а Минья поклялась больше никогда не поддаваться слабости.

Она могла бы ответить, что первым делом они убьют Эрил-Фейна. Другие этого ждали. Она видела это по их настороженности, по их напряженным лицам. Но видела и кое-что другое: сплоченное противоборство. Они осмелились бросить ей вызов и все еще чувствовали его привкус у себя на языке. Продолжать гнуть свою линию было бы глупо, а Минья не отличалась самодурством. В жизни все как на войне, прямые атаки встречают наибольшим сопротивлением. Лучше подчиниться, усыпить их защиту. Поэтому она сделала шаг назад и с большим трудом успокоилась.

– Сперва, – сказала девочка, – мы должны позаботиться о Сарай.

И с этими словами она отпустила призрака – ее материю, а не душу. Никаких фокусов. Она высказала свою точку зрения.

Высвободившись из хватки, Сарай рухнула на землю. Это случилось так внезапно, что она упала на колени. Длительное время она была обездвижена, парализована, но продолжала бороться, пытаясь найти слабые места. Их не обнаружилось. Хватка Миньи была прочной, и теперь, став свободной, Сарай неконтролируемо потряхивало.

Лазло кинулся к ней, нашептывая своим сиплым голосом:

– Теперь с тобой все хорошо. Я держу тебя. Мы спасем тебя, Сарай. Мы найдем способ. Мы спасем тебя.

Сарай не ответила. Она прислонилась к юноше, истощенная, и думала лишь об одном: «Как?»

Все остальные – кроме Миньи – собрались вокруг и стали успокаивать ее, поглаживая по рукам и волосам. А еще кидали робкие взгляды на Лазло, который, в конце концов, стал первым живым незнакомцем среди них. Но затем Спэрроу с мрачным лицом повернулась к Минье и неуверенно поинтересовалась:

– Что ты имеешь в виду под «позаботиться о ней»?

– О. – Минья скривила личико, будто скорбела больше всех. – Как вы любезно напомнили мне раньше, Сарай мертва. – Она помахала пальчиками в сторону трупа. – Нельзя же просто оставить это лежать там, верно? Нам придется сжечь тело.

5. Жжение и боль

Сжечь его.

Это не должно удивлять, но тем не менее. Почвы в саду недостаточно для погребения, и, естественно, Минья права: нельзя просто оставить тело. Но никто из них не был готов к тому, что необходимо сделать. Все произошло совсем недавно, тело казалось слишком реальным и слишком… Сарай.

– Нет! – воскликнул Лазло, побледнев от изумления. Он по-прежнему не мог отделить одно от другого. – У нас… у нас есть ее тело и душа. Нельзя ли просто… вновь соединить их?

Минья подняла брови.

– Соединить их? – спародировала она с издевкой. – Что, как влить яйцо обратно в скорлупу?

Старшая Эллен примиряющее опустила руку ей на плечо и обратилась к Лазло с предельной мягкостью:

– Боюсь, это так не работает.

Сарай знала, что ее тело уже не спасти. Ее сердца пронзили, хребет сломали, но она все равно мечтала о чуде.

– Разве не было божьих отпрысков, которые умели исцелять? – поинтересовалась девушка, вспоминая о других волшебных детях, родившихся в цитадели, со временем покинувших ее.

– Действительно были, – ответила няня. – Но нам от них мало проку. Смерть не исцелить.

– Тогда тех, кто умели воскрешать, – не отступала Сарай. – Неужели не было ни одного?

– Если и были, сейчас они нам не помогут, да благословят их звезды, где бы они ни находились. Твое тело никак не спасти, дорогая. Мне очень жаль, но Минья права.

– Но сжечь его, – отозвалась Руби с нескрываемой паникой, ведь это ей придется развести огонь. – Это же… необратимо.

– Смерть – необратима, – заметила Младшая Эллен. – И плоть не вечна. – Она не была такой волевой натурой, как Старшая Эллен, но ее твердое присутствие ощущалось благодаря успокаивающим жестам и милому голосу. Когда они были маленькими, женщина пела им колыбельные Плача. Теперь она сказала: – Чем раньше мы это сделаем, тем лучше. Оттягивая время, мы ничего не добьемся.

Им ли не знать. Однажды Эллен обработали собственные трупы и сожгли их на костре вместе с телами всех богов и детей, которые погибли в тот мрачный день.

Спэрроу присела у тела. Движение вышло неожиданным, словно у нее подогнулись коленки. Некий порыв заставил ее опустить руки на труп. В конце концов, у нее тоже был дар. Взращивания. Спэрроу – Орхидейная ведьма, а не целитель, но она чувствовала даже легчайший пульс жизни в растениях и уговаривала расцветать увядшие стебли, которые любому другому могли показаться мертвыми. Если в Сарай еще теплилась жизнь, Спэрроу думала, что хотя бы узнает об этом. Замешкав, она вытянула дрожащие руки и прикоснулась ими к окровавленной лазурной коже. Затем закрыла глаза и прислушалась. Это было непривычное чувство, оно походило на действия Миньи, когда та нащупывала путь к духам в воздухе.

Но Минья почувствовала трепет души Сарай и поймала ее. Спэрроу же ощущала лишь ужасное, отдающее эхом ничего.

Она убрала руки. Те сильно тряслись. Девушка никогда еще не прикасалась к мертвому телу и надеялась, что больше и не придется. Оно было таким податливым, таким… пустым. Спэрроу плакала из-за всего, чего ему никогда не сделать и не испытать, ее слезы следовали по привычным засохшим соленым дорожкам, проложенным прошлой ночью.

Наблюдая за ней, остальные поняли, что это конец. Лазло почувствовал жжение в глазах и боль в сердцах – как и Сарай, хоть и понимала, что ее глаза, ее сердца неживые, а стало быть, жжение и боль нереальны.

Руби всхлипывала, уткнувшись в грудь Ферала. Юноша прижал крупную руку к ее затылку, запустив пальцы в дикие темные кудри, и опустил голову, чтобы спрятать лицо, пока его плечи дрожали в тишине.

Эллен тоже плакали. Только глаза Миньи оставались сухими.

Но Лазло уловил тот момент, когда она опустила взгляд на тело в цветах и на секунду показалась обычным ребенком. Тогда ее глаза не походили на панцири жуков и не пылали триумфом. Они казались… растерянными, словно она едва понимала, что происходит. А затем Минья почувствовала, что за ней наблюдают, и все исчезло. Ее взгляд пронзил Лазло, и он не заметил в нем ничего, кроме вызова.

– Приберитесь, – приказала она, отмахнувшись от трупа, как от грязи. – Попрощайтесь. Делайте все, что вам нужно. Когда закончите, мы обсудим Плач.

Минья развернулась. Очевидно, она планировала молча уйти, но путь преграждала аркада, которую ранее запечатал Лазло, чтобы не дать пройти армии призраков.

– Ты, – скомандовала девочка, не оглядываясь. – Открой дверь.

Лазло так и поступил. Расплавил стену тем же способом, каким соединил. Ему впервые довелось это делать в состоянии покоя, ведь все остальное происходило в размытом отчаянии, и юноша восхитился легкости этого действия. Мезартиум реагировал на его мельчайшие требования, и по телу Лазло пробежали мурашки.

«У меня есть сила», – восторженно подумал он.

Когда арки открыли путь, он увидел армию призраков и испугался, что Минья возобновит атаку, но она этого не сделала. Девочка просто ушла.

В глубине сердец Лазло объявил войну этому мрачному ребенку, но он не воин, а его сердца не славились талантом ненависти. Наблюдая за ее фигуркой, такой маленькой и одинокой, Лазло внезапно охватило четкое понимание. Минья, может, и свирепая, за гранью искупления, за гранью восстановления. Но если они хотят спасти Сарай и Плач… сначала нужно спасти ее.

6. Каждый из них кричал: «Монстр!»

Минья проталкивалась через толпу своих призраков. Она могла бы убрать их с дороги, но сейчас ей хотелось пихаться.

– Возвращайтесь на посты, – резко приказала она, и призраки незамедлительно разошлись по своим прежним позициям в цитадели.

Ей не нужно было произносить это вслух. Пленные прислушивались не к словам. Ее воля душила их. Девочка передвигала призраков, как игровые фигурки. Но было приятно отдавать команды и видеть, как тебе повинуются. В голове промелькнула мысль, что все было бы гораздо проще, если бы все были мертвы и подчинялись ее приказам.

До нужной двери было всего несколько поворотов и короткий коридор. Теперь она уже не была дверью в нормальном понимании этого слова, застыв приоткрытой в момент смерти Скатиса. Однажды та, наверное, была широкой и высокой – вдвое выше среднестатистического мужчины, – но теперь превратилась в тонкую щель. Только Минья могла протиснуться туда. Ей пришлось крутить головой из стороны в сторону. Без ушей, подумала девочка, было бы куда легче. Легче во всем. Тогда ей бы не пришлось слышать перехватывающую дыхание, праведную слабость остальных, их мольбы о пощаде, их инакомыслие.

Просунув голову, Минья втиснула в щель плечо. Остальное должно было легко пройти внутрь, но ее грудь слишком раздулась от яростных вдохов. Пришлось шумно выдохнуть и рвануть вперед. Это было больно – особенно в том месте, куда надавило копыто Разаласа, – но все это пустяки по сравнению с устойчивым кипением ее гнева.

Внутри находился небольшой проход, а затем стены превращались в большое пространство, ставшее ее святилищем: сердце цитадели, как они прозвали его в детстве.

Стоило проникнуть внутрь, как Минья испустила долго сдерживаемый крик. Он вырвался из глубины ее тельца, обдирая горло, и наполнил голову круговоротом убойного звука. Казалось, будто она извергала апокалипсис, но звук, сорвавшийся с губ, был плоским и тонким в этой просторной странной комнате – не ровня всему, что она слышала внутри своей головы. Сердце цитадели пожирало звук, и когда Минья кричала, комната будто поглощала и ее гнев, но девочке ни разу не удавалось кричать так долго, чтобы выпустить его из себя полностью. Ее голос затихал прежде, чем утихала ярость. Она могла проделать дыру в горле своим криком и рассыпаться на кусочки, как проеденный молью шелк, и все равно из ее рваных ошметков, маленьких клочьев, будет литься этот нескончаемый крик.

Наконец закашлявшись, Минья прервала себя. Горло саднило. Внутри по-прежнему кипел апокалипсис, но так было всегда. Так было всегда.

Минья осела в узком проходе, идущем вдоль окружности всей комнаты. Помещение выглядело загадочно: сферическое, как внутренность шара, но огромное – где-то тридцать метров в диаметре – полностью сотворенное из мезартиума. Дорожка огибала его целиком, а над и под ней было пятнадцать метров пустого пространства. Или не совсем пустого. Прямо в центре, паря в воздухе, как сама цитадель, находилась застывшая на месте сфера поменьше, около шести метров в ширину и высоту.

А еще были две осы: гигантские, ужасные и прекрасные, воссозданные из мезартиума, взгромоздившиеся на изгибе стен.

Ниже шла только огромная чаша воздуха. Минья не привыкла к ее пустоте. Все эти годы она держала тут свою армию, присоединяя душу за душой. Теперь они дежурили вдоль коридоров, в саду и на раскрытых ладонях больших рук серафима, откуда могли заметить любой намек на угрозу, исходящую от Плача.

Сейчас с ней остался только один призрак: Ари-Эйл, новобранец, не считая Сарай. Он был младшим кузеном Богоубийцы и умер совсем недавно. Минья держала его при себе в качестве телохранителя. Она встретилась с ним взглядом. Его глаза выражали ту же жестокость, что и всегда. Как же он ее ненавидел! Все призраки ненавидели, но его ненависть была свежей и воплощала хороший точильный камень, чтобы заострять собственную. Минье достаточно было посмотреть на юношу, и ненависть воспевала в ней – защитная реакция на человеческий взгляд. Ненавидь тех, кто ненавидит тебя.

Это легко. Естественно. Что неестественно, так это не ненавидеть их.

– Что? – рявкнула девочка, вообразив, что увидела в его глазах блеск удовлетворения. – Они не победили меня, если ты об этом думаешь. – Ее голос был истерзан криком. – Я дала им передышку. Чтобы сжечь тело.

Минья вернула ему голос, чтобы Ари-Эйл мог ее оскорбить, а она могла его наказать, но тот лишь сухо заметил:

– Ты сама доброжелательность.

Ее губы дрогнули, и она отвернула призрака лицом к двери. Не хотела, чтобы он наблюдал за ней.

– Не надейся, что твой город теперь в безопасности, – прошептала Минья, и хоть она даровала Ари-Эйлу свободу отвечать, он не пожелал ею воспользоваться.

Минья свесила ноги с края прохода. Ее тельце дрожало. Минуты шли медленно, и в конечном итоге девочка успокоилась, а затем произошло кое-что еще.

Минья опустела.

Другие не понимали: она редко спала. Она могла и даже делала это по необходимости, когда сама начинала чувствовать себя призраком. Но во сне приходилось погружаться глубже, чем было необходимо. В таком состоянии Минья не могла контролировать призраков, только давать набор команд, которым они будут повиноваться до внесения изменений. Но было и еще одно состояние: своего рода опустошение сознания, словно река, которая, перелившись через границы каньона, начала расширяться и замедляться. В нем Минья могла отдыхать, не поддаваясь глубокому притяжению тьмы.

Девочка никогда не слышала о левиафанах. Лазло мог бы рассказать ей, что на западе, где море цвета глаз новорожденного ребенка, люди ловят морских чудовищ, пока те еще молоды, и привязывают к большим понтонам, чтобы они не погрузились глубже. Всю свою жизнь они служат кораблями, где-то около сотни лет, без возможности нырнуть и скрыться на дне. Ее разум такой же. Она сделала его таким: пленником мелководья, который очень редко погружается на дикую и неизведанную глубину.

Минья предпочитала находиться ближе к поверхности, где она могла реагировать, сохранять контроль над всеми ниточками. Ее глаза оставались открытыми и слепо смотрели перед собой. Она выглядела как пустая оболочка – только колебания тела выдавали жизнь. Движение было едва заметным, хрупкие сгорбленные плечи дергались взад-вперед, а губы шевелились, нашептывая слова в тишине снова и снова, пока Минья переживала одни и те же воспоминания, прислушивалась к вечному эху криков.

Всегда и навеки: дети. Каждое лицо отпечаталось в ее памяти, две версии, живущие бок о бок: живые и испуганные рядом с мертвыми и пустыми, потому что она не смогла их спасти.

Это все, кого я могла спрятать.

Вот какую фразу снова и снова складывали ее губы. Из тридцати Минья спасла всего четверых: Сарай, Ферала, Руби и Спэрроу. Она не выбирала, просто схватила тех, кто был ближе всего. Минья планировала вернуться за остальными.

Но затем начались крики.

Ее руки на коленях слабо сжались в кулаки, пальцы беспрестанно двигались, размазывая воображаемую слизь по ладоням. Она помнила ощущение потных ладоней и попытки удержать Сарай с Фералом, пока те пытались вырваться. Руби со Спэрроу были совсем младенцами; Минья держала их одной рукой. Сарай с Фералом были постарше. Их пришлось тащить. Они не хотели идти за ней. Минье пришлось крепко сжимать их крошечные пальчики. Им стало больно, и они заплакали. «Быстрее, – шипела она, потянув их за руки. – Или вы тоже хотите умереть? Хотите?»

На пути лежали трупы Эллен. Дети были слишком маленькими, чтобы переступить через них, им пришлось ползти, путаясь в окровавленных фартуках и пробегая прямиком через призраков. Они, разумеется, не могли их увидеть, в отличие от Миньи, а она не хотела смотреть.

Остальные ничего не помнили. Они были слишком маленькими. Весь этот скользкий, кричащий день забыт, и до чего же им повезло! Минья никогда его не забудет. На какое-то время его могли затмить другие мысли, но они всегда отступали, и тогда представал он, такой же яркий, как тогда.

За все пятнадцать лет после Резни Минья ни разу не видела другого трупа. Теперь же, в яслях ее памяти, между телами Эллен лежала и Сарай. Розовая, голубая, изувеченная, каштановая и алая. Но когда Минья начала переступать через него, глаза трупа распахнулись.

– Монстр, – прошипел он. Слово разлетелось эхом по коридору.

– Монстр, – сказал труп Старшей Эллен.

– Монстр, – вторила Младшая.

И тогда детские крики превратились в слова, и каждый из них кричал: «Монстр!»

7. Привидение

Лазло восстанавливал стену в саду, которую излил на призраков Миньи. Оружие, застрявшее в ней, упало на землю, а мезартиум устремился вверх, преображаясь в гладкую грудь серафима, формируя его отточенные ключицы и шею.

На это ушла секунда. Лазло повернулся к Сарай. Он с восхищением наблюдал за ней в свете солнца – как сияют ее волосы оттенков специй, опускаясь роскошными волнами на голубые плечи, как сияет ее лицо, круглое, с мягкими щечками и полными губами, сужаясь, словно сердце, к маленькому острому подбородку. Ее брови нахмурились от тревоги, в глазах читалась тяжкая и неохотная решимость.

– Ты должен уйти, – мрачно произнесла девушка.

Лазло подумал, что ослышался.

– Что?

– Пойми, Лазло. Тебе нужно уйти, чтобы она не могла тебя использовать.

Это последнее, что Сарай хотелось ему сказать. Он здесь! Больше всего ей хотелось уткнуться лицом в его шею и вдыхать сандаловый аромат, но когда это она получала желаемое? Слишком многое стоит на кону. Ей нужно быть храброй.

– Уйти? – повторил он с растерянным и недоуменным видом. – Без тебя я никуда не уйду.

– Но я не могу уйти. Мы с Миньей связаны, а тебе оставаться слишком рискованно. Ты просто обязан понять! Она не сдастся. Никогда. Сомневаюсь, что она вообще на это способна.

Лазло с трудом сглотнул. Мысль о том, чтобы уйти, душила его.

– Мое место здесь, – сказал он, чувствуя правду этих слов всем своим естеством. С Сарай, которую он любил, и с остальными, как он, а еще с металлом. Он пробудил в Лазло измерение, о котором тот даже не подозревал, наделил его совершенно новым чувством, таким же реальным, как зрение или осязание. Теперь металл – его часть. А Лазло – часть этого. Если он уйдет, то потеряет не только Сарай, но и часть себя.

– Если останешься, – сказала Сарай, – она придумает, как сломить тебя.

– Я не сломаюсь.

Сарай очень хотелось ему верить. Она устала быть храброй.

– Даже если она даст мне исчезнуть. Обещай, что не доставишь ее в Плач, что бы ни случилось.

– Обещаю, – кивнул Лазло и под этой клятвой дал себе еще одну: что больше он никогда не подведет Сарай. Что бы ни случилось. А если две эти клятвы будут противоречить друг другу? Он найдет способ. Иначе и быть не может. – Мы справимся, – заверил он девушку. – Вместе.

Лазло протянул к ней руки, и Сарай не стала сопротивляться.

Остальные зачарованно наблюдали, как она растаяла в его объятиях – сладко, томно и полностью предавшись его власти. Их глаза закрылись, и они прижались лбами, вдыхая нежные слова с уст друг друга. Пара не целовалась, но момент был столь же интимным, как любой поцелуй, и другим стало ясно по уверенным движениям рук Лазло и плавному стремлению к ним Сарай, что они уже делали это прежде. Но когда? Как Сарай могла держать такое в тайне? Возлюбленный, и при этом ни слова!

– Простите, – вмешалась Руби бесцеремонным и настойчивым голосом. – У меня такое впечатление, будто я уже должна это знать. Но… ты кто?

Сарай с Лазло повернулись к ним.

– О. – Девушка закусила губу. – Верно. Это Лазло. Лазло, это Руби, Ферал и Спэрроу. – Она указала на каждого из них. – А еще Старшая и Младшая Эллен.

– Очень рад с вами познакомиться, – искренне произнес он, окидывая их по очереди мечтательным взглядом своих серых глаз. – Я столько всего о вас слышал!

– Неужели? – осведомился Ферал, покосившись на Сарай. – А вот мы этим похвастаться не можем.

– Мы вообще о тебе не знали, – кисло уточнила Руби.

Сарай почувствовала волну вины, но она быстро схлынула. Вздернув подбородок, она сказала:

– Если бы вы навестили меня вчера, когда я была заперта в своей комнате без еды и воды, то я бы, возможно, и рассказала вам о нем.

– Ну-ну, – между ними появилась Старшая Эллен. – Сейчас не время для споров.

Затем она протянула руку Лазло, и он ответил уверенным пожатием.

– Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать. Или, вернее сказать… – Она наклонила голову, окидывая его задумчивым взглядом. – С возвращением?

С возвращением?! Все уставились на женщину, Лазло особенно.

– Вы меня знаете? – поинтересовался он.

– Возможно. Хотя, если это так, ты немного изменился с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Все дети выглядят одинаково.

– Что ты имеешь в виду, Эллен? – спросила Сарай. – Лазло родился здесь?

– Точно сказать не могу, – женщина задумчиво нахмурилась. – Но был один мальчик…

Дослушать они не успели, поскольку в эту секунду воздух пронзил крик, и все, вздрогнув, подняли головы.

Он напоминал женский, высокий и жалобный, но источником была птица. Что ж, не обычная птица, а крупный белый орел, которого прозвали Привидением за фантомную привычку исчезать прямо в воздухе. Птица не была привидением – это все знали наверняка, иначе Минья могла бы ею управлять. Она была с ними столько, сколько они себя помнили, периодически появляясь, чтобы вырисовывать плавные круги в небе над цитаделью, наблюдая за детьми издалека. Птица всегда молчала. Но не сегодня.

Она спустилась ниже, чем когда-либо прежде, и им впервые удалось рассмотреть ее черные глаза, сверкающие, как драгоценные камни. Острый крючковатый клюв снова открылся для вопля, а затем птица взмахнула широкими крыльями и приземлилась на тонкую ветку одной из слив, растущих на краю сада. Ветка прогнулась под ее весом, и несколько плодов упали на город далеко внизу.

Привидение снова вскрикнуло – шея вытянута, глаза напряжены. Все ошеломленно застыли. Сердцебиения Лазло ускорились. Когда он впервые увидел птицу, еще в Зосме, из окна библиотеки, то ощутил близость, ажиотаж – будто страница перевернулась, и история началась. Именно в ту секунду, еще до того, как он познакомился с тизерканцами и Богоубийцей, его усмиренное терпение к серой жизни разбилось на осколки и направило юношу в будущее. Это будущее. Все началось не во дворе, когда воины въехали на спектралах и устроили шумиху во всей библиотеке. Нет, все началось, когда Лазло выглянул в окно и увидел огромную белую птицу, парившую на потоках воздуха.

Но тогда ему не хватало понимания, чтобы объяснить эту близость. Лазло не понимал, кто он. А теперь знал, и вид птицы разбудил воспоминания, которые хранились слишком глубоко, чтобы вытащить их на поверхность. Он был еще младенцем. Как ему такое вспомнить… если это вообще происходило?

Если его догадки верны, именно птица отнесла его в Зосму.

Почему?

Привидение рвануло с ветки. Крикнув последний раз, нырнуло и исчезло из виду. Все подошли к балюстраде и перегнулись вниз, чтобы посмотреть, как птица кружилась и скользила широкой спиралью, пока не обратилась белой точкой на фоне далеких крыш.

– Что ж, – сказала Сарай. – Это что-то новенькое.

– В смысле? – спросил Лазло.

– Раньше Привидение ничего подобного не совершало. Не издавало ни звука и ни разу к нам не приближалось.

– Думаешь, оно пыталось нам что-то сказать? – предположила Спэрроу.

– Например? – поинтересовалась Руби, которая не имела ни малейшего представления.

Как и Лазло. И все же то чувство, та близость придала ему уверенности, что все не так просто. Ведь если он прав, эта птица полностью изменила направление его жизни. Что она такое, гадал он, и непременно бы спросил, если бы в эту секунду Ферал не указал вниз, на город.

– Смотрите, – сказал он, и все тут же позабыли о Привидении.

В Плаче что-то пришло в движение.

8. Улицы, словно каналы

Птица пролетела низко над городом.

Тень мчалась за ней в идеальном балете, мелькая на крышах, куда впервые за пятнадцать лет падало солнце. Золотые купола сияли в утреннем свете. Всего за ночь топография города кардинально изменилась. Там, где раньше было четыре якоря, – монументальных башни из мезартиума, – осталось только три. На месте четвертого остался расплавленный комок и большая неровная воронка, обрамленная обугленными руинами.

Растопленный якорь, сложенные крылья и новый голубой бог в цитадели над Плачем. Это что-то значило, и птица стала терять терпение. Она так долго ждала! Издав последний клич, она исчезла, захватив тень вместе с собой.

Улицы внизу наполнились, как вены, потоки людей пульсировали, как кровь, как дух, по городским артериям к выходу. Плач истекал своими жителями. Сто тысяч душ, и все стремились прочь. Они блокировали узкие проходы и жались друг к другу, подобно консервированным рыбкам – если бы консервированные рыбки могли сквернословить и обладали локтями, чтобы расталкивать друг друга. Их паника звучала как низкий напев. Они везли доверху наполненные имуществом тележки, на которых сидели бабушки, словно морщинистые королевы. Курицы суетились в клетках. Дети разъезжали на плечах у родителей, младенцев привязывали к спинам, а собаки держались поблизости, поджав хвосты. Что же касается кошек, они остались. Теперь Плач принадлежал им. Горожане бежали от ночной катастрофы и правды.

Божьи отпрыски.

Слова рвали и сплевывали сотни тысяч раз, а нашептывали и стонали в сотню тысяч раз больше, пока городские сердцебиения выплескивали своих людей за восточные ворота испуганным бурлящим потоком.

Среди них двигались тизерканские воины, пытаясь сохранить хоть какой-то порядок. Куда лучше прошла бы организованная эвакуация, район за районом, но жители скорее взбунтовались бы, чем дождались бы дома своей очереди. Поэтому тизерканцы не останавливали их, а лишь не давали затоптать друг друга в этой спешке. Воины были хорошо обучены и могли скрыть собственный страх, в то время как большинство просто хотели вклиниться в поток и сбежать с остальными.

В городе были и чужаки – фаранджи, – многие из них сидели в каретах, застряв посреди забитых улиц. Они стучали по потолкам кулаками и палками, пытаясь заставить возниц двигаться быстрее. Но те лишь пожимали плечами, тыкали в скопление тел – повозок, свиней на поводках, и как минимум на одну кровать с балдахином на колесиках и запряженную крупной козой – и придерживались былой скорости, очень медленно приближаясь к воротам.

В некоторых частях города царила тишина – особенно в районе расплавленного якоря, где прошлой ночью разверзся сущий ад.

Пожары потушили. Облачка пыли осели на обломки от взрыва. На краю воронки стоял юноша с золотыми волосами. Алхимик Тион Ниро слышал шум реки, протекающей внизу, и вспоминал ее рев, когда она чуть не прорвалась наверх. Его взгляд следил за освещенными солнцем ручьями голубого металла, исчезавшими под землей. Каким-то образом Стрэндж укрепил треснувший оплот.

Разум Тиона переживал ощущение деформации, как если бы он съеживался и расширялся, съеживался и расширялся, пытаясь открыть свои новые границы. Порой пределы понимания меняются слишком быстро, чтобы уследить за ними, – то же чувство возникает, когда тебя затягивает в море бурной волной, и приходится плыть обратно, против течения, а затем ты наконец выходишь на берег, полностью преображенный силами природы. Если бы королевство знаний было городом, тогда укрепления Тиона разрушили до самого основания, и он оказался по колено в щебне из собственных мыслей и реальности.

Чему он стал свидетелем прошлой ночью?

Кто такой Стрэндж?

– О! Ты все еще здесь.

Тион резко обернулся на голос. Он так глубоко погрузился в собственные мысли, что не услышал приближающихся шагов. Его лицо ничуть не изменилось при виде Каликсты Дагаз – акробатки, альпинистки, осужденной воровки драгоценностей, предполагаемой наемной убийцы и, как он сам, уважаемого члена делегации Богоубийцы.

– Я думала, что ты сбежал с остальными, – сказала она с небрежным презрением.

– Неужели, – сухо отчеканил Тион, будто вопросительная интонация требовала слишком много усилий. – Значит, ты плохо разбираешься в людях.

Каликста была худенькой девушкой – с узкими бедрами, плоской грудью, но обладала необычайной гибкостью. Ее короткие волосы только начали отрастать после тюрьмы и могли бы сделать ее похожей на мальчика, но нет. Лицо, хоть и не очень красивое по меркам Тиона, выглядело определенно женским. Полные губы, раскосые глаза в форме лезвий ножей, густые ресницы, а еще в ее чертах присутствовала некая изысканность, которая, как думал Тион, не соответствовала грубой манере выражаться и слишком громкому смеху. Несомненно, она подхватила его от циркачей, которые стремились быть услышанными сквозь ор и гогот шпагоглотателей и факиров.

– Я прекрасно разбираюсь в людях, – возразила она. – Именно поэтому я и подружилась с Лазло, а не с тобой.

Колкость попала в точку, но боли не принесла. Тиону было плевать, что о нем думала Каликста.

– Ты так говоришь, будто этот вариант возможен.

Разумеется, Тион имел в виду, что он – сын герцога, крестник королевы и самый прославленный молодой алхимик – выше дружбы с цирковой беспризорницей, которую освободили из тюрьмы из жалости. Но Каликста использовала эти слова против него.

– Нет. У тебя нет друзей. Я сразу это заметила. Зачем попусту тратить усилия? И тем не менее я готова постараться, если человек этого достоин.

Он кисло улыбнулся:

– Если я недостоин твоих усилий, то почему бы не оставить меня в покое?

Справедливый вопрос. Каликста кривовато усмехнулась:

– Потому что мне больше некого донимать?

– А как же твоя девушка? Уже утомилась от тебя?

Может, Тион и не вмешивался в жизнь других, если под этим подразумевается дружба – быть частью бедлама, который творится в жизни других, – но от его внимания не ускользнуло, что Каликста увлеклась одной из тизерканок. Остальные делегаты сплетничали о них, как прачки, провожая девушек прожигающими взглядами, хоть и называли их отношения противоестественными, а то и хуже.

А вот в Плаче, как заметил Тион, их пара никого не беспокоила.

– От меня невозможно утомиться, – заявила Каликста, будто это простой факт. – Цара занята. – Махнула рукой в сторону хаоса на юге. Здесь, в этом заброшенном районе, шум казался всего лишь низким рокотом. – Предотвращает давку и все такое.

Ее голос звучал беспечно, но в уголках губ и глаз таилось беспокойство – за Цару, которой поручили поддерживать порядок; за Плач, худшие страхи которого ворошились в ненавистном металлическом ангеле; и за Лазло, который поднялся наверх и не вернулся.

– Так зачем оставаться, если тебе не с кем играть? – так же презрительно поинтересовался Тион. Он был зол. Эта болтовня ниже его достоинства; она ниже его достоинства. Если честно, у него почти не было опыта в общении с простолюдинами. Его озадачивала их непринужденность и ставило в тупик их неуважение. Дома кто-то такой, как Каликста, не осмелился бы к нему обратиться, не говоря уж о том, чтобы попытаться оскорбить. – Ты все еще можешь сесть в карету. Уверен, Тод с радостью предоставит тебе место.

От наигранной улыбки глаза Каликсты сузились до щелочек. Коллеги-делегаты не воспринимали ее всерьез, и хуже всех был ее соотечественник Эблиз Тод.

– О, он наверняка уже давно уехал. Наверное, сбежал раньше всех, используя головы населения в качестве ступенек.

Тион невольно улыбнулся. Эту картину было легко представить.

– Я никуда не пойду, – добавила Каликста со сдержанным напряжением. Затем присоединилась к Тиону у края воронки и начала всматриваться в нее так же внимательно, как и он. – И я хочу знать, что вчера произошло.

– Что конкретно ты имеешь в виду? Что тебя чуть не раздавили насмерть, что металл ожил или…

– Что кожа Лазло стала голубой.

Тион тоже собирался это сказать, хотя назвал бы юношу «Стрэнджем», а не «Лазло». Но то, как Каликста произнесла его имя – с натиском, недоумением и восхищением, – отбросило завесу с их беззаботной болтовни. В этом не было ничего беззаботного.

– Что есть, то есть, – кивнул Тион.

Они видели, как это случилось. Наблюдали, как Лазло побежал к тонущему якорю и поднял его голыми руками, словно сила его тела могла удержать блок. Но самое невероятное, что так и случилось – хотя, как все поняли, не благодаря мощи его тела. Это другая сила, та, которую они не могут осознать. Ребята ненадолго замолчали, их взаимную неприязнь заглушила эта загадка.

– Как? – хотела знать Каликста.

В этом слове крылись миры – буквально. Тион не сомневался, что металл и боги появились из какого-то иного мира, но он алхимик, а не мистик, и знал лишь одно.

– Это металл, – ответил он. – Он вступил в реакцию с металлом.

Каликста прищурилась:

– Но я прикасалась к нему множество раз и не стала голубой.

– Нет. Как и я. Дело в Лазло. Что-то в нем ответило.

– Но что это значит? Что он – один из них? Один из богов, которые создали эту штуковину?

Стрэндж – бог? За все время размышлений Тион ни разу не позволил этим словам сложиться в единое предложение.

– Полный бред, – сурово ответил он.

Каликста была с ним согласна, хоть и по другой причине. Тион опровергал концепцию, что Лазло может быть могущественным богом. Она же отрицала этот факт на основании того, что Мезартим был злым.

– Нет никого добрее Лазло. И та девушка тоже не выглядела жестокой, бедняжка.

Девушка. Тион вновь подвергся нападению оравы чувств, которые разбередили его душу при виде Лазло Стрэнджа, прижимающего к своей груди девушку. Он едва ли мог понять эту картину. Она была такой неожиданной и непостижимой. Стрэндж, с девушкой! Детали – что она голубая и мертвая – подвергались фильтрации медленно, и он по-прежнему их обдумывал, когда Стрэндж унес ее наверх. В воздух. На оживленной статуе. На самом деле Тион до сих пор пытался переварить все эти подробности.

Стрэндж общался с девушкой – богиней, это точно, – но она умерла, и теперь он скорбел.

Тион Ниро с поздним пробуждением осознавал, что другие люди тоже жили своей жизнью. Разумеется, на интеллектуальном уровне он это понимал, но это никогда его не впечатляло. Они всегда были второстепенными актерами в драме о нем, их истории – просто сюжетные линии, сплетенные вокруг него, и внезапная смена ролей ошарашила юношу – будто сценарий перемешали и ему вручили не те страницы. Теперь он второстепенный персонаж, обмякший среди осевшей пыли, пока Стрэндж летает на металлических чудищах и обнимает мертвых богинь.

Если на секунду отложить вопрос, «как» он познакомился с богиней, были и более важные проблемы.

– Злая или нет, как она там оказалась? Эрил-Фейн говорил, что цитадель пуста.

Богоубийца заверил делегацию, что боги мертвы, цитадель пуста и они вне опасности.

Каликста поджала губы и посмотрела на гигантского парящего серафима.

– Судя по всему, он ошибался.

* * *

Эрил-Фейн и Азарин расположились на полпути между амфитеатром и восточными воротами, где забитые слившиеся улочки превращались в сложный узел. Они передвигались на спектралах, оставаясь бок о бок на маленьком мосту, который пролегал над главной городской магистралью. Люди внизу толкались в неуклюжей суматохе, пытаясь покинуть город одновременно, и раздражение со страхом сделали их агрессивными. Присутствие лидеров, как они надеялись, охладит людской пыл.

Недавно представленное солнце сердито светило свысока. Казалось, будто оно наблюдало за ними.

– Почему она все еще здесь? – спросила Азарин, взмахнув рукой вверх, где по-прежнему парила цитадель. – Он сказал, что может ее передвинуть, так в чем проблема? Почему она и божьи отпрыски еще не исчезли?

– Не знаю, – ответил Эрил-Фейн. – Возможно, это не так просто сделать. И Лазло еще нужно научиться ею управлять.

«А еще, возможно, он скорбит», – подумал, но не сказал мужчина.

– Вчера он довольно быстро освоился. Ты видел крылья. Разаласа. Если он способен на это, то может и передвинуть цитадель. Если только у него нет других планов.

– Каких же?

– Нам нужно подготовиться к нападению.

– Лазло не станет нападать, – заявил Эрил-Фейн с нотками беспокойства. – Что же касается остальных… если бы они могли, то почему этого не сделали?

– Ты не можешь просто предполагать, что мы в безопасности.

– Я ничего не предполагаю. Мы подготовимся, насколько возможно, хотя я не представляю, как вообще можно быть готовым к такому.

Бороться с армией из усопших близких им людей? Это сущий кошмар!

– Кроме того, их может быть больше, – заметила Азарин, указывая на Пик и за него.

Теперь они знали, что в цитадели жили божьи отпрыски, но трансформация Лазло говорила о новой тревожной вероятности: что в мире куда больше божьих отпрысков, живущих в далеких странах с привычным цветом кожи и наследием, которое могло быть тайной даже для них.

– Не исключено, – согласился Эрил-Фейн.

– Они могут выдавать себя за обычных людей. Скрываться у всех на виду, как он, – не унималась Азарин.

– Он не скрывался. Лазло сказал, что ничего не знал.

– И ты ему поверил?

Эрил-Фейн замешкался, но затем кивнул. В этом юном фаранджи отцовские чувства Богоубийцы, изголодавшиеся и чахлые, нашли место для исцеления. Он питал к Лазло более чем нежные чувства. Хотел оберегать его и, невзирая на все случившееся, невольно доверял ему.

– Думаешь, это случайность, что он изучал Плач? – спросила Азарин. – Учил наш язык, наши легенды?

Теперь, когда она знала, кто такой Лазло, его увлечение приобрело зловещий характер.

– Нет, не совпадение, – ответил Эрил-Фейн. – Я полагаю, что нечто взывало к нему, нечто, чего он сам не понимал.

– Но как он оказался так далеко, в самой Зосме? Вдруг он… один из наших?

Эрил-Фейн повернулся к ней – к своей жене, которая вынашивала божьего отпрыска, как и многие другие дочери Плача. Когда она сказала «наших», то подразумевала, что одна из жительниц города могла произвести на свет Лазло в стерильной комнате цитадели, которую боги использовали как раз для этой цели.

– Будем надеяться. Иначе где-то там может быть другой Мезартим, еще одна цитадель, парящая над еще одним городом, где-то в Зеру.

Мир велик, большая его часть даже не отображена на карте. В каких еще странах могли править злые боги? Но внутреннее чутье подсказывало Эрил-Фейну, что Лазло связан с Плачем, что все это связано с их городом, с их цитаделью, с их богами и божьими отпрысками.

На протяжении пятнадцати лет народ Плача жил с уверенностью, что монстры мертвы, а Эрил-Фейн существовал с этой ношей: что это его руки их погубили, как богов, так и детей – и его ребенка. Или так он полагал. Его преступление было так же отвратительно, как злодеяния богов. И хоть он никогда не пытался раскаяться в своих поступках, все это время Богоубийца убеждал себя, что у него не было выбора, что это была необходимость, дабы Плач больше никогда не заставили опуститься на колени, живот или спину.

Сегодня же он выявил последствия нового открытия – металл активировал силу Мезартима, – и даже это крошечное, ненормальное убеждение стало разрушаться. Что, если убивать их было не обязательно?

– Когда они вдали от металла, – отважился предположить Эрил-Фейн, неохотно высказывая свое подозрение вслух, – их сила просто… выдыхается?

Азарин пыталась прочесть выражение его лица, как и все эти годы. Он был игрушкой богини отчаяния. Изагол изувечила его эмоции, отравила способность любить и доверять, пока те не спутались с ненавистью и стыдом до такой степени, что он едва мог отличить их друг от друга. Но она поняла, что Эрил-Фейн имел в виду, и ощутила укол раскаяния, от которого страдал он сам. Это ноша Азарин: чувствовать всю боль Эрил-Фейна и не иметь возможности помочь.

– Даже если так, – осторожно сказала она, – ты не мог этого знать.

– Мне стоило подождать. Младенцы в колыбельках, к чему спешка? Они не могли навредить нам. Мне нужно было хотя бы попытаться понять.

– Если бы не ты, это сделал кто-то другой, – отрезала женщина, – и тогда все было бы куда хуже.

Эрил-Фейн понимал, что это правда, но ему едва ли помогал тот факт, что его люди поступили бы более бесчеловечно, чем он сам.

– Они были младенцами. Я должен был защитить их, вместо того чтобы…

– Ты защищал нас, – категорично перебила Азарин.

– Но это не так. – Его голос стал тише. Этот взгляд Азарин хорошо знала – беспомощный, виноватый. Он вспоминал ее крики в цитадели, как ее живот увеличился от ребенка, но не его, не человеческого. – Я не защитил тебя.

– А я не защитила тебя! Никто никого не защитил. А как? Они были богами! И все же ты нас освободил. Всех нас, любовь моя. Весь город. – Она указала на маленькую девочку в потоке людей внизу. Та ехала на отцовских плечах, краснощекая и большеглазая, ее черные волосы были собраны в хвостики и торчали по бокам. – Благодаря тебе этот ребенок никогда не станет рабом. Ее семья никогда не ответит на стук Скатиса и не будет смотреть, как ее увозят на Разаласе.

Азарин могла бы продолжить уверять его, что он герой, но знала, что Эрил-Фейн этого не хотел. Это никогда не помогало, да и он, вероятнее всего, даже не слушал. Он все еще смотрел на девочку в толпе, но в его взгляде читалась испуганная неопределенность, и Азарин догадалась, что он видел кого-то другого – собственную дочь, чье изувеченное голубое тело Лазло снял с железных ворот на заре.

При виде нее Эрил-Фейн упал на колени и сделал то, чего Азарин не наблюдала с тех пор, как с ним телом и умом играла Изагол. Он расплакался. Она пока не решила, хорошо это или плохо. Годами он не проливал ни слезинки, а тут у него получилось. Значит ли это, что истерзанные тропки его эмоций начали зарастать?

Как раз вовремя, чтобы оплакать смерть дочери.

Пришел черед Азарин сделать то, чего она не делала годами. Женщина потянулась за рукой мужа, чувствуя его мозоли, шрамы, теплоту и реальность. У них было всего пять дней и ночей в браке; прошло уже почти два десятилетия, но она помнила прикосновения этих рук – этих – на своем теле, как они изучали его полностью, ну или, по крайней мере, столько, сколько мог изучить юный муж за пять дней и ночей. После Освобождения Эрил-Фейн отказывался прикасаться к ней и запрещал прикасаться к нему. Теперь сердца Азарин замерли в ожидании его реакции.

На секунду он просто оцепенел. Она наблюдала, как Эрил-Фейн опускает взгляд на их ладони, на ее маленькую внутри его большой, обе исцарапанные и мозолистые – уже далеко не те юные руки, которые так тщательно стремились познать друг друга. Мужчина сглотнул, закрыл глаза, а затем медленно-медленно сжал ее.

И когда сердца Азарин забились снова, ей показалось, что она ощутила лучик света в жилах, по которым бежал ее дух.

* * *

Сухейла, мать Богоубийцы, стояла в своем внутреннем дворике, обратив лицо к солнцу, с закрытыми глазами, чтобы не видеть цитадель.

Она не могла поверить, что милый юноша, который жил у нее дома, сейчас там и что он – один из них. Сухейла не застала трансформацию. Она все пропустила. Пожилые люди не могут бегать по улицам! Поэтому все казалось ей сказкой. Она просто не могла представить кожу Лазло голубой. Что это значит? Что теперь будет? Она не могла знать наверняка, но была уверена, что будущее все изменит. Но трудно думать о завтрашнем дне, когда горе обволакивает желудок, как жир.

Вчера она узнала, что ее внучка жива – внучка с лазурной кожей монстра, да, но все равно кровь от ее крови. Сухейла не понимала, как ей быть, пока девочка не умерла. Теперь знала: она была ей рада. Но уже слишком поздно.

Женщина заняла себя бытовыми делами, теми же, что и в любой другой день, словно улицы не обливались людьми, вытекающими из города, как стаи мух, покидающих труп.

Но Плач – не труп, а Сухейла – не муха. Все былые страхи остались, но она просто не могла добавить к ним Лазло, с голубой кожей или нет. Из всех возможностей на застолье из сомнений и злого рока попросту не существовало такого блюда, где Лазло Стрэндж навредит Плачу или его жителям.

Она осмотрела свой печальный сад, так сильно изголодавшийся по солнцу. Теперь из него можно сделать что-то приличное, подумала женщина. О, для этого придется выйти за пределы города за побегами, а сегодня не самый подходящий для этого день. Но Сухейла может подготовить его. Этим женщина и решила заняться.

Она закатала рукава и приступила к работе.

* * *

– Что это? – спросила Каликста.

Тион обернулся, ожидая, что ее взгляд обращен на цитадель, но нет.

Она указывала на воронку.

– Что? – удивился он, вглядываясь туда, куда указывала девушка.

Тонущий якорь повредил земную кору под городом, открывая вид на слои камня и осадков, как при раскопках. Богоубийца рассказал им, что боги опустили якоря специально, чтобы уничтожить здания под ними, а так уж случилось, как он сказал, что там были университет, библиотека, тизерканский гарнизон и королевский дворец.

Что из них находилось под этим? По слоям щебня, перемолотого весом якоря, было невозможно определить. Но Каликста указывала гораздо глубже, где, если присмотреться, можно было увидеть остатки фундамента и намек на более низкие уровни. Возможно ли, что они не полностью обвалились?

– Там, – сказала Каликста. – Заметен только уголок. Но похоже на…

Тион понял. И закончил предложение вместе с ней. Они сказали в унисон:

– Дверь!

9. Гардероб мертвого бога

Они не просто сожгли тело и покончили с ним.

– Ты должна почтить этот сосуд, служивший тебе верой и правдой, – наставляла Старшая Эллен Сарай, – так же, как почтила бы умершего возлюбленного.

Похороны пройдут странно, если учесть, что их посетит собственный призрак Сарай, но и жизнь у нее выдалась странная, так почему смерть должна быть другой? Старшая Эллен взяла дело в свои руки, как всегда. Отправила Младшую Эллен на кухню за водой, мылом и мочалкой.

– И ножницы принеси! – крикнула она вдогонку, прежде чем повернуться к Руби со Спэрроу. – А вы принесите чистую сорочку из гардеробной Сарай.

– Сарай, какой цвет тебе нравится? – поинтересовалась Спэрроу, и вопрос, с виду такой обыденный, казался сюрреалистичным, поскольку сорочка предназначалась не ей, а телу.

Прошла всего неделя с тех пор, как Сарай упрекала Руби, когда та сожгла собственную сорочку, поскольку Ферал вымочил ее в дождевой воде. «Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся», – сказала тогда Руби, и ее безмятежность поразила Сарай. Но теперь, когда пророчество сбылось – для нее, во всяком случае, – она осознала, что с гардеробной и всеми вещами ее мертвой матери покончено. Ну, или будет покончено, после этого. Ее тело в последний раз нуждалось в одежде.

– Белый, – ответила Сарай. Она сгорит в белом.

Девочки отправились за сорочкой, и тогда Старшая Эллен повернулась к мальчикам.

– Ферал, будь любезен, покажи нашему гостю, где он может привести себя в порядок.

Лазло начал отнекиваться. Он хотел остаться с Сарай, но ему недвусмысленно дали понять, что это неподобающе – пока они моют ее тело, да и самому ему не мешало бы помыться. Посему он подчинился, с трудом оставив Сарай, и последовал за Фералом.

Ему наконец довелось увидеть внутреннее убранство цитадели, и первым делом он заметил живую стену из орхидей, которые вырастила Спэрроу, чтобы смягчить эффект от переизбытка металла. Тем не менее замаскировать его не удалось. Здесь все было сделано из металла – стены, полы, потолки, посуда, мебель. Столько металла, столько мезартиума, казалось, будто все затаило дыхание в ожидании пробуждения. Лазло не знал, что делать с этим чувством. Оно ошеломляло. Будто заявляло свои права – металл на Лазло или он на металл? Разумеется, вся эта чужеродная цитадель не принадлежала ему, но… Лазло не оставляло ощущение, что каким-то образом она с нетерпением ждала его, чтобы покориться.

Вдоль стены по струнке стояли призраки: какого-то старика и девочки. Они напряженно смотрели перед собой и не поворачивали – не могли – головы, чтобы наблюдать за юношами. Но их глаза косились в сторону, из-за чего проглядывались одни белки. Их вид вызывал тревогу. Лазло заметил, как Ферал взглянул на призраков и быстро отвернулся.

– Это галерея, – сказал он, провожая Лазло через большую комнату с длинным столом из мезартиума. – Кухня там. Мы принимаем душ в дождевой комнате. – Он остановился в дверном проеме и осмотрел Лазло с головы до пят. – Полагаю, сменную одежду ты с собой не брал.

Лазло развел руками, показывая, что, естественно, он ничего не взял.

И не впервой. Когда Лазло Стрэндж менял свою жизнь, то отправился в путь только с тем, что было на нем. Это уже третий или, возможно, четвертый раз, если считать его путешествие в младенчестве. Следующий был в тринадцать лет, когда он спрятался в Великой библиотеке, а затем еще раз, когда выехал за ворота с Эрил-Фейном. Перспективы Лазло являлись без предупреждения, но когда это случалось, он не мешкал и не останавливался, чтобы собрать вещи.

– Что-нибудь подберем, – кивнул Ферал, разрываясь между осторожностью и восхищением перед этим юношей.

Он повел Лазло в глубь цитадели, попутно устраивая короткую экскурсию.

– Это дорога к левой руке – «синистер», – сказал он, указывая влево. Лазло знал, что значит «синистер» на языке геральдики, но что-то в тоне Ферала наводило на мысль, что здесь слово употребляли в более широком смысле[1], даже до того, как он добавил: – Мы туда не заходим.

Вместо этого он направился к правой руке – «декстер». Коридор напоминал длинную, гладкую трубку. Вскоре он повернул вправо; Лазло не видел его конца, но предположил, что находится где-то в предплечье серафима.

Юноши прошли мимо двери со шторкой. Снаружи дежурила пара призраков.

– Покои Миньи, – объяснил Ферал. – Раньше они принадлежали Скатису, поэтому самые внушительные.

Вдоль коридора шли и другие двери. Ферал попутно называл их.

– Это комната Спэрроу. Раньше принадлежала Корако. А комната Руби – Лете. Эта моя. Когда-то в ней жил Вант. Мой отец. – Слова прозвучали безэмоционально. К каждой двери приставили стражей, но Ферал смотрел сквозь них. – А эта – Икирока. Здесь никто не живет, так что, полагаю, теперь она принадлежит тебе.

Ему? Лазло даже не задумывался о собственной комнате, не говоря уж о том, чтобы жить здесь. В голове вспыхнул образ Сарай. Он хотел быть с ней. Словно прочитав его мысли, Ферал указал вперед.

– А рядом – комната Сарай. Последняя. – В голосе юноши читалось едва скрываемое любопытство. Он определенно уже долгое время хотел задать вопрос и наконец решился: – Откуда ты ее знаешь? – выпалил он. – Откуда она тебя знает? Когда… как вы могли познакомиться?

– Во снах, – ответил Лазло. – Я не знал, что она настоящая, до полета на шелковых санях, когда Сарай спасла нас.

– Это был ты!

Ферал не мог этого понять. В тот день он не успел присмотреться к новоприбывшим, да и Лазло конечно же был еще человеком. Его охватил стыд. Сарай пыталась убедить его призвать тучи, чтобы сани не долетели до цитадели, но Ферал слишком боялся перечить Минье. Если бы все зависело от него, Лазло был бы уже мертв.

А если бы Лазло был мертв, как он вдруг понял с легким недомоганием в желудке, они все погибли бы прошлой ночью. Ферал проглотил тошнотворное ощущение.

– Но мне казалось, что люди не могут ее видеть.

Это правда. Обычно, когда Сарай проникала в сон, ее присутствие оставалось незамеченным. Многие годы она чувствовала себя фантомом. А затем встретила Лазло. Их первая встреча отпечаталась в его памяти: прекрасная лазурная девушка с дикими рыже-каштановыми волосами и черной полосой от виска до виска, смотревшая на него с нескрываемым любопытством своими ярко-голубыми глазами.

– Я могу.

Видеть, прикасаться, обнимать. Прошлая ночь: ощущение ее тела в его руках. Сарай обхватила голову Лазло обеими руками, зарываясь пальцами в волосы, пока он целовал ее шею. До чего же реальным это все казалось – таким же настоящим, как все, что случалось в жизни Лазло наяву.

– Интересно почему, – размышлял Ферал. – Может, потому, что ты не человек?

– А ты можешь ее видеть? – осведомился Лазло.

Ферал пожал плечами:

– Не знаю. Она никогда не приходила ко мне во снах. Или к кому-либо из нас. Минья запретила.

– А вы ей во всем повинуетесь.

Юноша горько хохотнул:

– Всегда. Ты нас винишь?

– Вовсе нет, – покачал головой Лазло. – Она умеет наводить страх.

Ферал отвел шторку в комнату Икирока и кивнул Стрэнджу, чтобы проходил. Так он и сделал, подумав, что шторки – закрепленные льняные простыни – абсолютно не вяжутся с изящным дизайном цитадели.

– У вас нет дверей? – спросил он.

– Раньше были. Очевидно, металл реагировал на прикосновение. Эллен говорила, что двери узнавали владельцев комнат. Но когда Скатис умер, все замерло и с тех пор не менялось. – Ферал склонил голову набок. – Может, тебе удастся разбудить их.

Лазло провел рукой по дверному косяку. Тот был гладким, прохладным и… требующим силы. Он чувствовал схему энергий, управляющих дверью, так же четко, как чувствовал сам металл, и знал, что может заставить проходы работать снова, может заставить цитадель летать, может «оживить» гигантского серафима с той же легкостью, с какой пробудил Разаласа.

– Можно попробовать, – ответил он, поскольку чрезмерная уверенность могла прозвучать высокомерно.

– Ну, это потом, – кивнул Ферал и показал Лазло гардеробную. – В общем, если носить десятикилограммовую жесткую парчу, украшенную самоцветами, с лисьими черепами в качестве погон и сапоги с острыми, как ножи, мысками в твоем стиле, то сегодня твой счастливый день.

– Э-э, – протянул Лазло, окидывая взглядом гардероб богов. – Не особо.

– В таком случае, вот нижнее белье.

Как девочки носили сорочки, так и Ферал носил льняные майки с бриджами. Его одежда принадлежала Ванту, и он показал, где Лазло найти белье Икирока. Ткань была простой и очень качественной.

– Есть еще пижама, – сказал Ферал, поднимая шелковый рукав блестящего багрового цвета, вышитый серебряной нитью и жемчугом. – Но она немного пестровата. – Опустил рукав. – Осмотрись. Наверняка тебе что-нибудь приглянется.

Лазло в жизни не представлял, что будет копаться в гардеробе мертвого бога, но, с другой стороны, это далеко не самое странное, что произошло с ним за сегодняшний день. Он не суетился. Просто взял льняное нижнее белье, как у Ферала, и приложил к себе.

– Немного коротковато, – заметил тот, окидывая Лазло критичным взглядом. – Наверное, одежда Скатиса тебе больше подойдет. – Затем добавил как бы между прочим: – Я полагаю, ты его сын.

Лазло чуть не уронил белье.

– Что?!

– Ну, у тебя его дар, так что моя догадка, скорее всего, верна. Ты мог бы забрать его вещи. Вряд ли они нужны Минье. Боги, она не переодевалась с тех пор… да никогда. Но сегодня не самый подходящий день, чтобы стучать в ее дверь. Образно выражаясь. Ну, в том смысле, что у нас нет дверей.

– Как-нибудь обойдусь, – буркнул Лазло.

– На твоем месте я бы не ждал от нее каких-либо сестринских чувств, но ты, наверное, и сам это понял.

Лазло снова как будто пронзило молнией.

– Сестринских?..

Ферал поднял брови.

– Она – дочь Скатиса. Так что если ты его сын… – Парень пожал плечами.

Лазло уставился на него. Неужели это правда? Минья – его сестра? Мысль об этом поражала так же, как трансформация в бога, и посему он не слышал дальнейших слов Ферала. Лазло был совсем маленьким, когда отрекся от надежды когда-либо обрести семью; монахи не жалели усилий, чтобы закрепить в мальчиках мысль, что они абсолютно одиноки в этом мире. Все свое стремление он перенаправил на столь же невероятную мечту: отправиться в Невиданный город и узнать, что там произошло. Что ж, вот он здесь. Вот вам и невероятная мечта. Неужто он нашел и семью?

– Возьми их с собой, – сказал Ферал, кивая на одежду. – Я покажу тебе, где ванная комната.

В коридоре они встретили девочек, покидающих комнату Сарай с белой сорочкой в руках, и вместе направились обратно. В присутствии Лазло их внезапно охватила застенчивость. Даже Руби вела себя сдержанно. Пару раз она чуть не решилась задать вопрос, но вовремя останавливалась, а Ферал со Спэрроу удивленно наблюдали, как девушка смущается.

Лазло же, со своей стороны, не отказался бы от вступительной фразы. Эта троица – семья Сарай, пусть и не кровная, но он очень хотел им понравиться. Вот только в общении с незнакомцами у него было не больше опыта, чем у них, и юноша не представлял, с чего начать.

В галерее Спэрроу отделилась от них, чтобы отнести сорочку Сарай, а Руби с Фералом и Лазло отправились готовить ванну. Лазло чувствовал себя неловко от того, что его так обслуживают, – пока не увидел, как Ферал поднял руки и призвал грозовую тучу из ниоткуда, прямо над большим медным тазом. Воздух стал влажным и наполнился мощным тропическим ароматом – и уже через пару секунд единственным звуком в комнате был стук дождя по металлу.

Лазло восторженно улыбнулся:

– Никогда прежде не видел такого фокуса.

– Ну, это пустяки по сравнению с твоим даром, – скромно заметил Ферал. – Просто дождь.

В эту секунду Руби должна была бы вмешаться и возразить. Воспевать оды самому себе – дурной тон; за тебя это должны делать друзья. А возлюбленная – так тем более, но девушка оставалась в неведении, полностью сосредоточив свое внимание на Лазло, поэтому Фералу пришлось добавить:

– Хотя, конечно, мы бы давно умерли без воды.

– Вода очень важна, – согласился Лазло.

– Как и огонь, – решила не отставать Руби.

Затем подняла ладони, и в ее руках мгновенно появились огненные шары. Обычно она не устраивала такого представления, когда нагревала воду. Вместо того чтобы прижать руки к тазику, что тоже прекрасно бы сработало, она погрузила их в саму воду, поднимая огромные облака пара там, где огонь касался ее кожи, и быстро вскипятила ее.

– Ты что, хочешь сварить его живьем? – осведомился Ферал, призывая еще одну тучу. У этой не было тропического аромата. Она наполнила комнату чистой морозной свежестью, присыпала горячую воду шквалом снежинок и остудила ее до приемлемой температуры.

Руби, поджав губы, призвала искру и незаметно щелкнула пальцами в сторону пятой точки Ферала. Тому удалось подавить вскрик, и он одарил девушку сердитым взглядом.

– Это потрясающе! – восхищенно произнес Лазло. – Спасибо вам.

– Да не за что, – ответил Ферал, потирая затылок. – Раньше эта комната была мясохранилищем. Она не особо впечатляет. В спальнях есть нормальные ванны, но они больше не работают…

– Все отлично, – заверил его Лазло. – До прибытия в Плач я ни разу не купался в нормальной ванне. Когда я был еще мальчиком, зимой мне приходилось соскребать лед с ведра, прежде чем помыться. – Он улыбнулся Руби. – В монастыре твои способности очень бы пригодились. Ну, почти, – задумался он. – Скорее всего, монахи приняли бы тебя за демона.

– Может, они правы, – ответила она, вновь обретая былую дерзость, и в ее глазах блеснули огоньки.

– В общем, – сказал Ферал чуть громче, чем было необходимо. – Мыло здесь. Мы оставим тебя наедине.

Ребята вышли. Ферал задвинул за собой шторку, и Лазло внимательно присмотрелся к ней. Интересно, будет невежливо, если он закроет дверь? Наверное, да, поскольку они прожили всю жизнь без дверей, и это создаст впечатление недоверия.

На самом деле это было не так уж далеко от истины. Ферал с Руби дошли до галереи, как вдруг она сказала:

– Я вернусь через минутку. Только загляну на кухню.

Ферал многозначительно вздернул бровь:

– Да? И зачем же?

Девушка начала юлить:

– Да так, просто хочу переговорить с Младшей Эллен.

– Я пойду с тобой.

– Не стоит утруждаться.

– Я не утруждаюсь.

– Ну, это утруждает меня, – заявила Руби, нахмурившись. – Это личное.

– Забавно слышать это слово от тебя, – парировал Ферал, прекрасно понимая, в чем дело. – Будто ты знаешь, что оно означает.

Руби закатила глаза.

– Ладно! – сдалась она. – Я просто хотела немного подсмотреть.

– Руби! Подглядывать нехорошо. И ты наверняка это знаешь.

Он говорил таким снисходительным тоном! Руби пожала плечами:

– Я часто подглядывала за тобой, и ты ни разу не возражал.

– Что?! – раздраженно воскликнул Ферал. – Как я мог возражать, если не знал об этом?

– Но тебе ведь это не навредило, верно?

Он прикрыл лицо руками.

– Руби-и-и, – неодобрительно простонал юноша, хотя в глубине души был немного доволен. Его бы задело, попытайся она подсмотреть за Лазло, а за ним – нет.

– Я так понимаю, за мной ты никогда не подглядывал? – поинтересовалась она.

– Нет, конечно! Я уважаю шторки.

– Или тебе просто плевать. – В ее голосе послышались обиженные нотки.

Хоть он и вырос в гнезде, полном девочек, Ферал все равно их не понимал.

– Что?

Руби вспомнила слова Спэрроу, сказанные прошлой ночью, еще до того, как цитадель вздрогнула и погрузила их в хаос и горе. По ее собственным утверждениям, если бы к Фералу отправилась Спэрроу, то он был бы с ней, на что сестра ответила: «Если это правда, то я тем более его не хочу. Я мечтаю быть лишь с тем, кто хочет только меня». Что ж, Руби тоже. По правде говоря, она думала о том, кто будет смотреть на нее, как Лазло смотрит на Сарай, а не о каком-то пассивном парнишке, который согласился только потому, что она буквально вручила себя.

– Если бы я уважала твою шторку, – начала она, – между нами ничего не было бы. Я пришла к тебе, как ты наверняка помнишь. Я села тебе на колени. Я заставила тебя поцеловать меня. Очевидно, что тебе все равно, и это нормально. – Девушка вздернула подбородок. – Это было просто развлечением на случай, если мы умрем, но смотри, мы по-прежнему живы! – Руби холодно улыбнулась. – Можешь не волноваться. Отныне я оставлю тебя в покое.

Ферал не имел ни малейшего понятия, чем спровоцировано это поведение. Действительно, Руби все начала, но это не значит, что он хотел закончить.

– Ты злишься, потому что я никогда не подсматривал за тобой? – недоверчиво уточнил он.

– Я не злюсь. Просто с меня хватит. По крайней мере, это было хорошей практикой перед настоящими отношениями. – И с этими словами она откинула свои буйные темные кудри, да так, что Фералу пришлось от них увернуться, и ушла.

– Ну и ладно! – крикнул он ей вслед, но его голова шла кругом, и юноша едва понимал, что только что произошло. Одно Ферал знал почти наверняка – он отнюдь не доволен.

10. Призраки не горят

Сарай окунула мочалку в тазик с водой, приготовленный Младшей Эллен. От нее пахло розмарином и нектаром, как от мыла, которое девушка использовала всю свою жизнь. Затем подняла губку дрожащими руками и опустила на себя взгляд.

Нет. Крепко зажмурилась. Не на «себя». Это – ее тело. Она и есть «себя». Она осталась. Снова открыла глаза. Разум закипал. Она и тут, и там, не живая и не мертвая, присевшая рядом с собой в цветах.

Как можно присесть рядом с собой? Как можно обмывать собственный труп?

Так же, как и все остальное, твердо ответила она себе. Просто делай. Она омывала свое тело всю жизнь. И сможет сделать это в последний раз.

– Давай я тебе помогу, – предложила Спэрроу, ее голос – как открытая рана.

– Все нормально, – ответила Сарай. – Я в порядке.

Старшая Эллен срезала ножницами сорочку, и тело Сарай осталась неприкрытым, его знакомый рельеф выглядел странно с новой точки зрения. Выпирающие тазовые кости, розовые ареолы, выемка пупка – все это будто принадлежало другой девушке. Сарай сжала мочалку, и струйка воды побежала по ее мертвой груди. После этого она ласково, словно боялась причинить боль, начала смывать кровь.

Когда она закончила, вода в тазике стала грязно-красной, как и сама Сарай, которая держала собственную мертвую голову на коленях, чтобы сполоснуть волосы от крови. Она смотрела на влажный запятнанный шелк, прилипший к ногам, и боролась с пониманием того, что все это иллюзия. Сорочка не была мокрой. Сорочки вообще не было, как и тела. Теперь она – иллюзия. Девушка выглядела и чувствовала себя так же, как прежде, но ничто из этого не было реальным. Сарай знала, что этот призрачный образ ее подсознательная проекция – рекреация разума привычной сущности – и что она не обязана оставаться такой.

Призраки не подчинялись тем же правилам, что и живые люди. Они могли придавать себе любой образ. У Младшей Эллен при жизни был один глаз, но, став призраком, она вернула второй. Старшая Эллен постоянно менялась – мастерица и художница. Она могла носить певчих птиц в качестве шляпы или выращивать еще одну руку, если появлялась такая нужда, или же превращать свою голову в ястребиную.

Будучи детьми, очарованными трансформацией своих нянек, Сарай с остальными часто придумывали, что бы они делали, если бы стали призраками. В этом не было ничего странного, просто детская забава, как самая удивительная игра в переодевание. Можно отрастить клыки равида или хвост скорпиона или же сделать себя миниатюрным, как птичка. Можно покрыться полосками, перьями, стать стеклянным и прозрачным, как окно. Можно даже стать невидимым. Тогда это казалось чудесной игрой.

Теперь же, когда дошло до дела, Сарай просто хотела быть собой.

Она провела пальцами по мокрому грязному шелку на коленях, желая, чтобы он стал чистым и сухим. И он тут же повиновался.

– Хорошая работа, – похвалила Старшая Эллен. – Большинству из нас требуется время, чтобы разобраться, как это работает. Фокус в том, чтобы поверить, а для многих это непреодолимое препятствие.

Не для Сарай.

– Все как во снах, – сказала она.

– Да, тут у тебя есть преимущество.

Но во снах Сарай контролировала все, а не только свою одежду.

Очистить шелк от крови – пустяк. Она могла сменить день на ночь, верх на низ.

– Во снах, – произнесла она с тоской, – я могла бы вернуть себя к жизни.

– Мечтать не вредно. – Старшая Эллен провела по ее волосам. – Моя бедная милая девочка. С тобой все будет хорошо, вот увидишь. Это не жизнь, но есть и свои плюсы.

– Например, быть рабыней Миньи? – горько поинтересовалась Сарай.

Няня воздохнула:

– Надеюсь, что нет.

– Нет никакой надежды. Ты же ее знаешь.

– Вот именно, но я не ставлю на ней крест, и вы не должны. Пойдем. Пора одеть твое тело.

Девочки принесли белую сорочку на бретельках, чтобы прикрыть рану. Общими усилиями надели ее на тело Сарай, с трудом управляя вялыми конечностями, поднимая и поправляя их.

Тело уложили, руки протянули вдоль туловища, обрамив его орхидеями, а каштановые волосы рассыпали веером, чтобы они высохли на солнце, прежде чем их усеют цветами. Теперь, когда доказательства жестокой кончины замаскировали, на него было легче смотреть, но это не уменьшало боль от потери.

Сарай обрадовалась возвращению Лазло. Он был одет так же, как Ферал, в одежду цитадели, чистые темные волосы ниспадали на плечи, влажно сияя в солнечном свете. Она снова упивалась видом его голубой кожи и почти могла представить, что они вернулись в сон, живые и полные чудес, держась за руки после трансформации махалата.

– Ты в порядке? – спросил он, и в его серых мечтательных глазах читались такая нежность и горе, что Сарай почувствовала, как его печаль частично поглощает ее собственную.

Она кивнула и выдавила улыбку; даже внутри ее горя жила искра радости. Лазло поцеловал ее в лоб, и тепло от его губ перекочевало в Сарай, придавая ей сил – в которых она нуждалась для следующего ритуала.

Огонь.

Руби не хотела этого делать. Не хотела прикасаться к телу. Не хотела сжигать его. Ее глаза – колодцы огня; когда она плакала, слезы с шипением обращались в пар. Девушку трясло. Спэрроу нежно приобняла сестру, но, учитывая обстоятельства, никто не мог находиться с ней рядом.

– Нам ждать Минью? – спросила она – что угодно, лишь бы выиграть время, – и все обернулись на аркаду, затаив дыхание, будто упоминание о девочке могло ее вызвать. Но проход пустовал.

– Нет, – ответила Сарай, которая не забыла, каково это, беспомощно висеть в воздухе и не иметь возможности контролировать себя. Они много лет не ладили с Миньей, но теперь она перешла черту, и каждая минута, пока девочка отсутствовала, была минутой предотвращенной гибели.

– Я помогу тебе, – сказала она Руби, и они вместе присели.

Сарай опустила руки поверх ладоней Руби, прижавшихся к гладкой коже тела. И не убрала их даже тогда, когда девушка загорелась. Ее звали Костром. Вот почему. Она вспыхнула белым и жарким пламенем. Оно зародилось в ладонях, но потом плавно перетекло дальше, как живое существо, и за секунду поглотило труп целиком. Жар был невыносимым. Другим пришлось отойти, но Сарай осталась, накрывая руки Руби своими, чтобы разделить с ней бремя этого ужасного ритуала. Она чувствовала жар, но не боль. Призраки не горят в отличие от трупов. Потребовалась минута.

Язычки огня рванули обратно к ладоням Руби. Она поглотила их, и взглядам открылась пустота: ни тела, ни орхидей, ни каштановых волос. Но клумба с белыми цветами осталась невредимой. Это были анадны, священные цветы Леты, из которых Старшая Эллен варила люльку для Сарай, чтобы уберечь ее от снов. От окровавленной воды их светлые лепестки окрасились в розовый, но они выжили, в то время как тело исчезло и теперь напоминало пробел в мире, где раньше существовало нечто ценное, а теперь потерялось. Даже запах опаленной плоти не жалил носа, настолько жарким и быстрым было сожжение, и ветерок уже уносил его с собой.

Сарай всхлипнула. Лазло подошел к ней сзади и обхватил руками, крепко прижимая к себе. Она повернулась к нему и расплакалась, опустив голову на грудь. Ребята подошли ближе. Все плакали.

– Ну-ну, милая моя, – сказала Старшая Эллен. – С тобой все хорошо. Ты по-прежнему с нами, а это – самое главное.

Во всяком случае, они разрешили диссонанс с двумя Сарай. Теперь была только одна. Ее тело исчезло. Остался только призрак.

* * *

Эллен торопливо проводили их к столу. Никто не испытывал голода, но они были опустошены. Прошло много часов с тех пор, как кто-то из них ел или спал, и в своем оцепенении ребята позволили собой руководить.

Они настороженно косились во главу стола, но Минья так и не почтила их своим присутствием.

Достойного обеда не было. Учитывая все события прошлой ночи и этого утра, Эллен не успели ничего приготовить. В наличии имелись только буханка хлеба и банка с вареньем, представляющих два неисчерпаемых ресурса: кимрил и сливы. Остальные отрезали по ломтику хлеба и намазали их вареньем, но когда подошла очередь Сарай, она просто уставилась на продукты. Она больше не могла потреблять пищу, но по-прежнему оставалась жертвой жизненных привычек, и в ней зародилось чувство, похожее на голод. Прежде чем она успела погрузиться в жалость к себе, к ней подошла Старшая Эллен.

– Смотри, – сказала она, потянувшись к хлебу. Отрезала ломтик и подняла его – по крайней мере, со стороны так казалось. Он появился в ее руке и при этом остался на столе.

Женщина создала фантомный ломтик, после чего обмазала его ложкой фантомного варенья, поднесла ко рту и изящно откусила. Если бы ребята не уделяли ей столько внимания, то и не заметили бы, что настоящая еда осталась на тарелке.

Сарай повторила за Старшей Эллен и откусила кусочек фантомного хлеба. На вкус он был таким же, как всегда, и девушка поняла, что ест свое воспоминание о нем. Она наблюдала за Лазло, пока тот пробовал кимрил – богатый питательными веществами клубень, служивший их основным продуктом, – и засмеялась, когда юноша заметил удивительное отсутствие вкуса.

– Лазло, – обратилась Сарай с суровой формальностью, – познакомься с кимрилом.

– Это… – начал он, пытаясь сохранить нейтральность в голосе, – то, на чем вы живете?

– Больше нет. – Губы Сарай мрачно изогнулись. – Можешь забирать мою порцию.

– Я не особо голоден, – отказался Лазло, и остальные рассмеялись, наслаждаясь признанием их мучений.

– Подожди, вот еще суп попробуешь, – многозначительно протянула Руби. – Это чистилище в ложке.

– Вся беда в соли, – сетовала Старшая Эллен. – У нас есть травы, и это спасает, но если соль закончилась, кимрилу уже ничем не поможешь.

– Думаю, нам удастся добыть немного соли, – осмелился предположить Лазло.

Руби тут же на него накинулась.

– И сахара! Нет, забудь. Лучше добудь торт! Пекарни теперь пустуют, и торты черствеют за витринами. – Они все стали свидетелями исхода Плача. – Вперед, за ними! – Она была смертельно серьезна. – Забери их все!

– Я не имел в виду прямо сейчас, – хохотнул Лазло.

– Почему?

– Руби, серьезно! – осадила Сарай. – Сейчас едва ли время для набегов на пекарни.

– Легко тебе говорить. Ты могла бы превратить это в торт, если бы захотела, – девушка указала на фантомный хлеб в руке Сарай.

Та тоже на него посмотрела:

– Хорошая идея.

Сарай трансформировала его. В то же мгновение хлеб превратился в торт, и Руби ахнула. Трехслойный, белый, как снег, с кремовой начинкой и бледно-розовой глазурью в форме цветов. Спэрроу и Ферал тоже благоговейно вздохнули. Он казался таким настоящим, будто каждый мог дотянуться и взять по кусочку, но они понимали, что это не так, и просто смотрели – или, в случае Руби, испепеляли взглядом.

– Я заслужила торт, – шмыгнула она. – После того что мне пришлось сделать.

– Это правда, – кивнула Сарай. – Заслужила. – Хоть и чувствовала, что в данной ситуации львиная доля сочувствия принадлежала ей. – Учитывая обстоятельства, я бы предпочла настоящий хлеб воображаемому торту.

Она попробовала кусочек. Все наблюдали за ней голодными глазами, будто могли прочувствовать вкус по одному ее выражению лица.

– И как? – поинтересовалась Спэрроу с тоской в голосе.

Сарай пожала плечами и испарила его, ощущая себя немного коварной.

– Ничего особенного, просто сладкий, – одарила она Лазло загадочной улыбкой. – Как торт во снах.

Он улыбнулся в ответ, и все увидели, что между ними блеснули воспоминания.

– В каких снах? – спросил Ферал.

– Какой торт? – требовательно осведомилась Руби.

Но Сарай не желала делиться историями. Скорее, она предпочла если не прожить, то хотя бы провести отведенное ей время, делая хоть что-нибудь, существуя и чувствуя. Еще никогда время не казалось ей таким ценным. Словно каждое мгновение – это монета, которую либо потратишь с умом, либо впустую, или же, если не быть осторожным, просто потеряешь. Сарай посмотрела на стул Миньи во главе стола. Даже пустуя, он будто властвовал над ними. На столе назидательно лежала игральная доска с фигурками, приготовленная к следующей партии. «Я умею играть», – услышала она голос в своей голове. Ей захотелось скинуть доску на пол.

Если бы положить конец всем играм Миньи было так просто.

– Ты, наверное, устал, – обратилась она к Лазло, вставая из-за стола. – Я так точно.

– Устала? – переспросила Руби. – Призраки могут спать?

Ферал покачал головой, кисло поглядывая на нее.

– Как ты могла прожить всю свою жизнь с призраками и ни разу не задуматься над этим вопросом?

– Я задумывалась. Просто не спрашивала.

– Призраки могут делать все то же, что и живые, – объяснила ей Спэрроу, обращаясь к Эллен за подтверждением. – Пока в это верят.

– И, – добавила Сарай, – пока Минья им позволяет.

Как бы там ни было, она не думала об отдыхе. Когда девушка взяла Лазло за руку и направилась прочь из галереи, сон – последнее, что было у нее на уме.

11. Каннибалы и девственники

– Нужно сходить за веревкой, – сказал Тион, поглядывая на осыпающиеся края воронки.

– И пока ты это делаешь, – заявила Каликста, – я просто спущусь и открою дверь.

– Это не… – «безопасно», хотел он добавить, но не было смысла. Каликста уже прыгнула в яму.

Тион шумно выдохнул, наблюдая за ней, с виду такой невесомой, пока она переползала с опоры на опору и почти бесшумно запрыгивала на узкие выступы. Через пару секунд Каликста уже добралась до дна ямы, пересекая ее маленькими прыжками, словно ребенок, переходящий через ручей по камням. Вот только камнями были жилы мезартиума, сверкающие между обломками булыжников и осыпающейся почвы, под которыми бушевала подземная река.

Тион задержал дыхание, отчасти ожидая, что почва обвалится и засосет девушку во тьму. Но этого не случилось, и тогда она начала взбираться по дальней стороне воронки даже быстрее, чем спускалась, хотя это казалось невозможным. Всего в паре ярдов от двери Каликста остановилась, оглянулась через плечо и крикнула ему:

– Ну?

Вот тебе и ну. И что делать? Идти за веревкой, зная, что она откроет дверь, пока его не будет, и совершит открытие самостоятельно? Или последовать за ней и рискнуть окунуться в Узумарк, которая тут же подхватит его и утопит во мраке?

Ни один из вариантов не привлекал.

– Если боишься, – крикнула Каликста, – я могу просто рассказать тебе, что внутри!

Заскрежетав зубами, Тион обошел воронку по краю, пытаясь найти самое удачное место для спуска. Когда это делала Каликста, все казалось так просто! Но не теперь. В местах ее прыжков Тион скользил, обрушивая небольшую лавину, лишь чтобы упасть на горку грязи и подавиться пыльным воздухом. Тион попытался ухватиться за выступающий камень, но тот откололся от стены, и алхимик начал терять равновесие, удержавшись от падения головой вниз лишь тем, что расставил руки и ноги, как морская звезда. Распластавшись в обнимку с грязью, с полным ртом песка, он кипел от злости к этой попрыгунье, которая заманила его в бездну, будто его жизнь стоила не больше, чем ее, чтобы вот так идти на бессмысленный риск.

– Вставай, – скомандовала девушка. – Я подожду тебя. Не спеши. Не всем повезло быть потомками пауков.

Пауков?

Тион подобрался – ну, отчасти. Спускаясь, он продолжал обниматься со склоном, и с каждым шагом покрывался пылью и грязью все сильнее. Пересекая яму, он пришел к выводу, что прыгать совсем не обязательно. Тион уперся ногами в шов из мезартиума и последовал по нему, размахивая руками для равновесия. Прыжки Каликсты были цирковым представлением, заключил он, или же большой любовью к активным движениям. Оказавшись у склона под ней, он поднял голову и увидел, что девушка и вправду его ждет.

Каликста сделала вид, что уснула.

Рассердившись, Тион поднял камешек и метнул в нее. Алхимик промахнулся, но девушка услышала, как камешек ударился о скалистый выступ, и приоткрыла глаз посреди всхрапа.

– Ты еще пожалеешь об этом, фаранджи, – бесстрастно произнесла она.

– Фаранджи? Ты сама фаранджи!

– Но не такая, как ты, – закончив представление, она поднялась с земли и стряхнула грязь со штанов. – В смысле, есть фаранджи, а есть фаранджи. – На втором «фаранджи» Каликста скривилась и подняла брови, что указывало на особо пагубный вид чужаков, в категорию которых явно определила Тиона. Она участливо показала ему на точку опоры для ног, продолжая: – Есть гости, для которых честь, что их пригласили, а есть те, которые верят, что это они оказывают честь, предоставив согласие.

Он встал на опору и потянулся к камню, на который она показала.

– Те, кто выражает интерес к культуре и языку, – продолжала Каликста. – И те, кто презирает ее как варварскую и требуют целого верблюда, чтобы везти продукты из собственной страны, будто могут загнуться от местной пищи.

– Это был не я, – возразил Тион.

Так поступил Эблиз Тод. Да, он взял с собой немного продуктов, но это на случай чрезвычайной ситуации, и едва ли ноша для целого верблюда! У него было много оборудования – но он ведь перемещал рабочую алхимическую лабораторию! Любые дополнительные верблюды были вполне оправданны.

– И я никогда не называл их варварами, – добавил он. Это обвинение юноша мог уверенно оспорить.

Каликста пожала плечами:

– Мысли тоже считаются, Ниро. Если думаешь, что скрыл свои, то сильно ошибаешься.

Сначала ему хотелось агрессивно отрицать все ее слова, но мог ли он? Если честно, Тион действительно считал, что оказал Плачу большую честь своим присутствием, почему нет? Любой город в мире был бы признателен за его визит. Что же касается их языка, он всколыхнул более сложные чувства. В Зосме он выучил достаточно слов из книг Стрэнджа, чтобы достойно поприветствовать и впечатлить Эрил-Фейна… и все шло как по маслу, пока Стрэндж не открыл рот и не превзошел его. Что ж, вполне логично. В конце концов, это была работа его жизни. Естественно, что он говорил лучше, чем Тион после такого краткого исследования. Неужели он думал, что Стрэндж не подаст голоса?

Да, думал. Он думал, что Стрэндж будет смиренно молчать, пока Тион забирает его работу и мечту, но ошибся.

Затем Стрэндж уехал с Богоубийцей и его воинами, и когда они встретились в следующий раз, спустя несколько месяцев, тот практически стал одним из них – сидел верхом на спектрале, носил их одежду и свободно говорил на их языке. Тион убеждал себя, что это ниже его достоинства. Он не потерпит, чтобы его сравнивали с каким-то найденышем-библиотекарем! Он – Золотой крестник. Если хотят поговорить, пусть они напрягаются, а не он. Поэтому и выучил их язык не более, чем было необходимо.

Следующую опору Тион нашел сам и подтянулся выше.

– Я так понимаю, что себя ты отнесла к хорошим фаранджи.

– Ну да! Очень хорошим. Я даже на вкус хороша, ну или так мне сказали.

Тион настолько сосредоточился на своих движениях, что упустил нотки озорства в ее голосе.

– На вкус, – фыркнул он. – Видимо, они каннибалы. И кто теперь обзывает их варварами?

Каликста расхохоталась с восторженным недоверием, и только тогда, когда стало слишком поздно, Тион понял смысл ее слов. О боги. На вкус. Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на нее, и в результате чуть не оступился. Заметив шок на его лице, Каликста рассмеялась пуще прежнего.

– Каннибалы! – повторила она. – Отлично. Отныне так и буду называть Цару. «Мой милый каннибальчик». Можно рассказать тебе секрет? – Остальное она пикантно прошептала, округлив глаза: – Я тоже каннибал.

Тион залился краской от стыда.

– Я буду очень признателен, если ты оставишь свою личную жизнь при себе.

– Покраснел, как девица! – воскликнула Каликста. – Серьезно, ты такой же невинный, как Лазло. Кто бы мог подумать?

– Это не невинность, это благопристойность…

– Если твое следующее предложение начинается с «леди бы никогда», то подавись, Ниро. Я не леди.

Порочное наслаждение, с которым она произнесла эти слова, остановило Тиона от легкомысленного оскорбления, посему он вложил все силы в рывок, чтобы забраться на небольшой каменный выступ, где стояла Каликста. Теперь он поравнялся с ней и едва ли мог избегать ее развеселенного взгляда, хоть и пытался как мог, и вновь залился румянцем.

– Так ты девица? – поинтересовалась Каликста. – Мне можно рассказать.

Девица? Тион продолжал взбираться. Что она имела в виду, девственник ли он? Она что, серьезно? В это невозможно поверить! До двери оставалось всего ничего, но Каликста продолжала смеяться.

– Тут нечего стыдиться, – крикнула она ему в спину. – Многие порядочные джентльмены ждут до свадьбы.

– А ты, стало быть, знакома со «многими порядочными джентльменами»?

– Ну, нет, – признала Каликста. А затем, словно ей пришла в голову новая мысль, спросила с нотками острого любопытства: – А ты?

Ее вопрос поразил Тиона до глубины души. В Зосме за такие намеки непременно бы вызвали на дуэль. Юношу бросило в жар, потом в холод. Он всегда носил на бедре меч, но мужчины не дерутся с женщинами. Ему с трудом удалось себе напомнить, что здесь это не оскорбление и не дело чести, особенно если учитывать, с кем он говорил. Он бросил на Каликсту предупредительный взгляд и продолжил взбираться, подтягиваясь к двери перед собой.

Ее блокировало несколько крупных булыжников.

– Надо было взять с собой инструменты, – посетовал Тион.

– Инструменты! – фыркнула Каликста. – Инструменты для тех людей, которым больше нечего делать, кроме как все продумывать и планировать с умом.

Тион поднял брови:

– И… какие же мы тогда люди в данный момент?

– Безрассудные, которые идут на такие вот поступки.

Она сложилась пополам, как лист бумаги, и скользнула в узкую щель между булыжником и склоном. Тион не понимал, как тело может быть способно на такое. Даже смотреть на это казалось как-то неприлично.

Каким-то образом ее колени оказались за плечами. Спина прижалась к склону, а ноги толкали булыжник. Каликста так сильно закусила губу, что та побелела от напряжения. Камень заскрежетал, отъехал, а затем рухнул за край.

Тион вытянул руку, чтобы убедиться, что Каликста не полетит следом.

– Благодарю, сударь, – сказала она, присев в элегантном реверансе на узком выступе.

Тион отдернул руку и вытер ее о свои грязные штаны.

Остальные камни были поменьше, но руки Тиона все равно кровоточили к тому моменту, как они расчистили путь. Таинственная дверь была крепкой, деревянной и, как и все двери в Плаче, резной. На ней красовалось большое дерево, каждый листочек которого был вырезан в виде приоткрытого глаза, лениво и с осуждением наблюдающего за ними.

После проделанной работы было бы очень обидно обнаружить, что дверь заперта, но ручка легко провернулась в ладони Тиона, и вдвоем им удалось расшатать ржавые петли…

…чтобы обнаружить коридор с потолком, инкрустированным сферами, которые освещали его как утреннее солнце.

В воздухе клубилась пыль, а запах был… затхлым, куда более затхлым, чем любой воздух, который доводилось Тиону вдыхать прежде. В нем чувствовалась подоплека давней смерти, запертых тел, древних костей, а еще кожи, хрупкой бумаги и пыли. Тион знал этот запах. Пускай он и сын герцога, рожденный в замке, с собственным дворцом, но еще он ученый, который жил этим ароматом. Его ни с чем не спутать.

Универсальный.

Это запах книг.

Из юноши вырвался смешок, от которого перед лицом закружили пылинки, а по тяжелому воздуху пошла рябь.

– Это библиотека! – воскликнул он и подумал, что Стрэндж руку отдал бы на отсечение, чтобы побродить по этому месту. – Это древняя библиотека Плача!

12. Колдовской свет и сожаление

Сарай придержала шторку для Лазло, после чего задвинула ее. В коридоре и на террасе дежурили призраки. Другой выход она тоже зашторила, а потом замерла. Покосившись сначала на дверные проемы, потом на Лазло и, слегка оробев, спросила:

– Можешь закрыть их?

Ее голос звучал так низко, мягко, шелковисто, что Лазло и сам залился краской. Все это по-настоящему. Не сон, не какая-то нить, протянувшаяся между ними через пространство. Это он и она, ее призрачная рука в его настоящей. Их не разлучит восход солнца, печальная гибель хрупкого мотылька или плоские камешки алхимика. Они тут – в реальности, вместе.

Но их может прервать Минья, буквально в любую минуту, поэтому их сердца были истерзанными, изможденными отчаянием и бездумными ударами времени.

Лазло закрыл двери.

Будь это сном, комната бы растворилась, трансформируясь в другой пейзаж, без металлических стен и призраков у выходов. Сарай с радостью повторила бы вчерашний сон, скользнув на то место, где расположилась, прежде чем их оборвали: на перьевой матрас, с Лазло сверху, к разоблачению ощущений. Его губы ласкали бы ее плечо, сдвинув бретельку сорочки.

Но одно дело захотеть. И совершенно другое – сделать. Сейчас талант грезотворцев им не поможет, и на секунду пара просто замерла с колдовским светом и сожалением во взглядах.

Лазло сглотнул.

– Значит, это твоя комната, – сказал он, осматриваясь.

Первым делом в глаза бросался центральный элемент: огромная кровать, больше, чем вся его комнатка в Великой библиотеке. Она располагалась на возвышении и была скрыта портьерой, как сцена. Глаза юноши округлились.

– Это принадлежало моей матери, – быстро объяснила Сарай. – Я в ней не сплю.

– Нет?

– Нет. Рядом с гардеробной есть кровать поменьше.

Разговоры о кроватях ничем не помогали. Наоборот, их желания обнажились. Изначально Сарай могла бы молча отвести Лазло в свою нишу, но теперь, когда предложение прозвучало вслух, это казалось слишком дерзким. Оба смутились, будто все произошедшее во сне осталось там и реальным телам с их неуклюжими руками придется учиться всему заново.

И они с нетерпением ждали этого.

– На самом деле тут очень красиво, – сказал Лазло, продолжая рассматривать комнату.

Высокий сводчатый потолок, стены куда более живописные, чем все, что юноша успел увидеть в цитадели. Они напоминали резные рисунки в Плаче, хотя эти, естественно, были сделаны не из камня, а из мезартиума.

– Все это работа Скатиса? – поинтересовался он, протянув руку, чтобы обвести пальцем певчую пташку. Таких были сотни, и они потрясали своим совершенством, засев среди виноградных лоз и лилий, которые выглядели настолько реалистично, будто их окунули в расплавленный мезартиум.

Сарай кивнула и провела пальцем по шее спектрала, исполненного на барельефе в реальную величину. Его рога выступали из стены; обычно она вешала на них халат.

– Из-за этого его трудно представить. Разве не должны все его творения выглядеть так же омерзительно, как Разалас?

Ничто в этой комнате нельзя было назвать омерзительным. Это роскошный храм из гладкого, как вода, металла. Лазло провел пальцами по воробушку и освободил его. Оживленный с помощью тех же магнитных полей, что и сама цитадель, он взъерошил свои крылышки и взлетел.

С уст Сарай сорвался тихий восторженный вздох. Лазло любил его и хотел услышать еще раз, поэтому оживил больше птиц, и они сомкнули кольцо вокруг Сарай. Ее смех был подобен музыке. Она вытянула свободную руку, которой не касалась Лазло, и одна из пташек приземлилась ей на ладонь.

– Жаль, что я не могу заставить их спеть для тебя, – сказал Лазло – это находилось за пределами его возможностей.

Рядом с металлической, возникнув из ниоткуда, отпустилась еще одна пташка. На секунду Лазло удивился, но затем он понял, что ее создала Сарай. Птица была безупречной иллюзией, как и она сама, фантомный пушистый воробушек с маленьким черным клювиком, формой и размером напоминавший шип розы. Вот полилась мелодия, сладкая, как дождь. Пришел черед Лазло восторгаться. Эта пара птичек, сидящих бок о бок, воплощала их самих, бога и призрака, а также их новые способности. У обоих имелись свои границы: воробушек Сарай мог петь, но не летать. Воробушек Лазло мог летать, но не петь.

Махнув запястьем, Сарай отправила их в воздух. Ее птичка тут же испарилась – иллюзия не могла существовать отдельно от своего творца. А Лазло отправил всю свою стаю искать новые насесты и обездвижил их.

– Как это работает? – заинтригованно спросил он у Сарай. – Вся эта трансформация. Есть ли какие-то пределы?

– Только пределы воображения, как я понимаю. Сам скажи, – показала на себя. – Что мне изменить?

– Ничего, – улыбнулся он. Сама мысль казалась абсурдной. – Ты идеальна, как есть.

Сарай зарделась и потупила взгляд. Они неосознанно – или нет – брели по комнате в направлении закутка позади гардеробной, где пряталась кровать Сарай.

– О, даже не знаю, – сказала она. – Как насчет крыльев? Или хотя бы одежды, которая никогда не принадлежала богине отчаяния.

– Должен признать, – начал Лазло, украдкой поглядывая на ее розовую сорочку, – мне очень нравится эта одежда.

Его голос потеплел. Скулы Сарай тоже.

– Имеешь в виду это белье?

– Так вот что это? – невинно поинтересовался он. – Я и не знал.

Сарай фыркнула. Коснулась его рукава:

– Вижу, ты тоже сторонишься нарядов богов.

– Могу переодеться, если хочешь. Я видел камзол, который, я почти уверен, полностью сшит из крыльев жуков.

– Да ладно, – отмахнулась Сарай. – Как-нибудь в другой раз.

– На какое-нибудь официальное мероприятие.

– Именно.

Они миновали дверь в гардеробную и приблизились к закутку, где скрывалась кровать. Она была очень аккуратненькой и узкой.

– Есть еще один момент, – застенчиво начала Сарай.

Лазло увидел, как она обводит поверх шелковой сорочки кольцо вокруг пупка.

– Да? – едва слышно прошептал он. Юноша сглотнул и посмотрел ей в глаза.

– Ты знаешь об элилитах?

– Татуировках?

Он знал, что рисунки наносили на животы девочкам Плача, когда у тех начиналась менструация. Лазло никогда их не видел, только очертания, выгравированные на броне тизерканок.

– Я всегда хотела себе такую, – призналась Сарай. – Я часто видела их у девушек. В смысле в городе, посредством мотыльков. Они лежали на кроватях и обводили рисунок пальцами, и в их снах я чувствовала, что они изменились, будто перешли какую-то черту и уже никогда не будут прежними. У снов есть аура. Я чувствовала то же, что и они, и элилит делала их… могущественными.

В юные годы Сарай не понимала этой силы. Но теперь начала ее постигать. Плодовитость, сексуальность, потенциал, способность создавать и вынашивать жизнь: это женская сила, и чернила чествовали их, связывая со всеми праматерями, жившими за сто лет до них. Но элилиты подразумевали нечто большее, чем плодовитость. Сарай это чувствовала. Они представляли зрелость, но не только в физическом плане. Еще они олицетворяли владение собой – переход из детства, когда тебя создают другие люди, к возрасту, когда ты можешь сам делать выбор и формировать себя самостоятельно.

Тогда Сарай призадумалась: какую форму выбрала бы она, будь у нее воля?

За эти годы она повидала много татуировок: цветы яблони и венки ромашек, крылья серафима и руны, обозначавшие древние благословения. С тех пор как Эрил-Фейн освободил Плач от богов, самой популярной была змея, проглатывающая собственный хвост: символ разрушения и возрождения.

– И как бы она выглядела? – полюбопытствовал Лазло.

– Не знаю. – Встретившись с ним взглядом, Сарай прижала ладонь к его груди и легонько толкнула. Прямо позади стояла кровать. Лазло не было места для отступления, так что ему пришлось опуститься, как Сарай и планировала. Матрас был ненамного выше пола. Теперь перед глазами Лазло оказались ребра Сарай, и ему пришлось откинуть голову, чтобы видеть ее лицо. Тогда она прошептала, словно рассказывала секрет: – В ту ночь, когда махалат изменил нас, у меня была татуировка.

Туман, обращавший в богов и монстров. Он окрасил Лазло в голубой, а ее в оливковый – человек стал богом, а богиня человеком, поэтому цвет их переплетенных пальцев поменялся местами. И частью нового тела Сарай стала элилит.

– Правда? – удивился Лазло. – И какая?

– Не знаю. Я просто чувствовала, что она там. – Когда явился махалат, Сарай позволила внутренней части своего «я» выбрать метаморфозу. Она и выбрала узор татуировки. – Я же не могла посмотреть. – Девушка сделала вид, будто задирает подол сорочки, чтобы заглянуть под нее.

– Уверяю тебя, я был бы не против.

Парочка рассмеялась, но воздух между ними будто насытился электричеством. Сарай все еще медленно рисовала пальцем круг вокруг пупка, ее взгляд не отрывался от Лазло, и он увидел, как ее улыбка превращается в нечто иное. Она поймала зубами нижнюю губу… и слегка закусила ее.

– А сейчас она есть? – поинтересовался Лазло. Движение ее пальца гипнотизировало юношу. Он едва слышал собственный голос.

Сарай кивнула, и они тут же ощутили остроту мгновения. Все мысли сосредоточились на коже Сарай под сорочкой. Ладони Лазло разгорячились. Лицо тоже. Секунду назад девушка делала вид, будто задирает сорочку, но сейчас и пальцем не повела. Вместо этого сделала небольшой шажок к Лазло. Она и раньше стояла достаточно близко. Ее бедра слегка подались вперед, и он понял, чего она желает. Юноша задал немой вопрос одним взглядом, едва осмеливаясь сделать вдох.

В качестве ответа Сарай подошла еще ближе.

Лазло протянул к ней руки. Они казались одновременно тяжелыми и легкими, а на кончиках пальцев чувствовалось едва заметное покалывание. Он обхватил девушку коленями, прямо у кромки сорочки. На ощупь ее кожа была как горячий трепещущий бархат, и она быстро покрылась мурашками, пока Лазло медленно, о, до чего же медленно, проводил руками вверх по бедрам.

Сорочка, собираясь на его запястьях, поднималась на миллиметр за трепетным миллиметром.

Он едва дышал. Это совершенно новая территория: его руки, ее ноги. А затем… выпуклая плоть над ними, кружевная кромка нижнего белья, волна талии.

Сердца Сарай превратились в пару бабочек, порхающих в танце. Ладони Лазло скользнули по тазовым косточкам и продолжили подъем, собирая шелк вокруг ее талии, чтобы выявить секрет под ним: нижнее белье, милое и невесомое, а над ним – лишь плоть. Округлость живота, выемка пупка…

Лазло никогда не видел женский пупок, но его очаровывал голубой, темнеющий до фиолетового в крошечном идеальном вихре, и выведенная вокруг него элилит.

Настоящие татуировки рисовали чернилами из сосновой коры, бронзы и желчи. При нанесении они выглядели черными, но с годами блекли до охристого. Элилит Сарай была не черной и не охристой, а блестела серебром, что вполне устраивало их обоих. Она не изображала ни цветов яблони, ни рун, ни змею, проглатывающую собственный хвост.

– Она идеальна, – произнес Лазло хриплым и низким голосом.

Это была луна: утонченный полумесяц прямо на мягком изгибе кожи, с россыпью звезд, чтобы закрыть дугу и создать идеальную окружность на животе.

– Луна, – зачарованно прошептала Сарай. – Как та, которую ты мне купил.

Однажды во сне они отправились в лунный магазин.

– И как звезды, которые мы собрали, – добавил Лазло.

Они повесили их на браслет, который только что появился на запястье Сарай, словно она выловила его из сновидения – браслет из настоящих небесных тел, крошечных и сверкающих на тонкой серебряной цепочке.

Долгое время Сарай жила по ночам. Луна была ее солнцем. Каждую ночь она дарила ей свободу, чтобы девушка отправила свой разум и чувства на крыльях мотыльков в Плач.

Сработает ли это сейчас? Сегодня, после наступления темноты, ощутит ли она зарождение своих мотыльков? Или смерть положила конец ее дару? Сарай не знала. Такого еще не случалось. Но она надеялась, очень надеялась, что он не пропал. Сарай коснулась пальцем живота, а когда убрала его, к звездам на голубой коже присоединился серебряный мотылек. Это – желание, чтобы она все еще могла быть…

…не Музой ночных кошмаров. Те дни уже в прошлом. Но Сарай молилась, чтобы сны остались для нее, а она – в них.

– Ты помнишь, – шепотом начала она, – солнце в банке вместе со светлячками?

Они жили ради ночи и боялись восхода солнца, поскольку оно помешает им быть вместе. Но на улице день, а они по-прежнему рядом.

– Я помню, – с трудом произнес Лазло.

Его руки казались свинцовыми на ее коже, соскальзывая по бокам, чтобы сомкнуться на талии. Пальцы соприкоснулись на спине. Спереди его большие пальцы обводили серебряную кромку луны, вкрапления звезд и одинокого мотылька среди них. Больше Лазло ничего не видел. Только голубую кожу, серебряные звезды и месяц. Сарай – его небо. Томно, точно в тумане, он подался вперед и коснулся губами звезд.

По телу Сарай прошла дрожь. Звезды сияли не только на коже девушки, но и внутри, наполняя ее светом. Там, где губы Лазло коснулись живота, разливалось сияние, и девушка затрепетала.

Через полузакрытые глаза Лазло увидел это и восхитился. Поцеловал еще одну звезду. Под кожей пульсировал свет. Это напоминало сияние сферы под голубым шелком.

Это напоминало нежность пуха, дрожь, дорожки падающих звезд от удовольствия, которое выходило за рамки плоти. Сарай зарылась пальцами в волосы Лазло. Он поглаживал ее живот пальцами, вырисовывая узоры из света. Серебряные чернила ярко блестели, и каждый раз, когда он прикасался, кожа переливалась перламутром, сияя изнутри.

Чтобы попасть в Плач, Лазло пересек море и видел с палубы корабля-левиафана, как вода сверкала бело-голубым. Это явление называлось биолюминесценция, и когда он провел рукой по воде, та будто ожила от его прикосновения и пошла волнами света, цепляясь за его пальцы, как глазурь из жидкого лунного сияния. А теперь тело Сарай было морем, небом и сиянием, и даже вены мерцали сияющими реками, как если бы ее сердца перегоняли свет.

В воздухе вокруг них: свет вспыхнул на металле. Певчие пташки из мезартиума вновь проснулись и воспарили, высоко и блистательно. Лазло сделал это неосознанно, как и в случае с Разаласом в саду, который резво и беспокойно кивал головой и рыл копытами землю. А осы в сердце цитадели: их крылья, долго пребывавшие без движения, захлопали и сложились. А сам серафим – весь огромный парящий ангел – вздрогнул вместе с Лазло, из-за чего все в коридорах, в саду, на кухне, в сердце цитадели, бросили свои занятия.

Но не Лазло с Сарай. Они чувствовали только себя и друг друга. Он поднял голову, чтобы взглянуть на нее, и она ощутила прилив всепоглощающей любви к его лицу с грубыми чертами, носом, сформированным падающими сказками, и серыми глазами, горящими колдовским светом. Ей хотелось больше всего – больше жизни, свободы, времени и его. Ей хотелось получить Лазло целиком. Почти невыносимая нежность грозила раздавить Сарай под своим весом, но… она этого хотела. Хотела смеяться, плакать и быть погребенной под нежностью. Хотела двигаться, бредить, забыть, что реально и ее пугающее будущее, а еще найти способ зацепиться за этот мир, это мгновение, и никогда его не покидать. Сарай хотела вкушать, чувствовать, изнывать, а также плакать обо всем утерянном и том, что будет утеряно.

Она взяла Лазло за руку и подняла ее к своим сердцам. Те сверкали под кожей, как бриллианты, поэтому его пальцы, расположившиеся поверх них, очертились пульсирующим свечением.

Лямка сорочки сползла точно так же, как прошлой ночью. Сарай держала ладонь Лазло обеими руками и, полностью прижав к себе, опустила ее на грудь, убирая сорочку с пути.

Поле зрения Лазло сконцентрировалось, будто он не мог воспринять Сарай в таком виде целиком и сразу. Ее сердца пульсировали как солнца-близнецы, а губы приоткрылись от желания. Грудь идеально ложилась в руку, набухшая от бархатистого жара, а ее кончик был такого же розоватого оттенка, что и язык.

Как и в случае с женским пупком, Лазло никогда не видел ничего подобного.

Он поднял лицо, словно зачарованный, и зажал сосок между губ. Мягкость, которую он там обнаружил, чуть не уничтожила его. Он не закрывал глаз. Сарай – его небо, ночь, мир, солнце, звезды и зеркало моря. Лазло едва заметил отсутствие сбившегося шелка на ее талии. Сорочка исчезла. Сарай испарила ее и стояла перед ним, обнажив свое тело. Она нежно трепетала, пока Лазло ласкал ее сосок слегка приоткрытыми губами.

В груди девушки зародился звук, похожий на мурлыканье, и Лазло больше не мог сопротивляться. Колени Сарай подогнулись, и она осела на юношу, такая мягкая, медовая и горячая. Он устроил ее у себя на коленях, расположившись на краю кровати. Сарай попыталась заставить исчезнуть и его одежду, чтобы между ними не было преград. Но та осталась на месте, и Сарай посмеялась над собой, ведь это не сон. Пришлось снимать рубашку через голову. Лазло поднял руки, и ткань исчезла. Сарай взяла его лицо в ладони – его идеально-неидеальное лицо.

Птицы ожили вокруг них. Руки Лазло ожили на ее теле. Даже ее душа стала живее, чем когда-либо прежде. Сарай почти забыла, что мертва.

И когда она наклонилась поцеловать юношу, то не думала об осторожности. А как иначе? Они забыли обо всем мире! Губы Лазло были теплыми и пылкими. Они приоткрылись и поглотили губы Сарай, переплетаясь, как слова песни – мелодично, нежно и медленно. Она любила его губы. Любила его язык. Любила его грудь у ее груди. Ребра Лазло поднимались и опускались от прерывистого дыхания. Их томные взгляды слились воедино. Полуприкрытые глаза Лазло обрамляли ресницы, похожие на шерстку речных кошек. Когда Сарай зажала его губу между зубами, то планировала просто подразнить. Легонько укусила ее. Нежная, как слива. Девушка провела по ней кончиком языка. А затем…

Вторжение в ее разум – быстрое и холодное, как движение ножа. Ее волю отобрали. Все произошло так быстро. Зубы Сарай впились в губу Лазло.

На вкус она была отнюдь не как слива.

13. Зубы

Минья вынырнула из мелководья. Остекленевшие глаза сфокусировались и мгновенно сузились до щелочек. В ее власти несколько сотен душ. Она держала их веревочки своим разумом, который всегда представляла в виде кулака, сжимающего клубок из тонких, как паутинки, ниток. Каждая из них пела собственными вибрациями, словно струна музыкального инструмента. Это не было музыкой, но больше всего подходило под описание. Нити резонировали чувствами.

Ненавистью.

Страхом.

Отчаянием.

Вот какие эмоции источали призраки Миньи. Она могла приглушить их, но они всегда оставались – пчелиное жужжание ненависти-страха-отчаяния, соответствующее взглядам призраков, когда девочка ловила их души в воздухе.

Нота, пробудившая ее, отличалась от всех остальных, и Минья сразу же поняла – это Сарай. Ее было не заглушить. Она переполнялась симфонией чувств, отличных от тех, к которым привыкла Минья. Среди них было и удовольствие, и желание, жаркое и сладкое, а еще невыразимая и ноющая нежность. Объединяла их, нанизывая, как драгоценные камни на золотую цепочку, любовь. Она содрогнула девочку.

Минья оставалась в теле ребенка, но не являлась таковым, и она очень хорошо понимала, что происходит – или, по крайней мере, произойдет, если она позволит. В ней зашипела вредность. Стыдливость тут ни при чем. Ферал с Руби демонстрировали свою страсть не один день, и ей было все равно, разве что она поддразнивала их. Но это другое. Сарай с Лазло – фигурки на игральной доске, и на кону стояло все. Если они хотят получить удовольствие, свой медовый жар и тихие стоны, то пусть заслужат их повиновением.

Поэтому Минья отправила свою волю по нити Сарай, как по фитилю, чтобы взять под контроль ее томные губы, схватить зубами губу Лазло и укусить.

* * *

Губы Сарай заглушили его крик. Лазло дернулся от вспышки боли и столкнулся с девушкой лбом. Ее зубы впивались, едва не соприкасаясь посредине, пока кровь наполняла рот. Сарай мысленно кричала, не имея возможности разжать челюсти.

На секунду ей показалось, что Минья заставит ее оторвать от Лазло кусок, подобно собаке, срывающей мясо с кости.

Но затем девочка отпустила ее, а Сарай высвободила Лазло и вскочила с колен. Рана начала пузыриться кровью, и та потекла по подбородку юноши – и по подбородку Сарай; его кровь стекала по ее подбородку. Рот Лазло наполнился металлическим привкусом, а разум богини – эмоциями: бессилием и хрустом с лопающимся звуком, когда ее зубы погрузились в плотную ткань губ. Сарай не могла произнести ни слова, только слышала, как испуганно приговаривает: «Ой, ой» снова и снова, протягивая к нему руки и отдергивая их, поскольку боялась прикоснуться к Лазло и опять сделать больно. Она даже не сомневалась, что Лазло сам не захочет, чтобы к нему прикасались – ни она, ни кто-либо другой.

Он прижимал ладонь ко рту. Кровь текла по запястью. Когда он поднял голову, его глаза округлились от изумления и укрылись за пеленой боли. Но вот он моргнул, и взгляд прояснился, заметив огорчение Сарай.

– Все хорошо, я в порядке, – заверил Лазло.

– Ты не в порядке. Я укусила тебя!

– Это не твоя вина…

– Какая разница? Зубы мои. – Она вытерла губы тыльной стороной ладони. Та окрасилась алой кровью, и девушка содрогнулась.

– Пустяки, – сказал Лазло, касаясь губы, но тут же вздрогнул, из-за чего утверждение прозвучало неубедительно. – Даже если бы ты ее откусила, я все равно хотел бы тебя поцеловать.

– Не шути над этим, – изумленно сказала Сарай. – Вдруг все так бы и случилось?

– Но не случилось же.

Лазло потянулся к ней, но она отступила, потрясенная осознанием, что была недостаточно напугана и подвергла его опасности, просто оставаясь рядом. Теперь Сарай – инструмент, оружие и, по-прежнему ощущая вкус крови во рту, она пришла к ужасному пониманию, как Минья может ею управлять. Есть ли какие-то пределы того, на что девочка заставит ее пойти? Какая-то черта, которую она не осмелится переступить? От этой мысли к горлу Сарай подступила тошнота, в голове стало пусто – а тело наполнил стыд из-за того, что она недостаточно сильна, чтобы противостоять Минье.

– Иди ко мне, – ласково подозвал Лазло. – Если она захочет тебя использовать, чтобы навредить мне, то так и сделает, независимо от того, будешь ли ты целовать меня в этот момент или нет. А я бы предпочел, чтобы ты целовала, если у меня есть право голоса в этом деле.

– Ты не в том состоянии, чтобы сейчас целоваться.

Это правда. Его губа пульсировала и ныла. Он чувствовал, как она опухает. Но Лазло не хотел, чтобы на этом все заканчивалось. Сарай стояла слишком далеко, нагая, голубая и такая прекрасная, что это приносило физическую боль. Его руки все еще чувствовали очертания ее тела. Он хотел вернуть девушку в свои объятия.

– Я не боюсь тебя, – сказал Лазло.

– Я боюсь себя.

Сарай понимала, что их передышке пришел конец, и Минья возобновила «игру», поэтому настойчиво зашептала:

– Лазло, помни свое обещание, что бы ни случилось.

Как раз вовремя, поскольку стоило этим словам сорваться с ее уст, как за ними последовали другие, сказанные совершенно иным тоном. Они были приторными, неискренними, и Сарай никак не могла их остановить.

– Если закончили обтираться своей страстью, то выходите в галерею. Есть разговор.

* * *

Минья поднялась с выступа, откуда свисали ее тощие ножки. Теперь нить Сарай ничем не отличалась от остальных – отяжелевшая от беспомощного отчаяния. Нежность пропала, и скатертью дорога. Минье казалось, будто ее вскрыли и подали ее сердца на тарелочке. Зачем кому-либо желать, стремиться к этим ощущениям – ей никогда не понять.

Она потянулась и размяла шею, наслаждаясь своей маленькой победой. Минья хотела подождать, пока их защита ослабнет. Это – идеальный случай. Пусть станут небрежными от желания, неудовлетворенной ноющей жажды и обожания. На что они теперь готовы ради друг друга? Пришло время сыграть партию и наконец добиться желаемого.

14. Фигурки на игральной доске

– Она же не собирается и вправду отпустить душу Сарай, ведь так? – беспокойно и отвлеченно гадала Руби.

Они со Спэрроу стояли в саду. Спэрроу работала или, по крайней мере, пыталась. Руби просто не находила себе места. Девушки чувствовали ход времени. Секунды словно накапливались и расплывались. Рано или поздно они перевалят через край, и это напряженное ожидание закончится – хаосом, криками и потерей.

Такое впечатление, будто они сделали перерыв на чаепитие перед концом света. Что делала Минья? Сколько у них осталось времени?

Сестры переговаривались шепотом, чтобы призраки их не услышали.

– Раньше я бы никогда так не подумала, – ответила Спэрроу. – Но теперь сомневаюсь.

– С ней что-то не так, – мрачно заметила Руби. – Она ведь не всегда была такой ужасной. Правда?

Спэрроу покачала головой. Она сидела на пятках. Пальцы потемнели от земли, волосы были аккуратно заплетены. Ей шестнадцать, скоро столько же исполнится Руби. Они сводные сестры по линии Икирока, бога кутежа. Их характеры так отличались: Руби была дерзкой и ветреной. Стоило подумать – она говорила, стоило захотеть – она действовала. Спэрроу же оставалась тихоней. Она наблюдала, желала и держала свои надежды при себе, но каким бы ни был мягким ее характер, неженкой она не была. На днях девушка поразила Сарай с Руби, предложив сестре одарить Минью «теплыми объятиями» – под которыми подразумевала сожжение девочки живьем.

Разумеется, Спэрроу этого не хотела, но она видела тьму в Минье и беспокоилась за исход. И вот теперь они здесь, на грани войны.

– Интересно, – начала она, – может, это призраки сделали ее такой мрачной? Когда Минья периодически их ловила – тех, о которых нам было известно, – мы думали, что они плохо на нас влияют, и чувствовали себя грязными из-за их взглядов. Я ничего не могла с собой поделать и начинала смотреть на себя их глазами.

– А я могла, – заявила Руби. – Я и так знаю, что прекрасна.

Но Спэрроу понимала, что это просто бахвальство и Руби тоже ненавидела взгляды призраков. Порой она даже пыталась добиться их расположения, показать, что они не такие, как родители, но все тщетно.

– Но все это время мы и не представляли, сколько здесь призраков – сотни мертвецов, преисполненных ненависти, в которой потонула Минья.

– Сама виновата. О чем она думала?

– О нашей безопасности, – ответила Спэрроу. Это, во всяком случае, было очевидно. – О том, чтобы сохранить нам жизнь.

Руби издала звук, напоминавший смех и фырканье.

– Ты так говоришь, будто на ее стороне.

– Не будь слабоумной, – парировала Спэрроу. Выбрать чью-то сторону легко, вот только это ничем не поможет. – Мы все на одной стороне. Даже она. Можно быть заодно и при этом иметь разногласия.

– Так что нам делать? – спросила Руби.

Что они могут сделать? Спэрроу растерянно покачала головой. Погрузила пальцы в почву и ощутила слабую пульсацию жизни в корнях растений. Девушки сидели посреди клумбы, где проходила кремация. Костер Руби вспыхнул жарко и быстро. Он поглотил только тело и орхидеи, которыми его украсили. Другие цветы остались поразительно целыми, лишь слегка примялись по очертаниям тела. Спэрроу ласково уговаривала их стебельки выпрямиться, желая стереть следы мрачного ритуала.

Она поддела пальцем один белый цветок. Маленький и несущественный, но все же он пульсировал жизнью. Спэрроу рассматривала ее как загадочную силу, которая устремилась лишь в одном направлении, а исчезнув, уже никогда не возвращалась. Сорвала цветок. Сила не покинула стебель сиюминутно. Она медленно ослабевала. Цветку потребовалось несколько секунд, чтобы умереть.

Спэрроу размышляла о жизни и смерти, как вдруг между ними пробежала еще одна мысль. Изощренная и коварная. Она ждала, пока ее заметят. Девушка все поняла и уронила цветок. Взглянула на Руби. Ее глаза загорелись идеей. Брови вопросительно нахмурились. Она задала вопрос.

Руби бросила решительный взгляд. А затем улыбнулась.

И ответила.

* * *

Ферал брел по левой руке, волоча за собой два матраса. Нашел их в комнатах, куда они старались никогда не заходить – маленькие помещения, напоминавшие камеры, в которых стояли одни кровати. На самом деле матрасы представляли собой обычные спальники – совсем не те плотные, комфортные постельные принадлежности, как в спальнях богов. Поэтому он и взял два, но они все равно не составят достойную замену.

Ферал подумал, что их должна взять Руби, а он – спать в ее кровати. В конце концов, это она сожгла его кровать. Тогда он не возражал. Ферал думал… что ж, он был дураком. Он думал, что отныне будет просто спать в ее комнате, будто между ними что-то было.

Мысль не такая уж и глупая. То, чем они занимались, сложно назвать мелочью. Может, так все и начиналось, но… ему понравилось. Очень. И, к собственному удивлению, ему нравилась Руби. Хоть она и совершенно иррациональна. Разозлилась, что он никогда не подглядывал за ней голой!

Ладно, возможно, пару раз он и проходил мимо дождевой комнаты, когда там был кто-то из девочек, но Ферал никогда не заглядывал за шторку. Если только та не была приоткрыта, и даже тогда юноша не особо замедлял шаг и не пытался присмотреться повнимательнее.

В любом случае он не выходил за рамки приличия, и это ее расстроило.

Да чего она хотела?!

Не меня, мрачно ответил он себе. «Мы уже не дети, и у нас есть губы, – сказала Руби, когда пришла в комнату, чтобы соблазнить его. – Разве этой причины недостаточно?» Ее интересовал не Ферал. Просто так уж случилось, что у него были губы, не говоря уж о существенной анатомической особенности, которая выделяла его среди маленького девчачьего племени. Руби использовала его, и он был не против, но не теперь, и не только потому, что пришлось добывать новые спальные принадлежности.

Ферал дошел до конца коридора, где левая рука серафима соединялась с плечом и широкий зал примыкал к галерее, идущей вдоль всей груди. На полпути юноша резко остановился, навстречу двигался стабильный поток призраков. Они шли с противоположной стороны. Ему никогда не нравилось смотреть на них прямо – не нравилось видеть ненависть и несчастье в их глазах, – но он все равно различал их и признал стражей с руки «декстер». Все они маршировали в галерею.

У Ферала возникло плохое предчувствие, а когда за ними вышла Минья, это ощущение усилилось.

– Что происходит? – спросил он девочку.

– Приходи и увидишь, – ответила она своим приторным, как сахарная глазурь, голоском. – Обещаю, скучно не будет.

* * *

Руби и Спэрроу в саду увидели призраков и мрачно переглянулись. У них возникло то же дурное предчувствие, что и у Ферала. Сестры настороженно двинулись к аркам.

Ферал отбросил матрасы и последовал за процессией.

Минья подошла к столу и запрыгнула на свой стул. Устроилась поудобнее, скрестив ноги, и расправила складки своей рваной и грязной одежды. Ну и картина: девчушка с повадками королевы.

Нет, не королевы. Богини. Гневной богини.

Она выстроила свои войска в ряд. Призраков было слишком много, поэтому Минья сливала их друг с другом. Ребята с трудом воспринимали увиденное: с виду сущности были плотными, но исчезали друг в друге, как частично перетасованные карты. Наконец она развела их по центру и образовала проход от себя к двери, поэтому когда Сарай с Лазло появились из-за угла, то картина им предстала следующая: Минья, царственно восседающая в конце строя из рабов.

– Вот вы где! – воскликнула она. – Ну что, готовы?

Они безрадостно уставились на нее, поскольку знали, что не существует таких слов, которые могли бы уговорить ее изменить решение.

Когда они промолчали, девочка склонила голову набок.

– Что, языки проглотили? – поинтересовалась она. Затем глянула на Лазло и сморщила носик. – Или Сарай проглотила твой?

Лазло тоже представлял собой то еще зрелище: губа опухла, на подбородке засохла кровь. У ребят округлились глаза.

– Маленькая маньячка, – пробормотала Руби.

Лазло спокойно ответил:

– Мой язык цел и невредим. Наверное, стоит сказать тебе спасибо. Могло быть и хуже.

– Прекрасное жизненное кредо. Всегда может быть хуже. Но взбодритесь! Если будете хорошо себя вести и делать, что я говорю… – пропела она, помахивая словами, как взяткой. – Позже я позволю вам побыть вдвоем и делать за закрытыми дверьми все, что пожелаете.

Если они будут «хорошо себя вести»? Позволит побыть вдвоем?.. Будто они вернутся с убоя, желая удовольствий? Сарай мутило. Неужели Минья действительно ничего не понимает? Неужели ее ненависть поглотила все остальное? Девушка шумно выдохнула.

– Значит, такую ты предлагаешь сделку? Мы поможем тебе убивать, а ты позволишь нам целоваться?

– О нет, конечно, – ответила Минья. – Я просто пыталась быть милой. Нет никакой сделки, глупенькая. Разве я не четко дала это понять?

Разумеется. Ты делаешь все, как я скажу, или я отпущу ее душу. Это не сделка, а шантаж.

– Подходите, – поторопила она. – Чего застыли в проходе?

Минья поднялась со стула на стол и прошла вдоль него, заложив руки за спину и не сводя глаз с Сарай и Лазло.

Они двигались между фалангами призраков. Руби со Спэрроу подошли со стороны арок, Ферал – двери, и все впятером встали рядом. Минья снова почувствовала себя отделенной от этого «мы», которое принадлежало ей по праву. Наконец-то они готовы отомстить за смерть своих предков. Ребята должны были выстроиться за ней и вооружиться ножами по собственной воле. Вместо этого они стояли отдельно: бледные, слабые, нежные, жалкие существа, не способные на месть. Ей хотелось пробудить их пощечинами.

Больше никаких предисловий. Никакого ожидания. Она сосредоточилась на Лазло и сказала:

– Время пришло. Тебе известно, что поставлено на карту. – Она перевела взгляд на Сарай и обратно. – Хватит этой возни.

Итак, момент настал – словно черная дыра между ними, от которой невозможно спрятаться. Лазло пронзил заряд ужаса.

– Подожди!

Его тело сотрясала дрожь. Кровь и дух курсировали с невообразимой скоростью, а мысли двигались по петле, как белая птица, планирующая по спирали, только быстрее. В сказках, когда герои сражались с монстрами, то всегда одерживали победу, убив главного злодея, но Лазло этот вариант не рассматривал. Он не мог никого убить, а даже если бы мог – если бы был таким героем, – это все равно бы не спасло положения. Если бы он истребил этого монстра, то потерял бы Сарай. Убийством не решить их проблему.

– Нельзя ли обсудить…

– Нет. – Слово рассекло воздух, будто клинок. – Отвези. Меня. В Плач. Прямо. СЕЙЧАС! – проревела Минья, ее лицо посинело от напряжения.

Сарай взяла руку Лазло. Она чувствовала его дрожь и сжала ладонь, желая придать ему сил и храбрости. В эту секунду она сама не понимала, что пугало больше: сдержит он обещание или нарушит его. О боги… У нее не хватало моральных сил, чтобы надеяться на собственное исчезновение.

Никто не заметил, как Спэрроу пихнула Руби и многозначительно посмотрела в сторону двери. Или как Руби начала пятиться маленькими шажками, а затем большими, и нырнула между призраками, выскользнув из зала.

Лазло застыл, наполненный горьким выбором между Сарай и Плачем. Но… он уже принял его, когда дал девушке клятву. Что бы ни случилось. Беспомощность соперничала с бунтарством. Две клятвы, словно мечи, с лязгом встретились на поле боя. Он должен спасти ее во что бы то ни стало.

Но как это сделать?

– Не могу, – выдавил он.

В девочке вспыхнуло свирепое недоверие. Взгляд метнулся между Лазло и Сарай. Как это возможно, что они до сих пор пытаются перечить ей? Она была уверена, что они не поставят под угрозу всю ту нежность и безграничное желание! Что это за безумное представление о чести?

«Фигурки на игральной доске», – мрачно напомнила она себе, и дальше заговорила не Минья, а Сарай.

– Лазло, – ласково прошептала она. – Я передумала. Не отпускай меня.

Он резко повернулся, ожидая увидеть, что ее глаза, как и глаза всех остальных призраков, выдадут ложь в словах. Но нет. Они не округлились, открывая белки, и не закатились от горя. Они были нежными и нерешительными, стыдливыми, милыми и полными страха, словно мольбы о пощаде собственной души приносили ей физическую боль.

– Сарай? – неуверенно спросил он.

«Нет!» – кричала она, но только в своей голове, где слово прозвучало так громко, что скрыть его было невозможно. Эти слова ей не принадлежали. Как и мольба. Но ее лицо – ее глаза – не выдавали паники, разгоравшейся в девушке. Глаза призраков всегда говорили правду, не так ли? По крайней мере, они всегда в это верили – что у силы Миньи есть хоть какие-то ограничения, – но Сарай видела по беспокойству, с каким изучал ее Лазло, и по его недоумению, что он не знал правды.

– Я боюсь, – прошептала она, а затем крепче сжала его руку, но все это было против ее воли. – Там так холодно, Лазло. Мне так страшно…

Прямо перед ней Лазло вел внутреннюю борьбу. На его лице отражался каждый нюанс. Юноша застрял между тем, что знал наверняка, и безупречной, коварной ложью, которую представила Минья.

– Просто сделай, как она хочет, – взмолилась Сарай. – Ради меня.

И тогда он понял. Лазло стало дурно. «Что бы ни случилось», – сказала Сарай. Вспомнив, какой смелой она была, он с содроганием повернулся к Минье.

– Прекрати, – его окровавленная опухшая губа скривилась от ярости. – Она бы никогда не попросила о таком.

Он знал, что это правда. Сарай ни за что бы не предпочла свое сомнительное призрачное будущее неисчислимым людским жизням.

С ее уст сорвался страдальческий стон. Мольбы стали более настойчивыми – а поэтому и более неправдоподобными, будто теперь Минья просто хотела его помучить за то, что он не отреагировал на наживку.

– Разве ты меня не любишь? – спросила Сарай. – Разве ты меня не спасешь?

Слова вырывались из ее груди, и она их презирала, поскольку ее часть хотела их сказать, хотела умолять и сохранить свою призрачную жизнь любой ценой. Девушку держали в мире за тончайшую ниточку. Пустота давила со всех сторон – эфир, поток развоплощения, – она была в ужасе.

Слова впивались когтями в сердца Лазло, и не важно, кому они принадлежали. Из его глаз хлынули крупные разбухшие слезы. Их озарил полуденный свет, и его глаза засияли как рассветное солнце. Он шагнул к Минье, пытаясь прочесть на ее лице хотя бы намек на родство или человечность.

Но тщетно.

– Вот как, значит? – спросила его девочка, одновременно изумленная и полная отвращения. – Ты уничтожишь ее, чтобы спасти их?

У нее возникло неприятное ощущение потери контроля, будто из рук вырывали веревку. Все должно быть иначе. Они должны делать, как она говорит.

Лазло покачал головой. Все это так неправильно…

– Нет, – сказал он. – Я не стану никого уничтожать.

Минья сжала челюсти и прищурилась:

– У тебя нет такого варианта. Все просто: выбери Сарай, и убийцы умрут. Выбери убийц – и потеряешь Сарай.

Ее писклявый голосок походил на детскую песенку, и Лазло понял – что бы ни произошло и сколько бы лет он ни прожил, ему никогда не очистить от нее свой разум. Этот черно-белый выбор просто сводил с ума: чтобы другой жил, один должен умереть. Но… как она могла видеть мир иначе? Лазло никогда не узнать, какой бы стала Минья, если бы не Резня. Ее создал тот день, когда Богоубийца уничтожил детей, чтобы люди могли жить. Он устранил их как будущую угрозу, просто потому, что они – божьи отпрыски. Эрил-Фейн установил правила игры, в которую Минья играла до сих пор. Справедливо ли менять их сейчас, когда у нее наконец появилось преимущество?

На секунду он увидел мир таким же безрадостным, как она, опростевшим от праведного гнева. Можно ли умолять ее быть лучше тех, чья ненависть ее создала? Лазло знал, что она на это ответит, но все равно должен был попытаться.

– Все может закончиться прямо здесь. Просто позволь этому случиться. Мы не убийцы. – Он обнял Сарай и обратился к Минье: – Как и ты.

Слова вырвались на свободу, и ему показалось, что он увидел, как Минья вздрогнула, будто ее ударили. Девочка съежилась, но быстро опомнилась и вновь расправила плечи, а ее лицо стало чуть жестче.

– Не думай, что знаешь меня. Давай-ка все проясним. Ты отказываешь мне? Второй раз спрашивать не буду.

– Я… я…

Но он не мог это озвучить. Невзирая на все клятвы, Лазло не мог произнести слова, которые определят судьбу Сарай. Он повернулся к ней. Ее голубые, как небеса, глаза стали больше, медово-красные ресницы покрылись бусинками слез. Она была невиновна, а Минья права: в Плаче есть те, кто виноват, включая Эрил-Фейна. Почему Сарай должна платить за их жизни собственной душой?

И тут она прошептала: «Я люблю тебя». Мир перестал существовать. Никто никогда не говорил ему этих слов, ни разу за всю жизнь. Он даже не понимал, что призвал Разаласа, но вдруг чудище оказалось рядом, и его огромные металлические крылья приготовились к полету. Минья ликующе спрыгнула со стола и залезла на зверя своего отца, с нетерпением ожидая полета.

Многие решения принимаются именно так: будто сами собой.

Многие судьбы решают те, кто не может принимать решения.

«Она придумает, как сломить тебя», – предупреждала Сарай. Так и случилось, и девушку пронзило столько чувств одновременно: отчаяние, облегчение, отвращение к себе. По-прежнему подвластная воле Миньи, она не могла ничего сделать, ничего сказать, но хуже всего то, что нечто лукавое в ней смаковало собственную беспомощность, ведь это освобождало ее от борьбы.

Последнее, чего она хотела, это бороться за собственное забвение.

Сарай попыталась убедить себя, что все будет в порядке. Город опустел. Жители в безопасности, а тизерканцы смогут о себе позаботиться.

Но это ложь, уничтожающая изнутри: ее сердца, вся ее сущность казалась отравленной, как слива, размякшая от гнили. Это убьет Лазло. Это уничтожит Плач и сломает юношу, и тогда Сарай будет мечтать о забвении, а Минья его не подарит. Она по-прежнему будет ее марионеткой, с окровавленными зубами на прочных нитях, а все остальное исчезнет.

Лазло сказал: «Я тоже тебя люблю», и это прозвучало так неправильно в момент, пока воля Миньи теснила душу Сарай, а впереди их ожидало убийство. Лазло наклонился и ласково коснулся здоровой частью губ щеки Сарай, а затем прижался к ней щекой к щеке. Его челюсть была колючей, кожа – разгоряченной. Он слегка вздрогнул в ее объятиях.

Сарай вдохнула сандаловый аромат и вспомнила их первую встречу в доме Богоубийцы, когда она прилетела к нему в виде мотылька. На первый взгляд Лазло показался ей грубоватым. Сейчас эта мысль ее изумляла. Они разделили столько чудесных моментов, но ее разум мчался в другом направлении: к последним минутам жизни. Прямо перед тем, как взрыв пробудил город – глубокая и тихая ночь, все улицы пустовали. Лазло шел по Плачу. Сарай сидела на его запястье в образе мотылька и не имела ни малейшего представления о том, что вот-вот произойдет.

Забавно, что она подумала именно об этом. Поначалу Сарай не осознавала, что натолкнуло ее на это воспоминание. А затем… поняла, и ее охватил странный трепет. Она никогда не могла открыть разум тех, кто бодрствовал. В детстве, испытывая свои силы, она пробовала и запомнила: сознание для нее под запретом. Так оно и было в ту ночь. Ее мотылек перемещался на запястье Лазло, пока он бродил по бесшумному городу, но Сарай не могла проникнуть в его сознание, а соответственно, не имела ни малейшего понятия о его мыслях.

Но она ощущала его эмоции. Опустив мотылька на кожу, она чувствовала себя так, словно прижималась к закрытой двери сознания. Через нее проникали эмоции – так же четко и мощно, как музыка сквозь стены. И теперь, прижавшись к Лазло щекой, она вновь ощутила музыку чувств. Сбивчивую, несчастную, неуверенную, отчаянную и рваную.

Сарай не могла ничего сказать, помимо лживых фраз Миньи, но мысли и эмоции по-прежнему принадлежали ей. Она крепче прижалась к щеке Лазло, ощутила покалывание на своей коже. А затем излила свою собственную рваную музыку. По крайней мере, так она надеялась. В ее голове она звучала как завывание ветра, буря из клинков, пропитанный кровью ураган из слова «НЕТ!».

Лазло вздрогнул. Неужели почувствовал? Не показалось ли ей? Он отстранился и посмотрел ей в глаза. Сарай хотелось снова притянуть его к себе. Она не владела своими глазами. Минья оказалась более жестокой, чем они думали. Все, что он в них видел, создано ею. Лазло сосредоточенно прищурился. Затем его взгляд будто прояснился – прояснился и помрачнел. Он повернулся к Минье и сказал голосом, похожим на хруст гравия:

– Я не могу отвезти тебя в Плач. Я дал клятву.

И Минья была… недовольна.

15. Перерыв на чаепитие перед концом света

Выбравшись из галереи, Руби побежала по правой руке в свою комнату, ворвавшись через дверной проем, не отодвинув шторку. Та опутала девушку и сорвалась с петель. Продолжая идти, Руби с трудом скинула ее и исчезла в гардеробной, некогда принадлежавшей Лете, богине забвения. Задержавшись там на пять секунд, она побежала обратно по коридору и скользнула в гущу призраков, столпившихся в галерее.

На сей раз она направилась к двери на кухню, где стояли Эллен, прикрыв ладонями губы с влажными, распахнутыми от ужаса глазами.

– Что происходит? – спросила она шепотом, прозвучавшим слишком громко во внезапной тишине, последовавшей за словами Лазло.

– Я дал клятву, – сказал он Минье, источавшей ярость.

– Так нарушь ее, – прошипела она сквозь зубы.

Лазло ничего не ответил. Просто прижал Сарай и скорбно покачал головой.

Руби встретилась взглядом со Спэрроу, стоящей в другой части зала. Сестра побледнела от напряжения и показала жестом, чтобы Руби поторапливалась. Та повернулась к Младшей Эллен и сказала…

Это было нелепо. Руби знала, как это звучит, – словно она выбилась из реальности.

– Эллен, – обратилась она, – можешь заварить чай?

Женщины уставились на нее, и на секунду их ужас затмило удивление.

– Чай?! – повторила Старшая Эллен.

Руби облизнула губы и изо всех сил попыталась изобразить невежественную беззаботность.

– А что такое? – оборонительно осведомилась она. – Мне запрещено хотеть пить? – Ее сердца бешено колотились. На пояснице выступили капельки пота. – Чай – всегда хорошая идея. Вы сами часто так говорили.

– Что ж, ты успешно опровергла это изречение, – ответила Старшая Эллен, в то время как Младшая ахнула: – Ой!

Ее вскрик никак не был связан с чаем. Один взгляд, и Руби обернулась: Сарай исчезла. Лазло обнимал пустой воздух.

«Слишком поздно, – безумно подумала она. – Слишком поздно». Но все равно нужно хотя бы попытаться. А что еще остается делать?

– Я сама его заварю, – сказала Руби няням и двинулась к двери.

* * *

Раньше Сарай была прикована к миру, а теперь нет. У нее была материя, и ее не стало. Хрупкая нить, связавшая ее душу с миром, резко ослабла.

Лазло вновь пережил сатаз: его руки опустели, сжимаясь вокруг воздуха. На месте Сарай, такой милой и нежной, теперь была пустота. Он протянул руку, словно мог нащупать возлюбленную, но она не стала невидимой. Сарай исчезла.

– Нет!

Вздох, ужасное эхо слова, прорвавшегося сквозь его мысли. Он лихорадочно повернулся к Минье.

– Надеюсь, ты успел попрощаться! – крикнула она.

Ее голос перешел на визг, лицо стало фиолетовым. Если бы в этот момент кто-то мог ощутить ее музыку, слово «рваная» даже близко не стояло. По мнению девочки, все это – вина Лазло. Он заставил ее так поступить, и Минья хотела его наказать.

– Верни ее! – выдохнул он.

– Сам верни! Ты знаешь, что нужно делать!

Лазло не слышал мольбы в ее голосе. Ужасающее «НЕТ!» все еще прорезало ураганную дорожку в его разуме, расталкивая все остальное. Откуда оно взялось? Другие кричали, плакали, а Сарай исчезла.

Ее просто не было.

Минья по-прежнему сидела верхом на Разаласе. Она с трудом поднялась, чувствуя движение металла под своими ногами. Попыталась прыгнуть обратно на стол, но чудище извернулось, и его когтистая металлическая лапа стремительно поймала девочку в воздухе. А потом швырнула на пол. Лазло навис над ней. Схватил собственными руками, сжимая ее тряпье в кулаках. Поднял перед собой, да так, что ноги Миньи болтались в воздухе, и посмотрел прямо в глаза.

Армия призраков зашевелилась. Было видно, как воля Миньи перетекает в них и будоражит, как ветер траву. Друг за другом призраки подняли ножи, мясные крюки и молотки, заточенные края блеснули на солнце. Даже Эллен взялись за оружие. Их глаза округлились от ужаса, а руки поднялись и метнули оружие.

Полетели ножи. Кто-то закричал.

Лазло не сводил глаз с Миньи. Мезартиум отреагировал машинально. Каждое лезвие перехватывал мезартиум. Это было похоже на магнетизм. На магию. В зале только и было слышно лязг, лязг, лязг, когда серебристый металл сталкивался с голубым и падал на пол.

Один клинок ударился об стену. Вместо того чтобы отскочить, он вошел в нее и остановился. Остальные тоже: пол затягивал их, пока на поверхности не оставались только рукоятки. Все это произошло за пару секунд. Призраки Миньи были обезоружены, но их ногти и зубы мгновенно удлинились, заострились и превратились в когти и клыки.

Лазло ничего не замечал. Его взгляд вонзился в Минью.

– Слушай меня, – свирепо произнес он. Его голос изменился до неузнаваемости. – Ты кое-что не учла. Сарай единственная, кто обеспечивал тебе безопасность. Да помогут тебе боги, если отпустишь ее душу. Тогда мне ничто не помешает тебя прикончить.

После его слов воздух отяжелел от громких ахов и низкого уверенного рычания в горле Разаласа. Минья с Лазло уставились друг на друга: ярость против ярости, воля против воли.

В глубине души Минья цеплялась за возможность, предложенную угрозой Лазло. Он сказал правду. Может, она и держала душу Сарай в равновесии, но и свою тоже, поскольку в ту же минуту, как она исполнит свою угрозу, девочка потеряет единственное преимущество… и Сарай тоже.

Вот и повод отступить, и ее сердца молили им воспользоваться, но… она не могла. Воля Миньи была клинком, выкованным криками двух десятков умирающих младенцев – выкованным криками и закаленным кровью, как раскаленный меч, который с шипением окунули в воду. «Назад» – не то направление, куда она могла двигаться. Если уступит сейчас, то останется ни с чем и никем. Если они не поверят, что она способна на такое – завершить существование Сарай, – то какой смысл повиноваться ей в будущем? Минья проиграет не только эту битву, но и всю войну. Лазло должен уступить. Она просто не могла. Девочка оскалила свои маленькие зубки в гримасе. Он сам сказал, что не убийца. Ей просто придется ему поверить.

– Покажи мне худшее, на что ты способен, братец, – прорычала она, и в ту же секунду увидела, что он уже это сделал.

Это – худшее, на что способен Лазло. Он не мог ей навредить. Ярость в его глазах погасла, мышцы обмякли от удивления, быстро сменившегося расстройством. Он ничего не мог скрыть. Его глаза были зеркалом души. Лазло просто не способен причинить кому-либо боль.

В голове появился образ Рузы – его друга-тизерканца, который отчаялся когда-либо сделать из него воина. Ох, какое бы он испытал отвращение, увидев, как эта маленькая девочка пожимает плечами и давит на руки Лазло, пока он не опустил ее на землю.

– Есть только один способ спасти ее, – сказала она.

Лазло казалось, что он тонет. Минья видела его насквозь. Где сейчас Сарай? Можно ли ее спасти? «Пожалуйста», – подумал он. Слово прозвучало как молитва, но кому тут молиться? Может, однажды серафимы и существовали, но это не значит, что они прислушаются.

В эту секунду Лазло ощутил уверенность: во всей огромной, украшенной звездами Вселенной никто к нему не прислушивался.

А затем в опустевший, задыхающейся, грызущей панике он заметил двух Эллен за плечом Миньи. Женщины сложили руки в молитвенном жесте, и их лица отражали все отчаяние, что испытывал Лазло. Когда он встретился взглядом со Старшей Эллен, та даже сказала: «Прошу». В голову закралась крошечная острая мысль, уколовшая, как шип: может ли быть… может ли быть, что какая-то часть Миньи хотела, чтобы он ее остановил? Но как?

«Она не сдастся, – сказала ранее Сарай. – Никогда. Сомневаюсь, что она вообще на это способна».

Минья не могла сдаться. Такой уж она рождена, рождена Резней. Сдаться – значит умереть. Значит стать маленьким тельцем в алой луже.

Лазло хватался за соломинку. Мысли завихрились в голове. Казалось, будто его душа натужно пытается вырваться из тела, полететь к Сарай и обнять ее в эфире, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Но он не мог до нее дотянуться. Только Минья на это способна, если он придумает, как заставить ее это сделать.

– Я приведу его, – выпалил Лазло. – Эрил-Фейна. Я приведу его сюда.

Взгляд Миньи стал внимательным. Она ничего не ответила, просто ждала, пока он продолжит.

Лазло облизнул губы. Девочка слушала. Она хочет, чтобы ее переубедили. Он не знал, правда ли это, но если нет, то надежды для них не осталось.

– Я доставлю его к тебе, – сказал он, чтобы выиграть время, уберечь Сарай от опасности и придумать другой способ. Это не означало, что он действительно привезет Эрил-Фейна. Но, возможно, придется, если иного выхода не будет. Лазло тошнило от сложившейся ситуации. Неужели он такой герой, который пожертвует одной душой ради другой?

– Сделай это, – приказала Минья.

Взмах руки – и силуэт Сарай вновь появился в воздухе. Ее очертание плавно наполнялось, и в конце концов девушка предстала целиком, ее глаза полностью закатились, губы приоткрылись в безмолвном крике. Пару минут она колебалась на краю развоплощения и промерзла до самых костей. Теперь она рухнула на пол. Лазло кинулся к ней. Как и все остальные, кроме Миньи. Она оставалась на месте – крошечная грязная богиня, – и никто не заметил, как она потерла пальцами ладони, словно они увлажнились от пота, и хрупкие нити продолжали выскальзывать из ее хватки.

Словно она может потерять все – все, что осталось.

А затем вышла Руби с подносом, грохочущим при каждом шаге. Когда она опустила его, из чашек расплескалась жидкость. Ее голос оставался спокойным, и только Спэрроу уловила в нем едва заметные нотки отчаяния.

– Кто-нибудь хочет чаю?

Чаю.

Абсурдно! Что там она подумала ранее в саду? Что ожидание, когда Минья обрушит свой гнев, как перерыв на чаепитие перед концом света? Что ж, вот вам и буквальное чаепитие. Никому другому не сошел бы с рук столь бестактный жест, но Руби всегда говорила не подумав, наплевав на все происходящее вокруг. Ферал все равно таращился на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Лазло даже не услышал. Он обнимал дрожащую Сарай и бормотал ей: «Я держу тебя».

Что же касается Миньи, она заметила чашку уголком глаза. И взяла ее без вопросов. Ее мысли совсем расшатались. Она находилась на краю развоплощения, куда чуть не отправила Сарай. «Это все, кого я могла унести», – звучало в ее голове, и не важно, какой свирепой девочка была.

– Привези мне Богоубийцу, – сказала она, чтобы заглушить слова в своем разуме.

Лазло сжал челюсти. Повернулся к Минье.

Она подняла чашку, будто предлагая тост.

– За возмездие, – объявила Минья голосом острым, как стекло, и отпила.

Руби и Спэрроу пристально наблюдали за ней. Девушки затаили дыхание. Они не знали наверняка и полагались на надежду и «что, если». Но никто не может жить в комнате богини забвения и хотя бы разок не попробовать снадобье из маленького зеленого пузырька, который та хранила на прикроватной тумбочке.

Глоток вышел щедрым. Минья хотела пить. Чай не был горячим. Чай не был чаем. Впрочем, как и любой их напиток. Листья закончились много лет назад. Они пили заваренные травы и называли это чаем. На самом деле вода была комнатной температуры и с кислым послевкусием. Минья посмотрела на Руби – критично, но без подозрений – и сказала:

– Это худший чай, который я когда-либо пробовала.

Как вдруг ее взгляд стал туманным. Колени ослабли. Девочка попятилась, озадаченно осмотрелась, уронила чашку.

А затем упала.

Время будто замедлилось, когда Минья – чудовище и спасительница, сестра и мучительница – потеряла сознание и распласталась на длинном столе из мезартиума.

Часть II

Астрал

Прилагательное: к звездам, относящееся или исходящее от них.

Существительное: редкая категория дара Мезартима; тот, чья душа или сознание способны покидать тело и путешествовать независимо от него.

16. К звездам

Наказание за самостоятельный контакт с божьим металлом – смерть. Это знали все. Знали деревенские дети, крадущиеся к кораблю в форме осы. Они даже не мечтали прикоснуться к нему, но подначивали друг друга подойти ближе, ощутить хотя бы тень, осмелев от того, что слуги исчезли внутри вместе с Корой и Новой.

Некоторые в деревне считали правильным, что дочерей Ньоки испытают первыми. Другие недовольно роптали. Мужчины, которые в последнее время начали уделять им внимание, – включая старика Шергеша, хотя сестры об этом не знали, – распалялись от эдакой несправедливости, что чужаки могли просто спуститься с небес и увести их женщин. Разумеется, это огромная честь, если еще кого-то из риеванцев сделают слугой, но лучше бы это был юноша. В деревне их хватало, и они начинали заглядываться на жен собственных соседей, так что мужчины постарше были бы очень не против, если бы это стадо отсеяли. А вот потеря одной девушки, не говоря уже о двух, – серьезный удар. Жизнь в Риеве была тяжелой, особенно для женщин. Так что жены часто нуждались в обновлении.

Толпа, переговариваясь, жадно пожирала глазами корабль. Они знали, что испытание требует времени, поэтому все очень удивились, когда всего через пару минут в грудной клетке осы возникла дверь.

Скойе, с презрением наблюдавшая за происходящим, ощутила прилив ликования, что ее падчериц так быстро отвергли. А ничего иного это значить не могло. Чтобы оценить могущественный дар, нужно время. Но девушки так и не появились. Это оказался слуга с белыми дредами. Он держал на вытянутых руках два анорака из шкуры уулов и морщил лицо от отвращения. Мужчина выкинул их, как мусор, а за ними последовали меховые хаметы, бриджи, скомканная шерстяная теплая одежда и, наконец, шерстяные валенки сестер.

Дверь вновь закрылась, оставив деревенских жителей перед кучей одежды. Во что же тогда одеты Кора с Новой, если все их одеяния валяются тут?

– С ними была женщина, – быстро сказал их отец, Заяк, чтобы степень непристойности ситуации не снизила цену за невест.

Шергеш сплюнул и скрестил руки. Цена Заяка вызывала дискомфорт, и старик учуял свою возможность.

– И какое это имеет значение? Они с Аки. Ты слышал слухи.

Слухи о разврате, да. Их привозили рыболовные суда, и они были как соль для пресной пищи островитян: риевские истории не могли сравниться с тем, что происходило – якобы – в столице.

– Они хорошие девочки, – ответил Заяк, и Кора с Новой сильно удивились бы, услышав эти слова. По крайней мере, пока он не добавил: – Все зубы и пальцы на месте. Тебе чертовски повезло, старик.

Вышеупомянутый старик хмыкнул, но промолчал. Знал, что нужно быть осторожным. Заяк был гордецом и вполне мог опуститься до предложения другого мужчины, пусть и не столь прибыльное, просто чтобы позлить Шергеша.

– Как бы там ни было, – продолжил отец сестер, – если Мезартим захочет их забрать, я все равно останусь в выгоде. Они хоть не торгуются.

Ему ли не знать. На деньги за свою жену он купил новые сани и печь, а еще два бурдюка со спиртным в придачу.

* * *

– Имена, – потребовала женщина-слуга, Солвэй, которая была родом с пустынного континента, столь же отдаленного, как Риева. Ее обнаружили на подобной поисковой вылазке, как эта, и забрали из забытого богами места.

Кора с Новой молча стояли, прикрывая себя руками. На них осталось только нижнее белье и носки, а все остальное заставили снять. От вони уулов сложнее избавиться; она была подобна сущности в замкнутом пространстве корабля, и лица всех слуг выражали брезгливость. Первой ответила Нова.

– Новали, – сказала она, а затем умолкла. Ее полное имя – Новали Заяк-васа, что значит Новали Заяк-дочь. После свадьбы риеванки меняли – васа на – икай, «жена», и брали имя мужа. Но Нова ничего не хотела этого. – Ньока-васа, – завершила она. Больше всего ей хотелось быть исключительно дочерью своей матери, особенно сегодня.

Солвэй все записала и посмотрела на Кору.

– Корако… Ньока-васа, – сказала Кора, покосившись на сестру. Ей нравилось ощущение от этого небольшого акта неповиновения, который не даст имени их отца остаться на имперском документе.

– Ньока, – задумчиво произнесла Солвэй. – Так звали вашу мать, которая была слугой?

Девушки кивнули. Они пытались сохранять спокойствие, но их сердца отчаянно колотились. Сестры были потрясены даже больше, чем дети снаружи, скачущие вокруг тени корабля. Никто так сильно не мечтал об этом моменте, как они, и никто по-настоящему не верил, что судьба наконец пришла за ними. Кора с Новой рассматривали тонкие обручи из божьего металла на лбах у Мезартима – диадема слуг, как их называли. Таким образом они постоянно контактировали с божьим металлом и активировали свой дар, и хоть обруч выглядел простенько, он считался самым внушительным символом могущества в мире Мезарета. Всю свою жизнь Кора с Новой мечтали о том, как будут его носить.

А вот кузнец, как они заметили, носил наручи, выгравированные замысловатыми узорами и полностью покрывавшие его предплечья. Такое количество божьего металла казалось расточительным, но зато демонстрировало его важность. Кузнецам полагался божий металл в качестве имперской награды – за службу и победу в сражении. С каждым успехом их корабли росли. Чем больше корабль, тем могущественнее капитан. Корабль-оса был маленьким, что намекало на два варианта: либо этот кузнец не в почете, либо же просто молод и только начал свою карьеру.

– И каким был дар вашей матери? – спросил высокий и бритый телепат, которого звали Рен.

– Ударные волны, – ответила Нова.

– Шестнадцатой мощности, – гордо добавила Кора, и сестры довольно наблюдали, как округляются глаза слуг.

Они были впечатлены. А как иначе? Сколько из них могли похвастаться шестнадцатой мощностью? Шкала доходила до двадцати, но дары силой от шестнадцати и выше были зафиксированы всего несколько раз за всю историю. В практической действительности шестнадцать – это настолько хорошо, насколько возможно. Более того, мощность передавалась по наследству, а значит…

– Любопытно, – сказал беловолосый слуга, Анталь, продолжая попытки стереть смрад от их одежды со своих рук.

Сестер заинтересовали его волосы – их объем и необычный цвет. Он не был похож на старика, но, с другой стороны, Мезартим не старели. Долголетие, а может, и бессмертие – побочный эффект божьего металла, так что сказать наверняка невозможно.

– Что ж, давайте посмотрим, на что вы способны, – обратилась Солвэй к девушкам, после чего повернулась к кузнецу.

За все время он не промолвил ни слова, просто прислонился к стене и наблюдал. Его поза была ленивой, а вот взгляд – проницательным. И он единственный из всей четверки выказывал интерес к тому, что больше не пряталось под провонявшей одеждой сестер. Пока Кора с Новой смущенно стояли посреди комнаты, его взгляд неторопливо блуждал по их обнаженным бледным ногам и плечам, плохо скрываемым упругим грудям и округлостям животов, будто их белье и скрещенные руки ничего не могли от него утаить.

– Скатис? – крикнула Солвэй, когда он не ответил, а только продолжил изучать их самым наглым образом. Мужчина повернулся к ней, нахмурив брови, словно не понимал, что все его ждали. – Мы начнем? – поторопила она, и в ее голосе слышалась некая раздраженность, некая настороженность.

– Непременно, – он повернулся к сестрам. – Посмотрим, идет ли вам голубой.

И эти слова, ознаменовавшие жизненную мечту сестер, были осквернены Скатисом, из-за чего казалось, будто на них осталась грязная пленка, и Коре с Новой еще больше захотелось спрятаться от его взгляда.

Кузнец что-то бросил Коре. Отвел назад руку и легонько подкинул предмет вверх – как раз, чтобы ей хватило времени опомниться и потянуться за ним. Он оказался маленьким, как аккуратный снежок – изо льда, который причинял боль при ударе, – и, прежде чем его поймать, девушка успела заметить, что он сделан из божьего металла. Она думала, что шарик будет тяжелым, но он ударил по руке, как желе, а затем лопнул, окропив кожу и цепляясь за нее, из-за чего все выглядело так, будто это металл поймал Кору, а не наоборот.

В том, как он сгущался и стекал по руке, не было ничего беспорядочного. Металл не разливался, а гладко распределялся и утончался, словно сусальное золото, только голубое, начиная от кончиков пальцев, поднимаясь по запястью и заканчивая на предплечье. Возникало впечатление, будто Кора надела зеркальную перчатку. Она изумленно уставилась на нее, поворачивая руку и так и этак, сжимая пальцы, двигая запястьем. Металл перемещался одновременно с ней, подобно второй коже.

А затем Кора ощутила это: низкий гул, вибрацию.

Поначалу металл касался только ее руки, но после начал распространяться. Все мысли о скромности растворились. Гул поднимался по руке и наконец вышел за пределы сияющей перчатки. Кора наблюдала, как ее кожа начала менять цвет. Она посерела, словно штормовые тучи или мясо уула, и этот гул с серостью вышли за края перчатки и поднялись по плечу. Кора чувствовала вибрацию в губах, в зубах.

Нова внимательно наблюдала за трансформацией сестры: ее кожа посерела, а потом стала голубой, как у Мезартима. Идеальной. Она так часто об этом мечтала: что они обе станут голубыми, свободными и независимыми, и уедут отсюда далеко-далеко. Это наконец-то происходит! Слезы застыли в глазах. Это наконец-то происходит…

В глубине сердец они всегда верили, что их дары окажутся такими же мощными, как у мамы. Что же касается того, в чем они будут заключаться, решить было трудно: стихийник, эмпат, телепат, метаморф, провидец, целитель, буревестник, воин? Они постоянно меняли свой выбор. Особенно Нова, которая всегда была жадной до талантов и никогда не могла остановиться на одном. Кузнец конечно же был императором среди даров (да и сам император, естественно, был кузнецом), но Кора с Новой знали, как редко он встречается, и никогда особо не надеялись. В последнее время, учитывая внимание деревенских мужчин, рассматривающих их как домашний скот, Кору начала привлекать способность становиться невидимой.

«А я бы предпочла насылать слепоту, – заявила Нова. – Почему это мы должны исчезать, если мужчины ведут себя как дикие животные?»

Настал момент истины. Ожидание стало практически невыносимым. Кем они окажутся, когда дар проснется? В качестве кого послужат империи?

Гул полностью охватил Кору. Окутав всю поверхность тела, он будто погрузился глубже, сквозь кожу до самого нутра, чтобы проникнуть в сердца, обратные стороны век, под колени и низ живота.

Как вдруг в ее разуме: присутствие. Девушка вздрогнула, но оно не было чужеродным. Совсем недавно, на улице, они с Новой произнесли мысленную молитву – «заметьте нас», – после чего телепат Рен проник к ним в головы, и точно так же проник в голову Коры сейчас.

«Не думай, – посоветовал он в ее разуме. – Не спрашивай. Просто чувствуй».

«Я чувствую… гудение под кожей», – поэкспериментировала она, гадая, услышат ли ее.

Рен услышал. «Это физический порог. Копни глубже. Наши дары погребены внутри нас».

Кора попыталась. Закрыла глаза и представила, как открывает двери, обращенные внутрь, а не наружу.

Нова восхищенно разглядывала шелковистые лазурные веки сестры, которые были на оттенок темнее всей остальной кожи. Она выглядела прекрасно, величественно – даже в простеньком нижнем белье. Перчатка из божьего металла придавала элегантность, которую не могла испортить даже домотканая одежда, а сияющие волосы на фоне голубой кожи превратились в драму контрастов. Даже ее светлые брови и ресницы выглядели по-новому, выразительно. Нова гадала, что же происходит внутри сестры. Она хотела пробраться в разум Коры, быть с ней, разделить этот опыт, как они делились мечтами всю свою жизнь. Что она чувствовала?

Поначалу ничего. Кора пыталась заглянуть в себя, но не знала, что нужно увидеть, поэтому не замечала ничего, кроме несовершенной темноты век с красными пятнами там, где проникал свет.

«Не смотри, – сказал Рен. – Чувствуй. Что чувствуется иначе?»

Может, это он ее направил. Может, она справилась сама, но Кора начала узнавать обособленную сущность – себя, – отдельную от окружения, ожиданий и пристальных взглядов этих важных незнакомцев. Отдельную даже от сестры. Это все равно что быть подвешенным внутри себя, слышать шум крови в жилах, чувствовать пульсацию сердца, перекачивающего ее, а еще конечности, дыхание и свой разум. Кора представила, как становится голубой до костей, как мезартиум проникает в нее, но не для того, чтобы сообщить магию, а чтобы пробудить уже имеющиеся способности.

Девушка ощутила какое-то давление в груди. И в ту же секунду его почувствовал и телепат.

«Вот, – сказал он. – Это оно».

«Что это?» – спросила Кора.

«Выпусти его. Позволь выйти».

Давление усилилось, и что-то в ее груди начало уступать. Это ее встревожило. Казалось, какая-то ее часть собиралась вырваться из тела – грудная клетка вот-вот распахнется и… выпустит что-то наружу. Боли не было. Возникло впечатление, словно ее тело с самого начала было создано для этого, что ее грудь держалась на петлях, как ворота, а Кора просто никогда этого не замечала.

Нова увидела, как голова сестры откинулась назад. Ее глаза были по-прежнему закрыты. Руки дернулись к груди и стали разрывать белье прямо по центру, открывая вид на ложбинку между грудями, затененную до цвета индиго, трепещущую от резких вдохов.

– Кора! – вскрикнула она и попыталась подбежать к сестре, но не смогла пошевелить ногами. Опустив взгляд, Нова увидела, что они канули в пол, и божий металл сдерживал их на месте. Девушка чуть не упала. Тогда в ее голове заговорил телепат: «Не прерывай ее метаморфозу».

Она перестала бороться и беспомощно, а после восторженно наблюдала, как проявляется дар Коры.

Буквально проявляется.

Коре казалось, будто ее грудь распахнулась, но нет. Она оставалась целой. Голубая полоса кожи, видимая сквозь разорванную одежду, внезапно поблекла. Из нее вышел млечный пар, чтобы, как дым в невидимой емкости, обрести особую форму. Оно было крупным, стремительно развивалось и очень быстро переросло Кору. Дыхание Новы полностью совпадало с подъемом и падением груди сестры. Она лихорадочно посмотрела на слуг, чтобы удостовериться по выражениям их лиц, что это нормально и ожидаемо, но увидела только изумление. Что бы ни происходило с Корой, это было отнюдь не нормально.

Из нее вышло какое-то призрачное существо с гигантскими, размашистыми крыльями. Первой безумной мыслью Новы было, что это серафим, один из шести ангельских искателей, которые образовали порталы между мирами. Но когда оно закончило трансформацию и стало плотным, а не призрачным, девушка поняла, что это не ангел, а птица.

Создание, возникшее из Коры, приняло образ огромного белого орла.

Голова Коры все оставалась опрокинутой, а руки были разведены в стороны, неосознанно подражая распахнутым крыльям птицы.

Сама она не видела, что вышло из нее. Глаза девушки оставались закрытыми – факт, который должен был лишить ее зрения, но нет. Она видела слуг с их ошарашенными лицами, видела Нову с открытым от удивления ртом.

– Астрал, – выдохнула Солвэй с благоговейным трепетом. – Не могу поверить. Астрал, здесь, в этом забытом богами месте!

– Я никогда их даже не встречал, – сказал беловолосый Анталь, полностью простив Коре вонь от уулов.

– Еще и могущественный, – добавил Рен. – Только посмотрите на это проявление.

Кора смотрела на мир глазами сущности и не понимала, о чем они говорят. Она открыла свои настоящие глаза и испытала резкое головокружение от двойного зрения, глядя на все через две пары глаз одновременно. Не без труда она сфокусировала взгляд на том, что предстало перед ней.

Она была величественной и белой, как сияние звезд или снег. Ее лицо – яростное и прекрасное, клюв изогнутый, а глаза черные. Птицу можно было бы спутать с созданием из плоти – почти. Но она парила с неестественной легкостью, почти не двигая крыльями, и кромка ее перьев имела тающую ауру, опровергавшую мнимую плотность.

– У нее есть масса? – спросила Солвэй.

– Прикоснись и узнаешь, – протянул Скатис, не пытаясь сделать это самостоятельно.

Первой решилась Нова. На сей раз ее не останавливали. Ее ноги до сих пор были погружены в пол, но размеры орла позволяли дотянуться до крыла. Она коснулась его, проводя пальцами по длинным перьям. Если бы девушка когда-нибудь трогала шелк или хотя бы знала о его существовании, то смогла бы описать подобную мягкость. Но увы. Самое близкое, что она могла подобрать, это рассыпчатая гладкость чистых волос.

Слуги переговаривались друг с другом, и Кора с Новой слышали такие термины как «диапазон» и «чувственная связь», не улавливая их значения. Зато «мощность» поняли.

– Несомненно, чрезвычайно высокая, – сказал Анталь, и обе девушки зарделись от гордости – Нова не меньше сестры, хотя обсуждали и не ее дар.

Они вели разговор о дальнейшем испытании, но довольно расплывчато, и Рен, Солвэй и Анталь постоянно поглядывали на Скатиса, явно ожидая его вмешательства. Тот не сводил блестящих глаз с Коры и птицы. Через какое-то время сказал:

– Император будет доволен.

Вопрос был решен.

Рен помог Коре вернуть птицу в себя, хоть поначалу это казалось невозможным. Откуда бы она ни взялась, теперь птица выглядела реальной и огромной, как что-то осязаемое, что нельзя вернуть в себя. Но Кора обнаружила, что это возможно. Как орел явился из груди, так и погрузился обратно. Тогда двойное зрение пропало вместе с головокружением. Девушка почти ощутила себя снова нормальной – хотя трудно представить, как быть по-настоящему «нормальной» после такого.

– Что значит «астрал»? – спросила она, тяжело дыша. – Никогда раньше не слышала этого слова.

– Я не удивлена, – ответила Солвэй. – Это крайне редкий дар, моя дорогая.

– Не забивай ей голову такими мыслями, – вмешался Скатис. – А то еще возомнит себя особенной.

– Она и есть особенная, – возразила Солвэй.

– В прямом смысле «астрал» значит «к звездам», – объяснил Анталь. – Потому что первый астрал утверждал, что мог путешествовать сквозь звезды, не покидая дома. Это значит, что твои чувства, сознание, возможно, даже твоя душа могут обретать форму вне тела и путешествовать, оставляя физическую оболочку позади и возвращаясь к ней.

– И… я смогу видеть то же, что и оно, куда бы эта сущность ни направилась?

– Это не «оно», – ответил Анталь. – Это ты, Корако. Этот орел и есть ты, так же как твоя плоть и кровь – это ты. – Он сверкнул довольной улыбкой, которую разделил с Реном и Солвэй, и из-за этого они стали более дружелюбными. – И да, ты сможешь путешествовать в астральной форме.

Атмосфера на корабле разительно изменилась с тех пор, как девушки только оказались здесь. Слуги вели себя сурово, с оскорбленным хладнокровием людей, которых заставили выполнять утомительную задачу, обремененную поистине мерзким зловонием. Все это трансформировалось в нечто чуть ли не легкомысленное. Было очевидно, что Кора – очень ценное открытие, и сомнений почти не осталось – ее выберут. Не бросят здесь, лишив божьего металла, который пробудил ее дар. Голубая кожа останется с ней навсегда, как и загадочный орел. Она та, кем всегда себя считала: могущественная.

– Я никогда не слышала о столь крупном проявлении, – сказала Солвэй. – В Азораспе есть астрал, чья проекция – зяблик. – Женщина рассмеялась. – Корако могла бы проглотить его целиком.

Корако. Имя сестры – полное имя, не менее, – сказанное вслух и не соединенное с ее собственным, вызывало у Новы трепет беспокойства, будто начался какой-то процесс, который отделит их друг от друга. Нет. Она отмахнулась от этой мысли. Все будет так, как они всегда планировали: обе станут солдатами-магами и будут вместе служить империи, вместе навсегда.

Мезартиум отпустил ее ноги, и Нова кинулась обнимать Кору.

– Я знала, – прошептала она. – Ты великолепна.

Но радость и уверенность девушек не могла быть полноценной, пока Нова не докажет, что тоже достойна.

Перчатка из божьего металла начала отслаиваться от руки Коры. Она наблюдала, как мезартиум снова стал жидким и стекает по ее запястью, собираясь в кучу. Девушка ощутила острую потерю. Она не хотела возвращаться к прежней себе, не волшебной и не голубой. Но в этом не было необходимости. Скатис не забирал божий металл, а формировал в тонкий изогнутый обруч на ее ладони. Диадема. У сестер перехватило дыхание. Как же они мечтали об этом моменте! Даже делали себе подобные из водорослей и веток, когда играли в детстве.

– Надень его, – скомандовал Скатис, и Кора подняла обруч ко лбу. Но тут кузнец остановил ее: – Нет. На шею.

Кора замерла в недоумении.

– Что?

– Как ошейник, – добавил Скатис.

Скулы Солвэй заходили желваками. Она потупила взгляд в бумаги перед собой и сделала вид, что складывает их, не проронив ни слова.

Кора неуверенно повиновалась. Как только металл коснулся шеи, то изменился, полностью охватив ее, и хоть кольцо не было слишком тесным, девушке стало не по себе. Это определенно не то, о чем она мечтала. Кора прошлась пальцами по металлу и выдала, как она надеялась, храбрую и благодарную улыбку.

Скатис повернулся к Нове.

– Лови, – сказал он и подкинул еще один небольшой шарик из божьего металла.

17. Временами приятные сны

Минья была без сознания.

– О боги! – воскликнула Руби, истерически посмеиваясь. – Я боялась, что она не выпьет. – Она отодвинула стул и плюхнулась на него, пока остальные уставились на девушку – все, кроме Спэрроу, испустившую дрожащий вздох.

– Хорошая работа, – похвалила она сестру, пробираясь к обмякшему телу Миньи через осколки разбитой чашки.

Девочка распласталась на столе – глаза закрыты, рот приоткрыт, одна рука свисает с края. Она выглядела такой маленькой. Спэрроу аккуратно подняла ее руку и положила на стол.

– Что только что произошло? – спросил Ферал, переводя взгляд с одной девушки на другую. – Что вы наделали?

Руби вскинула подбородок.

– Что-то, – произнесла она с большим достоинством. – Возможно, ты о таком слышал. Это противоположность «ничему».

Он безучастно посмотрел на нее. И что это значит?

– Не потрудишься объяснить?

– Я усыпила Минью, – услышав собственные слова, Руби округлила глаза. Изумленно повторила: – Я усыпила Минью, – а затем, чуть освоившись с этой мыслью: – Я всех спасла, вот и все. И Плач тоже. Может, и весь мир. Всегда пожалуйста. – Потом, словно запоздалую мысль, признала более низким тоном: – Это была идея Спэрроу.

– Но ты ее воплотила, – ответила сестра, не чувствуя нужды в том, чтобы приписывать всю заслугу себе.

Сарай встала между ними. Ей не нужно было беспокоиться о разбитом фарфоре, но она все равно парила в паре сантиметров над полом. Посмотрела на личико Миньи. С закрытыми глазами и расслабленными чертами лица все наконец-то смогли рассмотреть, насколько она симпатичная и до чего юная. Девочка не походила на тирана, способного развязать войну. И сейчас… во всяком случае, в эту секунду… она им не была. Минья просто маленькая девочка, уснувшая на столе.

– Спасибо вам, – выдохнула Сарай, потянувшись к Спэрроу и Руби. Все они дрожали во внезапно наступившем покое, пытаясь привыкнуть к отсутствию угрозы.

– Да, – запыхавшись, сказал Лазло. – Спасибо вам.

Он все еще не оправился от необъятного ужаса своего безвыходного положения. Юноша не знал, что он сделал бы или кем бы пожертвовал. Но молился, что никогда не узнает и больше не встретится с подобной ситуацией.

– Не могу поверить, что вы это сделали, – улыбнулась Сарай. Вышло не особо весело – скорее слабо, потрясенно и, более всего, облегченно. Оказавшись за пределами мира, где так холодно и души таяли, как тьма на заре, она думала, что это конец. – Это тот самый пузырек? – спросила она. – Зеленый?

– Ага, – кивнула Руби. – И кто бы там ни назвал меня идиоткой за то, что я попробовала его содержимое, я жду извинений. Учтите, прощения не будет. Просто принимаю извинения.

Она не смотрела на Ферала и не видела, как тот насупился, но отлично это представила, и так уж случилось, что картинка в ее голове полностью совпала с реальной.

– Что попробовала? – осведомился Лазло. – Что за пузырек?

Руби подняла палец.

– Запомни эту мысль, пожалуйста, – сказала она, добавив театральным шепотом: – Я жду извинений.

– Ла-а-адно, – протянул Ферал. – Я забираю свои слова, сказанные, когда мы были детьми. Ты не идиотка. Ты везучая идиотка.

Руби бросила на него суровый взгляд:

– Да уж, тебе ли не знать о везучих идиотах. Но твое везение закончилось. Теперь ты просто идиот.

Из этого Сарай сделала вывод, что отношениям Руби и Ферала пришел конец. Но вряд ли об этом стоит жалеть; представлять их вместе – ужасная идея.

– Комната Руби принадлежала Лете, и она хранила на тумбочке зеленый пузырек, – пояснила Сарай Лазло. – Когда мы были маленькими, Руби отпила из него. Думала, что он будет сладким, и зря.

– Я просто коснулась края горлышка кончиком языка, вот так, – продемонстрировала Руби.

– И отключилась на два дня, – добавила Спэрроу.

– Когда я проснулась, то чувствовала себя прекрасно, – подытожила Руби. – Понимая даже, будучи ребенком, – эти слова уже были обращены к Фералу, – что вряд ли Лета хранила бы яд у себя на прикроватной тумбочке.

– Почему бы и нет, – возразил он. – Кто знает, вполне возможно, что она убивала своих любовников.

– Какая чудная идея.

– Прекратите, вы, оба, – мягко вклинилась Сарай. Суть заключалась в следующем: в зеленом пузырьке оказалось сонное снадобье. Посмотрев на Минью, такую уязвимую, она кое-что поняла. – По-моему, я никогда не видела ее спящей.

Как и другие. Они предполагали, что Минья должна спать, но ни разу этого не видели.

Тогда-то Сарай и заметила пустоту и вытянула шею, пытаясь найти Эллен. Они должны были бы быть здесь, цокать языками, хвалить и ругать, но… женщины по-прежнему стояли в дверном проеме кухни и не двигались.

Вообще не двигались.

– Эллен? – окликнула Сарай, и остальные тоже обернулись. На долю секунды все позабыли о Минье и побежали к няням. – Эллен? – вновь обратилась Сарай, потянувшись к плечу Старшей.

Ответа не последовало, и… дело было не только в том, что няня оцепенела. Старшая Эллен опустела. Младшая тоже. Их лица были пустыми, и что еще хуже – глаза выглядели безжизненными. Сарай провела перед ними рукой. Ничего. Быстро окинула взглядом других призраков, но все они выглядели как обычно: тела обездвижены, но глаза свободны и наблюдают за происходящим. Хоть они и марионетки, в них присутствовало сознание. Но не в Эллен.

Бессмыслица какая-то…

Ближе всего подошел к правде Ферал – теории всегда давались ему легко, в отличие от принятия решений. Он предположил, что, когда Минья уснула, ее призраки продолжили существовать в том состоянии, в каком она их оставила. Если они были заморожены, то такими и остались. Так же и с теми, кто стоял на дежурстве, хотя доказать это было невозможно, поскольку все призраки собрались здесь, ожидая вторжения в Плач. Что же касается Сарай, ей только что вернули свободу воли, поэтому она была относительно свободна.

Так что же не так с Эллен?

– Может, Минья их заморозила, – предположила Спэрроу, – чтобы они не помешали ее планам?

Но Руби разговаривала с ними всего несколько минут назад, когда возвращалась с чайным подносом.

– Они были нормальными. Плакали. – И действительно, на их щеках виднелись полосы от слез. – Старшая Эллен поймала меня за локоть, и чай расплескался. Я зашипела, чтобы она меня отпустила. – Руби нахмурилась. – Не хватило терпения.

Но даже если Минья их заморозила, как ранее в саду, это не объясняло их состояния. Казалось, будто от двух призрачных женщин остались… только оболочки.

Как бы это ни смущало ребят, им пришлось оставить наставниц, сосредоточить свое внимание на Минье и вернуться к очень важному вопросу: что с ней делать?

– Мы же не можем вечно поить ее снотворным, – сказал Ферал.

– Вообще-то, можем, – возразила Руби, оглядывая ребят. – В каком-то смысле это может решить все наши проблемы. Сарай свободна, никто не заставляет нас убивать, да и мы ей не причиним вреда. Она просто спит. Временами Сарай может навевать ей приятные сны, а мы отныне будем делать все, что пожелаем.

– Это едва ли окончательное решение проблемы, – сказала Спэрроу. – В любом случае снадобье скоро закончится.

Руби пожала плечами.

– Могу поспорить, люди тоже готовят снотворное. Одолжим у них. Ну, он одолжит. – Девушка ткнула пальцем в Лазло.

Наверное, юноша мог бы так поступить, но это далеко не главная проблема.

– Что насчет них? – поинтересовался он, подразумевая рабов-призраков, столпившихся в галерее.

Руби окинула комнату взглядом и скривилась.

– Ну-у, наверное, мы могли бы их переместить. – Ее глаза загорелись. – Заставь это сделать своих слуг из мезартиума, чтобы нам даже не пришлось к ним прикасаться!

Юноша озадаченно уставился на нее.

– Я имел в виду… – растерянно начал он, а затем посмотрел на Сарай умоляющим взглядом.

– Он имел в виду, – вмешалась она с осуждающими нотками в голосе, – что они – рабы, и пока Минья без сознания, они будут находиться в ловушке.

– Зато никто не заставляет убивать их собственные семьи, – заметила Руби. – С ними все хорошо.

Ферал вздохнул и сказал Лазло:

– Не жди от нее естественных чувств. Такая вот наша Руби.

На ее лице вспыхнуло выражение, подозрительно напоминавшее боль – одно из самых естественных чувств, какое только есть. Спэрроу ответила за сестру.

– Или же, – устало обратилась она к Фералу, – ты просто фантастически плох в понимании чувств других. – Это она знала по собственному горькому опыту, когда считала, что влюблена в него. Прежде чем он или кто-либо другой успел высказаться, девушка вернулась к основной теме: – Мы не можем вечно держать этих призраков в плену. Пока придумываем план – трогать их не будем. – Спэрроу говорила с тихой уверенностью. – Нельзя просто убрать их с глаз долой. Мы не должны о них забывать. Они люди.

– Спэрроу права, – кивнула Сарай. – Я бы ни за что не поработила эти души ради собственной свободы.

– Их свобода находится не в твоих руках, – заметил Лазло, желая облегчить груз ее вины. – Она во власти Миньи, и ты сама знаешь – если девочка проснется, то их освобождение будет последним в списке ее дел.

Между ними молчаливо пронеслось понимание, что призраки обретут свободу только в случае смерти Миньи.

– Знаю, – беспомощно ответила Сарай. – Должно быть что-то, о чем мы не подумали. Какой-то способ достучаться до нее.

Несмотря на глубокое облегчение и чувства, которые она питала к Минье в худшие или лучшие времена, Сарай не могла принять мысль о том, что девочку придется вечно держать в мире сновидений, как какую-то проклятую ведьму из сказки. Но какая у них альтернатива? Беспомощность поглощала ее целиком. Каждая попытка договориться с Миньей притерпевала неудачу. Если и был способ до нее достучаться, Сарай не имела о нем ни малейшего представления.

Но…

В ее голове крутилась небольшая горстка слов из разговора. Те, которые так беспечно произнесла Руби: «Временами Сарай может навевать ей приятные сны».

Сарай не создавала приятных снов. Она – Муза ночных кошмаров, которой сделала ее Минья. С того момента, как пробудился ее дар, – момента, когда Минья заставила перестать подавлять его, – девочка взяла на себя ответственность и решала, как его использовать и кем Сарай быть. Минья создала ее, а… Резня создала Минью.

Кем бы они стали, если бы выросли в другие времена? С какой целью могла бы использовать свой дар Минья и с какой – Сарай? Одна контролировала души, другая – сны. Обе обладали таким могуществом.

В то утро Сарай пожалела, что не унаследовала дар матери, чтобы стереть ненависть Миньи. Что ж, этого она сделать не может. Ее дар – сновидения. Не обязательно кошмары – это работа Миньи. Даром Сарай были сны. Как бы она могла его использовать, начни все с чистого листа?

Если он вообще у нее есть, учитывая, что она мертва.

Девушка вздохнула и перевела взгляд с Лазло на Спэрроу, Ферала, Руби и, наконец, на Минью. Во сне ее личико выглядело таким безмятежным, ресницы отбрасывали слабую тень на щеки.

Что происходит у нее в голове? Что снится Минье? Сарай не знала. Она никогда не смотрела. Минья запретила это делать, когда они были еще детьми. Внезапно все стало предельно ясно: нужно узнать. Она должна проникнуть к ней в голову и поговорить с девочкой во сне. Если это все еще возможно, если дар остался при ней.

Сарай сказала остальным:

– Давайте перенесем ее на кровать и устроим поудобнее. – Она сделала глубокий вдох. – С наступлением ночи, если мои мотыльки появятся, я отправлюсь в ее сны.

18. Серая

До наступления ночи оставалось несколько часов, и их нужно было провести с умом. Определив курс действий, Сарай стала нервной и неуверенной, ее внутренний маятник раскачивался между страхом и ужасом: страхом оттого, что дар может не проявиться, а ужасом потому, что это все-таки произойдет. Чего она боялась больше? Посягнуть на сокровенное святилище Миньи или не иметь возможности это сделать, из-за чего придется затоптать еще одну сумасбродную надежду?

Минью уложили в кровать. Любой из них мог ее перенести – она была невесомой, – но поднял девочку Лазло и все то время, что держал ее на руках, с изумлением думал: «Это моя сестра!»

Ее покои, некогда принадлежавшие Скатису, отличались от других. В остальных располагались спальня, ванная, гардеробная и небольшая гостиная. В ее же распоряжении был целый дворец, занимавший все правое плечо серафима. Там был и фонтан – уже высохший – с кувшинками из мезартиума, по которым можно было ходить, как по камушкам. Углубленная гостиная полнилась бархатными подушками, а обрамляли ее высокие колонны в форме серафимов с раскрытыми крыльями, поддерживающими высокий изысканный купол. Величественная лестница вела к мезонину. Оттуда протянулся длинный коридор с филигранными окнами, подобными огромным панелям из металлического кружева. В конце находилась просторная спальня с кроватью в центре, на фоне которой даже ложе Изагол выглядело скромно. Лазло опустил Минью. В волнах голубого шелка она казалась ей спичкой на волнах океана.

– Кто-то должен наблюдать за ней, – сказала Спэрроу, – на случай, если она начнет ворочаться.

Все согласились. Спэрроу первой вызвалась на дежурство и придвинула стул к кровати, оставив поблизости зелененький пузырек – вдруг понадобится влить одну капельку между губ Миньи.

– Мне кажется или она что-то говорит? – спросила Руби, наклоняясь ближе.

Все посмотрели. И вправду, ее губы шевелились, но не издавали ни звука. Если Минья и шептала слова, они не могли их разобрать. Но от этого у ребят пробежали мурашки – какой разговор она могла вести во сне?

Они проголодались. Никто особо не насытился утренней буханкой. Поэтому ребята направились на кухню, смущенно протискиваясь между отсутствующими, оцепеневшими нянями, и там же обнаружили, насколько они беспомощны.

Хлеб превратился в сухарик, а как испечь новый, никто не знал. С тем же успехом приготовление еды могло быть алхимией, поскольку они в равной степени в них не разбирались. Но сливы и кимрил всегда были в наличии, поэтому ребята сварили пару клубней, растолкли их и перемешали со сливовым вареньем, а затем отнесли всю кастрюлю и ложку для Спэрроу в комнату Миньи. Пока они ели, то чувствовали определенную гордость за свою находчивость. А еще свою глупость, протягивая ложки и сражаясь за кастрюльку как дети. Звон металла смешался со смехом и напускным злобным пыхтением, когда кто-то хватал чужой кусок, мешал зачерпнуть порцию или даже отбирал ложку у соперника.

По ходу событий на кухне, а затем подле кровати Миньи, они начали привыкать к этому незнакомцу, который, насколько невозможным это ни казалось, был частью их семьи. Все хотели знать, как они с Сарай познакомились и какие сны она ему навевала.

– Никаких, – призналась она, заливаясь краской. – Они нравились мне такими, какими были. Я приходила, чтобы просто посмотреть.

Девушка описывала «Плач Мечтателя» – город, каким представлял его Лазло: детей в перьевых плащах, бабушек, оседлавших котов, крылотворцев на рынке, даже кентавра с его дамой сердца, и то, как ей нравилось представлять их настоящими людьми, проживающими свои дни. И к окончанию рассказа – а она рассказала далеко не все – всем божьим отпрыскам отчаянно захотелось, чтобы этот город был реальным, и они тоже могли туда пойти, жить, здороваться со всеми обитателями и существами.

А еще, разумеется, им хотелось побольше узнать о Лазло. Его завалили вопросами, и он изо всех сил постарался описать, какой была его жизнь до встречи с Эрил-Фейном.

– Хочешь сказать, твоя работа заключалась в том, чтобы читать книги? – спросил Ферал с той же жаждой, с какой Руби ранее спрашивала о тортах.

– Не читать, к сожалению, – ответил Лазло. – Это работа для ученых. Я читал ночью и в свободное время.

Все это напоминало Фералу рай на земле.

– И сколько там книг? – жадно поинтересовался он.

– Так и не сосчитать. Тысячи на каждую тему. История, астрономия, алхимия…

– Тысячи книг на каждую тему? – повторил юноша с изумленным и скептическим видом.

– Бедняга Ферал не может этого представить, – ласково произнесла Сарай. – Он видел лишь одну книгу, и ту прочесть не может.

– Я могу читать, – оборонительно заявил Ферал. Старшая Эллен всех научила. В цитадели не было бумаги, поэтому она использовала поднос с растолченными травами и палочку. Со временем ребята подсознательно начали ассоциировать чтение с запахом мяты и тимьяна. – Просто ее прочесть не могу.

Это пробудило в Лазло любопытство. Ферал принес вышеупомянутую книгу: единственную в цитадели. Раньше Лазло таких не встречал. Она была сделана не из бумаги и плотного картона, а из мезартиума – как обложка, так и страницы. Ферал открыл книгу и перевернул тонкие металлические листы. Алфавит выглядел угловатым и несколько зловещим. Из-за этого Лазло вообразил, что данный язык должен звучать грубо.

– Можно мне? – спросил он, прежде чем потянуться за книгой.

Она гудела под его пальцами, нашептывала что-то коже, прямо как якори, цитадель и Разалас. Внутри циркулировала собственная система энергий, небольшая, но сложная. Едва прикоснувшись к ней, юноша понял, что внутри кроется больше, чем заметно глазу. Шевельнув пальцами, он пробудил страницу, и символы на ней изменились.

– Что ты сделал? – требовательно спросил Ферал, по-хозяйски потянувшись за книгой.

Лазло вернул ее, но попытался объяснить:

– В ней спрятано нечто большее, чем можно увидеть. Смотри. – Он снова пробудил пальцем страницу, и руноподобные гравюры растаяли, уступая место новым. – Каждый лист помнит большой объем информации.

– Какой?

На этот вопрос Лазло не мог ответить. Он самостоятельно расшифровал язык Плача, но на это ушли годы, да и у него имелись торговые манифесты в качестве основы. Мысль о переводе божьего языка была просто грандиозной. Когда он убрал пальцы, на странице застыла диаграмма.

– Что это? – поинтересовалась Сарай, склонив над ней голову.

Листок делился на узкие вертикальные столбики, каждый из которых был подписан непостижимыми надписями.

– Похоже на ряд книг на полке, – сказал Лазло, поскольку руны шли боком, как названия на корешках.

– Скорее, на ряд тарелок на сушилке, – прокомментировала Сарай, поскольку в отличие от корешков книг каждая руна сужалась, как диск, до точек вверху и внизу.

Действуя по наитию, Лазло коснулся страницы и изменил ее – металл ожил, символы волнами перекатились по поверхности. Все очарованно наблюдали. Что бы ни представляли вертикальные отметки, им не было конца: десятки, и каждая подписана угловатыми буквами Мезартима.

Более заинтригованный ими, чем когда-либо, Ферал пояснил, что нашел книгу здесь, в покоях Скатиса.

– Я всегда думал, что в ней должны храниться ответы. Откуда взялся Мезартим и почему.

– И что они сделали с остальными, – тихо добавила Спэрроу.

Какую бы загадку ни представляла диаграмма, при этом упоминании она растаяла.

Всю свою жизнь в цитадели они задавались вопросом об остальных – не тех двух десятках божьих отпрысков, истребленных во время Резни, а тех, кто исчез до этого.

– Другие дети, – сказал Лазло, глядя на их мрачные лица.

– Ты знаешь о них? – спросил Ферал.

Знал. Лазло подумал о Сухейле и всех других женщинах, родивших в цитадели и потерявших воспоминания в чреве Леты перед возвращением домой. За последние дни Плач открыл перед ним свою темную историю, и тогда возник вопрос: почему боги вступали в интимные отношения с людьми? Вступали в интимные отношения. Его челюсти сжались, и он выбросил эту никчемную фразу из своей головы. Почему боги насиловали людей и заставляли их вынашивать или становиться донорами для своих «божьих отпрысков»? Лазло не сомневался, что само изнасилование было не целью, а средством – целью были дети. Все происходило по какой-то системе. У них даже имелись ясли.

Поэтому следующий вопрос: зачем? И что они с ними делали? Что они делали со всеми этими детьми?

– Вы понятия не имеете, зачем это было нужно? – спросил он.

– Мы знаем только то, что их забирали, как только проявлялся дар, – объяснила Сарай. – Их забирала Корако. Богиня тайн.

– Корако, – повторил Лазло. – Но вы не знаете, куда она их забирала?

Все покачали головами.

– Вдруг ты один из них? – спросила Спэрроу, посмотрев на Лазло.

– Старшая Эллен думает так, – вспомнила Сарай. Но теперь они не могли спросить у няни, какого мальчика она имела в виду.

Лазло поведал им о своей хрупкой ниточке воспоминаний: крылья на фоне неба, чувство невесомости.

– Белая птица, – сказал он. – Думаю, она отнесла меня в Зосму.

– Привидение? – удивилась Сарай. – Зачем?

Зачем большой орел забрал его отсюда и бросил в истерзанной войной Зосме? Он не имел ни малейшего представления.

– Может, она забирала всех? Всех нас? Вдруг это и есть ответ? Может быть, Привидение разносило младенцев по всему миру?

– Но они не были младенцами, – заметила Сарай. – Большинство даров проявляются в возрасте четырех-пяти лет, если не позже, и вот тогда их забирали.

Это все меняло. Могло ли Привидение переносить богатых отпрысков в таком возрасте? Даже если так, дети наверняка бы это запомнили в отличие от младенцев. А если это правда и мир полнится мужчинами и женщинами, рожденными в парящем металлическом ангеле и унесенными оттуда гигантским белым орлом, который мог испаряться в воздухе… разве об этом не пошли бы легенды?

– Не знаю, – вздохнул Лазло, потирая лицо. Он чувствовал усталость. Как и все остальные. – Кто она? – спросил он. – Птица. Вы знаете? Она принадлежала богам? Была каким-то питомцем или посланником?

– Она? – повторил Ферал. Они никогда не думали приписывать птице какой-либо пол. – Ты постоянно называешь Привидение «ею».

– Эрил-Фейн называл, – вспомнил Лазло. – Будто ее знал.

– Может, он знает что-то, чего не знаем мы, – предположила Руби.

– Уверен, он знает намного больше нас, – съехидничал Ферал.

Сарай согласилась:

– Он прожил тут три года. И изучил богов достаточно, чтобы убить их. Должно быть, он нашел их слабые места, и кто знает, что еще.

– Можно поговорить с ним, – рискнул предложить Лазло.

Поговорить с отцом? Встретиться с отцом? По телу Сарай пробежал волнительный и радостный трепет, но переживания быстро поглотили радость, и на дне души остался только страх. Захочет ли он с ней встретиться? Она невольно посмотрела на Минью. Эти двое неразрывно сплелись в ее разуме, в клубке крови, отмщения и вражды.

Но то, что Сарай увидела на кровати, затмило все мысли об Эрил-Фейне. Она ахнула, и остальные испуганно обернулись в полной уверенности, что Минья проснулась и злобно улыбается за их спинами. Но она не проснулась и не улыбалась.

Она просто стала серой.

* * *

– Она что, умирает? – воскликнула Руби. – Я убила ее?

Поскольку это выглядело так, будто она умирает, а что еще могло спровоцировать смерть, если не снадобье? Минья стала пепельного, каменного оттенка, и только Лазло понял, что происходит. Он не мешкал, просто подхватил девочку на руки и положил прямо на пол.

– Что ты делаешь? – требовательно спросил Ферал.

– Все нормально. С ней все будет хорошо. Смотрите.

Лазло по очереди взял ее маленькие ручки, разжал пальцы и прижал ладони к полу. Ее ноги тоже касались металла, и вскоре стало очевидно: голубой цвет возвращался.

Сарай сделала глубокий вдох. Смерть Миньи подразумевала ее собственную, и на секунду она поверила, что это случится. Минья выглядела такой нездоровой, но теперь она была в полном порядке, приобретая голубой оттенок с каждой секундой, и по-прежнему мирно посапывала.

– Что произошло? – спросила она у Лазло.

– Она не прикасалась к мезартиуму, – объяснил он, покачав головой. – Вот дурак! Я должен был это предвидеть. Но все случилось так быстро, – дивился юноша. – Ни за что бы не подумал, что это произойдет так быстро.

– Что? – осведомилась Руби. – Что произойдет так быстро?

– Потускнение, – ответил он, глядя на собственные руки. Разумеется, сейчас они были полностью голубыми, но Лазло помнил, как в городе, когда он еще был человеком, его руки становились серыми при прикосновении к мезартиуму. Чтобы оттенок сошел, требовалось пару дней, но Минья оставалась тут не больше часа. – Со мной все происходило гораздо медленнее.

– Потускнение? – переспросила Спэрроу.

Лазло замолчал и осмотрелся, он понял действие этого механизма. Все ребята были босы и постоянно прикасались к металлу.

– Вы же знаете, как это работает, верно? – спросил он. – Что мезартиум делает вас голубыми и придает силу?

Вообще-то, они не знали. Металл всегда был с ними, а они всегда были голубыми. Ребята не догадывались, что одно – следствие другого, хотя сейчас это показалось изумительно очевидным. Как они могли сами не додуматься? Лазло объяснил, как смог, судя по себе: в младенчестве он был серым. «Серым, как дождь», – сказал монах, думая, что Лазло умирает. Но цвет давно сошел, и юноша не вспоминал о нем до прошлой ночи, пока не прижал руки к якорю и сначала стал серым, а затем лазурным.

– Хочешь сказать, – напряженно начала Спэрроу, – что, если мы перестанем к нему прикасаться, то станем людьми?

Руби выпрямилась:

– Мы станем людьми? Будем жить как люди? В мире?

– Полагаю, что так, если вы этого пожелаете.

Сарай тихо спросила:

– А вы хотите?

Никто не ответил. Вопрос был слишком масштабным. Все они об этом мечтали, Сарай не исключение. Они смотрели на свои отражения и представляли себя смуглыми, в человеческой одежде, причастными к человеческим делам. Прежде всего ребята представляли знакомство с новыми людьми, которые не будут смотреть на них как призраки, с отвращением, пронзающим душу.

– Вы утратите свои дары, – заметил Лазло.

– Но они вернутся, если мы снова прикоснемся к мезартиуму? Твой вернулся, – сказала Спэрроу.

– Думаю, да.

Информации было слишком много, чтобы переварить ее вот так сразу. Минье устроили на полу новую кровать, с подушкой, простыней и одеялом, а ноги и руки оставили в контакте с мезартиумом. После непродолжительных дебатов ребята приготовили своеобразную кашу, залив пюре из кимрила водой, и Сарай по ложечке закапала ее в рот Минье, пока Лазло держал девочку в приподнятом состоянии. Постепенно они начали осознавать трудности ухода за человеком, который находится без сознания, и Сарай еще больше убедилась, что это кратковременное решение.

Следующей дежурила Руби. Она держала между колен зеленый пузырек и не спускала глаз с Миньи, чтобы вовремя добавить зелья, если у той начнут трепетать ресницы, сигнализируя о пробуждении. Остальные ушли. Солнце подкралось к горизонту, но Сарай так и не решила, хочет ли она поторопить или отсрочить наступление ночи.

Девушка не могла избавиться от ощущения, что Минья ждет ее, даже во снах. Возможно, прямо сейчас она сидит на своем большом стуле во главе стола, раскрыв игральную доску на коленях, и улыбается, сделав первый ход.

19. Первые призрачные сумерки

Сарай с Лазло вышли на террасу, чтобы посмотреть, как солнце опускается за Пик. Поскольку все стражи-призраки находились внутри, вся раскрытая ладонь серафима была полностью в их распоряжении.

– Отсюда я и упала, – показала Сарай.

Она соскользнула с подушечки большого пальца серафима, съехала по ладони и полетела за край мизинца. Скулы Лазло заходили желваками, пока он осматривался. Он почти приземлился сюда на шелковых санях. Его первая встреча с Сарай – единственная встреча с ней живой и настоящей – произошла здесь, когда она крикнула из дверного проема: «Бегите!» и спасла жизнь ему, Эрил-Фейну, Азарин и Солзерин. Прямо на этом месте – она спасла им жизни и потеряла свою.

– Тут должны быть перила, – сказал он.

Разумеется, теперь это казалось хорошей идеей.

– Я никогда не чувствовала себя здесь небезопасно, – ответила Сарай. – Я не знала, что цитадель может накрениться.

Она подошла к краю и посмотрела вниз. Это сложно было назвать краем. Ладонь закруглялась по бокам, образуя низкую наклонную поверхность. Достаточно, чтобы никто не мог просто сойти с выступа, но недостаточно, чтобы поймать человека, если ладонь накренится. И хоть Лазло был полон решимости предупредить подобные случаи, от такого зрелища волоски на его руках встали дыбом. Он сделал так, чтобы перед девушкой появились перила.

– Глупенький, – усмехнулась она, проводя по ним ладонью. – Я не могу упасть. Разве ты не понял? Я могу летать.

После этих слов из ее плеч выросли крылья – как те, что были во сне о крылотворцах. Лисьи, как ни забавно, покрытые мягким оранжевым пушком. Те были на ремнях. Эти выросли прямо из плеч. Почему бы и нет? Сарай расправила их, опустила вниз и взлетела. Она не могла улететь далеко. Не могла улететь. Ниточка Миньи держала ее в цитадели, но ощущения все равно были неописуемыми. Казалось, будто она действительно парит.

Лазло поймал ее за талию и привлек в свои объятия, и как бы ни был хорош полет, подобное приземление в тысячу раз лучше. Сарай устроилась поудобнее, обхватив руками его шею, закрыла глаза и ласково поцеловала. Целовала ту часть, которая не пострадала от укуса, и делала это с максимальной осторожностью. Играючи задела его слегка приоткрытыми губами. Легонько облизнула их кончиком языка. Язык Лазло так же легонько коснулся ее.

И тогда Сарай повторила слова юноши пару ночей назад, когда они испытали свой первый восторженный намек на первый поцелуй.

– Ты испортил мой язык для всех других вкусов, – прошептала девушка и почувствовала, как губы юноши расплываются в улыбке.

В их дыхании слышался звук – едва различимые вздохи. Тела помнили жар прошлой ночи, когда теплые губы Лазло сомкнулись на кончике ее груди, как незадолго до укуса они прижимались друг к другу. И тогда тепло разлилось снова – пламя, овеянное ветрами.

Лазло почувствовал боль. Выступила кровь. Они задели рану. Но юноша не пытался остановиться, лишь прижал Сарай крепче и страстно поцеловал. Ее пальцы опустились в его волосы. Они сплелись прямо на ладони серафима. Под сорочкой пульсировала серебряная элилит. Сарай жаждала губ, рук, кожи, огня Лазло, как жаждала его тела на своем, чтобы жар юноши наполнил ее. Лазло хотел коснуться сияющего очертания татуировки, вкусить ее, почувствовать, заставить переливаться, заставить мурлыкать. Ни один из них не знал, что делать. Но тела знали и хотели этого.

Они хотели, но отстранились с диким пожаром внутри и кровью на губах.

– Я хочу… – прошептала Сарай.

– И я, – выдохнул Лазло.

Они смотрели друг на друга, поражаясь тому, как быстро разгорается пламя, и негодуя от того, что не могут позволить разгореться себе. Сарай планировала просто поцеловать Лазло, но теперь стремилась полностью поглотить его. Она чувствовала себя голодным хищным зверем, и… ей это нравилось. Девушка испустила дрожащий смешок и ослабила свою хватку, соскользнув обратно на пол.

Это трение заставило Лазло закрыть глаза и сделать успокаивающий вдох.

– Твоя губа, – заметила Сарай, виновато потупив взгляд. – С такими успехами она никогда не заживет.

– Мне нравятся эти успехи, – ответил Лазло своим самым хриплым голосом – как заметила Сарай, таким он бывал в моменты горя или страсти. – Я всегда могу вырастить новую губу, а вот это мгновение уже никогда не вернуть.

Сарай склонила голову набок.

– В этом утверждении нет ничего неправильного.

– Абсолютно. Оно искреннее.

– Наверняка где-то губы растут на лозах.

– Мир огромен. И шансы велики.

Сарай улыбнулась и почувствовала себя глупышкой – в самом лучшем смысле этого слова.

– Но мне нравится эта губа. Я назначаю себя ее защитником. Никаких поцелуев до дальнейших распоряжений.

Лазло прищурился:

– Это худшая идея, которая приходила тебе в голову.

– Считай это испытанием. Ты не можешь целовать, но тебя могут. Нужно было сразу это уточнить. Только не в губы.

– А куда же? – заинтригованно осведомился он.

Сарай задумалась.

– В бровь, например. Наверное, только туда. Определенно не в шею, – сказала она с блеском в глазах. – И не в то местечко за ухом. – Девушка задела его кончиками пальцев, из-за чего по телу Лазло прошла дрожь. – И уж точно не сюда.

Сарай медленно провела линию вдоль его груди, ощутила, как напрягаются мышцы под рубашкой, и захотела снять ее и поцеловать юношу прямо здесь и сейчас.

Лазло схватил ее за руку и прижал к сердцам, ударявшимся о стенки груди. Взглянул на Сарай с кипящим восторгом. Как же сияли его мечтательные глаза! Девушка видела в них свое отражение и заходящее солнце: голубые пятнышки в радужных оболочках, немного багрового и розового, и одинаковые ярко-оранжевые полосы, перекрывающие серый цвет.

– Сарай, – произнес он, и его голос был даже грубее, чем в горе или страсти. Он звучал так, будто его сломали, а затем собрали воедино, не обнаружив половины кусочков. Опустошенно, сладко и идеально. – Я люблю тебя.

И Сарай растаяла.

Ранее, в галерее, это звучало неправильно – с Миньей, призраками, клятвами и угрозами, – но здесь и сейчас это было идеально и доказывало, что в конечном итоге Сарай неподходящий защитник для губы Лазло. Она поцеловала его. Вернула те же слова, прошептав их у самых губ, и оставила при себе. Это возможно: отдать и оставить слова. «Я люблю тебя» настолько щедры.

И когда солнце погрузилось за Пик, они встали у перил и наблюдали, как свет проникает сквозь демоническое стекло – тысячи гигантских скелетов, сплавленных в гору. И тогда внутри Сарай заиграла нервная барабанная дробь.

До чего странно, что это ее первые призрачные сумерки. Она не пробыла мертвой и суток. Зародятся ли ее мотыльки или они тоже утеряны навсегда?

Пришло время узнать.

* * *

С самого начала дар Сарай проявлялся как необходимость кричать. Ее горло и душа требовали этого каждую ночь. Если она пыталась сопротивляться, давление нарастало до тех пор, пока она не могла его сдержать. Нечто внутри нее хотело вырваться на свободу. Это то, кем она является.

Или являлась.

Тьма подступала медленно, а Сарай все ждала знакомого ощущения – зарождения мотыльков внутри себя. Но чувство не приходило – никакой полноты в животе, никакого крика. Она прижала руку к горлу, будто могла ощутить гул мотыльков, ожидающих зарождения там, где ее дыхание встречается с воздухом.

Ничего. Ни гула и, конечно же, ни дыхания. Сарай горестно посмотрела на Лазло.

– Что такое? – спросил он.

– Я не чувствую их, – в ней вспыхнула паника. – Кажется, их больше нет.

Лазло провел ладонями по ее рукам и взял за плечи.

– Вполне вероятно, что твой дар изменился. И может отзываться иначе.

– Я вообще ничего не чувствую.

– Как это обычно работает? – поинтересовался он.

Лазло не паниковал, но его сердца подскочили к горлу. Дар Сарай свел их вместе – в разумах и в жизни, – и он любил находиться с ней во снах. Это лучше любой истории, которую он когда-либо читал. Все равно что быть в сказке и писать ее самому, и не в одиночку, а с кем-то, кто оказался таким же волшебным и прекрасным, как сказка наяву.

– Я кричу, – ответила Сарай. – И они вылетают.

– Хочешь попробовать закричать?

– Но я кричу, потому что чувствую, что нужно их выпустить. А сейчас – ничего.

– Попытаться все равно стоит, – произнес он с такой нежной надеждой в голосе, что она сама чуть не поверила этому.

Сарай прислушалась к его словам. Ей никогда не нравилось делать это у кого-то на глазах. Она стыдилась, понимала, что это выглядит отвратительно, когда изо рта человека вылетает сотня мотыльков, но по какой-то причине не боялась реакции Лазло. Даже не отвернулась – всего лишь отошла на шаг на тот случай, если все получится, чтобы мотыльки не полетели ему прямо в лицо. А затем сделала глубокий вдох, закрыла глаза, представила их, призвала и… закричала.

Лазло напряженно наблюдал за ней. Увидел, как ее губы приоткрылись, обнажив края ровных белых зубов, розовый язычок, который он еще недавно ласкал своим собственным, а еще… Юноша тихо ахнул.

Он увидел мотылька. Сумеречно-темного, лилово-черного, его крылья задели губы Сарай при полете. Мягкие, как бархат. Лазло увидел усики, подобные маленьким перышкам. Юноша облегченно улыбнулся, но какая-то настороженная его часть поняла, что нужно ждать.

А потом улыбка потускнела. Облегчению пришел конец. Поскольку мотылек… испарился.

Как только он сорвался с губ Сарай, то сразу же прекратил свое существование.

За ним последовал еще один. Его постигла та же участь. Потом еще один, и еще. Все повторялось. Они изливались потоком и исчезали в ту же секунду, как покидали ее уста. Лазло вспомнил птичек, которых они создавали этим утром в комнате: из мезартиума и эфира. Когда Сарай отправила их в полет, его птичка вспорхнула, а ее испарилась.

Призрачная плоть может изменяться до бесконечности, но и у нее есть ограничения: иллюзии должны соприкасаться с их творцом.

Глаза Сарай оставались закрытыми. Она не видела происходящего. Лазло потянулся к ней.

– Сарай, – ласково обратился он. – Достаточно.

Она моргнула, закрыла рот и огляделась. В воздухе никого не было. Где же они?

– Но… я же чувствовала их…

– Они исчезли, – прискорбно сообщил Лазло. – Как только сорвались с твоих губ.

– О…

Внутри Сарай разверзся мрак. На секунду она так обрадовалась. Но в глубине души знала, что все так и будет, верно? Если бы ее мотыльки летали по комнате, она бы видела их глазами, чувствовала то же, что и они, ощущала на своей коже ветерок. Но девушка не видела, не ощущала и ничего не чувствовала, и у нее возникло впечатление, будто она потеряла часть себя. Сарай прижалась к груди Лазло.

– Значит, это все, – выдохнула она. – Я бесполезна.

– Конечно же нет.

– Какой от меня прок? Я ничего не умею. Без дара я ничем не могу помочь.

Он пригладил ее волосы.

– Ты ценна независимо от того, что умеешь делать. И, между прочим, ты не бесполезна. – Сарай этого не видела, но губы Лазло расплылись в некоем подобии улыбки – из-за чего вновь открывшаяся рана дала о себе знать. И он добавил преувеличенно утешительным тоном: – Кто еще будет защищать мою губу от поцелуев?

Сарай отстранилась, чтобы взглянуть на него, и подняла брови.

– Думаю, мы оба прекрасно понимаем, что я ужасно справляюсь с этой работой.

Он по-доброму согласился.

– Просто кошмарно. Но мне плевать. Я не хочу, чтобы мою губу защищал кто-либо другой. Эта задача твоя навеки.

– Навеки? Я все же надеюсь, что она заживет.

– Смотрите-ка, кто уже увиливает от своих обязанностей! Ты хочешь получить эту работу или нет?

Сарай уже не могла сдерживать смех и едва в это верила. Как ему удалось заставить ее смеяться, когда она утопала в жалости к самой себе?

– Но послушай. – Лазло снова стал серьезным, не желая так просто ставить крест на ее даре. – Что произойдет, если ты… не знаю, усадишь одного из своих мотыльков на палец и будешь контактировать с ним все время, чтобы он не исчез?

– Не знаю.

– Попробовать не желаешь?

Сарай была настроена скептически, но ответила:

– Почему бы и нет?

И сделала это, на сей раз с открытыми глазами. Пожелала, чтобы мотылек зародился, и когда он собрался слететь с ее губ, усадила его на палец и поднесла к глазам. Парочка присмотрелась к нему. Сарай задалась вопросом: действительно ли это один из ее мотыльков – волшебный проводник в разумы и сны других – или просто очередной клочок иллюзии, как та птичка, без какой-либо силы? Как ей узнать, если только не посадить его на лоб спящего?

– Полагаю, мне придется испытать его на Минье, – сказала Сарай, хоть и не горела желанием туда идти – не только в разум Миньи, но и вообще в цитадель. Ей нравилось быть здесь, вдвоем с Лазло.

И ему тоже.

– Можешь сперва поэкспериментировать на мне, – предложил он.

– Но ты не спишь.

– Это можно исправить.

Лазло пытался говорить легкомысленно, но Сарай видела, как это важно для него, что значило с самого начала – открыть перед ней разум и быть ее прибежищем. О, как мило. Не было такого места, куда она хотела бы попасть больше, чем в Плач Мечтателя с Лазло Стрэнджем.

– Ладно, – сказала она. Ласковым голосом. Со сладкой улыбкой.

Они отправились внутрь мимо кровати Изагол, в закуток, где Лазло мог прилечь. Сарай села на краешек кровати. Было бы так приятно погрузиться в их дикое пламя. Но она лишь легонько, как мотылек, поцеловала Лазло в губы и поглаживала его волосы, пока он засыпал.

Заметив, как он постепенно расслабляется и его дыхание становится медленным, Сарай охватило столь мощное чувство, что она испугалась, выдержит ли его призрак. Оно хотело выливаться из нее волнами музыки и серебристого света. Так бы и случилось, если бы она позволила, подумала Сарай. Осязаемая музыка, настоящий свет. Но она не хотела будить Лазло, поэтому сохранила их внутри себя и ощутила, что вся ее сущность – это хрупкая кожа вокруг нежности и ноющей любви, а еще удивление, которое испытываешь, когда… о, например, когда просыпаешься после смерти и получаешь еще один шанс. Убедившись, что он уснул, Сарай сделала так, как они решили. Призвала нового мотылька и, осторожно сняв его с губ, поднесла ко лбу Лазло.

Она планировала опустить пальцы так, чтобы мотылек касался их обоих; создать мост, по которому смогут перемещаться их разумы. И… сразу поняла, что это не сработает, даже когда протянула руку. Поскольку этот мотылек, как и те на террасе, был немым существом, а не стражем ее чувств, как должен быть. По ее горлу уже пробежал всхлип, когда Сарай прижала палец к коже Лазло.

Горячая. Это первое, что она ощутила, но только на секунду, ведь дальше… оказалась в другом месте.

Девушка не сидела рядом с Лазло, и его лоб не находился под ее рукой.

Она попала… попала на рынок в Плаче Мечтателя, окруженная стенами амфитеатра, цветными палатками и криками торговцев, а над головой дети в перьевых плащах бегали по канатам, натянутым между куполами из кованого золота. И прямо перед ней стоял Лазло.

20. Море чувств

От удивления Сарай отдернула руку, и тогда мотылек на пальце пропал, а Лазло проснулся и сел.

– Сработало! – воскликнул он, широко улыбаясь. – Сарай, у тебя получилось!

Она смотрела на свои пальцы. В горле застрял всхлип. Девушка озадаченно сглотнула его. А сработало ли? И как?

– Мотылек к тебе не прикасался, – ответила Сарай. В этом она не сомневалась.

Но Лазло видел ее, пусть и всего секунду.

– Тогда как?..

– Я прикоснулась к тебе, – ответила она, по-прежнему изучая свои пальцы. Сарай сжала их, встретилась взглядом с Лазло и протянула: – Любопытно…

Все изменилось. Она потеряла физическое тело. В этом состоянии иные правила. Нелепо ли полагать, что теперь ее дар тоже повинуется другим правилам? Что, если ее мотыльков больше нет? Что, если… она в них больше не нуждается? Что, если мост больше не нужен, необходима только Сарай?

– Лазло, – обратилась она с круговоротом мыслей в голове. – Ранее в галерее, когда я не могла говорить и ты прижался к моей щеке… ты что-нибудь почувствовал?

Он стал фиолетовым от стыда. Понял, какой момент она подразумевала.

– Ты была права, когда сказала, что она меня сломает, – признал Лазло, ужаснувшись тому, как близко Минья подобралась к своей цели. – Я был готов сделать все, что она пожелает.

– Но не сделал, – Сарай напряглась. – Почему?

Юноша пытался подыскать ответ.

– Неожиданно… я не смог. – Его взгляд прояснился, и он понял. – Это была ты!

– Что была я? Что ты чувствовал?

– Я почувствовал… «нет», – ответил Лазло. Как еще это объяснить? Он до сих пор ощущал разрыв, который слово проделало в его разуме, сметая все на своем пути. – Вдруг так случилось, что больше ничего другого не осталось. – Его взгляд обратился к ней в поисках подтверждения, что оно исходило от Сарай. – Слово «нет». Оно затмило все остальные. И остановило меня.

Сарай кивнула. Значит, он все же его ощутил. Девушка уже делала нечто подобное перед тем, как взрыв расколол город, потопил якорь, накренил цитадель и убил ее. Она видела, как подрывник поджег фитиль, наблюдала, как пламя мчится к бомбе, и знала, что Лазло идет прямо к ней. Ее мотылек сидел на запястье мечтателя, и с его помощью Сарай обрушила на юношу волну ощущений, которые и остановили его посреди дороги. В тот раз она действовала посредством мотылька. Но сегодня, в галерее, хватило лишь прикосновения. И сейчас, коснувшись Лазло, она проникла в его сон.

Дар не исчез. Он изменился, как и Сарай. Она потеряла своих стражей. Не могла больше вылетать в ночь, следить за спящими и проникать в их сознания. Но зато могла коснуться кого-нибудь и попасть в их сны.

– Теперь мой дар работает напрямую, – сказала Сарай. – При прикосновении. – Они с Лазло залились румянцем, представляя, каково это будет.

И как бы ей ни хотелось испытать обновленный дар с Лазло прямо сейчас – всю себя и всего его, в этой кровати, в дреме и бодрствовании, размывая границы настоящего и сна, забирая лучшее, что они могли предложить, наслаждаясь каждой секундой, – Сарай знала: сейчас не время. От неотложности ситуации покалывало кожу. Чуть дальше по коридору одна маленькая девочка спала прямо на полу, заключенная в неизвестных снах, пока армия призраков стояла в оцепенении, а город внизу пустовал. И все их судьбы зависели от таких эфемерных вещей, как зеленый пузырек, зажатый между колен взбалмошной пятнадцатилетней девицы, которая уснула на дежурстве.

* * *

Прежде чем разбудить Руби, Сарай забрала пузырек. Не хотела спугнуть ее, чтобы та случайно не скинула его на пол. А Руби действительно испугалась и сделала то, что делает каждый, когда их застают спящими на дежурстве: все отрицала.

– Я не сплю! – мгновенно перешла она в защиту, хотя никто ее не обвинял… если только чье-то пробуждение автоматически не приравнивается к обвинению во сне.

– Почему бы тебе не пойти в кровать, – предложила Сарай.

Руби сонно на нее посмотрела.

– Ты разговариваешь. Твой дар… – даже будучи сонной, она понимала, что это означает. Если у Сарай есть голос, стало быть, мотыльки не появились. Оба варианта исключали друг друга.

– Возможно, он изменился, – ответила Сарай, по-прежнему не решаясь говорить уверенно. – Но ты иди. Я расскажу, как все пройдет.

Руби позволила вывести себя из комнаты, а Сарай опустилась на пол рядом с Миньей, прислонившись спиной к кровати. Лазло занял стул и забрал зеленый пузырек. Минья лежала между ними.

– Только посмотри на нее, – сказала Сарай, и, быть может, дело было в остатках музыки и серебристого света, наполнявших ее, но вид девочки пронзил ее сердца чем-то похожим на нежность. – Ты можешь поверить, что столько всего зависит от этого крошечного создания?

– Почему она не растет? – спросил Лазло.

Сарай покачала головой:

– Упрямство? – Уголки ее губ приподнялись в улыбке. – Если кто-то и мог упереться ногами в пол и отказаться расти, то это она. – Улыбка потускнела. – Но я думаю, что причина кроется в чем-то большем. Мне кажется, она не может? – прозвучало это как вопрос, будто Лазло мог знать ответ. – В какой-нибудь из твоих историй случалось подобное?

Лазло вопрос не показался странным. По его мнению, сказки таили в себе множество скрытых ответов.

– Есть одна история, – сказал он, скорее, чтобы повеселить девушку, нежели для ответа на вопрос, – о принцессе, которая заявила, что каждый день будет ее днем рождения, пока она не получит желанный подарок. Все опекали ее, как обычно, шли месяцы, а затем годы. Ей приносили и уносили кучу подарков, но все это время она не менялась.

– И что произошло?

– Конец тебе не особо поможет, если ты на это надеялась. Ее родители постарели и умерли, и всем стало плевать, чего она желает на день рождения, поэтому принцессу заточили в пещере и забыли о ней. Спустя много лет какой-то странник искал убежище от дождя и наткнулся на старуху в пещере – это была она. Принцесса постарела.

– И как же?

– Оказалось, все, чего она хотела на день рождения, это немного тишины и покоя.

Сарай покачала головой:

– Ты прав. Совсем не помогло.

– Знаю. Но для кого-то в мире это может оказаться верным ответом на загадку.

– Значит, у какого-то незнакомца есть ответ на нашу? Может, встретимся с ним на перекрестке и обменяемся?

– Ты думаешь, – поинтересовался Лазло, – что ответ кроется там? – Кивнул на Минью. Он имел в виду ее разум, понимал, как немногие другие люди, что подсознание – это место со своим ландшафтом, природой, городом, миром. И Сарай могла туда проникнуть. Это наполняло его восхищением и поразительной гордостью.

– Не знаю, – ответила она. – Но знаю, что она там, и нам нужно поговорить. Я должна изменить ее мнение.

Девушка храбрилась, но Лазло видел, что она боится.

– Жаль, что я не могу пойти с тобой.

– И мне.

– Я могу чем-то помочь? Что-нибудь принести? Видишь, это я бесполезный.

– Просто будь рядом.

– Всегда.

Она знала, что он так и сделает, что бы ни случилось. И с этими мыслями Сарай потянулась дрожащими пальцами к руке Миньи, а затем погрузилась в ее разум.

* * *

Фералу не нравились новые матрасы. Но не в них было дело. На них можно было чудесно отдохнуть, но он все равно ворочался бы, причитая о вопиющей нелогичности Руби.

Руби.

Злилась, что он не подсматривал за ней голой?! И что это была за издевка насчет «ничего» – противоположность «чему-то»? Вовсе нет! Противоположность «ничему» – «все», если уж быть точным. А Спэрроу! Что она подразумевала, когда сказала, что он плох – фантастически плох – в понимании чувств других? Неправда! Нельзя расти с четырьмя девушками, не понимая моря чувств. А что его действительно возмутило, так это то, что они опозорили его перед Лазло! Ферал надеялся, что хоть он понимает, насколько это глупо. Сарай не такая. Лазло повезло. Хотя, если учесть, что Сарай мертва, то не так уж и повезло.

Но чудо в том, что по ней и не скажешь, что она призрак, если не вмешается Минья. А Минья спит, так что Ферал предположил, что Лазло с Сарай занимались прямо противоположным. Может, в эту секунду они как раз оценивают степень своего везения. Ферал скривился и исполнил очень драматичный переворот с правого плеча на левое, лишь чтобы издать немужественный вскрик и отползти назад при виде силуэта у своей кровати.

Руби.

– А ты чего хочешь? – кисло осведомился он.

– А как ты думаешь? Подвинься.

Но бедняга Ферал все равно не знал. Руби скользнула под одеяло (ему пришлось выбивать из него и подушек пыль; одно вызывало чесотку, другие были бугристыми; Фералу они не нравились), а затем легла на спину и замерла в ожидании.

В ожидании чего?

Неужели она хотела… этого? Сейчас? Юноша обдумал все варианты и нерешительно протянул руку.

Руби выдала гортанный, полный отвращения звук, будто Ферал совершенно безнадежен (так что нет, судя по всему, она хотела не этого), и, взяв его за руку, притянула так сильно, что парень прижался к ней всем телом и… о… Обнял. Она хотела, чтобы он обнял ее сзади. Руби спрятала его руку себе под грудь, и на этом все. Девушка уснула. А вот Ферал еще долго не мог уснуть. Тепло ее кожи и изгибы фигуры у его тела сообщали только одну мысль: «Пресвятая Такра, ради всего святого – и очень-очень не святого, – что это значит?»

21. Потомок древнего рода возмущенных ноздрей

Книги.

Коридоры, наполненные книгами.

Тион с Каликстой и вправду обнаружили остатки древней библиотеки Плача… или же, если точнее, древней библиотеки города, которым раньше звался «Плач», прежде чем богиня забвения поглотила его название во всепоглощающем акте предсмертного возмездия.

Некоторые проходы завалило, тут и там лежали скелеты, которые могли принадлежать только библиотекарям, оказавшимся запертыми после падения якорей. «Хранители мудрости», – вспомнил Тион, как их называли. Некогда наверху это было величественное строение, но его превратили в порошок. Осталось только книгохранилище, подземные уровни, не уходившие слишком глубоко, поскольку город строился над сетью разветвленных водных путей. Тем не менее здесь было много книг. Когда они открыли дверь, Тион в изумлении бродил по помещению, ощупывая пальцами пыльные корешки и гадая, какие за ними кроются утерянные знания.

Это было несколько часов назад. Мир отвернулся от солнца. День потемнел до ночи. На восточной дороге затихли последние звуки исхода, и город окутала странная тишина. Луна медленно плыла над головой, затягивая в воронку, будто решила полюбопытствовать, что они там задумали со своими веревками и корзинами, что это за полуночные подвиги.

У Тиона затекла шея. Подняв руку, чтобы размять ее, он тут же скривился. Пот с шеи попал на свежие волдыри на ладони, и они дали о себе знать. Пот и волдыри! Если бы отец увидел его сейчас, обычного работягу, половина кровеносных сосудов на его лице лопнула бы от чистейшей ярости. Этого почти хватило, чтобы заставить Тиона улыбнуться. Но в его работе не было ничего обычного. Он подул на ладонь. Это немного помогло.

Тизерканский воин, Руза, окинул его задумчивым взглядом, но как только Тион повернул голову, парень отвернулся и сделал вид, что не наблюдал за ним.

– Вы закончили стоять там, как истуканы? – крикнула Каликста на общем языке ради Тиона. Они с Царой стояли в центре воронки, обрамленные раскопанным дверным проемом.

– Мы только начали, – крикнул в ответ Руза, но уже на своем языке. – Мне что, нужно подать заявку о разрешении на безделье? Ты их сегодня раздаешь?

Каликста метнула в него камешек. Бросок вышел точным и пришелся бы по голове, если бы юноша вовремя его не перехватил.

– Ай! – обиженно произнес он, размахивая кулаком. – Могла бы и просто ответить: «в разрешении отказано».

– В разрешении отказано. Тащи давай.

Тион понимал лишь обрывки фраз, но смог различить сарказм по их тону и выражению лиц. Это непонимание начинало раздражать. Все равно что дать кому-то возможность издеваться прямо у тебя перед носом, пока ты просто стоишь как дурак. Может, стоит приложить немного усилий? Выучить язык и не сказать об этом, чтобы понимать, о чем они говорят? Если у Стрэнджа с Каликстой получилось, то и у него наверняка выйдет. Разумеется, у них было то, чего недоставало ему: друзья, чтобы помочь им в обучении. У Каликсты была Цара – больше, чем друг. Что же касается Стрэнджа, он практически стал одним из тизерканцев, работая с ними плечом к плечу, а не только выполняя задачи секретаря Богоубийцы. Он вбивал колышки, драил кастрюли и даже научился метать копье, попутно обмениваясь шутками на их захватывающем мелодичном языке.

Большинство шуток исходили от этого воина, Рузы, младшего из тизерканцев.

– Тяни, – бросил он Тиону два коротких слога на общем языке, но уже без сарказма или веселья.

Тион ощетинился. Он не принимал приказов. Челюсть заходила желваками. Ладони щипало, плечи ныли, накатила сильная усталость. Он представлял себя истертой веревкой, которая могла порваться в любой момент, но, с другой стороны, он чувствовал себя так годами, а она все не рвалась и не рвалась. Судя по всему, те несколько волокон, удерживающих его, сделаны из прочного материала. Кроме того, рассуждал он, общий язык Рузы примитивен; возможно, тизерканец просто не знал, как общаться любезно. Поэтому Тион наклонился рядом с воином, обхватил свою часть веревки, стиснул зубы от боли, мгновенно вспыхнувшей в истерзанных ладонях, и… сделал, как было сказано. Меняя руки, принялся тянуть.

И тогда из воронки, на шкивном тросе, соединенном с дверным проемом, медленно поднялась очередная корзинка, полная книг.

– Почему книги такие тяжелые? – простонал Руза, когда корзинка достигла поверхности и они опустили ее на твердую землю.

Разум Тиона сразу же подкинул объяснение, что это связано с плотностью бумаги, но юноша только крякнул в ответ. Он и сам начал по-новому оценивать вес книг. Тион привык к небольшой армии библиотекарей, которые носили их вместо него. Если честно, он вообще привык, что слуги все делали за него. В шее сдавило нерв. Тион покрутил головой из стороны в сторону, скорчил гримасу и наклонился, чтобы изучить содержимое корзинки.

Какой же клад с сокровищами они раскопали! Ну, во всяком случае, книги выглядели как сокровище. У него не было возможности оценить их содержание.

Вместе с Рузой они начали вытаскивать книги из корзинки и укладывать в ящики на тележке, которую подогнали прямо к воронке. В упряжке стоял осел, сонно дожидаясь обратного путешествия в Ратушу торговцев. Они часами ходили туда-сюда, складируя книги в коридорах, обеденном зале, везде, где находилось место, просто чтобы убрать их из библиотеки – вдруг воронка обвалится и сбросит остатки утерянных знаний города в бушующую Узумарк? Осознав, что они обнаружили, Каликста с Тионом прытью кинулись к Эрил-Фейну. Богоубийцу обнаружили изможденным и опечаленным, но их новости вызвали у него усталую улыбку.

Тизерканцы участвовали в оборонительных приготовлениях, но он предоставил Рузу с Царой, чтобы помочь в их спасательной операции. Тион никак не ожидал, что придется работать всю ночь напролет, но никто не предлагал сделать перерыв, так что и он не мог, представляя себе смысл слов, которыми его могут обозвать за спиной. Они давно перекусили хлебом с сыром, а также щедро глотнули чего-то крепкого из бутылки, что сожгло кромку его усталости – а еще, вероятно, гортань, но он не жаловался.

Тион думал, что, как ученый, это он должен быть в библиотеке и отбирать книги, которые стоит спасти, но ему напомнили – настойчиво, если не вежливо, – что он не может их читать, а посему будет полезен только в качестве пары рук, чтобы тащить их.

Разжалованный до уровня просто рабочего. Только представьте!

По крайней мере, у него появилась возможность изучать фолианты, пока их разгружали. Тион осторожно взял один том. Выглядел он чудесно: мягкая белая кожа, местами покрытая золотом. На корешке выгравирована луна. Юноша не смог удержаться.

– Что тут сказано? – спросил он Рузу, протягивая том.

Воин взял его. Он был ниже Тиона и более коренастым – с широкими плечами и крупными, квадратными ладонями, на фоне которых руки алхимика выглядели хрупкими – как фарфоровые фигурки в витринах ювелирных магазинов, предназначенные для демонстрации колец.

– Тут? – Руза прищурился, проводя мясистым пальцем по золотым литерам и, как отметил Тион, оставляя грязные отпечатки. Сцепив зубы, он удержался от того, чтобы выдернуть книгу обратно. – Тут написано, – поведал ему воин, – «Объяснение величайших загадок алхимии».

Сердца Тиона екнули.

– Правда?

Алхимики Плача были образцовыми учеными древнего мира, но все их секреты утеряны.

Он мог бы выучить язык. Прочесть все эти книги. Тиона наполнил сильный голод и возбуждение. Он мог бы остаться здесь и учиться. Возвращаться домой не обязательно.

Зосма. Мысль об этом городе, о пустующем розовом дворце, даже о лаборатории – они не вызывали ощущения «дома». Он не скучал по ним, как и по людям. Осознание этого заставило Тиона воспрянуть духом, как цветок улолы, воспаривший на потоке ветра.

А еще придало крошечную долю ощущения… свободы.

– Угу, – кивнул Руза. – О, но что это у нас здесь? Внизу написано… – И, указав на подзаголовок, который, как видел Тион, был длиной всего в три слова, взялся читать: – «Практическое пособие по обогащению богачей и сообщения бессмертия алчным монархам, чтобы они могли угнетать народ вечно». – Изобразив недоумение, он взглянул на Тиона и спросил, притворяясь дурачком: – Так вот зачем нужна алхимия?

Радость Тиона свернулась, как молоко. Он склонился над корзиной, чтобы скрыть красноту, растекающуюся по шее. Юноша ненавидел, когда над ним издевались. Это натолкнуло на воспоминания о голосе отца, таком чопорном и злобном.

– Если не умеешь читать, – сурово отчеканил он, – то так и скажи.

– Забавно, – безмятежно ответил Руза. – А мне казалось, это ты не можешь читать. О! Глянь-ка. – Взял еще одну книгу. – Эта называется: «Этикет для фаранджи: как не быть надменным гуликом в гостях у варваров». У вас в библиотеке такой не нашлось?

Тион не знал значения слова «гулик», но предположил, что это к лучшему. Что же касается «надменного», он пересмотрел свое представление о том, что общий язык Рузы примитивен. Возможно, уроки со Стрэнджем были взаимовыгодными. Руза прекрасно понимал, что и как говорить.

Будь Стрэндж сейчас здесь, он бы придумал какой-нибудь остроумный ответ, и в их глазах появилась смешинка, пока лица пытались сохранить серьезность. Но Стрэндж был далеко, а в глазах Рузы не плясали смешинки. Тион молча забрал том и положил его в ящик.

Разгружая книги, он рассматривал все обложки с непостижимыми названиями и чувствовал себя ограниченным из-за собственного невежества. Ничто не заставит его снова просить Рузу о помощи, но одна книга выглядела слишком необычно, чтобы просто положить ее в ящик.

Взяв ее из корзинки, Тион испытал нечто похожее на благоговение. Обложка была сделана не из кожи и не из картона, а из перегородчатой эмали – замысловатый рисунок инкрустирован драгоценными камнями и тем, что могло быть только лисом. Рассматривая потертости, юноша догадался, что книга очень старая и к ней часто обращались в свое время. Что же касается картинки, выполненной сотней ярких цветов, то на ней изображалось сражение: битва между великанами и ангелами.

«Серафимы», – подумал он. И иджи, чудовищная раса, которую они, предположительно, истребили и сложили в костер, размером с луну. Тион фыркнул, когда Стрэндж рассказал эту историю в ночь перед прибытием в Плач. Но зато потом, когда они поднялись на Пик, который, без всяких сомнений, был тем самым костром, никакого фырканья уже не осталось.

Открыв книгу, Тион увидел, что внутри тоже есть гравюры, изображающие монстров и ангелов. С тем же успехом они могли появиться прямиком из сказки Стрэнджа.

– У нас перерыв на чтение? – осведомился Руза. – Или, если точнее, перерыв на рассматривание картинок?

Тион закрыл книгу и отвернулся.

– Что, даже не хочешь узнать, что там написано? – полюбопытствовал воин.

– Нет, – отрезал алхимик. Он собрался положить книгу к остальным, но в последнюю секунду спрятал ее в щель между ящиками, чтобы найти позже. Он еще с ней не закончил.

Они снова загрузили тележку, и Каликста с Царой вылезли из ямы. Каликста уже не прыгала, и даже Цара выглядела изможденной. Тион чувствовал себя потным и грязным. Слишком утомившись, чтобы мыслить здраво, он закатал рукава до локтей.

– Что с тобой случилось?! – воскликнула Каликста, глядя на его руки.

Тион спешно опустил рукава:

– Ничего.

– Это ничего? – вздернула брови девушка. – А выглядит так, будто ты учил охотиться котят равидов.

Но на самом деле выглядели они иначе. Отметины на руках Тиона были шрамами – слишком упорядоченными, чтобы догадаться об их происхождении. Казалось, их делали под линейку, настолько точными они были – каждый длиною в пять сантиметров, с расстоянием в шесть с половиной миллиметров. Некоторые выглядели свежими: корочки от старых рубцов испещряли красные линии, словно новые порезы сделали поверх затянувшейся кожи.

– Ты сам это сделал? – ошеломленно спросил Руза.

– Это алхимический эксперимент, – соврал Тион напряженным голосом. Подумал о секрете, который знал только Лазло Стрэндж, – что он вытягивал шприцом собственный дух и использовал его для создания азота. От этого тоже остались синяки и маленькие ранки, покрытые струпьями, но шрамы от чего-то другого. Даже Стрэндж не знал этого секрета. – Вам не понять.

– Конечно нет, – кивнул Руза, – я же тупой варвар.

– Не поэтому. Только алхимик может понять. – Тоже ложь. Тион был уверен, что его никто бы не понял.

Руза фыркнул:

– Но я все же тупой варвар?

– Разве я так сказал?

– Твое лицо сказало.

– Да у него просто лицо такое, – встряла Каликста, якобы защищая его. – Он не виноват, что у него такие возмущенные ноздри. Правда, Ниро? Наверное, ты потомок древнего рода возмущенных ноздрей. Аристократам выдают их при рождении, наряду с высокомерными глазами и осуждающими скулами.

– Осуждающими скулами? – переспросил Руза. – Скулы могут быть осуждающими?

– Ну, его скулам удается.

К удивлению Тиона, Цара приняла его сторону.

– Оставьте его в покое. Он же здесь, верно? А мог бы сбежать, как остальные, – толкнула она Рузу в плечо. – Ты просто завидуешь, что он гораздо красивее тебя.

– Вовсе нет! – возразил воин. – И это неправда. Посмотри на него! Он даже не настоящий человек.

– Что? – искренне изумился Тион. – И что это значит?

Но Руза не ответил. Просто показал на него рукой, обращаясь к девушкам:

– Он выглядит так, будто кто-то создал его и доставил в коробочке, обитой бархатом. Могу поспорить, что он выщипывает себе брови. Не представляю, как вы находите это привлекательным.

– Мы? – расхохоталась Каликста. – Он едва ли в моем вкусе.

– Слишком красивый, как по мне, – прокомментировала Цара, группируясь для напускного удара по бедру от Каликсты.

– Хочешь сказать, что я некрасивая? – требовательно осведомилась та с преувеличенной обидой.

– Не настолько красивая, слава богам. Иначе я бы боялась к тебе прикасаться.

Тион потерял дар речи. Он хорошо знал о собственном совершенстве – и его брови такие от природы, спасибо за беспокойство, – но никогда не слышал, чтобы это обсуждали так открыто, и уж тем более как порок. Но к негодованию примешалась небольшая крупица облегчения, поскольку все полностью забыли о порезах на его руках.

– Именно! – кивнул Руза. – Он как новая льняная салфетка, которой боишься вытирать рот.

Девушки рассмеялись от абсурдности подобного сравнения. Тион нахмурил брови. Салфетка?

– Буду очень признателен, если спрячешь свой рот подальше от меня, – сказал он, и девушки засмеялись пуще прежнего.

– Можешь не волноваться об этом, – ответил Руза с видом полного отвращения.

Но Цара быстро его осадила, добавив с озорными нотками:

– По-моему, ты слишком много отнекиваешься, мой друг.

Что бы она ни подразумевала под этим, щеки Рузы вспыхнули, и он смотрел куда угодно, только не на Тиона. Сосредоточившись на осле, парень кисло поинтересовался:

– Так мы доставим эту партию или нет? – запрыгнул он на место возницы. – Не знаю, как вы, а я бы с удовольствием поспал.

«Ну наконец-то», – подумал Тион, сомневаясь, что смог бы выдержать погрузку еще одной партии книг.

– И я, – ответила Цара. – Но нам нужно отрапортовать в гарнизон.

– Не мне, – злорадствовала Каликста. – У меня нет господина. Сплю, когда захочу. Стойте…

Тележка начала отъезжать. Каликста рванула вперед и что-то достала.

– Одна книга не попала в ящики. О, эта… Выглядит великолепно.

Это оказалась та, которую отложил Тион. Он открыл было рот, но остановился. Что тут скажешь? В голову закрались непрошеные слова, и ему захотелось стереть их из сознания.

Я подумал, что Стрэндж захочет на нее посмотреть.

С каких пор ему не плевать, чего хочет Стрэндж? Не поэтому он отложил ее в сторонку!

– Она о серафимах? – поинтересовалась Каликста.

Цара оглянулась через плечо, и Тион застал ту секунду, когда выражение ее лица изменилось и вся усталость сошла.

– Милосердные серафимы, – восторженно выдохнула она. – Это «Такранаксет»!

– Что? – Руза спрыгнул с места возницы, и все трое встали плечом к плечу, пожирая книгу жадными взглядами.

Тион, стоя напротив, ощутил укол зависти и, что нелепо, потери, словно книга была его открытием, а теперь его отобрали.

Как он отобрал книги у Стрэнджа в Зосме? Нет. Конечно, то было гораздо хуже. При мысли о тех неряшливых рукодельных книгах, трудах любви, наполненных годами знаний, которые были заработаны тяжким потом библиотекаря, ему скрутило живот от стыда. Книги по-прежнему лежали в розовом мраморном дворце, погребенные в секретном месте. Тиону внезапно пришло в голову, что он мог бы взять их с собой и вернуть Стрэнджу по дороге сюда. Одну книгу, которая будет знакома Стрэнджу, он все же взял. «Чудеса на завтрак» – том сказок, который мечтатель принес к его двери, когда им было по шестнадцать. Но Тион не мог ее вернуть, не признав, что взял ее с собой. Что подумал бы Стрэндж, узнай, что Тион читал ее так часто, что выучил практически наизусть?

– Что такое Такранаксет? – спросил он, с трудом произнося название.

– Завет Такры, – ответила Цара. – Она была предводителем серафимов, прибывших в Зеру.

Даже увидев это чудо, Тиону все равно было непривычно слышать столь небрежное упоминание о серафимах, будто о настоящих исторических существах. В Зосме существовали предания о серафимах, но очень старые и вспаханные верой в Единого Бога, как сорняки плугом. Ни одно имя не выжило, так что Тион никогда их не встречал, и уж тем более никто не знал об их существовании наверняка.

– Это наша священная книга, – сказала Цара. – Все копии были утеряны или уничтожены после прихода Мезартима.

Они начали общаться между собой, переворачивая страницы, а Тион поднял взгляд к цитадели. «После прихода Мезартима», – сказала Цара, и юноше показалось необычайным совпадением, что и серафимы, и Мезартим пришли… сюда. Разница в тысячи лет, две абсолютно разные расы потусторонних существ, но обе прибыли прямо сюда и ни в какое другое место во всем огромном мире Зеру. Серьезно, это слишком подозрительно, чтобы быть совпадением. Особенно если учесть, что цитадель Мезартима приняла образ серафима.

Взгляд Тиона гулял по контурам гигантского металлического ангела, пока алхимик гадал, что же все это значит. Они – кусочки истории, Мезартим и серафимы, но как собрать их воедино?

И какую во всем этом роль играет Лазло Стрэндж?

– Знаете, кому бы понравилась эта книга? – спросила Каликста, перелистывая страницы.

Тион заскрежетал зубами, зная ответ и по-прежнему убеждая себя, что не поэтому отложил книгу. Какая ему разница, что она понравилась бы мечтателю или кто отдаст ее Лазло?

Совершенно никакой. Ни капельки. Это вообще не его забота.

Золотой крестник, весь в волдырях и синяках, недовольно поплелся впереди осла.

22. Вы тоже хотите умереть?

Сарай открыла глаза во сне Миньи и поняла, что сдерживает дыхание, приготовившись к столкновению, которое так и не произошло. Девушка медленно выдохнула и огляделась, осматривая все вокруг.

Она знала, как выглядят ясли цитадели, но видела их только опустевшими. После того, что там случилось, Минья приказала все сжечь. В настоящее время это место выглядело сурово – что-то вроде жуткого мемориала, где ничего не осталось, кроме рядов колыбелек из мезартиума и блестящих голубых кроваток, пугающих отсутствием постельного белья и младенцев.

Сарай оказалась в тех самых яслях, но не сразу поняла это. Тут было постельное белье и младенцы – и дети, и аккуратные стопки подгузников, и белые одеяльца, смягченные частыми стирками, и бутылки с сосками, выстроившиеся на полке. Младенцы лежали в колыбельках и размахивали ручонками или стояли у оградок, как маленькие заключенные. Дети постарше играли на мягких одеялах, разложенных на полу. У них было несколько игрушек: кубики, куклы. Не много. Одна девочка подошла к колыбельке и достала младенца, усадив его на бедро, как маленькая мать.

Этой девочкой оказалась Минья. Хоть по росту и размерам она ничуть не изменилась, в этом видении она выглядела решительно иначе: чистой и с длинными волосами. Они были темными, блестящими и волнами ниспадали ей за спину, а ее детская сорочка сияла белизной, без каких-либо дырок или пятен. Она пела песенку. Все тем же сахарным, как глазурь, голоском, но он звучал по-другому – насыщенно и искреннее.

Сарай не удивилась, попав сюда. Ясли были просто обязаны занять существенное место на пейзаже разума Миньи. А вот спокойствие сцены слегка изумляло. Она готовилась к чему-то безобразному – конфликту, обвинениям. Думала, что Минья будет ждать ее на пороге сна, как Лазло, только без улыбки. Глупое предположение. Откуда Минья могла знать, что она придет? Сарай даже сомневалась, что Минья сможет ее увидеть, а если и так, вряд ли она будет все четко осознавать и участвовать во сне, как Лазло.

В конце концов, он – мечтатель Стрэндж. Но он не был обычным мечтателем, жертвой всех капризов бессознательного. Лазло путешествовал по своему разуму с уверенностью исследователя и грацией поэта. Большинство снов не имеют смысла, а большинство спящих даже не осознают, что спят. Что же насчет Миньи?

Сарай стояла на месте, в ожидании, заметит ли ее девочка. Пока нет. Она полностью сосредоточилась на младенце. Понесла его к столу и положила на одеяльце. Сарай предположила, что она планирует поменять подгузники. Девушка позволила своему взгляду прогуляться по комнате, гадая, найдет ли тут себя – в младенчестве. Она должна выделяться среди остальных, единственная с рыже-каштановыми волосами Изагол.

Осмотревшись, Сарай заметила некую аномалию. Каждый раз, когда она пыталась посмотреть на дверь – единственную, которая вела в коридор, – появлялся своего рода… сбой, будто взгляд постоянно упускал что-то. Девушка заморгала, пытаясь сосредоточиться, но местность сонного пейзажа размывалась, как запотевшее от дыхания стекло. Пару раз показалось, что она увидела уголком глаза какие-то силуэты, но когда поворачивалась, там никого не было.

Сарай задалась вопросом, где же Эллен? И себя она тоже не нашла.

Минья вернулась к колыбелькам, подняла еще одного младенца и устроила у себя на бедре. Затем начала раскачиваться и слегка подпрыгивать – Сарай видела, что люди часто так делают, чтобы успокоить своих детей, когда те просыпаются по ночам. Ребенок безмятежно смотрел на Минью. Колыбелька, к которой она подошла первой, все еще пустовала, и Сарай покосилась на стол, где Минья меняла ребенку подгузники. Там его не оказалось.

По спине побежал тревожный холодок.

Она подошла ближе, и текст песни Миньи выстроился и скользнул в ее разум, каждое слово кристаллизировалось от сладости неземного голоска девочки. Сарай также отметила, что в яслях стало тихо. Дети на полу перестали играть и наблюдали за ней, младенцы тоже. И тогда Сарай подумала: если все они ее видят – они, обычные фантазмы, сотворенные воображением Миньи, – то и Минья должна знать о ее присутствии.

Она уловила уголком глаза очередной намек на движение, и длинные тени прошли там, где никого не было. Песня Миньи звучала так:

Бедняжка, божий отпрыск,

Завернут в одеяльце,

Ты лучше носик спрячь

И посиди тихонько.

Разве ты не слышишь?

Монстры уже близко.

Спрячься, обреченный,

Притворись, что мертвый,

Или сам умрешь!

И Сарай увидела, что Минья не переодевала ребенка, а укутывала его в одеяльце, прямо как говорилось в песне. Это какая-то игра. Ее голос оставался озорным, лицо – открытым и улыбчивым. На «Ты лучше носик спрячь» она ласково нажала младенцу на крошечный носик и натянула одеяльце ему на лицо. Это как игра в «ку-ку», только больше лицо ребенка не показывалось. На «посиди тихонько» ее голос опускался до шепота, и все стало странным. Минья полностью завернула ребенка – голову, руки, ноги, все заправлено, укрыто, укутано в аккуратный сверток, а затем… просунула его в щель в стене.

Сарай прикрыла рот ладонью. Что Минья делала с детьми?

Когда она двинулась к колыбелькам за следующим, Сарай кинулась к щели в стене – она определенно была плодом воображения, и ее не существовало в настоящих яслях – и заглянула внутрь. Там были еще свертки – маленькие и побольше.

Ни один не шевелился.

Сарай упала на колени, достала ближайший и развернула его. Руки отчаянно тряслись, пока она пыталась сосредоточиться и не прикасаться к нему, так как не знала, что обнаружит внутри. Но вот одеяльце развернулось, и внутри оказался младенец – живой и абсолютно неподвижный.

Сарай никогда не видела ничего более неестественного.

Дитя лежало безо всяких движений, свернувшись настолько, насколько возможно, и смотрело на нее со слишком взрослой настороженностью для блестящих глазок младенца. Будто ему приказали не шевелиться, а он все понял и повиновался. Девушка потянулась к следующему свертку, и следующему, развертывая детей, как коконы. Все были живы, но обездвижены и молчаливы, как маленькие куколки. А затем богиня развернула последний, и в нем оказалась она – маленькая Сарай с коричными кудряшками, – и с ее уст сорвался всхлип.

После этого звука пение оборвалось. В яслях воцарилась гробовая тишина. Развернувшись на коленях, Сарай столкнулась лицом к лицу с Миньей. Девочка дрожала от мрачного пыла, глаза округлились и затуманились, дыхание выходило быстрыми рывками, кожа трещала от переизбытка энергии. Злобным мелодичным голоском, от которого у Сарай пробежали по коже мурашки, она сказала: «Тебя не должно здесь быть», и девушка даже не знала, имеет ли она в виду ясли или сон. Но ее слова и тон будто скользили в танце, движение становилось быстрее и громче, тени надвигались, и тогда в ней проклюнулся жуткий страх.

Сарай побывала в бесчисленном количестве кошмаров, как в своих, так и чужих, а этот сон едва ли можно было считать кошмаром. По описанию он выглядел странно, нежели пугающе. Все дети живы. Просто укутаны. Но у снов есть ауры, всепроникающее чувство, просачивающееся сквозь кожу, и аурой этого сна был ужас.

– Минья, – обратилась Сарай. – Ты меня узнаешь?

Но девочка не ответила. Она смотрела мимо Сарай на развернутые коконы, на маленьких живых куколок.

– Что ты наделала?! – закричала девочка, впадая в неистовство. – Теперь они их найдут!

Сарай не нужно было спрашивать, кто «они». Она десятки раз видела Резню во снах Эрил-Фейна и тех, кто был рядом с ним в тот кровавый день. Знала отвратительную, жуткую правду. Но она никогда не была здесь, в яслях, в ожидании начала.

Вот только, разумеется, она была здесь. Когда ей было два года.

Они уже идут? Это тот самый день? Ужас сконцентрировался вокруг девушки. Тени приближались, как фигуры, танцующие в круге, а все дети и младенцы начали плакать – даже молчаливые развернутые и завернутые куколки. Свертки заерзали, и из щели в стене полились вопли.

Минья была не в себе, металась от ребенка к ребенку, суетилась и хватала их, рывком ставила на ноги, пыталась поднять младенцев с пола. Они расползлись, выпутываясь из пеленок, выйдя из оцепенения, и лицо девочки одичало от расстройства. Задание было невыполнимым. Детей было около тридцати, а помощи – никакой.

И вновь Сарай задумалась: где же няни?

– Это ты виновата! – накинулась Минья на Сарай, кидая перепуганные взгляды на открытую дверь. – Ты все испортила! Я не смогу унести всех.

– Мы их спасем, – заверила Сарай. Паника начинала передаваться и ей наряду с беспомощностью. Аура этого сна обладала грубой силой. – Мы всех спрячем. Я помогу тебе.

– Обещаешь? – спросила Минья, ее круглые глаза наполнились мольбой.

Сарай замешкалась. Слова с привкусом лжи готовы сорваться с уст, но она не знала, что еще делать, поэтому произнесла их. Дала обещание.

Лицо Миньи изменилось.

– Ты лжешь! – вскрикнула девочка, будто прекрасно знала, чем закончится этот день. – Все повторяется! Они всегда погибают!

Дети плакали и расползались в разные стороны, пытаясь спрятаться за колыбельками и под кроватками, а младенцы выли и блеяли. Сарай поняла – это правда: они давно погибли, и она не может спасти ни единого. Отчаяние накрыло ее с головой – почти.

Девушка напомнила себе, кем является, чем является и что в этом мире она обладает силой. Сарай может трансформировать сны. «Они всегда погибают!» – сказала Минья. Стало быть, она переживала этот день снова и снова? Всегда пытаясь спасти их, и всегда безуспешно? Сарай не могла воскрешать мертвых или оборачивать время вспять, но удастся ли ей дать Минье победить хотя бы раз?

Она захватила власть над сном. Это было легко, словно вдох. Закрыла дверь в ясли – ту, на которую постоянно оглядывалась Минья. Закрыла, чтобы никто не мог войти. А затем создала другую, в противоположной стене, где двери никогда не было. Она открывалась в небо, где ждал пришвартованный корабль – версия шелковых саней, только крупнее, с лоскутными понтонами, кисточками и гирляндами из помпонов на перилах, а вместо мотора была стая запряженных гусей, выстроившихся буквой «V» и готовых доставить их в безопасное место. Осталось только забрать детей и перенести на корабль, но Сарай и с этим могла помочь. Достаточно просто пожелать, чтобы они переместились туда. Не обязательно подгонять и поторапливать их. Она сказала Минье: «Мы можем сбежать», и указала на дверь.

Но вдруг Минья вздрогнула, и когда Сарай оглянулась, то увидела в новом дверном проеме мужчин, и одним из них оказался ее отец с ножом в руке.

Сарай пожелала, чтобы он исчез, но в ту же секунду Эрил-Фейн появился в другой двери – вновь открытой, будто ее никогда и не закрывали. И опять, и опять – он возвращался каждый раз. Стоило ей изменить сон, как он сводил трансформацию на нет. Все равно что пытаться перенаправить реку, используя только руки. Богоубийца всегда возвращался – с мрачным лицом, ножом и своей миссией.

– Не сработает, – сказала Минья, и ее лицо увлажнилось от слез. – Думаешь, я не пробовала?

И тогда Сарай поняла, что это сопротивление – дело рук Миньи, ее собственная непримиримость, порожденная столь глубокой травмой, что она не могла спастись от нее даже во сне или же позволить сделать это Сарай. Здесь она в ловушке вместе с младенцами, которых не смогла спасти.

– Выходи! – рыдала она, пытаясь достать маленького мальчика из-под кроватки. – Пойдем со мной! Нам нужно бежать!

Но он сильно перепугался и отползал все дальше. В конце концов Минье удалось достать другого мальчика, которого Сарай приняла за Ферала, и поднять двух запеленатых младенцев одной рукой: Руби и Спэрроу. Они плакали. Сарай дивилась, как Минье удавалось их держать. Она сама была такой маленькой. Но девочка действительно это сделала и пронесла их всю дорогу по коридору к сердцу цитадели, где протиснула в щель и уберегла от опасности. Откуда у нее только взялись силы? А потом Минья поразила Сарай. Она схватила ее за руку и начала тащить с ними.

– Тише, – грубо шикнула девочка на младенцев. Руки Сарай и Ферала были сжаты в невероятно крепкой хватке. Пальцы Миньи соскальзывали; ей приходилось держать крепче. Это было больно. Сарай попыталась вырваться, но Минья развернулась и требовательно спросила, свирепо прорычав: – Вы тоже хотите умереть? Хотите?

И в эту секунду все стало по-настоящему. Эти слова были как прут, помогающий взломать дверь. Сарай уже слышала их пятнадцать лет назад, прямо на этом месте. Ее охватил ослепляющий ужас. Теперь она чувствовала себя так же, как тогда. В словах звучала угроза. Минья тянула их с Фералом. Их маленькие ножки путались. Они хотели остаться в единственном месте, которое знали. За дверью скрывалось что-то ужасное. Но Минья их не отпускала.

Чтобы добраться до двери и какой-либо надежды на спасение, им пришлось карабкаться по препятствию, распластавшемуся на полу. Вот в чем аномалия, запотевшее стекло, сбой сна. Сарай не могла увидеть, что там лежало, но сейчас ей удалось. Это Эллен, и она почувствовала, как проседают их мягкие тела, пока ползла через них. Женщины были скользкими, и ее руки окрасились в алый, как и рука Миньи. Поэтому она была такой скользкой. Сарай думала, что это пот, но то была кровь.

Наконец все вышло из-под контроля. Сарай отдернула руку. Отдернула во сне и наяву, где сидела рядом со спящим телом Миньи. Сделала то, чего не могла девочка: сбежала из кошмара. Лазло ждал, обхватив ее руками, его дыхание и голос ласкали ухо:

– Все хорошо, – бормотал он. – Это просто сон. Я с тобой. Все хорошо.

Но это не просто сон, и ничего не хорошо. Это воспоминание, и Минья все еще заперта в нем.

23. Алая рука Миньи

Сарай потребовалось некоторое время, чтобы унять дрожь, но она пока не могла обсуждать увиденное, поэтому послала Лазло в дождевую комнату за водой и тряпкой, а потом очень нежно умыла Минье лицо и шею, плечи и руки, почти так же, как омывала собственное тело всего несколько часов назад. Она даже уложила голову девочки себе на колени, как раньше свою. Зачесала волосы назад, вылила несколько чайных ложечек воды в рот, разбавив ее каплей сонного зелья Леты – ведь как бы ей ни претило задерживать Минью в том кошмаре, она не могла позволить ей выйти и руководить собой и угрожать Плачу. Пока что придется оставить ее там.

Но Сарай просто обязана как-то помочь.

Когда взошло солнце, она разбудила Спэрроу, чтобы та сменила ее на дежурстве.

– Как все прошло? – поинтересовалась девушка.

Сарай просто покачала головой:

– Позже расскажу.

Дальше они с Лазло пошли по руке «декстер» обратно в ее спальню. Он закрыл дверь и спросил:

– Что я могу сделать? – Ему было невыносимо видеть ее такой потрясенной и не иметь возможности помочь.

– Можешь поспать.

– Я хочу помочь тебе.

– Так помоги. – Сарай повела его к скрытой нише. – Тебе нужен отдых, а мне нужны твои сны. Засыпай, а там встретимся.

Это он мог устроить. О большем и мечтать нельзя. Не важно, что солнце уже встало. Дар Сарай избавил их от подобных ограничений. Ее мотыльки были ночными созданиями, но их не стало, и она подозревала, что еще будет по ним скучать, но не сейчас. Так даже лучше: тело к телу. Гораздо лучше. Она растворила свою сорочку и белье, а потом легла на кровать.

Лазло замер, разглядывая ее. В ушах гудело. Волосы девушки рассыпались по подушке закатными спиралями. Кожа была цвета кобальта, а луна и звезды серебряными. Губы и соски – розовыми. Его разум перепрыгивал с одного цвета на другой, поскольку едва ли мог принимать их целиком. Красота Сарай буквально уничтожала Лазло. Как она может принадлежать ему? Ее существо взывало к нему – к нему, и только к нему. Его кожу притягивало к ней магнитом, как силой, выводящей из равновесия. Он снял с себя рубашку, спустил бриджи, а это что-то новенькое – стряхивать их и стоять перед Сарай голым, а потом запрыгивать на кровать и ложиться вместе с ней, чувствовать изгибы ее фигуры всем телом и узнавать, как они подходят друг другу лучше всего. Лазло был осторожен. Сейчас не время для дикого пламени. Она желала его снов, а он хотел окружить ее такой безопасностью и великолепием, какие только мог создать, и не в реальности, а вне ее, в их мире. Лазло закрыл глаза и лег на спину, а Сарай устроилась у него под боком и переплелась с ним ногами, прижавшись щекой к сердцам. Их удары отдавались в ее теле. Лазло позволил ощущению тепла от ее кожи пойти по себе рябью, подобно музыке, и повезло, что он сильно устал, поскольку это было так приятно.

Через некоторое время – нереальное бархатно-шелково-серебряно-небесное время тихих вздохов, внезапного щекотания ресниц и мельчайших движений, вызывающих бурю эмоций – они успокоились и погрузились в сон, где встретились вновь в маленькой комнатке в Плаче. Там Сарай впервые и обнаружила спящего Лазло: незнакомца со сломанным носом. Ее мотылек опустился на него, и вдвоем они одолели Скатиса прямо у этого окна. Сюда они приземлились, когда упали со звезд. Лазло знал, что здесь Сарай чувствует себя в безопасности. Она сама выбрала это место в последнюю ночь своей жизни.

– Куда хочешь пойти? – поинтересовался он.

Лазло знал, что существует столько всего, что она хотела бы увидеть, как настоящее, так и воображаемое. Драконы и дирижабли, левиафаны и океаны. Сарай никогда не видела море.

– Мне и тут хорошо, – ответила девушка, подступая ближе. – Прямо здесь. Идеально.

Во сне его губа была целой. Сарай не нужно было осторожничать. «Осторожно» – вообще не ее метод.

* * *

Позже она поведала ему о сне Миньи. Они сидели в чайной на рынке Плача мечтателя с коврами вместо стен и фантастическим самоваром в форме слона – с опалами вместо глаз и бивнями из демонического стекла. Чай был черным и ароматным. Сферы тоже были темными – редкие карминовые камни, которые отбрасывали багровое сияние. Парочка расположилась вместе на одном кресле. Оно больше походило на гнездо, образованное из двух гигантских, полых, агатовых яиц – одно для сиденья, другое для спинки. Их кристальные изгибы сверкали в рубиновом свете и полнились пледами и подушками. Сарай закинула ноги на колени Лазло. Он побарабанил пальцами по костяшкам лодыжек, провел ладонями по стопам, поднялся по икрам к теплым изгибам колен.

Оба нарядились в одежду Плача. Помогли друг другу подобрать наряды прямо в маленькой спальне, когда были готовы выходить. Они представляли облачения прямо друг на друге, меняя одну рубашку на другую тунику, нет, на эту, обнажаясь снова и снова, чтобы начать процесс заново, поскольку всегда оставалась какая-то деталь, требующая доработки. Во всяком случае, так они оправдывались, но в конце концов подобрали наряды. Ребята выглядели прекрасно и любовались друг другом. Закончив, они поклонились или присели в реверансе. Браслеты на их предплечьях прекрасно сочетались – серебряные с голубыми камнями, Сарай надела на голову тонкую серебряную цепочку с ниспадающим драгоценным камнем. Он тоже был голубым и мерцал в сиянии сфер, но не шел ни в какое сравнение с ее глазами.

За пределами палатки город жил своей жизнью. Разные существа виднелись сквозь щель между коврами, но внутри было тихо.

– Я никогда не встречала такого сопротивления, – рассказывала Сарай Лазло. – Как когда пыталась изменить сон Миньи. Что бы я ни делала, оно испарялось и возвращалось с новой силой. Это было ужасно. – Теперь она могла об этом говорить, пока Лазло выводил костяшками пальцев круги на ее лодыжке, а руки грела теплая чашка чая. – И это ее разум. Она там живет! Неудивительно, что девочка не могла слушать мой лепет о милосердии, не желая при этом вырвать мне глаза. Такое впечатление, будто все это случилось только что. Будто Резня длится вечно.

– И что ты хочешь сделать? – спросил Лазло.

– Забрать ее оттуда. – Ответ пришел незамедлительно и искренне, будто она могла. Будто Сарай могла высвободить Минью из темницы собственного разума. – Но это невозможно.

– Невозможно? – Лазло тихо хохотнул, качая головой. – Наверное, и существует что-то невозможное. Но я не верю, что это наш случай. Взгляни на нас. Мы только начали. Сарай, мы сами – волшебство. – Сказано это было со всем изумлением настоящего мечтателя, который обнаружил, что он полубог. – Ты пока не знаешь, на что способна, но я готов поспорить: это что-то необычайное.

Здесь, с ним, девушка чувствовала себя по-новому тепло, его вера воодушевляла. Она была легкомысленна – попивала чай в городе, пока мимо проплывала музыка. Парочка даже могла съесть по тортику, если бы захотела, но это казалось уж слишком несправедливым по отношению к застрявшим в небе с кимрилом и сливами. Сарай полагала, что могла бы проникнуть в их сны и привести сюда одного за другим. Ребятам бы это понравилось, сомнений нет, но в чем они действительно нуждались, так это в реальной жизни, а не мечте – городе, который примет их, и еде, которая насытит желудок и разум.

Им понадобятся припасы. Сарай сделала себе мысленную заметку. Но в основном она думала о сне. Об аккуратно запеленатых младенцах, о сладком голоске Миньи – хоть песенка и была жуткой, – и как она держала их на бедре, словно маленькая мать, пока няни где-то пропадали.

Ну нет. Это не совсем правда. Эллен лежали мертвые на полу.

От этого ужаса у Сарай до сих пор стоял комок в горле. Разумеется, она уже знала, как они погибли. Минья много раз рассказывала им, как женщины пытались остановить Богоубийцу, и им перерезали глотки прямо на пороге. Она даже видела их во снах Эрил-Фейна. Он переступил через их тела, в то время как ей приходилось ползти по ним. Девушка содрогнулась от воспоминания об их податливой плоти, скользкой от свежей крови, и об алой руке Миньи. Как вдруг ее осенило.

Алая, скользкая рука Миньи.

Лазло, наблюдавший за Сарай, заметил, как ее брови дрогнули и нахмурились.

– Что такое? – спросил он.

– Бессмыслица какая-то.

– Что именно?

– Время, – она прижимала руку к груди, как раненую пташку. Кости ныли от ужасной хватки Миньи, и она по-прежнему чувствовала, как ее маленькие пальчики выскальзывали из ладони.

Вы тоже хотите умереть?

Тоже. Что значило это «тоже»? Должно быть, она подразумевала наставниц: вы тоже хотите умереть, как они?

Но… что-то не складывалось. Богоубийца еще не пришел, иначе как бы они сбежали?

Она объяснила все Лазло.

– Я не понимаю, как там оказались тела. Как мы могли через них перелезать? Мы должны были уйти до того, как Эллен убили. Если бы мы все еще были там, когда пришел Эрил-Фейн, то погибли бы.

– Не обязательно, что все случилось именно так, – ответил он. – Сны не соответствуют действительности. Память изменчива. Она была всего лишь маленькой девочкой. Должно быть, в ее голове все смешалось.

Сарай хотела думать, что дело в этом, но вопрос Миньи вернул ее в ту комнату, в тот момент, как она спросила их с Фералом: «Вы тоже хотите умереть?» Больше ничего девушка вспомнить не могла: только ужас от тех слов, словно трещина в разуме с дымкой боли вокруг. Это случилось. В этом Сарай не сомневалась.

Кусочки головоломки перемещались. Вот мертвые няни, их бедные, любимые Эллен, и вопрос, прозвучавший как угроза. А вот то место в яслях, которое Сарай не могла рассмотреть – запотевшее стекло, сбой, – будто сон хранил тайну, возможно, даже от спящего. А еще окровавленная рука Миньи.

И…

Сарай вдруг осознала, что ни разу ни в одном сне о Резне не видела, как Эрил-Фейн убивает Эллен. Только как он переступает через них. Остальное достроила ее фантазия, основываясь на рассказах Миньи. Но Минья не могла этого видеть. К тому времени она должна была уже уйти, чтобы спрятать четверых детей, которых удалось спасти, в щель в сердце цитадели.

Что же на самом деле случилось в тот день? Кусочки головоломки складывались в один вероятный ответ, но он был непостижимым.

– Они любили нас, – сказала Сарай, защищаясь от жуткой правды, попытавшейся выбраться наружу. – Мы любили их. – Но слова звучали как-то бесчувственно. Эллен, которых она любила, были призраками. Живыми она их не знала.

А теперь, по неясной причине, эти призраки опустели, как оболочки, и стояли в дверном проеме с мертвыми глазами.

Сарай знала, что нужно вернуться туда, в сон Миньи. Она надеялась достучаться до девочки, поговорить с ней и… что? Заставить передумать? Убедить? Полностью изменить ее психику с минимальным воздействием? Но Минья, которую она обнаружила, была не в состоянии беседовать, а сон обладал силой реки в разливе, и Сарай не была готова. Можно ли к такому подготовиться? Она сказала Лазло, что хочет забрать Минью – из яслей, из того дня, – но возможно ли это?

Или ей придется смириться с мыслью, что, как бы она ни старалась, некоторых людей просто нельзя спасти?

24. Голубое рагу

Впервые за всю жизнь Тиону Ниро никто не приготовил завтрак.

Ну, фактически, первый раз был вчера, но он этого не заметил, поскольку погрузился в хаос вместе со всеми жителями города. А вот сегодняшнее утро выдалось тихим, и он проснулся голодным. Тион спал в Ратуше торговцев, в роскошных комнатах, предоставленных специально для него, хоть он и предпочел бы жить в мастерской над бывшим крематорием. Тогда он жаждал личного пространства, но сейчас здесь было слишком просторно. Раньше ему было плевать, знает ли кто-то, где он находится. Но что, если утром он проснется и обнаружит, что даже малое количество людей, которые остались в городе, ушли, не подумав его предупредить?

Поэтому он спал в ратуше с Каликстой, где они разгрузили книги в коридорах. Неподалеку находился тизерканский гарнизон. Он видел из окна сторожевую башню и в любой момент мог проверить, есть ли там люди. К тому же, рассудил юноша, скорее всего на кухне остались продукты, даже если их больше некому готовить и убирать после.

Тион оделся, ощущая боль в мышцах – его плечи ныли, а руки саднили, – и побрел в сторону обеденного зала, предполагая, что кухня должна находиться где-то поблизости. Так и оказалось. Она была большой и полнилась медными кастрюлями, а на полках кладовой выстроились банки с этикетками, но увы, он не мог прочесть ни слова. Тион снял крышки, принюхался и, сам того не осознавая, испытал те же чувства, что и божьи отпрыски в цитадели, которые тоже обнаружили, что еда требует эзотерических знаний. Только Тион не приравнивал их к алхимии, поскольку алхимия была для него менее таинственной, нежели мука, разрыхлитель и тому подобное. Кухня была для него такой же загадкой, как женщины, и не потому, что женщины работали на кухне. Не тех он имел в виду. Они были прислугой, а посему едва ли занимали его мысли как «люди», не то что «женщины». Кухни и женщины – две темы, которые попросту не интересовали его.

О, некоторые женщины могли быть интригующими, пусть это и что-то новенькое. Каликста и Цара, стоит признать, не навевали скуку, как и Солзерин – механик, создающая огнестрельное оружие для полевых командиров в бесплодных землях Танагости. Но они что-то делали, как мужчины. Женщины в Зосме – нет. Им было запрещено, даже если они и хотели, отметил про себя Тион, однако он никогда не придавал этому внимания. Но теперь, познакомившись с Каликстой, Царой и Солзерин, не говоря уж о пугающей Азарин, он все-таки начал задаваться вопросом, считал ли кто-то из этих тепличных цветков, представленных ему в Зосме, мужчин такими же скучным, как Тион – женщин.

Предполагалось, что они могут очаровать его одними формами и кокетством, напоминавшим постоянную игру в спектакле. Каждый цивилизованный человек знал нужные реплики, жесты и устраивал свою жизнь, повторяя их, как попугай. Очаровательными и умными считались те люди, которые умудрялись произносить их по-новому, сплетая свои вечера воедино из тех же танцев и разговоров, что и тысячу раз прежде.

Тион хорошо играл свою роль. Знал все тексты и пируэты наизусть, хоть и кричал внутри от тоски. Может ли быть, что он такой не один? Что за своими лакированными лицами некоторые девушки Зосмы тоже чувствовали себя подавленными и втайне мечтали похищать изумруды, строить летающие аппараты и сражаться с богами в тенистом городе?

Что ж, когда он вернется домой, его, несомненно, заставят жениться на одной из них, и тогда, наверное, он сможет об этом спросить.

Тион ухмыльнулся. Мысль обрушилась на него как камень, но он отмахнулся от нее, такой далекой и более невообразимой, чем библиотекарь, ставший богом. Раздобыв в кладовке фрукты, он выложил их на тарелку и продолжил поиски. Где-то должен быть сыр. Так и есть. Его тоже положил на тарелку. Затем – о счастье! – нашел в холодильном шкафу ломтики бекона и замер, гадая, как бы их пожарить.

После чего ответил сам себе, будто оскорбившись:

– Я – величайший алхимик своего времени. Я дистиллировал азот. Могу превращать свинец в золото. Думаю, я смогу разжечь плиту.

– Что это было, Ниро?

На кухню вошли Каликста с Царой. Тион подскочил от неожиданности и покраснел, гадая, слышали ли они, что он разговаривает сам с собой, как дурак, изголодавшийся по лести.

– Ты споришь с этим беконом? – полюбопытствовала Каликста. – Надеюсь, ты выигрываешь, а то я умираю с голоду!

Лукаво ухмыльнувшись, Цара добавила:

– Видишь ли, одним каннибализмом сыт не будешь.

* * *

Руза завтракал в столовой гарнизона и уже умял половину миски густой каши, прежде чем понял, что его смутило. Ягоды окрасили ее в голубой цвет и напомнили о «голубом рагу».

Когда это было, позавчера? Казалось, прошел минимум год. Тогда состоялась его последняя встреча с Лазло перед взрывом. Они поругались. Руза и некоторые другие – Шимзен с Царой – шутили насчет того, чтобы поднять в цитадель подрывника и превратить божьих отпрысков в «голубое рагу». Тогда это казалось смешным. Что конкретно он сказал? Вспомнить не получалось. Что божьи отпрыски – монстры, которые больше похожи на тривахнидов, чем на людей? Что, если бы Лазло их встретил, то и сам бы с радостью подорвал? Он даже отпустил шутку, что лицо Лазло выглядело так, будто ему подали голубое рагу на ужин.

Каша забурлила в желудке. Юноша кинул ложку в остатки еды.

Лазло – его друг. Лазло – божий отпрыск.

Эти два факта противоречили друг другу, поскольку никто не мог дружить с божьими отпрысками. Но Лазло действительно божий отпрыск. Отрицать бесполезно. Следовательно, он не друг Рузы.

Все звучит так просто, но парень обнаружил, что его разум отказывается воспринимать эту простоту – будто были два столбика с Лазло, и он должен стереть один из них.

На уроках – а поскольку Рузе только восемнадцать, они все еще были свежи в его памяти – он всегда слишком сильно давил на карандаш, придерживаясь первой догадки и не думая писать легонько на случай ошибки. Что это: беспечность или убежденность? Мнения расходились, но имеет ли это значение? Он никогда не мог полностью стереть темные линии от карандаша и никогда не поворачивался спиной к своим друзьям.

Черт. Руза доел кашу. Это всего лишь каша, да и парень еще не встречал такой философской дилеммы, которая могла бы испортить ему аппетит. Помыл миску, положил ее на место и направился к конюшне за ослом и тележкой. Сегодня его снова ждал долг по спасению книг – с дурацким алхимиком и его дурацким лицом.

Руза юркнул в казарму, чтобы быстренько глянуть на себя в зеркало, хоть и не мог – отказывался – говорить зачем. Он и так прекрасно знал, как выглядит. Что он надеялся обнаружить, красоту? Зеркало было маленьким, свет – тусклым, а четыре квадратных дюйма его лица – такими же, как при прошлой проверке. Юноша кинул зеркальце на свою койку – видимо, с чрезмерной силой, поскольку то проехалось до стены и треснуло. Чудесно.

Прежде чем направиться в конюшню, он сделал еще одну вещь. Залез в аптечку, чтобы взять бинт. Руза и не представлял, что у взрослого мужчины могут быть настолько нежные руки, чтобы покрыться волдырями после нескольких часов перетягивания веревки. Но алхимик не жаловался и не сдавался. Это уже что-то. Незачем ему и дальше пачкать веревку своей кровью.

* * *

Эрил-Фейн с Азарин переночевали в гарнизоне. Они не могли позволить себе отправиться домой в такое время, когда все солдаты пребывают в ожидании чего-то ужасного. Пока что ничего не случилось. Цитадель не двигалась и не трансформировалась. Оставалось лишь теряться в догадках насчет того, что там происходит.

Азарин немного подремала перед рассветом и с первыми лучами направилась в храм Такры, чтобы обмыться. Вернувшись, она начала искать Эрил-Фейна. Его не было ни в столовой, ни в казармах, ни на тренировочном дворике, ни в командном пункте. Она спросила у дозорного капитана, и ее и без того крепкая солдатская спина напряглась. Женщина не проронила ни слова, просто развернулась на пятках и пошла прямиком туда, где прятался Эрил-Фейн. Дорога дала время ее злости и обиде обернуться чем-то холодным.

– Эрил-Фейн! – окликнула она, входя в павильон.

Он стоял в шелковых санях. Мужчина изучал механизм, но при звуке ее голоса обернулся.

– Азарин, – чересчур сдержанно ответил он. Эрил-Фейн ожидал и боялся ее прихода. Ну, пожалуй, «боялся» – это слишком сильно сказано, но он прекрасно знал, как она прокомментирует его затею.

– Куда-то собрался? – поинтересовалась Азарин ледяным тоном.

– Конечно нет. Думаешь, я бы тебе не сказал?

– Но ты обдумывал этот вариант.

– Я обдумываю все варианты.

– Что ж, этот можешь исключить. Преимущество полностью на их стороне. Эта штука выдержит, сколько, четверых бойцов, чтобы напасть на богов и призраков на их же собственной территории?

– Я не хочу нападать на них, Азарин. Я хочу поговорить.

– Думаешь, они станут говорить с тобой?

Азарин сразу же пожалела о своем тоне, который вызвал призрака мужчины, шагнувшего в ясли с ножом. С тем же успехом она могла обозвать его убийцей и покончить с этим.

– Прости, – закрыла глаза. – Я не хотела…

– Пожалуйста, никогда больше не извиняйся передо мной, – едва слышно прошептал он.

Эрил-Фейн жил с таким неподъемным чувством вины, что любые извинения наполняли его стыдом. Вина за то, что он сделал в цитадели, была как постоянный кислотный ожог в желудке. Вина за то, чего он не сделал, отличалась – скорее ножевое ранение, чем ожог. Каждый раз, когда он смотрел на Азарин, то встречался с пониманием, что его неспособность… преодолеть… то, что с ним сделали – и что он сделал, – лишила ее жизни, которой она заслуживала. Слышать слово «прости» из ее уст… от этого ему хотелось умереть. Всем остальным удалось собрать лохмотья и сшить из них пригодную жизнь. Почему же он не смог?

Разумеется, никто из них не был особым подопечным богини отчаяния, но Эрил-Фейн не делал себе поблажек по этому или какому-либо другому поводу.

– Я просто изучал их, – сказал он, покидая аппарат. – Все равно мне вряд ли удастся ими управлять. Но если сегодня нам не придет никаких вестей от Лазло или… – Он не знал, как закончить предложение. Или от кого? Его дочери? Она мертва. От другого ребенка, выжившего в его бойне? Кислота начала разъедать стенки желудка. – Нам нужно будет подумать о том, чтобы вернуть Солзерин и попросить ее о помощи. Нельзя и дальше продолжать существовать без контакта. Незнание сожрет нас живьем. – Мужчина вздохнул и почесал подбородок. – Нужно как-то решать проблему, Азарин. Сколько они протянут в Энет-Сарре?

Это место располагалось чуть дальше по реке, куда сбежали люди. На протяжении многих лет шли разговоры, чтобы возвести там новый город и начать все заново, освободившись от тени серафима. Но нельзя просто так взять и за одну ночь переселить тысячи людей, чтобы построить лагерь в полях без каких-либо удобств. Начнутся болезни, беспорядки. Они обязаны вернуть своим людям дом. Они обязаны обезопасить его.

– Мне послать за ней кого-нибудь? – спросила Азарин, смирившись, но не раскаиваясь. – За Солзерин.

– Да, пожалуйста. Если она придет. – Эрил-Фейн думал, что да. Солзерин не из тех людей, кто отказывается помочь в час нужды. – Я иду в храм. Хочешь присоединиться?

– Я уже была там.

– Значит, увидимся позже.

Он устало улыбнулся ей, развернулся и ушел. Глядя ему в спину – такую широкую и невероятно сильную, – Азарин гадала, сможет ли он когда-нибудь повернуться, по-настоящему повернуться, и снова пойти к ней.

25. Сломанная игрушка Изагол

Азарин влюбилась в Эрил-Фейна, когда ей было тринадцать.

За неделю до этого состоялась ее церемония элилит; татуировка – венок из цветов яблони – была по-прежнему очень чувствительной, когда художница, Гулдан, пришла проверить, как она заживает. Азарин впервые выпала возможность побыть с ней наедине. Во время церемонии их окружали все женщины из ее семьи; теперь же они были только вдвоем, и Гулдан смущала ее своим проницательным, оценивающим взглядом, будто больше изучала Азарин, нежели татуировку.

– Дай посмотреть на твои руки, – сказала женщина, и Азарин неуверенно протянула их. Она не гордилась своими руками, огрубевшими от починки рыболовных сетей и местами со шрамами от скользкого ножа. Но Гулдан провела по ним пальцами и одобрительно кивнула. – Ты сильная девушка. Но храбрая ли?

От этого вопроса по спине Азарин побежали мурашки. В нем крылись секреты; это чувствовалось. Она ответила, что надеется на это, и пожилая женщина дала ей наставления, которые навсегда изменили ее жизнь.

Азарин не сказала родителям; чем меньше людей знают, тем лучше. Спустя пару дней она скользнула в одиночку к тихому каналу подземной Узумарк, назвала пароль молчаливому лодочнику и отправилась в пещеру, о существовании которой даже не подозревала. Та пряталась в лабиринте водных путей под городом, где рев порогов скрывал любые звуки. Азарин, с колотящимися от предчувствия сердцами и азартом тайны, зашла за угол и стала свидетелем события, которого не видела никогда в жизни: сражения на мечах.

В городе было запрещено носить оружие. Но здесь укрылась учебная база тизерканцев, легендарных воинов, которых искоренил Мезартим – или почти искоренил. В ту ночь Азарин узнала, что их искусство сохранилось и передавалось из поколения в поколение. Это не армия, а хранители навыков и истории, а также надежды, что однажды город освободится.

Азарин узрела около десятка мужчин и женщин, устроивших спарринг. Со временем она узнала, что были и другие. В целях безопасности они никогда не собирались все вместе. Если кого-то поймают, другая группа выживет и сможет набрать новеньких, чтобы начать все сначала. То, что она увидела в свете сфер, было великолепно: танец грации и силы, блеск мечей – традиционных хрештеков тизерканцев, – их звон заглушал грохот реки. Раньше девушка даже не подозревала, что желает этого. Она не ведала об их существовании. Но в ту же секунду, как она узрела блеск и вращение лезвий, то поняла, что рождена для этого.

Азарин зачарованно наблюдала за тизерканцами, смущенно стоя в сторонке, пока кое-кто не заметил ее. Он был единственным сверстником здесь, всего на год старше, но уже крепкий, как зрелый мужчина. Юноша работал подмастерьем у кузнеца и жил в другом районе, но Азарин все равно встречала его на рынке. Если парень находился поблизости, его было невозможно не заметить. Дело было не только в его красоте. Это казалось чуть ли не второстепенным. В нем чувствовались тепло и энергия, словно он был живее любого человека. Как пламя в печи с открытой дверкой, согревающее всех своим жаром. Он излучал необыкновенную жизненную силу. Смотрел на все широко раскрытыми глазами и видел, действительно видел, и, похоже, ему все нравилось – как жизнь, так и мир. Хоть мир и мрачный, но еще он бесценный и увлекательный, и когда этот юноша смотрел на тебя… по крайней мере, когда он смотрел на Азарин в ту ночь и все последующие, она тоже чувствовала себя бесценной и увлекательной, а еще более живой, чем когда-либо прежде.

Его звали Эрил-Фейн, и Гулдан выбрала ее в качестве его партнера для тренировок. Позже Азарин часто задавалась вопросом, что в ней увидела та женщина, чтобы подарить такую возможность. От этого ей захотелось стать достойной священного наследия тизерканцев, жизни и его. Азарин влюбилась с первой улыбки, когда он вручил ей меч и сказал, краснея: «Я надеялся, что это будешь ты».

После этого ее дни погрузились в туман, а настоящая жизнь проходила по ночам в тайной пещере, где она исполняла танец с мечами в паре с юношей, горевшим прекрасным огнем. Прошел год, затем два, затем три, и он перестал быть юношей. Его лицо стало шире; тело тоже. Руки кузнеца окрепли. Но глаза всегда оставались широко распахнутыми, а еще он любил мир и был бесстрашным, но краснел, когда видел ее, и улыбался как мальчишка, который никогда до конца не повзрослеет.

На шестнадцатый день рождения Азарин в Рыбацком павильоне устроили танцы. Не в честь нее; просто так совпало. Она не сказала Эрил-Фейну о дне рождения, но он узнал и принес подарок – браслет, приготовленный собственными руками из кованой стали, с полосками из демонического стекла. Когда он застегивал украшение, то задержался пальцами на ее запястье, а во время танца его крупные уверенные руки дрожали на ее талии.

И когда танцы прервал визит Скатиса на Разаласе, явившегося, чтобы забрать девушку по имени Мазал, они окаменели, бессильные и полные праведного гнева, а потом расплакались.

В ту ночь он повел ее домой по подземной тропе, и они со всей страстью неопытных воинов обсуждали свержение богов. Эрил-Фейн упал на колени и, сотрясаясь всем телом, поцеловал ей руки. Азарин коснулась его лица с легким ощущением нереальности происходящего: она так часто об этом мечтала, что это казалось естественным, но некоторые подробности даже она не могла себе представить: насколько колючий у него подбородок, насколько горячий лоб, какие мягкие – какие мягкие – у него губы. Девушка провела по ним пальцами – ошеломленно, полумечтательно, умопомрачительно. Время сделало скачок, и тогда уже не ее пальцы, а губы касались его лица – тем лучше, чтобы ощутить их мягкость, поскольку пальцы слишком огрубели от мозолей, зато губы чувствовали все. А Эрил-Фейн был всем, что она хотела чувствовать.

В ту ночь в их сердцах что-то пробудилось. Увидев, как Скатис забрал девушку, когда они только что танцевали, и зная, даже когда не хотели об этом думать, что она сейчас переживает… Это жестокое пробуждение, и они топили свое горе друг в друге – своими губами, руками и голодом. Мазал была ненамного старше Азарин. Лишь некоторые девушки в городе избежали внимания богов. Почти всем было суждено преодолеть этот путь в цитадель и провести там год, который не оставит следа в их памяти. Все знали, что это лишь вопрос времени, так что минуты обрели новое значение.

Азарин почти не помнила последующие дни, но ночи… О, ночи. Встречаясь в речной пещере, они беспощадно тренировались, да так, что остальные воины невольно останавливались, чтобы понаблюдать за парой. Они смыкались в смертельном страстном танце и двигались на равных, ее скорость противостояла его силе. Никто в городе не смог бы их одолеть. После спарринга Эрил-Фейн провожал Азарин домой, вот только они не оказывались там раньше первых лучей солнца. Они знали все потаенные местечки, где могли остаться вдвоем, чтобы целоваться, прикасаться, сжимать, дышать, тонуть, а еще жить и сгорать.

Через пару месяцев они поженились. Как и в случае с браслетом, Эрил-Фейн собственноручно изготовил ей кольцо. На свое крошечное жалованье подмастерья снял им квартиру над пекарней – в Ветропаде, куда ливнем падали божьи сливы. Они источали приторно-сладкое напоминание, всегда царившее в воздухе. Даже если никогда не поднимать взгляда, ты все равно не сможешь улизнуть от знания, что там парит цитадель. Но квартира стоила немного, а они были юными и бедными. Эрил-Фейн поднял Азарин на руки и понес по лестнице. Девушка была высокой и сильной, но он поднял ее легко, как шелк и воздух. Затем захлопнул за ними дверь и направился прямиком к кровати. Они так долго этого ждали. Разумеется, они ждали, но с каждой ночью это было все сложнее. Они были друг для друга как спичка и фитиль. Стоило прикоснуться, как они загорались.

Двумя днями ранее, ощущая ласки его пламенных губ на своей шее, Азарин закрыла глаза и сказала:

– Я не хочу быть девственницей, когда он меня заберет.

– Я не позволю тебя забрать, – ответил Эрил-Фейн, обхватывая ее крепче и напрягаясь всем телом.

Но они знали, что случалось с теми, кто пытался воспрепятствовать визиту Скатиса: Разалас перегрызал отцам глотки, а мужей поднимал в небо и отпускал. Вмешиваться не стоило; женщин вернут, и ни одна из них не желала гибели своего мужа. Тем не менее, когда доходило до дела, некоторые просто не могли остаться безучастными, и Азарин беспокоилась за реакцию Эрил-Фейна. Ведь они рисковали не только собой. Если кто-то из них покажет свои боевые навыки, это выдаст тизерканцев, которые пока не были готовы защищаться, не говоря уже о полномасштабном восстании. В любом случае все будет напрасно. Скатис никогда не спускался со своего монстра и носил вторую кожу из ультратонкого мезартиума под своим одеянием. Ему нельзя было причинить вреда. Азарин уговаривала Эрил-Фейна поклясться, что он не умрет из-за нее, но он отказался дать эту клятву.

А вот в вопросе ее девственности они легко пришли к согласию. Дав обеты, Эрил-Фейн с Азарин отправились домой, пропустив праздничную вечеринку в их честь. Они были юными и пылающими и жили под ужасной тенью. Нельзя было терять ни мгновения.

На протяжении пяти дней они нанизывали минуты, как бусины, – каждая из них сокровище, драгоценное и сверкающее.

На шестой день прибыл Скатис. Приземление Разаласа сотрясло улицу. Азарин с Эрил-Фейном возвращались домой с рынка, держась за руки и озаряя друг друга тайной улыбкой любовников. Для бога чудищ они были неотразимы: прекрасные, молодые и полные нежности. Такому монстру пара показалась десертом. Эрил-Фейн спрятал Азарин у себя за спиной. В ней зародился ужас. Разалас прыгнул. Выглядел он пугающе: крылатое уродливое существо, череп оголился от гниющей плоти. Металлический череп, металлическая плоть, а вместо глаз – пустые глазницы, горящие инфернальным огнем. Он налетел на них, врезаясь в Эрил-Фейна. Азарин откатилась на спину и лежала на потрескавшихся лазуритовых камнях, когда крупные когти Разаласа сомкнулись на плечах ее мужа.

И подняли его в небо.

Она наблюдала, как он удаляется, извиваясь в лапах чудовища. Все произошло так быстро. Это она осталась внизу. Азарин не была к этому готова. Иногда забирали и мужчин, но значительно реже, чем женщин. Девушка могла только лежать на месте и с трудом втягивать воздух, пока кто-то не помог ей подняться и не проводил домой к семье.

Ей казалось, что она пролежала там, с трудом втягивая воздух, следующие два года. Они превратились в такое пятно из тоски и боли, что когда Скатис наконец забрал ее, она радовалась – концу ожидания, тому, что скоро узнает судьбу своего мужа.

Он был жив. Но уже не являлся ее мужем, ни тогда, ни после. Эрил-Фейн стал сломанной игрушкой Изагол. Он не мог прикасаться к Азарин или любить ее. Не мог даже плакать. Азарин никогда не переставала его любить, хотя и пыталась в худшие времена. Такра тому свидетель, как же она старалась!

И вот где они сейчас, уже не те молодые, прекрасные создания? С того дня, как Скатис забрал его, прошло восемнадцать лет, но казалось, что они потеряли целую жизнь. Теперь же, за последние несколько дней, он и плакал, и держал ее за руку, и Азарин впервые почувствовала, что Эрил-Фейн меняется. Ощутила первый хрупкий росток исцеления. Но вдруг она видела только то, что отчаянно желала увидеть? Пока она наблюдала за ним и размышляла, вокруг них очертила круг большая тень. Азарин испуганно посмотрела вверх и увидела парящего белого орла. Ее охватила необъяснимая дрожь. Она не верила в предзнаменования и не имела разумных причин, чтобы бояться птицы. Но на мгновение ей показалось, будто судьба натянула тетиву, нацелила стрелу прямо на Эрил-Фейна и объявила его следующим в очереди на смерть.

26. Развеселый божий отпрыск

Сарай подготовилась, насколько это было возможно. Присев на пол рядом с Миньей, настраиваясь вновь проникнуть в ее разум, она невольно вспоминала все те ночи, когда отправляла мотыльков в человеческие сны, чтобы насылать кошмары. Тогда Минья приходила к ней на рассвете и жадно расспрашивала: «Ты довела кого-нибудь до слез? Ты заставила их кричать?»

На протяжении многих лет ответ был положительным. Сарай знала лучше всех: людей легко довести до слез. Горе, унижение, злость, страх – к слезам ведет несчетное количество троп. Заставить кого-то кричать – тоже проще простого. Они столького боятся.

Но как заставить кого-то перестать плакать? Как заставить перестать бояться?

Можно ли свести на нет ненависть?

Можно ли обезвредить отмщение?

Насколько трудные и серьезные эти задачи. Сарай едва могла осознать их важность.

– Доверься себе, – наставлял ее Лазло. – Может, она сильна, но и ты не слабая. Я видел, на что ты способна во снах.

Она подняла брови. Не смогла удержаться.

– Это уж точно, – закусила девушка губу в застенчивой улыбке. – Но вряд ли это поможет мне сейчас.

Лазло улыбнулся, покрываясь румянцем:

– Я не об этом. Хотя позже я бы с радостью повторил. Я говорил о том моменте, когда ты одолела Скатиса. Тогда ты тоже думала, что у тебя ничего не получится.

– Тогда все было иначе. Он был моим собственным кошмаром. А Минья вполне реальная.

– Но ты и не пытаешься одолеть Минью. Помни об этом. Ты пытаешься помочь ей одолеть ее кошмар.

Когда он так говорил, то задача казалась решаемой. Вооруженная этими словами Сарай потянулась к руке Миньи и, прикоснувшись, отправилась в дебри ее разума.

Обнаружив себя в яслях, она ничуть не удивилась. В прошлый раз у Сарай возникло впечатление, что это клетка Миньи. И снова тут ворочались младенцы в колыбельках, а дети играли на матах на полу. Но на этот раз у двери не было сбоя или размытого пятна, как и Эллен. Это казалось неправильным. Всякий раз, когда Сарай представляла себе это место до Резни, то воображала его так, как оно выглядело сейчас в цитадели, только с меньшим количеством свободного пространства и большим количеством божьих отпрысков. Ее детские воспоминания полнились женщинами-призраками – их здравым смыслом и чувством юмора, их выговорами и наставлениями, шутками и историями, мелодичными голосами и изменчивыми образами. Ястребиное лицо Старшей Эллен принуждало их сказать правду своим немигающим птичьим взглядом. А Младшая Эллен помогала Спэрроу выдумывать причудливые имена для ее гибридов орхидей, что-то в духе «Скорбная волчица» и «Шаловливый сверчок в кружевных панталонах».

Поэтому она не могла не задаваться вопросом, почему они отсутствуют в воспоминаниях или воображении Миньи.

Сарай увидела девочку, и та выглядела так же, как в прошлый раз: длинноволосая и в чистой одежде. Покров ужаса отсутствовал или, по крайней мере, сильно уменьшился. Когда Сарай закрыла глаза и попробовала почувствовать ауру сна, то услышала лишь низкий устойчивый гул страха, как шум крови, курсирующей под кожей. И что-то ей подсказывало, что здесь он константа, как воздух, металл и младенцы, и что все это было реальностью Миньи.

В прошлый раз Минья была старшей из детей, но сейчас рядом с ней появилась еще одна девочка ее возраста. Темноволосая, как и почти все они, и наполовину темноглазая. Ее левый глаз был зеленым, как лист шалфея, – поразительная вспышка цвета на простоватом лице.

Они вместе играли. Взяли одно из одеял и превратили его в гамак. Девочки держали концы и раскачивали ребенка или двух за раз. Дети визжали, их глазки блестели. Минья и вторая девочка придерживались такта с помощью песенки. Она звучала знакомо – своего рода яркий близнец песни, которую Сарай слышала в прошлый раз:

Развеселый божий отпрыск,

Раскачайся в одеяльце,

Не позволим тебе выпасть,

Напевая, как комета.

И дальше в таком духе, таком невинном веселье, пока Сарай не заметила, что низкий устойчивый, как кровь, гул страха начал подниматься на поверхность. Девочки запели на тон выше, чтобы заглушить его, и ускорили игру, чтобы поспеть; слова звучали все быстрее и громче, улыбки превратились в гримасы, а глаза помрачнели от осознания грядущего.

Сарай думала, что тоже знает, но когда в дверном проеме появился силуэт, это оказался не Богоубийца, не какой-либо другой мужчина и даже не человек.

А Корако, богиня тайн.

Сарай знала, как выглядит Корако, главным образом потому, что видела ее смерть во снах отца. Эрил-Фейн истребил ее вместе с остальным Мезартимом: ударом ножа прямо в сердце. Жизнь мгновенно потускнела в ее глазах. У богини были пшеничные волосы и карие глаза, и Сарай видела ее вблизи: умирающее лицо, удивленные светлые брови, мерцающие на лазурной коже. По сути, это единственный образ, который она знала. Воспоминания о ней в Плаче отсутствовали. Корако единственная из всего Мезартима, кто никогда не спускался в город. Те немногие, кто знал, как она выглядела, присутствовали в цитадели, когда Эрил-Фейн уничтожил богов, и, соответственно, вернулись домой с целой памятью.

Богиня тайн была загадкой. Никто даже не знал, каким даром она обладала. Корако не сеяла муки, как Изагол, спутывая эмоции забавы ради, и не пожирала воспоминания, как Лета, которая порой ходила за ними от двери к двери, будто славитель в канун Рождества. Вант и Икирок не скрывали своих сил, а Скатис есть Скатис: бог чудищ, король ужасов, похититель дочерей, захватчик городов, всем монстрам монстр и безумец.

Но Корако была фантомом. Ей нельзя было приписать никаких злодеяний, кроме одного, но уже не осталось никого, чтобы рассказать о нем, кроме Миньи. Именно это злодеяние и разыгрывалось в ее кошмаре: богиня тайн пришла в ясли.

Это она испытывала всех детей. Она чувствовала, когда в них зарождался дар, и заставляла их проявить себя. А затем уводила детей с собой, и больше они никогда не возвращались.

Сейчас Корако появилась в дверном проеме, и ужас забил барабанную дробь. Сарай поняла, что подсознание Миньи накладывалось слоями в ретроспективном знании. Девочки в комнате не ведали о присутствии богини. Она наблюдала за ними секунду, ее лицо оставалось невыразительной маской. Корако что-то сказала или показалось? Ее губы не шевелились, но голос раздавался ясно и ласково. Она вопросительно обратилась: «Киско?»

И девочка, игравшая с Миньей, не задумываясь обернулась. В следующий миг она замерла, и вот так просто ее поймали на горячем. Девочку звали Киско, и ее дар проявил себя. Она скрывала его неделями, но рефлексы выдали ее с головой. Корако произнесла ее имя мысленно, но Киско услышала. Она – телепат. Корако подозревала об этом, а теперь узнала наверняка.

Богиня сказала (с сожалением?):

– Пойдем со мной.

Она делала это уже сотни раз. И думала, что сделает еще сотню.

Могла ли представить себе Корако, что этот раз будет последним? Что маленькая Киско с зеленым глазом окажется последним ребенком, которого она заберет из яслей? Эрил-Фейн восстанет всего тремя неделями позже и убьет всех богов и лазурных отпрысков. Но Киско к тому времени уже не будет. Сегодня – день ее прощания. Она съежилась от страха, но не оказывала сопротивления.

В отличие от Миньи.

– Нет! – резко отрезала девочка.

Сарай, безмолвный зритель, увидела то же, что и Корако: крошечную, свирепую, пылающую девочку с характером, сильнее ее в десять раз.

– Ты не можешь ее забрать! – испуганно, но яростно провизжала она. В ней виделись отцовские черты – если бы, конечно, бог чудищ использовал свою силу, чтобы защитить детей. – УХОДИ!

Корако не спорила.

Наблюдая, Сарай подумала, что Корако могла бы с легкостью упростить себе задачу. Какое бы будущее ни ожидало детей, почему она просто не соврала? Почему не сделала вид, что уводит их в прекрасную новую жизнь, с домами, пастбищами спектралов и ощущением травы под босыми ногами – даже с матерями. Дети шли бы с ней добровольно и с нетерпением ждали своей очереди. Но богиня не проронила ни слова. Казалось, она чуть ли не набиралась решимости. Спина женщины слегка дрогнула, лицо опустело от эмоций, и она отказывалась встречаться взглядом с Миньей.

Сарай впервые кое-что заметила: вокруг шеи Корако был ошейник из мезартиума. Прямо как у животных. Она порылась в своем небольшом арсенале воспоминаний о богине. Действительно ли Корако носила эту штуку? Сарай пыталась вспомнить ее смерть из снов Эрил-Фейна. Был ли он тогда? Девушка не могла сказать наверняка.

Затем, стоя все так же на пороге, Корако жестом подозвала кого-то, и…

…снова появился сбой. Аномалия, размытое пятно. В ту секунду оно восстановилось. И вновь у Сарай появилось впечатление, что от нее что-то скрывают. Она пыталась присмотреться, но видела лишь тени. Аура наполнилась болью, словно надавили на синяк. Может, это дело рук Корако? Она что-то прятала? Но это не имело смысла.

Это сон Миньи. Если в нем и таились секреты, то они принадлежали только ей.

Вдруг это ответ на вопрос, куда забирали детей, но мысли о нем приносили слишком много боли. Так уж устроены наши головы. Сарай уже встречала подобное. Если с вами случалось что-то невыносимое, разум выстраивал ограждение вокруг этого события или же прятал его в могилу. Девушка видела кошмары, скрытые в коробке от печенья или зарытые под саженцем, чтобы его корни обросли вокруг них и не дали вырваться. Наш мозг хорошо умеет скрывать воспоминания, но вот на что он не способен – это стереть их. Только утаить, а припрятанные тайны не пропадают. Они гниют. Разлагаются, сочатся ядом. Давят на нервы и исходят вонью. Шипят, как змеи в высокой траве.

Сарай полагала, что за этим сбоем Минья что-то скрывает. Ей нужно узнать, что именно. Она собрала свою силу в кулак. Сарай – Муза ночных кошмаров. Сны повиновались ее воле. Им ничего от нее не утаить.

Она направила всю свою волю на туманную область, чтобы пролить на нее свет. Сопротивление взвыло. Оно было сильным, но Сарай сильнее. Все равно что вскрыть что-то. Грудную клетку или гроб. А затем сбой исчез. Размытое пятно обрело четкость, и…

…появились Эллен.

Сарай подумала, что ошиблась. С чего бы Минье скрывать наставниц? Они не лежали замертво на полу, как в прошлый раз. Это еще не Резня. Чего тут скрывать?

Далее она испытала облегчение. Сарай так остро ощущала их отсутствие. Без Эллен ясли были незаконченной картиной. Она не сомневалась, что сейчас они успокоят девочек, поскольку так они всегда и поступали.

Или… так поступали ее Эллен. Эти же…

Сарай посмотрела на лица женщин и почти не узнала их. О, лица были те же. Во всяком случае, их черты. Младшая Эллен носила глазную повязку, но Сарай и так об этом знала. Изагол вырвала ей глаз. Став призраком, женщина его вернула. Но проблема была не в повязке, а в ее взгляде – или, скорее, в отвращении, читавшемся в нем. Она смотрела на Минью с Киско, как люди смотрели на божьих отпрысков, словно на что-то непристойное. А Старшая Эллен…

Сарай почувствовала себя пораженной, ограбленной, пронзенной прямо в сердца, будто над ней насмехались. Ее милая Старшая Эллен была с румяными круглыми щечками, которые они звали «щечками счастья», и они по-прежнему выглядели так, но счастье не имело никакого отношения к этой женщине. Ее взгляд был холодным, как туша угря на тающем снеге. Губы поджаты, как плохо сшитая петлица. А ее аура источала чистую, жаркую злобу.

Она направилась к Минье. Младшая Эллен схватила Киско и потащила к двери, где ждала Корако. Все это время девочка оглядывалась через плечо, и на ее лице запечатлелся беспомощный ужас. Минья боролась, пиналась и плевалась. Крик, который вырвался из ее груди, резал уши. Тот самый, что жил в ней все последующие годы – апокалипсис, разрывающий горло, наполняющий пространство, рев бесконечной ярости. Он вырвался из нее, как оживший дух, освободившийся из ловушки плоти. Во сне, как не могло быть в реальности, ее гнев принял облик демона. Уплотнившись, он стал краснокожим, гигантским существом с горящими глазами. На его фоне няни казались карликами. Демон полностью заполнил помещение. Какие зубы, какой вой! На Сарай обрушилась его ярость. Она потрясенно попятилась, но не могла не обрадоваться, поскольку Минья определенно брала сон под контроль. Она могла приручить свой кошмар и вернуть подругу. Минья спасет Киско и победит, ощутив покой, хоть и ненастоящий.

Но демон только выл от мучений, пока Киско силком уводили из яслей.

А затем Старшая Эллен замахнулась и влепила Минье такую затрещину, что та упала на пол. Вой оборвался так резко, что Сарай могла сравнить этот момент только с мигом, когда ее тело после долгого тихого падения приземлилось на ворота и погибло. Буря ярости закончилась. Демон гнева исчез. А Минья, как нелюбимая кукла, осталась лежать на полу.

27. Живые и призраки

Много лет назад Минья заставила их поклясться, что они никогда не будут использовать свои дары друг на друге. Это могло показаться лишним. Конечно, было важно, чтобы Руби не использовала свой дар, но остальные? Таланты Спэрроу и Ферала не представляли угрозы, а Минья никак не могла повлиять на живых. Тем не менее они все дали торжественную клятву, полностью подчиняясь чарам Миньи, – и не неохотно, а с радостью. Дети ее обожали – свою острую на язычок, темноглазую спасительницу. Но теперь Сарай осенило, что Минья смотрела на нее, когда они давали обещание. Именно ее дара боялась девочка. За все эти годы Сарай ни разу не нарушила клятвы, позволив Минье сохранить свои тайны. Если бы она хоть раз ослушалась, может быть, они смогли бы прийти к пониманию?

Сейчас она, изумленная и бледная, вырвалась из сна. Лазло был рядом. Он держал Сарай за руку и чувствовал поток ее эмоций так же, как чувствовал ее крик «НЕТ!». Его сердца бешено колотились. Он понятия не имел, что происходит. Это все равно что стоять за дверью, пока твой любимый человек заперт в комнате с неизвестными ужасами.

– Ты в порядке? – спросил он. – Что случилось?

Поначалу девушка даже не могла подобрать слов. Она смотрела на Минью, уснувшую на подушках, и знала, что по другую сторону барьера, который могла пересечь только она, Минья распласталась на холодном металлическом полу, без подушек и какой-либо надежды на помощь.

Никто никогда ей не поможет. Сарай сглотнула желчь, подступавшую к горлу.

– Позови остальных, – сказала она Лазло. – Пожалуйста. И передай Спэрроу… – Сарай снова сглотнула, пытаясь унять тошноту. Помогал тот факт, что она была ненастоящей – по крайней мере, желчь в ее горле. А вот ужас был вполне реален. – Передай Спэрроу, чтобы она принесла люльку.

* * *

Спэрроу присела в саду рядом с цветами идеально красного факельного имбиря. Ей всегда казалось, что они напоминали маленькие фейерверки.

Каждый год на годовщину Резни в Плаче устраивали салют. Очевидно, там организовывали всевозможные празднества, но с цитадели можно было увидеть только их. И хоть божьи отпрыски прекрасно знали, что люди отмечали, было трудно не хотеть понаблюдать за бутоном огня, освещающим ночное небо.

Люди праздновали не Резню, а Освобождение. Сарай узнала этот факт во время одной из своих вылазок в Плач. Она многое видела через своих мотыльков и зачастую возвращалась с историями для остальных, как девушка, побывавшая на балу и укравшая сладости для младших сестер.

А теперь она украла нечто посерьезнее историй и даже сладостей. Сарай вернулась с юношей.

Спэрроу очень нравился Лазло. Если судить по нему, Сарай вполне можно доверить дальнейшую охоту на людей, которых можно затащить в цитадель.

Мысль была просто головокружительной – незнакомцы, здесь! – но менее пугающей, чем мысль о визите в Плач. Спэрроу не терпелось покинуть цитадель, но сам город вселял страх. Когда она была младше, то мечтала узнать свою человеческую мать и жить вместе с ней, не сомневаясь, что если бы женщина просто ее узнала, то непременно бы полюбила. Старшая Эллен старалась быть с ней ласковой и уверяла, что они нуждаются в Спэрроу здесь, а вот Минья оказалась более прямолинейной. «Они проломили бы тебе череп лопатой и выкинули на свалку», – вот как она выразилась, и Спэрроу знала, что это правда.

Но она не могла не задаваться вопросом: что, если бы она не была голубой? Имело бы какое-то значение для ее неизвестной матери, если бы Спэрроу была человеком, со смуглой кожей, лишенным дара?

Но она больше не наивное дитя. Спэрроу знала, что для нее нет места в Плаче, как и матери, жаждущей знакомства – ни сейчас, ни в будущем. Теперь, думая о том, чтобы покинуть цитадель, она мечтала о лесах и лугах. Растения никогда ее не оставят. Она ужасно хотела отправиться на поиски какого-нибудь папоротника, но мысль о людях, толпах, мощеных улочках, неправильных поворотах, тупиках, изумленных взглядах, удивленных вскриках…

Это было слишком.

Спэрроу сорвала один цветок факельного имбиря. Как и вчера в цветке анадны, жизнь угасала, пульс медленно ослабевал. Девушку кое-что интересовало…

Их пятерке никто не показывал, как использовать свой дар. Все действовали по наитию, так что кто знает, что они упустили. Например, Спэрроу не знала, что ее дар мог работать в обратную сторону. Но когда Сарай умерла, это случилось. Ее горе вытянуло жизнь из почвы, и все растения вокруг завяли. Не самое приятное открытие. Она не хотела этого дара. Спэрроу – Орхидейная ведьма. Она заставляла расти. В основном растения, но не только. Благодаря ей волосы Сарай стали длиннее и красивее. Как-то раз она удлинила себе ресницы во вспышке глупого тщеславия, чья цель, Ферал Неведающий, определенно ничего не заметил, хоть сейчас это уже и не имело значения.

Спэрроу гадала, было ли что-то еще в ее власти. Девушка дождалась, пока имбирный цветок почти опустел от крупиц жизни. Затем осторожно прижала две половинки стебля, наполнила их магией и наблюдала, что произойдет.

И может, что-то произошло, а может, и нет, но вдруг в аркаду выбежал Лазло, выкрикивая ее имя, и это положило конец эксперименту – во всяком случае, на время.

* * *

Люлькой было зелье, которое варила Старшая Эллен, чтобы оградить Сарай от снов. Она годами выпивала его перед сном, чтобы сдерживать кошмары, которые накидывались на нее в ту же минуту, как она засыпала. Под воздействием люльки не существовало сновидений, только спокойная серая пустота.

Теперь Сарай столкнулась с дилеммой.

– Если дадим ей люльку, – заметила Спэрроу, – ты не сможешь попасть в ее сны.

Это правда. Некуда будет попадать. Она закроет единственную дверь, связывавшую их с Миньей – временно, но все же. Но не давать ей люльку казалось чрезмерно жестоким.

– Мы не даем ей проснуться, – сказала Сарай, – а значит, мешаем выбраться из петли кошмаров. Будить ее нельзя. Это слишком опасно. Но так она сможет хотя бы на время обрести покой.

Впрочем, она знала, что серый «покой» люльки далек даже от чего-то похожего на исцеление.

Ребята хотели узнать о кошмарах. Они видели, что Сарай сильно потрясена. Она едва понимала, что им рассказывать. За те минуты, что Лазло собирал их, последствия разлились вокруг нее, и то, куда они вели…

Пытаться понять это, поверить, все равно что пытаться коснуться раскаленной плиты. В последний момент она всегда отдергивала руку.

– Некоторые вещи… могут быть не такими, как кажутся, – начала Сарай.

– Какие? – спросил Ферал. – Просто скажи нам, Сарай.

– Это связано с Эллен.

– Имеешь в виду их нынешнее состояние? – Руби махнула рукой в сторону галереи, где няни стояли в кухонном проеме с пустыми глазами.

Сарай кивнула:

– Частично. По крайней мере, мне так кажется. – Это всего лишь догадка. Откуда ей знать? Что она знала наверняка? – Я кое-что видела во снах Миньи. Конечно, сны отличаются от реальности, но что-то в них соответствует действительности. То, что их сформировало. Эллен… когда они были живы, я…

Было так трудно произнести это вслух. Внушать им свои подозрения казалось жестоким. Даже если это правда, думала Сарай, так ли необходимо знать ее? Не будет ли добрее позволить жить с этой ложью?

Нет. Они уже не дети, которых надо опекать, и она в них нуждалась. Они должны попытаться разобраться во всем вместе.

Девушка быстро все изложила.

– Похоже, они нас не любили. – В ее голове уже возникли две разные версии наставниц: живые и призраки, будто это разные люди. – И, похоже, они не пытались нас защитить. Думаю, все это ложь.

Остальные уставились на нее, от недоумения их глаза опустели так же, как у самих Эллен в их… в каком бы состоянии они ни застряли.

Сарай поведала, что видела. Выложила все кусочки головоломки, не пытаясь сложить их в единую картинку, просто излагала. Если честно, она надеялась, что кто-то сложит их в иную картинку и опровергнет ее мрачные подозрения. Но обрывки будто складывались самостоятельно:

В глазах Эллен читалось отвращение. Сарай не могла отвернуться от этого, как от пощечины. А еще алая рука – алая, скользкая рука Миньи – и препятствие в виде тел, и хронометраж, и слова Миньи: «Вы тоже хотите умереть?»

А еще то размытое пятно, где разум Миньи прятал от нее Эллен. Зачем он это делал?

Но для Сарай самым убедительным кусочком головоломки были сами няни, застывшие в дверном проеме именно в тот момент, когда Минья потеряла сознание. Чем больше девушка думала о них, тем больше они казались… сброшенными костюмами в гардеробной.

– Дай-ка я проясню, – вмешался Ферал. – Ты хочешь сказать, что Эллен не… – Он не мог закончить мысль. – Что ты хочешь сказать?

Голос юноши звучал сердито, и Сарай его понимала. Это все равно что потерять близкого человека – двух близких людей, – которых они любили и которые любили их. Хуже того, это все равно что потерять веру, что их вообще могли любить.

– Что, возможно, они ненавидели нас, как все другие люди, – ответила Сарай. – И, возможно, они не были добрыми и заботливыми и не пытались нас спасти. Что, возможно, их убил не Эрил-Фейн. Мне кажется… мне кажется, это сделала Минья.

Это единственное объяснение, имевшее смысл: хронология, алая рука.

Но это также не имело никакого смысла.

– Если они не любили нас при жизни, – неохотно подытожила Руби, – то почему полюбили после смерти?

– Они и не любили, – прошептала Сарай. Вот так сурово и просто.

В конечном итоге остался еще один кусочек головоломки, тот, который завершал картинку.

– Мы всегда полагали, что Минья не властна над глазами своих рабов, – сказала она. – Что ее хватка несовершенна. – Повернувшись к Лазло, спросила: – Вчера, когда я… когда я молила тебя о спасении, когда сказала, что передумала… ты понял, что это не я?

Он медленно покачал головой, и вот оно: доказательство, что это возможно.

Возможно, что Эллен – не настоящие Эллен. Что женщины-призраки, которые вырастили пятерых божьих отпрысков, которые заставляли смеяться и заботились о них, а еще учили, кормили и помогали в беде, которые прекращали их ссоры и пели им колыбельные, на самом деле были всего лишь марионетками.

А если это правда, они были Миньей.

И, возможно, лишь возможно, неряшливая девочка с глазами, как панцири жуков, злобная, опустошенная ненавистью и помешанная на отмщении, была лишь кусочком своего настоящего «я».

Маленьким сломанным кусочком.

Часть III

Кажеюл

Чувство беспомощности, когда не можешь избежать своей судьбы.

Архаичное; сокращение от ка (глаза) + же (бог) + юл (спина), значит «бог смотрит тебе в спину».

28. Погребенные дары

Жители деревни бдительно следили за кораблем-осой, ожидая, когда дверь откроется вновь, но этого не случилось. Опускалась ночь. Кора с Новой оставались внутри не один час, а это… слишком долго. Их отец нервничал, ощущая медленное снижение цены за невест, чем дольше они находились в уединении с незнакомыми мужчинами без одежды. Скойе нервничала тоже, поскольку, если бы дары ее падчериц оказались слабыми, их бы ни за что так долго не продержали, а ей претила мысль об их злорадствующих лицах, если их все-таки изберут. И Шергешу не нравилась ситуация; он уже рассматривал девушек как своих, даже несмотря на то что мог жениться только на одной. Другие волновались ничуть не меньше, ожидая своей очереди или своих детей, чтобы побороться за единственный шанс, который им когда-либо выпадет, на славу и другую жизнь.

Атмосфера внутри корабля была даже более напряженной.

Пришел черед Новы надевать перчатку из мезартиума. Она почувствовала, как гул охватывает ее тело, просачивается в нутро. Стала лазурной, цвета слуг, как в своих грезах, но этим все ограничилось. Телепат Рен проник в ее голову, как ранее в голову Коры. Начал наставлять и уговаривать.

Не думай, просто чувствуй.

Копай глубже.

Наши дары погребены внутри нас.

Но если в Нове и было что-то погребено, она не нашла ни намека на этот дар и была уже на грани паники. Может ли быть так, что у нее попросту нет дара? Она о таком никогда не слышала. Слабых даров хватало в изобилии, но чтобы он полностью отсутствовал? Никогда.

– Все нормально, – быстро заверила ее Солвэй, единственная женщина в команде, когда первоначальные попытки Рена не привели к значительным изменениям, как в случае с зарождением в груди Коры. – Некоторым дарам требуется больше времени, чтобы проявить себя. Это скорее искусство, чем наука, но у нас богатый опыт. Мы найдем его.

Она была так добра, но прошло уже несколько часов, и даже Солвэй стала посматривать на Нову с сомнением. Они испробовали все имеющиеся методы, включая самый простой: дар кузнеца никогда не скромничал. Достаточно прикоснуться к металлу, и ты узнаешь. Кузнец оставил бы отпечатки, даже будучи ребенком. Нова не оставила. И хоть она думала, что избавила себя от надежд на сей талант, это все равно было как удар под дых. Они пробовали воду, огонь и землю, чтобы испытать ее на стихийную магию. Даже организовали слабенькую шоковую терапию, предназначенную для стимулирования разных нервных путей. Было не очень больно, но Нова сильно утомилась. Слуги переговаривались между собой, и сестры слышали каждое слово.

– Это необычно, но не неслыханно, – говорил беловолосый Анталь. – Я слышал о дарах, которые проявлялись неделями.

– У нас нет недель, – напомнил ему Рен. – Если только ты не хочешь остаться здесь и наслаждаться чудными ароматами.

– Можно взять ее с собой, – предложила Солвэй, – и отдать на опыты в тренировочную школу Аки.

– А если она бесполезна, что тогда? Ты вернешь ее обратно?

Солвэй оглянулась на Нову.

– Полагаю, – нерешительно начала она, – Нова предпочла бы не возвращаться. Если так случится, она могла бы найти работу в Аке. Почему нет? На борту хватает места, в отличие от возможностей его заполнить.

Анталь тяжело вздохнул:

– В нашу работу не входит спасать девушек от их тоскливой жизни, Солвэй.

– Наша работа – находить сильных, а их с каждым разом все меньше. Да и с такой матерью и сестрой, каковы шансы, что она слабая?

Все замолчали и посмотрели на Скатиса, который пока не высказал своего мнения. Все это время он просто наблюдал, его взгляд ползал по Нове – как мухи по пляжу, подумала девушка, мысленно съежившись. Похоже, все ждали, пока он обдумает их предложения. И почему-то выглядели… взволнованно.

– Скатис? – поторопил Рен, и у Новы перехватило дыхание от страха, что он просто прикажет оставить ее, поскольку она того не стоит. Рукой без перчатки она крепко сжала ладонь Коры.

Кузнец, стоявший у стены, резко выпрямился:

– Есть еще один вариант, о котором вы не упомянули.

– Нет, – резко перебила Солвэй.

Скатис поднял брови:

– Что, прости?

Женщине явно было неудобно спорить с начальником.

– Это против протокола.

– Это мой корабль. Я устанавливаю протокол.

– Но не имперский, – упорствовала Солвэй, став фиолетовой от частого дыхания. – Ты должен подчиняться ему, как все остальные.

– Я не такой, как все остальные, – парировал Скатис, и его голос напоминал тлеющие угольки.

Наступила кратковременная тишина, а затем Анталь, откашлявшись, предложил:

– Почему бы не попробовать еще раз утром, прежде чем обдумать… другие варианты.

– Думаю, девчонка желает узнать свой дар сейчас. – Скатис повернулся к Нове. – Не так ли.

Это был не вопрос, и Нова не знала, что сказать. Ей отчаянно хотелось раскрыть свой дар, но почему остальные выглядели так встревоженно?

– Я не… – начала она. – Что?..

– Отлично, – кивнул Скатис, – решено. – Хотя она ни на что не соглашалась.

– Подождите. – Кора встала перед сестрой. – Что вы собираетесь с ней делать?

– С ней? – переспросил Скатис, улыбаясь. – Абсолютно ничего.

И первый намек на его намерения Нова получила, когда руки ее сестры дернулись к ошейнику из божьего металла.

Кора ахнула. Она чувствовала, как обод сжимается, и пыталась протиснуть под него пальцы, чтобы это остановить, – будто она могла, будто божий металл не был глух ко всему, кроме воли кузнеца. Он впивался в кожу. Ее вдохи участились, а затем обернулись хрипом, когда ошейник сдавил трахею. Ей даже не хватило времени для последнего вдоха, прежде чем он сомкнул горло и перекрыл воздух. Из Коры вырвался измученный звук. Ее глаза расширились от паники.

– Нет! – вскрикнула Нова, кинувшись к сестре, чтобы тоже ухватиться пальцами за ошейник. Все тщетно. Она уже знала, что не обладает даром кузнеца. Девушка резко повернулась к Скатису. Тот наблюдал за ними с пугающим безразличием. – Отпусти! – проревела Нова. – Ты убьешь ее!

– Надеюсь, что нет, – ответил Скатис. – Астралы действительно очень редко встречаются. Будет жаль, если она умрет. Но ее жизнь в твоих руках. У тебя есть сила или нет? Покажи мне.

Нова набросилась на него. Она не могла мыслить здраво. Напасть на слугу империи – да еще и на кузнеца! Это хорошее основание для немедленной казни. Но она все равно не успела к нему подобраться. Скатис аккуратно шагнул назад, и пол под ее ногами деформировался и стал жидким, затягивая Нову по самые колени, прежде чем снова стать твердым и запереть ее в ловушке. Она пыталась вырваться, отчаянно переводя взгляд с лица Коры – открытый рот и паника в глазах – на безмятежное лицо Скатиса. Остальные слуги не двигались, выражения на их лицах сразу ясно давали понять, что они боялись своего капитана и не могли ему препятствовать.

Только он мог это остановить, и Нова четко уяснила – судя по их лицам, – что Скатис не станет ничего делать, что он готов довести дело до печального конца, даже ценой жизни Коры.

Следовательно, все зависит от нее. Если в ней есть дар, нужно его найти. Нова забросила поиски. Но теперь лихорадочно попыталась снова… почувствовать, как наставлял Рен. Увы, все, что она ощущала, это свое бешеное сердце. Кора упала на пол, ее борьба становилась все слабее. Нова видела, что сестра умирает. Она перестала копаться в себе, пытаться отыскать этот дар, словно в песке на пляже, в надежде найти ракушку. Надежда здесь больше ни при чем. А вот отчаяние…

…и именно этого добивался Скатис. Когда стоит вопрос жизни и смерти, тело и разум полнятся химическими веществами и задействуют даже самые упрямые дары. Вот его метод – жестокий, насильственный, эффективный. Все равно что выбить дверь, когда не смог найти ключей. По-своему, но это работало.

Из недр Новы начала рябью подниматься ярость, мощностью взрывной ударной волны, прорываясь сквозь страх, беспокойство, даже сквозь осознанные мысли, и тогда она прекратила нащупывать свой дар, перестала гадать, каким он будет, и просто… стала им.

Все произошло за мгновение.

Кора шумно втянула воздух.

Нова вылезла из ловушки пола с такой легкостью, будто это была вода.

Глаза Скатиса распахнулись от шока, а через долю секунды божий металл под его ногами ринулся вперед, как сдернутый ковер, и подкинул его в воздух. Слуга с треском ударился головой. Мезартим ошалело смотрели на Скатиса на полу, на вздохнувшую Кору, на свободную Нову.

– Значит, она все-таки кузнец, – выдохнула Солвэй.

Но Рен мог попасть туда, куда другим не было доступа, в разум Новы, и ощутив, что там кроется, сказал, охваченный ужасом:

– Нет. Не кузнец.

А затем перестал читать ее мысли. Мужчину выкинуло из ее разума, и тогда Нова оказалась в его голове, свежуя ее своим невнятным гневным воплем, как шкуру уула. Его руки взлетели к вискам, лицо исказилось от режущего голоса, ее гнева, ее силы. Нова вторглась в его разум, внезапно показавшийся таким хрупким, как стекло, которое непременно расколется, если натиск не прервется. Рен рухнул на колени, продолжая держаться за виски. Его лицо перекосилось от боли.

Руки Новы сжались в кулаки. Широкая стойка, голова опущена, подбородок почти прижат к груди; она смотрела прищуренными глазами, ее дыхание с шипением выходило сквозь стиснутые зубы. Слова тоже больше походили на шипение:

– Оставьте. Мою сестру. В ПОКОЕ!

Кора стояла на коленях, в руках был ошейник – два куска, словно тот сломался пополам.

Скатис неуклюже поднялся, смутно оглядываясь по сторонам. На полу и его затылке виднелась кровь. Уставился на Нову, пытаясь сосредоточиться. Рык недоверчивого гнева исказил его простецкое лицо до безобразия.

Он вытащил из нее эту силу. Этот метод редко терпел неудачу. Как сказала Солвэй, он был запрещен протоколом, потому что это опасно. Но Скатис никогда не боялся, так как никогда не встречал человека, сильнее себя.

До сегодняшнего дня.

Он поднял руки, чтобы призвать мезартиум, чтобы отомстить, чтобы прикончить ее.

Но ничего не произошло. Это все равно что тянуться за мечом и обнаружить пустые ножны. Дар Скатиса исчез.

– Она не кузнец. – Его голос был полон отвращения, возмущения и страха. – Она пират!

Пират. Слово пробилось сквозь красную дымку в голове Новы, но совершенно ничего не объяснило. Пираты – это морские воры-убийцы. Она не такая. Нова просто пыталась спасти Кору. Она посмотрела на сестру, находившуюся в безопасности, но не смогла успокоиться. Могущество бесновалось в ее теле, новое и громкое, неукротимое и огромное, кричащее в каждой жиле, каждой клетке. Она даже не понимала, что это за сила. Та просто лилась из нее потоком и хватала все, что могла.

Если астрал считался редким даром, то пираты встречались еще реже.

Но если дар астрала приветствовался, то на пиратов реагировали в точности до наоборот.

Так называли тех, кто мог поглощать чужие дары. Этот дар проявлялся так редко, что стал своеобразной страшилкой для Мезартима, от которой по спинам слуг пробегали мурашки. Представьте человека, который мог бы украсть ваш дар силой мысли и использовать его в своих целях. Такой была Нова, и ее мощь поражала.

В ярости Скатис выглядел просто омерзительно, его лицо больше походило на морду бешеного злого пса. Он сделал шаг в сторону Новы, и она действовала инстинктивно. Божий металл сомкнулся вокруг слуги, но без всякой грации или контроля. Достал до шеи. Сформировался в ошейник.

И начал сжиматься.

– Остановите ее! – выдавил Скатис.

Другие пытались. Рен уже выбыл из соревнования. Телепат по-прежнему держался за голову, словно та могла взорваться. Лицо стало пунцовым. Глаза зажмурились. Хаос в голове Новы отражался в его голове.

Солвэй с Анталем старались усмирить девушку. Даром Анталя был контроль над кинетической энергией. Он мог забрать ее, чтобы человек не двигался, или же усилить, чтобы он стал быстрее и сильнее. Слуга попытался обездвижить Нову. Солвэй была снотвором и могла погружать людей в сон. Обоих выбрали на эти должности за способность останавливать субъекта, чей дар вышел из-под контроля. Но когда они нацелили свои разумы на Нову, то обнаружили, что их таланты украли и, удвоив, направили против них – Анталь застыл на месте, а Солвэй мгновенно свалилась на пол.

Она просто уснула, но Нова, увидев ее падение, подумала, что убила женщину, и вскрикнула. Что бы ни происходило, она не могла это контролировать. Слуги не могли ей ни помочь, ни остановить, и чем больше она паниковала, тем сильнее реагировала сила.

Жители Риевы отступили от коробля-осы; тот начал съеживаться, его крылья складывались, как ножницы, – смертоносные лезвия из божьего металла размахивали в разные стороны, срезая крыши с ближайших домов и сбив с ног двух детей, чтобы скинуть их через пару метров. Раздались крики ужаса. Жители разбежались. Оса сделала рывок, раздавила дом и проехала через полдеревни, прежде чем наконец замедлилась и остановилась.

Внутри Кора держала Нову в своих объятиях, нашептывая ей на ухо снова и снова: «Я с тобой, я с тобой, все хорошо, моя Нова, успокойся, дорогая, моя сестренка», – пока родной успокаивающий звук ее голоса не пробился сквозь круговорот паники в голове Новы. Как веревка, брошенная в бушующее море. Нова ухватилась за нее и благодаря ей не утонула. Круговорот, море, все начало утихать – достаточно, чтобы дары слуг, которые она даже не заметила, как украла, начали утекать обратно к хозяевам тонкими струйками силы. Набрав приличное количество, Скатис приготовился действовать.

Он беспощадно призвал из стены позади девушек сгусток металла. Тот принял форму дубинки. Они даже не увидели. Дубинка ударила Нову по голове с жутким, резонирующим звуком. Ее глаза округлились, а затем потускнели. Она упала в руки Коре, и последние остатки украденной мощи вернулись к своим законным владельцам.

Рен смог поднять голову и снова открыть глаза. Выглядели они ужасно, белки полностью покраснели от лопнувших кровяных сосудов. Солвэй зашевелилась на полу и застонала, а Анталь освободился от паралича. Скатис сорвал ошейник со своей шеи и откинул его в сторону. Затем снял перчатку из божьего металла с руки Новы. Он не стал образовывать из нее диадему или ошейник, а просто вернул мезартиум себе.

Кора плакала, баюкая Нову на своих руках. Сестры представляли собой жалкое зрелище в этом рваном грязном белье и с мокрыми лицами – испуганным Коры и обмякшим Новы.

Солвэй поднялась на ноги и помотала головой, чтобы прочистить ее. Анталь помог встать Рену.

– Это было… неожиданно, – слабо произнес телепат.

– Вот поэтому существуют протоколы, – добавила Солвэй.

Скатис даже не смотрел на них. Его взгляд не отрывался от сестер. Кору охватил ужас. Она не понимала, как могла когда-либо считать это простецкое лицо безобидным. В нем горело что-то темное и дикое. Она никогда еще так не боялась.

– Что вы с нами сделаете? – выдавила она едва слышным шепотом.

Другие слуги внутренне сжались. Они знали ответ. Разумеется, Скатис убьет девушку, которая сделала его беспомощным, подобно смертному.

Но он не нападал, не подумав. Если бы гнев Скатиса был исключительно непостоянным, он бы не представлял такой опасности. Но нет, он был расчетливым. Разумеется, он хотел убить девчонку, но понимал, что в таком случае Кора станет бесполезной – остатком чего-то сломанного, что не принесет ему никакой пользы. Он жаждал власти. Скатис был юным и только начал подниматься по имперской карьерной лестнице. Его корабль невелик, трехмачтовое суденышко, а это подразумевает, что его будут и дальше отправлять на подобные задания – вербовать новичков в богами забытых местах. Если он надеется однажды управлять линкором, то должен завоевать божий металл и вырастить его, иными словами – перехитрить и превзойти всех других кузнецов во флоте. Это коварная игра, которую нужно вести ловко и беспощадно, и шпион очень бы помог ему в этом деле.

А кто же справится с этим лучше, чем астрал, размышлял мужчина, в особенности тот, который связан с ним обязательствами. Позже он разъяснит Коре: отныне жизнь сестры зависит от ее собственного послушания. Но сейчас ему просто хотелось убраться как можно дальше от этого проклятого места.

– Ты больше не «мы», – сказал он Коре.

Дно корабля расплавилось, открыв отверстие под Новой, чье безвольное тело тут же провалилось. Кора вскрикнула и попыталась поймать сестру, но мезартиум не позволял ей двигаться, пока затягивал Нову вниз. Она пролетела с добрых два метра, прежде чем приземлилась на твердую землю, и ее обмякшие конечности раскинулись во все стороны. Металл собрался, как при отливе, и Нова пропала из виду.

– Нет! – закричала Кора, тщетно царапая пол.

– Теперь ты моя, – заявил Скатис. – Твое единственное «мы» – со мной.

Они не задерживались, чтобы испытать других жаждущих Риевы. Не попрощались с деревенским старейшиной Шергешем. Оса просто присела, подогнув металлические лапки, пошевелила крылышками, причинившими столь сильный урон деревне, и взмыла в небо, забрав с собой Кору и оставив Нову без сознания в грязи.

* * *

Нова пробуждалась медленно.

Глаза слезились. Голова болела. Во рту пересохло. Она не могла сглотнуть. Девушка лежала на спальнике на полу в своем доме – в доме отца и Скойе. На улице светило солнце, в комнате было пусто, и все это неправильно. Они с Корой всегда вставали на заре – если была заря, – сматывали спальники и прятали их на места. На секунду, моргая, изнывая, страдая от жажды и недомогания, она забыла… все. Даже отсюда можно было учуять насыщенный смрад туш уулов, гниющих на пляже. Убой. В ее памяти: пляж, голубая вспышка в небе.

Небесный корабль.

Ее будто током пронзило. Нова попыталась произнести имя Коры. Вышло хрипло, но сестра не пришла. Она попыталась снова, на сей раз громче. Все равно хрипло, и все равно Кора не приходила.

Нова села – и чуть не упала, когда содержимое ее головы отказалось подниматься вслед за ней. Девушка покачнулась вперед, упираясь ладонями в циновку, чтобы не перевалиться. Когда комната перестала кружиться, раскрыла ноющие глаза и уставилась на свои руки.

Не лазурные.

Только заметив их – бледные, как всегда, – на нее нахлынуло мощное осознание того, что они были голубыми, одна сияла в перчатке из божьего металла, а другая оставалась обнаженной. Нова часто заморгала, пытаясь прояснить взор и понять, что же реально. Это казалось сном, образы появлялись вспышками. Орел Коры. Мячик из божьего металла. Гул под кожей. И… то, что произошло после. Все было как в тумане. И всегда будет. Вспышки собрались в картинку, и в ней набух кошмарный, тошнотворный ужас.

Где Кора?

Послышался быстрый детский топот, а затем Аоки, ее сводный брат, вбежал в комнату, увидел, что она сидит, развернулся и убежал. По дороге он кричал: «Мам! Она проснулась!»

Дверной проем заполнил силуэт Скойе. Ее руки упирались в бока. В данной позе читалось ликование.

– Все еще жива? – разочарованно спросила она.

– Где Кора? – прохрипела Нова.

– О, так ты не помнишь? – Не поймите превратно: Скойе была рада ей напомнить. – Ее забрали. – Она подошла ближе, и Нова увидела, что ее некрасивое лицо сияло от свирепого возмездия. – А тебя вышвырнули, как мусор. – Женщина нависла над ней. – Что случилось на том корабле, Новали?

Коры больше нет. Нова больше ни о чем не могла думать. Она чувствовала правду в этих слова. Отсутствие сестры было как пульсирующая пустота, которую ничто никогда не заполнит.

– Когда?

– Три дня назад, – ответила мачеха. – Они давно улетели. К этому времени она должна быть уже в Аке. Возможно, она нашла вашу мать, и теперь они вместе, без тебя. Вероятно, они купят дом и будут жить единой семьей, – жестоко продолжала она, но Нова не слушала. Казалось, будто кто-то вырвал клочок реальности, оставляя дыру, которая поглощала все звуки, все мысли.

Коры больше нет, а она по-прежнему здесь.

Неизбранная.

– А теперь вставай, – скомандовала Скойе. – Тебе повезло. Убой еще не окончен. Спускайся на пляж. Уулы сами себя не освежуют.

29. Искажение

Сарай все же дала Минье люльку – небольшую дозу, смешанную со сливовым сиропом, чтобы перекрыть горечь, если она сможет почувствовать вкус во сне. Затем прикоснулась к руке девочки и, исполненная ужаса, вернулась в сон, чтобы дождаться подле ее распластанного в яслях тельца, когда опустится серость и сотрет всю боль, вину, страх и другие чувства. Так лучше, это Сарай знала по собственному опыту: иногда ничто лучше, чем что-то. Все зависит от этого чего-то.

Она покинула разум Миньи, но не саму девочку. Сарай вызвалась следующей на дежурство и села рядом с ней, сказав Лазло, что ему не обязательно оставаться.

– Какое облегчение! – вздохнул он. – А я все думал, когда же у меня получится отдохнуть от любимой девушки, ставшей первым и единственным человеком, которого я когда-либо любил, с которой я с радостью буду рядом при любых обстоятельствах.

Сарай попыталась подавить небольшую улыбку, но без особых усилий. И Лазло остался бы с ней, но тут в дело вмешался Ферал:

– Вообще-то, ты не мог бы сейчас поработать над дверьми? – При этой просьбе он старательно избегал взгляда Руби, и Сарай не поняла, хотел ли юноша скрыться от нее или остаться с ней наедине. Интересно, знал ли он сам?

– Ступай, – сказала она, когда Лазло вопросительно посмотрел на нее, а затем поцеловал в макушку и ушел с остальными, оставив Сарай вдвоем с Миньей.

Она наблюдала за маленькой спящей девочкой – столько угрозы остановлено парой капель из зеленого пузырька! – и гадала, что же скрывалось в лабиринте ее воспоминаний. Верно ли ее мрачное предположение, что все это время Эллен были просто марионетками? Это едва ли казалось возможным. Но Сарай уже не могла вернуться к своей старой, комфортной вере в их любовь. Не после того, что она видела во сне.

Она знала, что с яслями и Резней еще не покончено, и ей придется вернуться, продолжать возвращаться, пока она не найдет способ внести изменение – помочь Минье и создать будущее, ради них всех. Но сейчас она не готова. Ей нужен отдых от кошмаров, да и Минье он не помешает. Вдруг люлька позволит ей успокоить свой разум и разорвать жуткую петлю? Сарай не знала, но очень радовалась, что теперь это вопрос не первой важности. У них есть время. Хоть что-то.

* * *

С тех пор как Лазло попал сюда, ему казалось, будто мезартиум задержал дыхание в ожидании, когда на него заявят права, чтобы заявить о собственных. С ними столько всего произошло – райского, адского и чего-то среднего, – что у него попросту не хватало времени сосредоточиться, но теперь юноша с нетерпением жаждал полностью посвятить себя металлу.

Они отправились к руке «декстер» – он, Ферал, Руби и Спэрроу, – и Ферал повторил то же, что уже говорил Лазло раньше: что когда-то двери реагировали на прикосновение.

Лазло уперся руками в стену. Его мгновенно охватило чувство глубинной связи. Цитадель – это нечто большее, чем просто гигантская статуя. Это сеть систем, заданных богом и перешедших в спящий режим после его смерти. Но ради Лазло они готовы очнуться.

Энергия пошла волной и пробудилась.

Она поглощала его в то же время, как он поглощал ее. С виду ничего не поменялось, но не на фундаментальном уровне: металл, его характерные признаки, его сущность – все это перешло в новое состояние. То, что когда-то принадлежало Скатису, теперь перешло во владения Лазло. Раньше он убеждал себя, что вся эта просторная чужеродная цитадель просто не может принадлежать ему, но это случилось, и все обернулось более глубинным и странным: металл не просто принадлежал Лазло. Он стал им, частью него, настолько, что казался чуть ли не живым.

Юноша ощутил, что его восприятие выходит наружу. Волны энергии походили на живописный музыкальный стан, переплетаясь друг с другом, уплотняясь от собранной информации и приказов. В них читался целый язык, но такому не научишь и не объяснишь. Лазло знал, каково изучать новые языки. Это тяжкий труд. Но не в данном случае. Язык просто проник в его разум бессловесным путем, который можно описать лишь одним словом: магия.

Как оказалось, Ферал был прав. Отпечатки пальцев могли служить ключом, чтобы двери открывались только при прикосновении тех, кому можно было войти.

Металл сохранил отпечатки пальцев Ферала, и тогда наступило напряженное молчание, во время которого они могли перейти к следующей двери, но ни Руби, ни Ферал не двигались с места. Наконец девушка прочистила горло, и Ферал смущенно поинтересовался у Лазло:

– Можешь сделать так, чтобы она тоже могла их открыть?

Юноша так и сделал. Потом сохранил их отпечатки на двери Руби, но что-то ему подсказывало, что его еще часто будут просить отменить и восстановить это действие.

Спэрроу сохранила только свои отпечатки, но дверь не закрыла. Девушка привыкла к своей шторке, а затем спросила:

– Что насчет остальных дверей? Не открытых, а тех, что закрыты?

Отличный вопрос. Поскольку двери из мезартиума не столько закрывались, сколько сплавлялись воедино и сливались со стеной, их невозможно было найти, не говоря уж о комнатах за ними. Что таила в себе цитадель? По ребятам прошел приятный трепет. В детстве те из них, кто здесь вырос, часами представляли, что же кроется в остальной части цитадели, мучая себя идеей, что различные чудеса так близко, и все же вне досягаемости: библиотеки, автодромы и зверинцы; кухни побольше и получше, забитые до отвала всевозможными яствами; игровые комнаты, переполненные другими запертыми божьими отпрысками; порталы, ведущие в параллельные миры. В общем все, о чем они мечтали, по их мнению, непременно должно было находиться по другую сторону стены. Это сводило с ума и стало неотъемлемой частью ландшафтов их фантазии – эти скрытые места; и все же, несмотря на свою недосягаемость, они были не настолько недосягаемые, как город. Дети не могли в полной мере мечтать о Плаче, где их могли убить на месте. Но он подарил их разумам место, куда можно было сбежать, пусть и не по-настоящему.

И теперь перспектива того, что они наконец узнают, приподняла волоски на их руках дыбом. Что же касается Лазло, для него все это было в новинку, но не менее увлекательно. Прижав руку к стене, он вложил в нее свою волю, приказывая открыть тайные двери.

– Вон она, – сказал он, когда на стене чуть дальше по коридору возник шов.

Ребята кинулись к ней, затаив дыхание, стена раскололась, превратилась в дверь и представила им…

– Постельное белье, – разочарованно протянула Руби. Это оказался всего лишь шкаф.

– О, чудесно! – воскликнул Ферал, забирая шелковое белье, чтобы заменить сожженное. – Что? – сухо поинтересовался он, увидев улыбки на лицах других. – Сами бы попробовали спать на той противной простыне.

Лазло улыбнулся и покачал головой. Он едва ли спал на других простынях, кроме как противных. Хоть цитадель и тюрьма, но довольно роскошная.

– Давайте поищем настоящие сокровища, – предложила Руби, встав на цыпочки и прыгая по коридору. – На кухне должна быть кладовая. Вдруг там есть сахар!

Остальные последовали за ней и обнаружили, что она права: в стене рядом с печками появилась дверь кладовой. Руби возглавила процессию, и все врезались друг в друга, когда она резко остановилась на пороге.

– Что такое? – спросила Спэрроу. – Почему ты?.. О-о… – Выглянув из-за плеча сестры, она тут же поняла, почему та замерла, как и Лазло с Фералом, возвышающиеся над головами девочек.

В кладовой лежали скелеты – каких-то поваров или посудомоек, застрявших внутри, когда умер Скатис.

– Бедняжки, – вздохнула Спэрроу.

– Надеюсь, они не съели весь сахар, – буркнула Руби, проходя дальше, чтобы порыться в ящиках.

– Вот дикарка, – прошептал Ферал и последовал за ней.

Спэрроу замешкалась, но потом тоже вошла внутрь, хотя и не для того, чтобы искать сахар. Она обнаружила большую пустую корзину и начала аккуратно складывать в нее кости. Лазло помогал ей, содрогаясь при мысли о судьбе этих скелетов.

– Интересно, как долго они продержались.

– Полагаю, слишком долго. Запертые в кладовой… – Спэрроу покачала головой. – Поначалу, наверное, это казалось удачей, пока никто так и не пришел им на помощь.

Лазло понимал, что она имела в виду. В любом другом месте они бы умерли за считаные дни. Но здесь хватало сырых продуктов, чтобы поддерживать в себе жизнь даже тогда, когда надежда на освобождение умерла. Должно быть, это было настоящей пыткой. Юноша гадал, сколько еще людей оказались запертыми, когда двери перестали работать. Это пробудило в нем беспокойство.

– Может, мне не стоило активировать двери, – размышлял он. – Если со мной что-то случится… – Лазло комично прищурился и покосился на Спэрроу. – Поэтому ты оставила свою открытой?

Она положила череп в корзинку и усмехнулась.

– Ничего такого мрачного. Я просто привыкла, что она всегда открыта. Правда, теперь, когда ты об этом упомянул, я думаю вообще ее не закрывать. – Она тоже прищурилась и скорчила гримасу. Все это были шутки, но затем ее взгляд сосредоточился на опухшей губе Лазло. Ей будто бы пришла какая-то идея, но девушка отмахнулась от нее и вновь занялась костями. Секундой позже она задумчиво сказала: – Наверное, сильно болит.

Лазло стряхнул пыль от костей с ладоней.

– Не могу жаловаться.

– Ну, вообще-то можешь. То, что ты не ноешь, делает тебе честь. Уж поверь, я все знаю о нытиках. – В эту секунду, как на заказ, из глубины кладовой раздался дикий, полный прискорбия стон. Это была Руби, которая, судя по всему, обнаружила, что бочка с сахаром пуста. – Вот к примеру, – ухмыльнулась Спэрроу. – Можно я кое-что попробую?

Она указала на его губу. Лазло неуверенно пожал плечами. Спэрроу попросила его закрыть глаза. Он почувствовал ласковое прикосновение к своему рту. Рана легонько пульсировала, как миниатюрное сердечко, а затем начала покалывать. Вдруг его голову заполнил шум, поскольку в эту секунду Руби вышла из кладовой, буквально раскалившись от разочарования, кончики ее волос мерцали язычками пламени, пока она проклинала алчность скелетов.

– Руби, – пытался урезонить ее Ферал. – Они же умерли от голода!

Спэрроу убрала руку от раны, и ее прикосновение забылось в пылу разборок. Лазло, подумав, что лучше всего обследовать комнаты одну за другой, приказал силой мысли отменить предыдущее действие.

По всей цитадели открылось множество дверей. Большинство из них вели вниз, в торс серафима. В обители Миньи, в атриуме с куполом, появилась винтовая лестница, грациозно бегущая по шее к голове серафима, чтобы пролить свет на любые секреты, которые там таились.

И в сердце цитадели, на странном металлическом шаре, парящем прямо по центру большой пустой комнаты, тоже появился шов. Вертикальный, идущий от зенита до надира. Плавно, бесшумно шар раскололся и открылся, а внутри него было…

…ничего.

Сфера, около шести метров в диаметре, оказалась полой и пустой. Но… пустота выглядела как-то неправильно, хоть в помещении и никого не было, чтобы это заметить. В центре колебалось практически незримое искажение. Там ничего не было, но это ничто двигалось, словно флаг, парящий на ветру.

Все открытые двери начали вновь закрываться и сплавляться, несмотря на то что их так никто и не увидел. Кроме…

Тишину в сердце цитадели нарушил вопль. У комнаты имелось свойство поглощать звук, и то, что в любом другом месте прозвучало бы как крик банши, здесь отдалось далеким женским стоном. Это было Привидение, белая птица, возникшая из ниоткуда. В последнюю секунду она ринулась к парящему шару и скользнула между металлическими краями прямиком в пустоту, а затем… пропала.

Привидение было неестественным созданием, склонным к исчезновениям. Но это другое. Птица не потускнела и не растворилась в воздухе. Она врезалась в рябь искажения, и воздух расступился вокруг нее, будто порванная ткань. Мелькнуло небо, но… не небо Плача.

А затем воздух сомкнулся. Шар закрылся. Стало тихо.

Птицы больше не было.

30. Все равно что есть торт во снах

Солнце зашло за горизонт. Ребята приготовили пресный ужин и съели его. Сарай позаботилась о Минье, покормила и помыла ее, а потом, оставив Ферала на дежурстве, направилась к себе в комнату.

Лазло опередил девушку и уже скрылся в спальне, из-за чего она шагала по длинному правому коридору значительно быстрее и легче, чем обычно. По правде говоря, ее ноги едва касались пола. Все эти годы, после заката, когда остальные отправлялись в кровати, она шла к себе в комнату – но не для сна, а чтобы отправить мотыльков в кошмары жителей Плача. И хоть она наведывалась в сотню разумов за ночь, ей всегда было одиноко. Но не теперь.

Сарай остановилась у двери. Все в ней трепетало от мысли, что Лазло внутри и впереди их ждет целая ночь.

Этим утром, когда розовые рассветные лучи проникли через окно, она заставила свою одежду исчезнуть и легла на кровать, а Лазло устроился рядом. Они спали, прижавшись друг к другу телами, и, встретившись во сне, легли так же. Жизнь в качестве призрака очень похожа на жизнь во сне. Ничто из этого не «реально», в строгом понимании слова. Сны подпитывались воспоминаниями и личным опытом. Как Сарай с Лазло убедились, когда пытались нафантазировать торт, нельзя вкусить то, чего ты еще не пробовал.

Вот точно так же и с призрачной сущностью. Сарай знала, что все ощущения были наиболее вероятными догадками ее разума, основанными на том, что она испытывала раньше – иначе говоря, почти ни на чем. Лазло никогда не прикасался к ней настоящей, кроме момента, когда он нес ее труп, а целовались они только во снах. Поэтому, когда его губы ласкали ее сосок или когда он проводил пальцами вокруг пупка, она могла лишь представить свои ощущения. Все казалось настоящим. И ощущалось превосходно, но Сарай не могла перестать думать, что это все равно что есть торт во снах, иными словами: блеклый фантом истинной и изысканной необъятности удовольствия, привилегии живых.

Не то чтобы она ценила эту привилегию при жизни. У нее не было возможности, а теперь никогда и не будет. Печальная мысль, но есть и утешение: во снах можно делиться ощущениями, так же как эмоциями и вкусом торта. Если один из сновидцев знает, как оно должно ощущаться, то может передать чувство другому посредством сна, так что когда Сарай ласкала губами сосок Лазло или проводила пальцами вокруг его пупка, она могла испытывать то же, что и он, и делиться изысканной необъятностью опосредованно.

Вот о чем она думала, румяная, теплая и нетерпеливая, когда шагнула в комнату… и обнаружила, что та трансформировалась.

Сарай замерла на пороге и изумленно ахнула. Комната всегда выглядела прекрасно, но все же была просто комнатой, к тому же очерненной тем фактом, что Скатис создал ее для Изагол – подарок одного монстра другому.

Чем бы она ни была, теперь это не «просто комната». Это страна чудес. Это лесная поляна. Это жизнь.

Там были деревья – высокие и стройные, оплетенные лозами, кружащимися в танце. За их густой листвой даже не было видно стен. Между ними шла дорожка из камней, скрывавшаяся из виду. Сарай зачарованно переступила через порог. Стоило ей коснуться первого камня, как по пальцам ног проползла змейка из мезартиума. Тихо ахнув, девушка наблюдала, как та, извиваясь, спряталась в траве. Все продумано до мельчайших деталей! Ее маленький раздвоенный язык. Заросли плюща, ниспадающие каскадом на папоротники, грибы, не больше, чем кончик большого пальца, растущие на мшистой коре деревьев. Сарай заметила лису, жука. У обоих были крылья, и они быстро скрылись из виду.

Все, абсолютно все, было сделано из голубого металла. Но снаружи опустилась ночь, а ночью все отсвечивает голубым. Сарай позволила своему разуму погрузиться в эту фантазию и последовала по тропинке из камней. Она словно попала в сказку, как дева, которая вот-вот встретит какое-нибудь мифическое создание – исполняющую желания ведьму или огромного мудрого кота, – которое изменит всю ее жизнь.

Сарай вышла на поляну и встретила там не ведьму и не кота, а Лазло, прислонившегося к дереву в попытке выглядеть непринужденно с довольно крупной игуаной на плече.

– О, добрый вечер, – сказал он. – Девушка, вы потерялись? Я могу вам помочь?

Сарай закусила губу, чтобы скрыть улыбку, и попыталась изобразить скромницу.

– Кажется, да, – подыграла она. Затем осмотрелась. Все так изменилось. Потолок был высоким, но уже не с веерным сводом, а с переплетенными кружевами из листьев и цветов. Среди нежных колокольчиков летали мотыльки и светлячки, их брюшки светились кусочками сфер. – Вы не могли бы мне подсказать… насколько я знаю, где-то здесь была кровать?

– Кровать, говорите? – Лазло принял задумчивую позу. – Можете ее описать?

– Что ж, ладно. Она большая и ужасная.

– Я как раз видел такую. – Он сморщил свой замечательный кривой нос. – Она принадлежала ведьме.

– Да, в точку.

– Ее больше нет, – уверенно заявил он. – Но есть новая, созданная специально для богини снов.

Богини снов. Слова сладко опутали голову Сарай, и она представила девушку с каштановыми волосами в отражении зеркала: одна муза кошмаров, а другая богиня снов. Какая из них настоящая, какая отражение?

– Именно, – кивнула она. – И вы ожидаете, что она пройдет по этой дороге?

– Надеюсь. – Лазло сделал первый шаг в ее сторону. Хвост игуаны свернулся на его плече. – Я выдумал эту тропинку специально, чтобы заманить ее сюда.

– Хотите сказать, сударь, что вы затаились в лесу в надежде затащить богиню в постель?

– Признаюсь, что так. Я также надеюсь, что она не против.

– Уверяю вас, что нет.

«Богиня снов», – представила она, если бы такая существовала, непременно бы носила на себе паутину и лунный свет. Стоило подумать, как это случилось. Ее кожа источала слабое сияние. Платье парило, как легкая дымка, а на рыже-каштановой макушке появилась корона из звезд и светлячков.

– Покажите мне эту кровать, – произнесла Сарай низким текучим голосом, и тогда Лазло взял ее за руку и повел через деревья.

Игуану никто не приглашал.

31. Юноша, готовый вернуться, даже если ты призрак с острыми зубками

Следующим утром было решено спуститься в город, чтобы Лазло поговорил с Эрил-Фейном.

Юноша забрался на Разаласа в саду и невольно вспомнил тот день в библиотеке, когда он оседлал спектрала и уехал с тизерканцами. Это было его первое путешествие на живом существе, оделся он не по событию, да и морально подготовиться не успел. Его мантия поднялась, представив всем протертые тапочки и голые бледные голени, что выглядело нелепо. Что ж, сегодня он был босым и в нижнем белье мертвого бога, но не чувствовал себя нелепо. Невозможно чувствовать себя глупо, когда богиня снов смотрит на тебя с колдовским светом в глазах.

– Возвращайся ко мне, – тревожно прошептала Сарай. Лазло заверил ее, что все будет хорошо, а если что-то пойдет не так, он сможет за себя постоять, но девушка не прекращала нервничать. – Пообещай.

– Обещаю. Думаешь, кто-нибудь сможет меня удержать? – В глазах Лазло сверкнул озорной огонек. – Кто же будет меня не целовать, если не ты?

Сарай вспомнила о своей важной работе по защите его губ от поцелуев. Что ж, прошлой ночью она с треском ее провалила. Если говорить откровенно, в тусклом свете и сказочной обстановке девушка полностью забыла об этом, а крови и гримас боли не было, чтобы напомнить ей.

– Не желаю об этом думать, – сказала она, рассматривая вышеупомянутую губу, которая выглядела значительно лучше. Отек полностью прошел, а кровавая рана превратилась в небольшую царапину. Как быстро она зажила, дивилась Сарай.

– Тут и думать нечего, – ответил Лазло. – Я хочу только тебя. Пускай ты и призрак с острыми зубками.

Сарай сморщила носик.

– Вот сейчас как укушу! – пригрозила она.

Лазло наклонился, подставляя лицо. Она легонько коснулась его губы зубами, а затем кончиком языка.

– И это ты называешь укусом? – пробормотал он у самых губ.

– Это укус, который мечтает стать поцелуем, – прошептала она в ответ.

– Давай позже покажем ему, как это делается.

Сарай почувствовала, как по телу разливается тепло, восторгаясь этой новой жизнью и всеми будущими ночами, которые они разделят на своей заколдованной поляне.

– Мне нравится твоя идея, – ответила она, и Лазло выпрямился.

Сарай погладила Разаласа по шее, словно живое существо, а затем Лазло покинул цитадель. Девушка наблюдала у балюстрады за его полетом и думала, что из всего, о чем она фантазировала за годы тоски по другой жизни, ей никогда не приходило в голову мечтать о юноше, который будет любить ее достаточно, чтобы вернуться, даже если она призрак с острыми зубками.

* * *

Тион взглянул вверх и увидел силуэт в небе, прямо над воронкой. Он отпустил веревку, чтобы показать на него, и воскликнул:

– Смотрите!

Осел с тележкой тащился слишком медленно, поэтому ребята побежали по пустынным улицам к центру города, наблюдая, как зверь и всадник исчезают за линией крыш. Тион побежал вместе с остальными, но чувствовал себя самозванцем. У них была причина встречать Лазло: Каликста истосковалась по другу, а Руза с Царой либо по той же причине, либо чтобы выполнить свой долг по защите города от него. Тион не знал их мотивов и подозревал, что ребята тоже в них не уверены. Как бы там ни было, когда они добежали до гарнизона, все пошли прямиком через ворота, даже не думая оглянуться, а Тион замедлился и остановился снаружи. Он не тизерканец и не мог войти. Каликста тоже, но она другая. Она всем нравилась.

Вчерашние слова девушки вспыхнули в его разуме, пока он стоял в одиночестве за воротами. Все сводилось к тому, каким ты стремился быть фаранджи, и Тион остро это осознал: он из неправильных чужаков.

Можно обойти гарнизон сбоку. Ограждение шло всего через пару городских кварталов. Тион не знал, куда приземлился Стрэндж, но если пройти по периметру, то получится узнать. А если он приземлился внутри, что ж, Тиону особо нечего сказать. Зачем он вообще пришел? Он мог остаться, спуститься в воронку, покопаться в библиотеке.

Бесцельно бродить по коридорам древних текстов, которые не мог расшифровать.

– Ниро! – раздался крик.

Тион обернулся. Из-за ворот высунулась голова Рузы.

– Что ты стоишь? – раздраженно спросил он. – Пошли! – Словно его присутствие подразумевалось само собой.

Тион провел пальцами по повязкам на своих ладонях, сглотнул непрошеный комок в горле и сделал, как было сказано.

* * *

Когда он улетал из города, Лазло держал на руках тело Сарай и был слишком расстроен, чтобы оценить красоту полета, а еще слишком убит горем для страха. Не говоря уже о том, что полет вверх – это далеко не то же самое, что полет вниз. Прыжок с балюстрады напоминал падение с обрыва, и на долю секунды, когда его сердца чуть не остановились, он испугался, что это ошибка и Разалас упадет, как камень. Но нет. Он воспарил. Они воспарили, восседая на магнитных полях, как хищник на восходящем потоке.

А затем спиралью спланировали к тизерканскому гарнизону, расположенному в центре города. Когда Лазло был там последний раз, Руза с Царой и некоторые другие шутили о том, чтобы превратить божьих отпрысков в «голубое рагу». Их ненависть, как пыталась предупредить Сухейла, распространялась словно зараза. Возненавидят ли они и его?

Спустившись ниже, он рассмотрел людей: они бежали со всех ног, будто на свои посты. Послышались крики. Его напряжение усилилось, и он замедлил спуск, задержав дыхание, когда поравнялся со сторожевыми башнями. Внутри мелькали силуэты. Лазло не мог разобрать лиц. Он взмахнул крыльями Разаласа, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов, пока приземлялся на улицу – аккуратно, не потревожив и не расколов ни одного камушка мостовой, в отличие от Скатиса. Юноша слез со зверя и медленно пошел вперед, рассудив, что будет представлять меньше угрозы вдали от Разаласа. И стал ждать.

Через несколько секунд, звенящих от громких голосов, которые он не мог разобрать, дверь сторожки открылась и появился Эрил-Фейн с Азарин. Оба выглядели царственно и устало и, как подумал Лазло, старее, чем при их прошлой встрече. Тем не менее, напомнил он себе, они не такие уж старые. Когда Эрил-Фейн стал Богоубийцей, то был ровесником Лазло: двадцать лет. С тех пор прошло пятнадцать, а значит, ему тридцать пять, Азарин немного моложе. Когда все это закончится, они все еще смогут прожить достойную жизнь. Быть может, даже как семья.

Лазло стоял на месте и позволил им подойти ближе.

– Ты в порядке? – спросил Эрил-Фейн.

Вопрос застал его врасплох. Из всего, к чему он готовился, обыкновенная забота была на последнем месте.

– Да, – ответил Лазло, хоть они непременно сочтут это странным, пока у него не появится возможность объясниться. В конце концов, в последний раз, когда они виделись, он прижимал к груди труп Сарай, а воины никак не могли знать, что она, по-своему, выжила. – А вы?

– Бывало и лучше, – признал Эрил-Фейн. – Я надеялся, что ты вернешься. Скажи мне, Лазло, мы в опасности?

– Нет. – Он покачал головой и ощутил глубокую благодарность за то, что это правда. Если бы Руби со Спэрроу не усыпили Минью, Лазло бы приземлился сюда, обремененный тяжелым выбором.

Азарин недоверчиво хмыкнула:

– Стало быть, теперь все хорошо? Это ты пытаешься сказать?

Он отрицательно покачал головой.

– Я пытаюсь сказать, что вам не грозит опасность. Это не значит, что все хорошо. – Лазло заметил ее настороженность, но женщину не в чем было винить. Он ввел их в курс дела так лаконично, как мог.

Сарай мертва, но свое существование не прекратила. Ее душа привязана к нестареющей девочке, той же, которая держит всех призраков в рабстве и напала на шелковые сани. Эта девочка единственная из всех божьих отпрысков жаждет отмщения, но теперь она без сознания, что дает им время на создание плана.

– Убей ее, – рявкнула Азарин. – Вот и весь план.

– Азарин! – упрекнул Эрил-Фейн.

– Ты знаешь, что я права, – отрезала она, а затем обратилась к Лазло: – Она жаждет возмездия, а ты хочешь защитить нас? Так возвращайся туда и убей ее!

– Азарин, – повторил Эрил-Фейн. – Это не может быть единственным выходом.

– Иногда других нет. Как в случае с Изагол, Скатисом и остальными. Порой убийство – единственный выход.

Как бы ни были жестоки ее слова, Лазло полагал, что это правда; некоторые люди заходят так далеко, что уже не достойны искупления, и будут приносить только горе и страдания, пока им позволят жить.

– Надеюсь, это не тот случай, – сказал он. В его голове закрутилось море причин: «Она – борец. Она такая, какой вы ее создали. Она моя сестра». Но добавил он лишь: – Она держит душу Сарай в этом мире. Если она умрет, Сарай исчезнет навсегда.

Это охладило упорство Азарин. Она закрыла рот и вспомнила, как Эрил-Фейн упал на колени и расплакался при виде своей мертвой дочери. Если действительно дойдет до выбора между людьми и божьими отпрысками, что ж, она сделает, что потребуется. Но еще женщина знала, что, если до этого дойдет, это положит конец любой надежде, даже самой отдаленной, что ее муж вернет свое право на жизнь и счастье.

– Ее зовут Минья, – поведал им Лазло, надеясь тем самым сделать ее более реальной. – Она была старшей в яслях, когда… Ну… Она спасла четверых детей. – Его взгляд скользнул к Богоубийце. Все сводилось к Резне, но эта фраза прозвучала бы как обвинение. – Она… она все слышала.

– Не пытайся пощадить мои чувства, – мрачно произнес мужчина. – Я отдаю отчет в своих действиях. И теперь она хочет отомстить. Кто может ее винить?

– Я, – заявила Азарин. – Мы достаточно натерпелись. И многим пожертвовали!

Раздался новый голос:

– Это не нам решать.

Это была Сухейла. Когда Лазло спускался, она уже направлялась в гарнизон со стопкой больших хлебных лепешек, удерживая их на голове. Теперь она окинула Лазло взглядом из-под своей ноши. Ей впервые довелось увидеть его лазурным, и это потрясло ее меньше, чем она опасалась, – наверное, потому, что женщина морально готовилась к этому. Или же все дело в том, что его лицо и глаза остались прежними – простодушными, искренними и полными надежды.

– Только посмотри на себя! – воскликнула она, опуская хлеб на землю. – Кто бы мог подумать? – А затем протянула ему руку.

Лазло взял ее, а женщина опустила сверху вторую – культю, на месте которой раньше была ладонь – и сжала его. Это напомнило ему о жертвах и стойкости жителей Плача.

– Я был удивлен не меньше остальных, – сказал юноша. – Простите, что ушел не попрощавшись.

– Некоторые события вне нашей власти. Итак, что ты там говорил о душе моей внучки?

Внучки. В этом слове слышалось заявление, и Лазло ощутил острый укол надежды за Сарай. Он знал, что для нее будет значить семья. Рассказал все Сухейле. В отличие от других Лазло не мог видеть себя со стороны, когда говорил о Сарай, или какой эффект это на всех возымело – словно представление о ней транслировалось через его любовь и восхищение, и все их ассоциации с «божьими отпрысками» были поставлены под сомнение.

– Она проникла в сны Миньи, – сказал он. – И думает, что каким-то образом девочка заперта в них, в прошлом. Мы надеемся, что Сарай поможет ей наконец-то освободиться от того… что случилось в тот день.

Пожалуй, Азарин и Сухейла удивились даже больше, чем мужчины: эта маленькая девочка стала противовесом Эрил-Фейна, они вдвоем заперты в том ужасном дне, сломленные бойцы. Азарин с трудом сглотнула и стала жертвой эха вчерашнего предзнаменования: белой птицы с ее тенью и чувства, что судьба вышла на охоту и уже выбрала свою мишень.

Нет. Она его не получит.

– Так перемести цитадель, – выпалила Азарин, ее голос дрожал на грани страсти и отчаяния. – Если не можешь убить ее, сделай хотя бы это. Позволь нам обрести свободу.

За ее словами последовала тишина, пока остальные обдумывали их смысл. Эрил-Фейн заговорил первым:

– Нам нужно вернуть наших людей домой, – сказал он Лазло, который увидел стыд на его лице, словно ему было больно просить их уйти. Так и было. Он принадлежал народу и городу.

Лазло кивнул. В конце концов, за этим он и спустился, чтобы помочь Плачу решить эту самую проблему, не подозревая, что он единственный, кто на это способен. Пока Минья без сознания, никаких реальных препятствий нет.

– Справедливо, – сказал он и, представив, что придется поднять якоря и переместить всю цитадель, ощутил одновременно опасение и возбуждение. Но куда ее переместить?

Ответ был… куда угодно.

Опасения пропали. Лазло позволил этому озарению наполнить себя: он обладал волшебным металлическим сооружением, которое мог изменять силой мысли, – волшебным летающим сооружением, которое мог менять силой мысли, – и впервые за всю жизнь у него появилась своеобразная семья. Вместе они могут посетить… мир, весь мир, ведь у них столько времени! Важнейшая мысль. У них есть время.

– Я спрошу у остальных, – закончил он.

– Ты тот, кто может ее передвинуть, – настаивала Азарин. – Выбор за тобой.

Лазло покачал головой.

– Наличие силы не подразумевает, что все решения буду принимать только я. – Но он видел, что резкость Азарин вызвана не ненавистью к божьим отпрыскам, а тревогой. Ее суровые, прекрасные черты исказились от беспокойства, руки не находили себе места. – Но я думаю, что они согласятся. Сарай и так молила Минью об этом подумать.

Больше обсуждать было нечего. Лазло вернется в цитадель и поговорит с остальными, а затем передаст их вердикт. Его беспокоили якоря, не нанесут ли они ущерба окружающим зданиям при подъеме? Хорошо хоть город пустой. Риск человеческих жертв был минимальным, но Эрил-Фейн все равно сказал, что пошлет своих солдат проверить, вся ли местность пуста.

– Нам бы не помешали припасы для путешествия, – сказал Лазло. – Там почти нет продуктов. – Затем указал на свое одеяние. – И одежды.

– Мы позаботимся об этом, – пообещал Эрил-Фейн.

Азарин испытала чрезвычайное облегчение – свобода от цитадели и божьих отпрысков так близка! По крайней мере, она ощутила намек на это чувство, но не была готова ему довериться, пока Плач не увидит чистое небо. Помнит ли она вообще, что такое облегчение? Как бы там ни было, женщина затаила дыхание в ожидании слов, которые, как она знала, произнесет Эрил-Фейн.

– Думаешь… я мог бы с ней встретиться? – неуверенно спросил он. – Можно мне подняться с тобой?

Лазло и так знал, что Сарай жаждала знакомства с отцом, поэтому кивнул, не пытаясь ничего ответить из страха, что эмоции накроют его с головой.

– И мне, – добавила Сухейла.

Азарин хотелось кричать. Разве они не чувствовали, как Судьба натянула тетиву? Попыталась отговорить их.

– Просто дайте им уйти, – взмолилась воительница. – Не поднимайтесь туда.

Но бремя вины и позора не давало Богоубийце выселить выживших в его собственном кровопролитии, словно какую-то помеху, не встретившись с ними лично – не встретившись с ней, со своей дочерью. Он должен взять на себя ответственность и показать ей виновника случившегося. Хоть этим он обязан ее обеспечить. Мужчина встанет перед ней и примет на себя весь груз обвинений, в надежде, что ей станет легче.

Эрил-Фейн передал временное командование капитану по имени Бришан и отдал распоряжения своему квартирмейстеру, чтобы тот начал составлять список провизии для цитадели.

Если бы пришлось, их четверка могла спокойно уместиться на Разаласе, но в таком расположении не было необходимости. Зверь был чудищем с северного якоря. Осталось еще три колонны с чудищами на верхушках, и Лазло потянулся к их схеме энергий, нащупывая и пробуждая, как когда-то пробудил Разаласа. Теперь это далось легче. Юноше даже не нужно было находиться рядом или смотреть на них. Чутье подсказывало, что его сила растет с каждой минутой. Стоило ему подумать, и они быстро реагировали, трансформируясь при прикосновении разума в его созданий, как Разалас, поэтому то, что Скатис сотворил уродливым, стало прекрасным.

К тому времени, как они приземлились рядом с Разаласом, звери уже не были пугающими чудищами, нависшими над городом.

Тион, выходя из сторожки вместе с Рузой, Царой и Каликстой, увидел их и подумал, что они будто слетели прямиком с иллюстраций «Чудес на завтрак» – книги сказок, которую однажды по доброй воле принес ему Стрэндж, а Тион, по злой, ее сохранил. Перед ними предстали изящные крылатый конь, дракон и грифон.

По тизерканцам прошла волна ропота, но их страх не мог разгореться в полной мере. Это не монстры из их кошмаров.

Азарин оседлала коня, Сухейла села позади сына на грифона, а дракон остался без всадника.

За долю секунды в голове Тиона вспыхнула альтернативная история его жизни, в которой он поблагодарил юношу, подарившему ему сказки на рассвете, вместо того чтобы оскорблять его и толкать вниз по лестнице. А позже, вместо того чтобы угрожать и воровать его книги, а также пытаться украсть и мечту, он бы лично представил его Богоубийце и порекомендовал присоединить к делегации. Если бы Тион так сделал – а сомнений не было, так бы Стрэндж и поступил на его месте, – то, возможно, сейчас бы он оседлал этого металлического дракона и полетел в цитадель вместе с ними.

Всю эту фантазию его мозг успел представить ровно за то время, что потребовалось Стрэнджу, чтобы закинуть ногу на спину зверя. Когда они взлетели, Тион, оставшийся на земле, прочувствовал каждый свой выбор, каждое действие как некий груз, который он таскал за собой. Юноша задался вопросом: сможет ли он избавиться от этой ноши или она навсегда останется частью его существа, как кости и сердца?

32. Все зазубренные края

Сарай хорошо знала своего отца. Она сотни раз отправляла на его лоб своих мотыльков, наблюдала за ним во снах и истязала его кошмарами. Девушка изучила тропы его разума и содрогалась от ужасов, таящихся внутри. Она даже видела его во снах других – как мальчика, как юного мужа, как героя. Но ни разу не встречалась с ним.

Заметив, что от Плача поднимается не один человек, а четверо, она сразу же поняла, кто это, и попятилась от перил, с головой, вскипевшей от эмоций: страха, надежды, стыда, тоски, все они переплетались друг с другом. Когда-то она его ненавидела. Минья об этом позаботилась. Но чем дольше Сарай мучила отца, тем больше понимала, что даже худший кошмар из ее арсенала меркнет на фоне тех, что уже живут в нем. Эрил-Фейна пожирал не страх. Он был храбрым и мог с этим справиться. Но чувство вины и позора разъедали его живьем, и тогда великий Богоубийца превратился просто в шелуху от былого себя.

Сарай давно перестала его ненавидеть и тогда же прекратила мучения, несмотря на то что Минья рвала и метала, называя ее предательницей. Но Сарай знала то, чего не знал никто другой, и величайший подвиг, который она когда-либо видела, это тот, который Эрил-Фейн совершал каждый день: продолжал жить ради других, когда гораздо проще было бы прекратить свое жалкое существование.

Надеялась ли она, что он полюбит ее и станет ей отцом? Нет.

Да.

Но нет. Сарай знала то, что можно увидеть только благодаря путешествию по разуму: что с ним сделала Изагол – ее мать, прекрасная, ужасная богиня отчаяния. Она заставила Эрил-Фейна полюбить ее и тем самым осквернила любовь.

Поэтому Сарай раздавила свои надежды, даже когда опустила на себя взгляд и превратила сорочку в презентабельный наряд Плача, который носила во сне. Если Эрил-Фейну удастся скрыть свое отвращение, ей этого хватит. По крайней мере, так она себе говорила, когда он прибыл.

* * *

Эрил-Фейн, сидя на грифоне вместе со своей матерью, погрузился в воспоминание о другом подъеме в цитадель. В тот раз он не сидел на звере, а был зажат в его когтистых лапах, ведь его схватили прямо на улице, пока он гулял с женой. И хоть его забрал Скатис, весь ужас того воспоминания ассоциировался с кем-то другим. Его ужас принадлежал ей. Бог чудовищ преподнес его как игрушку для своей возлюбленной: Изагол, королеве падшего короля. Эрил-Фейн понятия не имел, сколько лет эта парочка вела свои игры. Минимум две сотни; столько они парили в этом небе. А до этого? Они были бессмертными, верно? Кто знает, возможно, они отравляли людям жизнь с начала времен.

Когда всадники приблизились и цитадель предстала в своем полном величии, такая яркая и невероятно огромная, Эрил-Фейн был… удивлен. Чувство наполнило его, когда Разалас – прежняя отвратительная версия – уронил его в саду, словно плод в Ветропаде. Все произошло так быстро. Эрил-Фейн жил в страхе, что в любой день у него могут забрать Азарин, но теперь он стоял на коленях в саду богов.

В аркаде, обрамленная аркой, ждала Изагол, как если бы сказала Скатису: «Пойди и привези мне новую игрушку».

Раньше Эрил-Фейн видел ее издалека. Знал эти рыже-каштановые кудри и черную полосу поперек глаз. Наблюдал, как она томно двигается, будто ей все наскучило и так будет вечно, и поэтому она презирала весь мир. Ненависть к ней взращивалась всю его жизнь, такая же искренняя, как любовь к жене. Но стоя там на коленях, еще не оправившись от потрясения и не понимая, что прежняя жизнь закончилась, он почувствовал, что в нем проклюнулось и новое чувство.

Похожее на… восхищение.

Так все и началось. Изагол протанцевала к нему. Ее бедра двигались совершенно противоположно тому, как двигались бедра Азарин. Эрил-Фейн невольно подумал, что у одной каждое движение было как печатный шрифт: аккуратное, экономное, ничего лишнего. У другой же как прописной: текучее и грациозное, расточительное и гипнотическое. Одна женщина была тайным воином, другая – злой богиней, и хоть Азарин орудовала хрештеком так, будто была рождена для этого, сомнений в том, кто из них смертоноснее, быть не могло.

Изагол обошла его кругом, разглядывая с интересом.

– Хороший выбор, – похвалила она Скатиса.

– Он влюблен, – ответил бог чудищ. – Я подумал, что тебе это понравится.

Ее глаза засияли.

– Ты слишком добр ко мне.

– Знаю.

Скатис направился внутрь, оставив их наедине. Изагол осталась без защиты. Она подошла достаточно близко, чтобы коснуться Эрил-Фейна, и провела рукой по его волосам – сначала ласково, а затем схватила их в кулак и откинула голову, чтобы заставить посмотреть на себя. И… да поможет ему Такра… Эрил-Фейн уставился на нее, тогда как мог бы схватить богиню и скинуть прямо за балюстраду.

Он помнил, что хотел этого, но еще… хотел и другого, и чувствовал себя больным, отравленным, вывернутым наизнанку, незащищенным, будто она укореняла в нем тьму: страсть и неверие, которых не было в его душе.

Ведь он и не способен. Это не он. Эрил-Фейн не хотел ее. И хотел.

Вот чему он научился со временем: не важно, принадлежали ли чувства ему, или это Изагол поселила их в его сердцах. Они в любом случае были настоящими и господствовали над ним в течение следующих трех лет, а также все последующие годы.

Богиня заставила его питать к ней влечение, любовь. Но никогда не забирала истинные чувства, хотя с легкостью могла. Изагол нравились опасные зверушки. Она почти не испытывала собственных эмоций, поэтому ей приносило наслаждение, когда ее питомцы вели внутреннюю войну, постоянно гуляя по краю ножа между обожанием и ненавистью. В тот день она никоим образом не мешала Эрил-Фейну скинуть ее через балюстраду. Изагол просто внушила, что ее тела он хотел больше, чем ее смерти, чтобы позже – после – он лежал на смятой шелковой простыне ее гигантской кровати и верил до глубины души, что сам выбрал это, что сам выбрал ее – вместо Азарин и верности, вместо справедливости и всего хорошего. Что он выбирал ее каждый раз, когда не душил богиню во сне или не пронзал разделочным ножом во время сервировки стола. Она была пошаговым палачом, мастером утонченных игр и искусительницей судьбы, вечно испытывая границы между ненавистью и любовью.

Пока в один день не просчиталась и не проиграла партию своей жизни.

Эрил-Фейн «выиграл», но победа вышла горькой. Изагол заразила, инфицировала его, и те грехи, к которым это привело, уже никогда не искупить.

Теперь он вернулся в цитадель, чтобы встретиться с призраком дочери, которую ему не удалось убить в день, когда он стал спасителем и мясником.

Сухейла чувствовала дрожь в теле сына и жалела, что не может поглотить его воспоминания, как Лета поглотила ее. Она тоже уже проделывала этот путь – сорок лет назад, пусть он и стерся из памяти. Она не помнила величины и сияния цитадели. С тем же успехом это мог быть ее первый полет, но нет. Она оставалась там год и вернулась домой другой: без руки и без ребенка, о котором не могла вспомнить ничего. Помимо очевидных признаков на теле, у нее не осталось никаких доказательств, что это произошло.

Около десяти поколений женщин Плача перенесли ту же потерю или даже череду потерь: времени, памяти и всего, что в них скрывалось, включая детей. В основном Сухейла полагала, что отсутствие воспоминаний – это благодать. Но бывали времена, когда она чувствовала себя ограбленной, когда предпочла бы испытать свою боль и узнать все. Среди женщин Плача царило ощущение, с которым они боролись всю свою жизнь: они лишь частично люди – объедки богов, частичка которых осталась в цитадели – погубленная, поглощенная или погасшая.

Для Азарин все было иначе. Она находилась в цитадели, когда ту освободили. Именно ее похищение Скатисом стало последней каплей, пробудившей в Эрил-Фейне необходимую ярость. Именно звук криков жены перевесил чашу весов и наконец вызволил его из заточения, чтобы убить богиню, которую он любил и презирал. Стоило начать, как остановить его было невозможно. Эрил-Фейн истребил всех. Он зарезал их, и поэтому Лета уже не могла поглотить воспоминания. Женщины, спасенные из руки «синистер», помнили все, что с ними произошло, и не только. Большинство по-прежнему вынашивали божьих отпрысков, когда вернулись домой.

Азарин была противоположностью Сухейлы: она не потеряла ни память, ни время. Но это не значит, что она чувствовала себя полноценной. Никто не остался прежним после жестокого захвата и его кровавого конца. Ни в городе, ни в цитадели. Все они потеряли слишком много.

В Лазло слились эмоции обеих сторон этой встречи, но он знал, что видит лишь вершину айсберга.

Он улетел вперед, поговорил с Сарай и остальными и добился их разрешения на прибытие гостей. Теперь они были здесь. Все спустились со своих зверей. Сад обернулся волшебным зверинцем: с грифоном, пегасом и драконом, присоединившимися к Разаласу. Обе стороны выглядели бледными и настороженными. Лазло представил их, надеясь послужить своего рода мостом. Юноша гадал, возможно ли, что их зазубренные края подойдут друг другу, как кусочки головоломки.

Быть может, это принятие желаемого за действительное, но в лучшем своем проявлении.

Он поймал себя на том, что слишком много говорит, растягивая знакомство, поскольку все остальные молчали.

Эрил-Фейн намеревался заговорить первым. В его голове уже выстроились все нужные реплики, но при виде Сарай они разбежались. По цвету волос и фигуре она очень напоминала свою мать. Поначалу только это он и видел, ощущая привкус желчи во рту. Но ее черты, позаимствованные у Изагол, полностью преображались тем, что теплилось в ее сердцах: состраданием, милосердием, любовью. Они все меняли. Эрил-Фейн готовился к праведному гневу и обвинениям, но на ее лице увидел лишь нерешительную надежду.

На Пике и гарнизоне Плача находились сигнальные маяки. Когда один загорался, другой мгновенно посылал ответный луч. Вот что произошло в груди Эрил-Фейна, когда он увидел надежду Сарай. Его собственная надежда загорелась в ответ. Это было больно. Она будто разбухала внутри него. Такая же надежда зародилась в Сарай: хрупкая, оскверненная позором и страхом.

Их позор отличался, но страх был родственным: увидеть неприятие в глазах друг друга.

Вместо этого оба увидели надежду, отражение их собственной, и засияли, как зеркальные сферы, которые долго тускнели под слоем пыли. Эрил-Фейн пытался подобрать слова, но к нему пришло лишь одно.

– Дочка, – произнес он.

Оно наполнило пустоту в груди Сарай. Девушка задалась вопросом, чувствовал ли и он эту пустоту.

– Папа, – ответила она, и у него в груди действительно было такое же местечко, но оно не пустовало, а долгое время полнилось крошечными костями и ненавистью к себе.

Сейчас слово растворило их и поселилось в закутке, такое яркое на фоне предыдущих обитателей, и Эрил-Фейн почувствовал, что впервые за много лет может расправить плечи.

– Мне так жаль, – сказал он. Слова процарапали себе путь из какой-то глубокой ямы, клочья его души цеплялись за них, как плоть за шипы бича.

– Знаю, – ответила Сарай. – Мне тоже очень жаль.

Мужчина скривился и покачал головой. Ему было невыносимо слышать ее извинения.

– Тебе не о чем жалеть.

– Неправда. Я преследовала тебя во снах. Наполняла их кошмарами.

– Я заслуживал кошмаров. Такра тому свидетель, я не достоин извинений. Просто хочу, чтобы ты знала, что мне безумно жаль. Я не… – Он опустил взгляд на свои крупные руки со шрамами. – Не знаю, как я мог так поступить.

Но Сарай понимала: человек может сойти с ума от ненависти. Эта сила такая же разрушительная, как любой дар Мезартима, и уничтожить ее труднее, чем бога. Боги мертвы вот уже пятнадцать лет, но их ненависть осталась и правила вместо них.

И все же… вот эти трое стоят перед ней, но Сарай не видела в них ненависти. Что преобразило их? Лазло?

Он стоял сбоку от нее, и Сарай подумала – пока он рядом, она способна на все: увидеть мир, обрести дом, помочь Минье. Помочь Минье, чтобы она тоже могла стоять здесь, с надеждой вместо ненависти. Почему нет? Прямо сейчас, с отцом перед собой и Лазло рядом, Сарай казалось, что все возможно.

– Можем ли мы оставить прошлое позади? – спросила она.

Могут ли? В этом вопросе крылось все.

– Это самое подходящее место для прошлого, – ответила Сухейла. – Если не оставить его там, оно все засоряет, а ты только и делаешь, что о него спотыкаешься. – Посмотрев в глаза внучке, женщина улыбнулась, и Сарай улыбнулась в ответ.

И тогда в голове Эрил-Фейна сломалось последнее звено между Изагол и Сарай. Да, она очень походила на свою мать. Но улыбки Изагол больше напоминали насмешливые гримасы, которые никогда не затрагивали глаза. Улыбка же Сарай источала нежность, и что-то в ней… сам Эрил-Фейн видел только сияние, но Сухейла с Азарин увидели его эхо, эхо его улыбки, прежде чем Изагол его сломала.

Сухейла потянулась за рукой Азарин, и они вцепились друг в друга, в воспоминание, а также в надежду, что однажды еще увидят эту улыбку на его лице.

Под кожей этого мгновения протекало столько эмоций – не как кровь, а как дух, чище и жиже, подумал Лазло. Они окрыляли юношу. Сарай же переполняли. Смущенные Спэрроу с Фералом были тронуты, но держались поодаль. Руби сидела внутри с Миньей и даже не знала, что происходит. (И узнав, что у них были гости, а ее даже не позвали, злилась не целую вечность, а только половину.)

Что же касается Миньи, она затерялась в тумане люльки, не ведая, что враги прибыли к ним в дом и что ее семья улыбается им в саду, формируя очередное «мы» без нее – немыслимое «мы», которое плевало на все, что она сделала, чтобы сохранить им жизнь.

По крайней мере, так бы она подумала, если бы проснулась.

33. Неоплаканные

Так уж случилось, что именно Ферал растопил лед в отношениях между обеими сторонами, поинтересовавшись, что в руках у Сухейлы. Сверток источал такой славный теплый хлебный аромат – не кимрильский, без соли и масла, по вкусу напоминавший чистилище, а настоящий. Тогда Сухейла развернула ткань и довольно наблюдала, как молодежь дрожащими руками потянулась за хлебом и чуть не расплакалась от наслаждения – все, кроме Сарай, которой пришлось довольствоваться только ароматом.

– Я оставлю немного для Руби, – сказал Ферал с чувством вины, что такое знаменательное событие проходит без ее участия.

Сухейла сделала комплимент саду.

– Прямо дух захватывает! – воскликнула она, изучая его пышную растительность.

– Раньше он не был таким, – заметил Эрил-Фейн, пытаясь сопоставить его со своими воспоминаниями, но безуспешно. В его сознании сад был обычным, остриженным в точности до миллиметра, ни один листочек или побег не осмеливался вырасти в неположенном месте.

– Это все заслуга Спэрроу, – гордо поделилась с ними Сарай. – И он не только прекрасен, но еще и полезен. Здесь вся наша еда. Без ее дара мы бы погибли.

Фералу пришлось усиленно сжимать челюсти, чтобы не влезть в разговор со своим: «Или без моего».

– Или без дара Ферала, – добавила Сарай, и это было гораздо приятнее, чем произносить фразу самому. – Мы зовем Спэрроу Орхидейной ведьмой, – поведала она. – Благодаря ей все растет. А Ферал – Облачный вор. Он может призывать облака с любой точки мира. Снежные, дождевые или просто большие и воздушные, по которым будто можно ходить, но это обман. – Девушка слегка скривилась. – Мы пытались.

– Вы пытались ходить по облакам, – сухо повторила Азарин.

– Конечно! – воскликнул Ферал, словно это нечто само собой разумеющееся. – Но сначала мы сложили под ними кучу подушек.

– Волшебные сады и прогулки по облакам, – сказала Сухейла, пытаясь увязать их способности с теми, что терроризировали Плач. Она наклонилась, чтобы изучить цветок, похожий на кружевную оборку, которую могла бы носить на шее сама императрица. – Что это? Никогда такого не видела.

– Это один из моих, – залилась румянцем Спэрроу. – Я называю его «кровь на снегу». Смотрите. – Тогда она раздвинула белоснежные лепестки, чтобы показать яркие багровые тычинки, которые действительно напоминали капли крови на чистом снегу.

Тут-то эти двое и погрузились в собственный мир, переходя от одной клумбы к другой, пока остальные принялись обсуждать причину визита и дальнейшие действия: передвинуть цитадель, покинуть Плач.

– Мне жаль, что приходится просить вас уйти. – Эрил-Фейн сглотнул. – Здесь нет вашей вины. Вы не должны быть теми, кто…

– Все нормально, – перебила Сарай. – Мы готовы уйти. Раньше у нас не было такой возможности, но теперь…

– И куда вы направитесь?

Сарай, Лазло и Ферал переглянулись. Они понятия не имели.

– Спэрроу хотела бы прогуляться по лесу, – начала Сарай. – А я хотела бы поплавать в море.

Они с Лазло обменялись секретным взглядом. Прошлой ночью, в какой-то момент их долгого, мечтательного сна, они отправились плавать в теплом море, покрытом лунным сиянием. Там ребята наткнулись на бутылку с посланием, ныряли с ножами в зубах, чтобы перерезать арканы левиафанов и освободить их от рабства.

Может, они сделают это в реальности. Почему нет? Кого еще они могут освободить, если отправятся на поиски?

От этой мысли у нее закололи кончики пальцев, а по рукам побежали мурашки.

По чистой случайности в эту секунду ее взгляд остановился на лице Азарин, и Сарай получила ответ на вопрос, направивший заряд электричества по ее позвоночнику. Не нужно далеко идти, чтобы найти рабов, желающих освобождения. Азарин смотрела через аркаду на галерею, где застыла призрачная армия Миньи. Рабов хватало и тут.

Сарай сказала Азарин:

– Я сделаю все возможное, чтобы они стали свободны. Клянусь.

– А если не сможешь?

Сарай не знала, как ответить. Если у нее ничего не получится, значит, Минья уже за пределами доводов рассудка и исцеления, а если так, то что?

Лазло опустил руку ей на талию и сказал:

– Она сможет. Но ей нужно время, и оно у нас есть.

Говорил он вежливо, но твердо, и Сарай поняла, что Лазло их защитит – всех их, включая Минью, в будущей жизни с ее непредсказуемыми горизонтами.

Спэрроу предложила всем чай.

– Он ненастоящий, просто травы, – виновато добавила она.

– Мы позаботимся, чтобы у вас был настоящий чай в путешествии, – ответила Сухейла и с удивлением отметила укол грусти, когда подумала об их переезде.

Всю свою жизнь она мечтала, чтобы цитадель исчезла, а теперь ей жаль? О, не жаль, что небо расчистится, тень пропадет и город войдет в новую эру, а жаль потерять возможность получше познакомиться с этими детьми, такими сильными, яркими, скромными и голодными, у которых нет другого дома, кроме этого, и никого, кроме друг друга. Она видела в них такую тоску, сплетенную с нерешительностью, будто они стремились к новым отношениям, но не верили, что их заслуживают, и ее сердца сжимались. Это заставляло ее чувствовать себя виноватой, что, считая всех мертвыми, она никогда даже не оплакивала их.

Божьи отпрыски. Кто первым придумал это название?

Сухейла не могла вспомнить, но знала следующее: она сама родила такого, как и практически каждая женщина в городе. Все эти потерянные младенцы… все неоплаканные. Поскольку женщины не могли их помнить, они никогда не казались реальными. Было легче представлять, что их никогда и не существовало – во всяком случае, до Освобождения, когда Азарин с остальными вернулись домой с круглыми животами – таким ужасным доказательством, что все это происходило на самом деле.

Про тех детей тоже никто никогда не упоминал, хотя они определенно были реальными и родились на свет лишь для того, чтобы попрощаться с ним.

В груди женщины расцвела неожиданная скорбь, да такая мощная, что на секунду у нее перехватило дыхание. Эти четверо молодых людей, с их скромными улыбками и лазурной кожей, придавали реальности остальным, но выставляли их не как монстров или даже богов, а просто сирот.

– Вы в порядке? – спросила Сарай, всматриваясь в свою… свою бабушку… когда та согнулась пополам от недостатка воздуха.

Лазло тут же подбежал к Сухейле и взял ее за локоть для поддержки. Рядом не было стула, но он с легкостью создал его. Тот вырос прямо из-под земли, как металлический цветок на стебле. Юноша помог женщине присесть, и остальные собрались вокруг нее.

– Я принесу воды, – крикнул Ферал, направляясь на кухню.

– Что такое, тебе плохо? – спросил Эрил-Фейн, опустившись перед матерью. Он выглядел таким обеспокоенным.

– Все нормально, – ответила она. – Не суетитесь вокруг меня.

– Дышать можешь? Сердца болят?

– В каком-то смысле, но не из-за проблем со здоровьем. Все нормально. Со мной все в порядке. – Женщина стала суровой, чтобы они ей поверили. – Это скорбь, а не сердечный приступ. Думаю, к этому времени все мы знаем, что скорбь нас не убивает.

Остальные все равно продолжили хлопотать над ней. Ферал вернулся с водой. Та оказалась слаще, чем вода в Плаче, и, попивая ее, Сухейла задумалась, с какого уголка мира она взялась – эта дождевая вода, добытая мальчиком, ворующим облака. А еще она гадала, в каком уголке мира они окажутся – эти отверженные дети, не принадлежащие никому.

– Нужно отвезти вас домой, – сказала Азарин, хотя Сухейла была всего лишь предлогом. Ей хотелось побыстрее уйти. Ее разум все время возвращался внутрь цитадели, в руку «синистер» с рядами маленьких комнат, непрерывными криками младенцев и рыданиями женщин.

Но Сухейла покачала головой.

– Пока рано. Я хотела спросить…

Может, лучше не знать, но она больше не может терпеть. Возможно, это ее последний шанс узнать правду. Сможет ли она прожить с этим вопросом остаток своих дней? Нельзя и дальше притворяться, что те дети – ее дитя – не существовали и вообще не были людьми.

– Вам известно, что они с ними делали? – спросила женщина, переводя взгляд с одного лица на другое. – Что стало со всеми теми детьми?

Обрушилась тишина. Сарай, со своей стороны, видела Киско с одним зеленым глазом и Минью, пытавшуюся ее защитить, пока Корако ждала в дверном проеме.

– Нет, – ответила она. – Не известно.

– Мы знаем, что Корако забирала их, как только проявлялся дар, – добавил Ферал.

– Забирала куда? – спросила Сухейла, страшась услышать ответ.

– Мы не знаем, – покачала головой Сарай. – Мы думали, что, возможно, их увозили из Плача. Как Лазло.

– Не представляю, каким образом, – размышляла Сухейла. – Боги никогда не покидали города. О, Скатис иногда летал вдоль реки, чтобы выследить беглецов, или в Форт Мисрах, чтобы казнить фаранджи, которым хватило глупости пересечь пустыню. Но, помимо этого, они никуда не уходили.

– Их не выносили из цитадели, – сказал Эрил-Фейн.

– Мы бы определенно заметили, – согласилась Сухейла.

– Нет. В смысле: их не выносили из цитадели.

Все повернулись к нему, поначалу не понимая разницы между его словами и Сухейлы. Они сошлись на одной мысли, не так ли? Но Сарай видела, что он взволнован, его взгляд отказывался встречаться с ее, и тогда поняла: Сухейла строила догадки. Он – нет. Это было утверждение.

– Что тебе известно? – тут же спросила она.

– Только это. Когда ты родилась, я… Иногда я проходил мимо яслей, чтобы попытаться рассмотреть тебя. Изагол это не нравилось. Она не понимала, почему мне не все равно. – На его лице отразилась буря эмоций, и Сарай ощутила их отклик в собственной груди, точно как почувствовала свою надежду в нем. – Она заставила меня прекратить. Но до этого я видел Корако. Несколько раз. Она шла с ребенком. То есть с разными детьми. Я не знаю, что она с ними делала. Но знаю, что заходили они вместе, а… выходила она одна.

– Заходила куда? – выдохнула Сарай. Все взгляды были прикованы к Эрил-Фейну.

– Там есть одна комната. Я никогда в ней не был, но однажды видел ее с другого конца коридора. Она огромная. А еще… – он жестами показал сферу. – Круглая. Туда Корако и уводила детей.

Он описывал сердце цитадели.

34. Предназначение бекона

Руби проснулась и даже не поняла, что ее разбудило. Повалялась пару секунд… а потом вытянулась, как струна, села в кровати – в кровати Миньи – и вспомнила, где она и что здесь делает. Резко обернулась, ожидая увидеть, что девочка проснулась и впала в маниакальное состояние или, что еще хуже, просто ушла, но затем с облегчением осела обратно. Минья по-прежнему лежала на полу, глаза закрыты, лицо излучает умиротворение.

Ох, как бы ребята разозлились, узнай, что Руби уснула на дежурстве! Но все нормально. Минья спит. Очевидно, что снадобье из зеленого пузырька работало исправно. Разве не глупо, что они должны сидеть здесь и смотреть, как она спит?! Наверное, в Чистилище это такой вид спорта, подумала Руби: наблюдение за сном. Что ж, из нее плохая спортсменка. Но она не виновата! Она не умела так хорошо справляться со скукой, как остальные. Если они не хотят, чтобы она спала на дежурстве, то пусть кто-нибудь составит ей компанию.

– Это лишает смысла всю затею с посменным дежурством, – ответила Спэрроу, когда Руби молила ее остаться.

– Если останешься со мной, я останусь с тобой, – попыталась она поторговаться.

– Вот и нет, – ухмыльнулась Спэрроу. – Ты улизнешь на свободу, как только закончится твоя смена.

– Ну и можно ли меня в этом винить?

– Нет. И именно поэтому сейчас уйду я.

Так она и сделала, как и Ферал, заявив, что ему нужно наполнить тазик в дождевой комнате. Поэтому Руби задремала – не столько от усталости, сколько назло им. Но теперь она проснулась, и когда вспышка паники утихла, девушка услышала голоса в коридоре.

А еще… это что, чьи-то шаги?

В цитадели никогда не раздавался звук шагов, потому что все ходили босиком. Но Руби их услышала и мгновенно оживилась. Спрыгнула с кровати, спустилась по лестнице из спальни Миньи, пробежала через зал с куполом к двери. Лазло оставил ее открытой, когда снова активировал двери, поскольку они постоянно сновали туда-сюда. И хорошо, а то Руби ничего бы не услышала, не проснулась и не высунула бы голову в коридор, чтобы узреть невероятную картину: люди.

Руби быстро нырнула обратно. Что люди делают в цитадели? Снова выглянула. Они направлялись по коридору к сердцу цитадели, и тогда Руби заметила кое-что еще: Лазло, Сарай, Спэрроу и Ферал шли вместе с ними. Абсолютно спокойно.

Насколько она могла судить, никто никого в плену не держал. И… это что, запах хлеба?

Ну все! Если они думали, что она будет сидеть здесь в такое время и смотреть, как Минья спит, то сильно ошибались. Руби с негодованием последовала за ними.

* * *

Каждый человек, оставшийся в Плаче, наблюдал за цитаделью. После стольких лет жизни в страхе им было трудно заставить себя смотреть на нее. Но теперь туда поднялись их люди, и никто не успокоится, пока они не вернутся.

Вот в такую любопытную обстановку и вернулись Солзерин с Озвином. За ними послала Азарин, но, пройдя путь с Энет-Сарры, они узнали, что воительница с Эрил-Фейном поднялись в цитадель.

– Полагаю, это значит, что они больше не нуждаются в наших услугах, – заметил Озвин.

Они были мужем и женой, ботаником и механиком, которые придумали шелковые сани, – хитрый аппарат, парящий на газе увядших цветов улолы, – но прошлым утром покинули город почти со всеми членами делегации Богоубийцы.

– Ну, не могу сказать, что жалею о возвращении, – ответила Солзерин.

Не подумайте, их не смущали суровые условия Энет-Сарры. Пара была родом с бесплодных земель Танагости, так что их не напугать жизнью в палатке. А вот коллеги-фаранджи утомляли. Их недовольство и споры отравляли сам воздух. Солзерин полагала, что остальные переносили бы опасность и неудобства с большей стойкостью, если бы до сих пор верили, что в конечном итоге «несметная награда» Богоубийцы достанется им. Но эти люди привыкли к фактам и цифрам, а поскольку проблему Плача вряд ли уже решить мирскими средствами, они озлобились от своей внезапной бесполезности. Словом «противоестественно» кидались, как горячей картошкой, а милый, честный Лазло Стрэндж превратился в дьявольского гения, обдурившего всех.

– Думаешь, тут безопасно оставаться? – спросил Озвин, потирая лысеющую макушку. Их сопровождающий очень расплывчато описал ситуацию в городе, но никто, похоже, не паниковал, а это уже неплохо.

– Для некоторых будет безопаснее, если мы останемся здесь. Меньше вероятность, что я пойду на убийство, – ответила Солзерин.

– Что ж, значит, решено. Убийства – та еще тягомотина. Надо разбираться с телами, заполнять кучу документов и все такое.

Солзерин подняла бровь:

– Документы на убийство?

– Для всего есть документы. Ну что, вернемся в нашу старую комнату, миледи?

И так они перебрались в Ратушу торговцев, где их встретил Тион Ниро, распрягающий осла. Выглядел он весьма потрепанным, безупречная одежда помялась и испачкалась в пыли, золотые кудри спутались.

– О, – удивился Тион, заметив старых знакомых, и приятно улыбнулся. – Вы вернулись.

Пару секунд естествоиспытатели могли только пялиться. Казалось, это уже совсем не тот юноша, с которым они путешествовали через Эльмуталет – прежний Тион ни за какие коврижки не прикоснулся бы к ослу, не надел бы грязную рубашку и не улыбался искренне. Его улыбки были кислыми, словно их замариновали в уксусе, чтобы впоследствии выложить в качестве гарнира на искусно устроенном лице. Эта же улыбка была кривоватой, развязной и порожденной смехом. Он был не один. Рядом стоял юный тизерканец, Руза, с тяжелой черной сковородкой в руках; из уголка его рта, как собачий язык, торчал ломтик бекона. Это тоже выглядело странно. Не язык-бекон – это в стиле Рузы. Воин был другом Лазло, а между ним и Тионом никогда не было добрых чувств.

Что ж, подумала Солзерин, и не таких странных союзников сводила катастрофа.

– Будете бекон? – спросил Тион.

– Я никогда не отказываю бекону, – ответил Озвин.

Юноши стояли снаружи, наблюдая за цитаделью. Став свидетелями визита металлических существ, они потянули жребий, кому возвращаться за ослом. Тион проиграл и уже на полпути к воронке понял, что должен быть возмущен таким развитием событий. Несомненно, Руза смухлевал со жребием, да и кроме того, Тиона должны были освободить от подобных задач. Он не гонял ослов. Но его злость отказалась перерасти во что-то большее. Он не хотел, чтобы его освобождали от работы. Он хотел уйти с недовольным бормотанием, привести проклятого осла и подшутить над друзьями за обедом из объедков.

Друзьями? Парой воинов и воровкой? Даже сейчас его внутренний голос тут же кинулся объяснять, что они из низших слоев общества, несовместимых с его статусом, и к тому же дураки. Но теперь этот голос звучал надменно и пренебрежительно, и Тиону захотелось спрятать его в банку, кинуть в реку и отправиться есть бекон со своими глуповатыми друзьями низкого сословия.

Каликста с Царой вышли из ратуши с подносом, нагруженным всякой всячиной. Увидев своих приятелей-фаранджи, Каликста взвизгнула и обняла обоих, но уже через секунду отпрянула, уперев руки в бока, и строго на них посмотрела.

– Не могу поверить, что вы ушли! Вот мы, хорошие фаранджи, остались здесь и самоотверженно работали, полностью пренебрегая собственной безопасностью.

– Да-а, самоотверженно работали. Например, делали все возможное, чтобы сыр все же исполнил свое предназначение, – добавила Цара.

– Не смейся! – воскликнула Каликста. – В моей стране считается преступлением, если сыр пропадает зря. На самом деле, именно по этой причине я попала в тюрьму…

– Ты только что назвала меня хорошим фаранджи? – перебил ее Тион.

– Нет, – фыркнула она. – Мечтай.

– Так и было. Я все слышал. – Тион повернулся к Рузе. – Ты ведь тоже это слышал?

– Я слышал что-то про сырное предназначение, – увильнул Руза, хотя было трудно разобрать, что он говорит, поскольку парень все еще жевал бекон.

– Я слышала, – вмешалась Цара. – Он начинает тебе нравиться. Признай это.

– Только потому, что он нашел бекон, – улыбнулась Каликста, хватая ломтик со сковородки. Вытянув руку, она очень торжественно произнесла: – У бекона тоже есть предназначение.

Они перенесли стол из обеденного зала и нашли дополнительные стулья для Солзерин и Озвина.

– Итак, как там дела в Энет-Сарре?

Они немного поговорили о ситуации в городе и лагере.

– Вы видели Лазло? – спросила Солзерин. – У него все хорошо?

– Нам не удалось с ним пообщаться, – насупилась Каликста. – Он сразу же улетел. Но знаете что? Он призвал остальных металлических зверей. Вот так просто! На них они и поднялись.

– Жаль, что вы этого не видели, – кивнул Тион. – Это было нереально! – Затем, словно запоздалую мысль, добавил: – Впрочем, не могу поверить, что никто из них не полетел на драконе.

– Точно! – воскликнул Руза. – О чем только думала Азарин, выбирая пегаса, когда могла оседлать дракона?

– Сомневаюсь, что ее мучили раздумья, какое существо лучше выбрать, – возразила Цара.

– Да тут и думать нечего, – парировал Руза. – Решение должно было прийти инстинктивно. Драконы всегда лучше.

Так они и болтали, постоянно поглядывая на цитадель и гадая, что же там происходит, пока весь сыр, бекон, орешки и перезрелые абрикосы не исполнили свое предназначение и не оставили после себя одни крошки.

– Итак, – начала Солзерин, отодвигаясь от стола, чтобы прикурить трубку. – Над чем же так самоотверженно работали хорошие фаранджи, полностью пренебрегая собственной безопасностью?

– Да так, – небрежно ответила Каликста, лениво потягиваясь. – Просто восстанавливали утерянные знания древней цивилизации.

Тион встал, смахнув крошки со штанов.

– Пойдемте, мы вам покажем.

* * *

– Что это за место? – спросил Лазло, впервые оказавшись в сердце цитадели. Комната была просторной и математически идеальной: безупречная сфера.

– Раньше мы часто играли здесь, – ответила Сарай. – Пока не переросли проем. Мы не знаем, для чего ее создали. Она… странная.

– В каком смысле?

– Увидишь.

Они пересекли проход, и как только Лазло вошел в саму сферу – на дорожку, идущую вдоль всей окружности, – то сразу увидел. Или, скорее, почувствовал и услышал. Это сложно описать. Его окутала тишина, словно открылась глубокая пустота, куда засосало звук от его дыхания. Что же касается энергий металла, здесь они были дико сложными, как музыка, придуманная сумасшедшим виртуозом.

Эрил-Фейн, поддерживая за руку свою мать, шагнул следом. Все внимательно осматривались, вне зависимости от того, бывали они здесь раньше или нет. Никто даже не догадывался, что здесь делали с детьми.

– Может, они приносили детей в жертву? – предположил Ферал. – Хотя нет, послушайте! Это же сердце цитадели. Может, оно нуждается в крови и духе, чтобы продолжать свою работу? Возможно, металл поглотил детей, и это сделало его волшебным.

– Полный бред, – наморщилась Сарай.

– Неужели? – поинтересовался юноша, чувствуя, что он на верном пути.

– Согласен, – кивнул Лазло. – Без всякого сожаления могу вам заявить, что металл не питается детьми.

– Ну а что тогда? – недовольно спросил Ферал. Дело не в том, что он хотел, чтобы металл питался детьми, просто ему нравилось быть правым.

– Не знаю, – пожал плечами Лазло.

Он вспомнил игру Каликсты в теории, которой они забавлялись, пока пересекали Эльмуталет. По счастливой случайности Лазло выиграл с помощью теории, которую задумывал как нелепую. Но что могло бы звучать нелепо теперь, в этом мире с серафимами и волшебством? Он изучил размеры помещения, начиная с пары гигантских металлических ос на изгибе стены и заканчивая парящим шаром в центре, а потом двинулся дальше по проходу.

Сарай пошла рядом. Остальные последовали за ними, в том числе Руби. Она молча присоединилась к компании, бросив на Ферала вызывающий взгляд, чтобы тот даже не пытался возражать. Девушка едва слышно ахнула, распознав среди гостей Богоубийцу.

Лазло подошел к одной из ос. Летом аббатские сады кишели этими насекомыми, которые все время норовили ужалить мальчика. Даже при нормальном размере осы были злобными существами. А такие гигантские – просто кошмарными. Разалас и звери с якорей были достаточно крупными, чтобы уместить на себе нескольких всадников, но эти осы были совсем другими, все восемь человек, включая Руби, могли с легкостью уместиться на их грудных клетках.

Мысль случайно забрела ему в голову, но она задела нить сложной системы энергий, окружающих Лазло, и привлекла его внимание. Уместиться внутри них? Нащупав дверь в брюшке осы, он открыл ее.

Сарай что-то пробормотала, вытягивая шею, чтобы заглянуть внутрь. Остальные тоже присмотрелись.

– Там есть сиденья, – сказала она. – И… клетки.

Клетки. Небольшие, как раз подходящего размера для…

…детей.

Ее руки покрылись мурашками. Почему в брюшке осы в сердце ангела, нависшего над Плачем, были клетки?

– Это корабль, – сказал Лазло, переводя взгляд с одной осы на другую. – Летающие корабли.

– С клетками, – добавил Эрил-Фейн.

– Для детей, – закончила Сухейла.

Комната поглотила их дыхание и сжала слова, что лишь усилило всеобщую тревогу. Сарай спросила сдавленным от страха шепотом:

– Чтобы отвозить их куда?

35. Какой бы ни была наша участь

Солзерин с Озвином выразили должное восхищение славной работой по спасению книг и протиснулись мимо ящиков, чтобы отдохнуть у себя в комнате. Остальная четверка осталась снаружи, дожидаясь возвращения металлических существ и их всадников. Каликста заплетала единственную полосу волос, идущих вдоль центра обритой головы Цары, а Тион с Рузой изучали «Такранаксет».

Открытая книга лежала на столе. Пустой поднос и сковородку отодвинули в сторону, крошки смахнули, а под том подложили чистую льняную салфетку. Не самое аккуратное обращение с книгой, но лучше так, чем никак. Тион заставил Рузу помыть руки.

– Это же ваш священный текст! – заметил он. – Хочешь оставить на нем свои грязные отпечатки?

– Я на тебе оставлю свои грязные отпечатки, – пробурчал воин, направляясь к умывальнику. Тион покраснел и сделал вид, что ничего не услышал.

Теперь, с чистыми руками – смуглыми, квадратными, покрытыми шрамами, – Руза читал книгу, написанную сотни лет назад, сверкавшую золотыми рисунками. Он остановился на странице с любопытной диаграммой, занимающей весь разворот. Схема состояла из высоких столбиков вертикальных дисков – где-то в полтора сантиметра шириной по центру, сужающихся до точек вверху и внизу, – и каждый из них был искусно подписан. Когда Руза перевернул страницу, а потом еще и еще, они увидели, что диаграмма занимает больше одного разворота. Ей не было конца.

Что бы схема ни значила, Руза был в восторге. Серьезный и сосредоточенный, он казался одновременно младше и старше своих лет. Бессмыслица какая-то, упрекнул себя Тион. Тем не менее это правда: младше из-за искреннего любопытства и старше из-за ответственного подхода к делу. Тион ни за что бы не подумал, что Рузе присущи эти качества. Он наблюдал, как загорелые руки воина аккуратно перелистывают хрупкие страницы. Когда он поднял взгляд, в его глазах читалось восхищение.

– Что там такое? – спросил Тион.

Руза не ответил.

– Цара! – позвал он. – Только посмотри на это.

Тион обиженно отклонился. Цара выглядела по-кошачьи сонной, пока Каликста заплетала ей волосы.

– Чего тебе? – лениво поинтересовалась она.

Руза повернул «Такранаксет» к ней, указал на первый диск в диаграмме и прочел:

– Мелиз.

Глаза воительницы слегка округлились. Каликста, ухватив небольшую прядку волос, пришла в такое же недоумение, как и Тион. Слово ничего для них не значило. Руза снова перевернул все страницы с диаграммой, сотни тоненьких овалов, нарисованных рядом друг с другом. Затем указал на последний и прочел:

– Зеру.

А вот это слово было знакомым: мир. «Зеру» значит «мир».

Сонливость сняло как рукой. Цара быстро выпрямилась, и все тонкие прядки выпали из рук Каликсты, рассыпаясь по гладкой загорелой коже. Воины начали быстро переговариваться на своем языке, и Тион почувствовал себя лишним. Нечто в его груди, что только стало разворачиваться, снова свернулось, распространяя напряжение по всему телу. Лицо напряглось, и лишь тогда юноша понял, что даже не заметил, когда оно расслабилось. Тион опомнился и взял свои эмоции под контроль, отмахнувшись от книги и диаграммы. Покосился на Каликсту. Ее брови сдвинулись к переносице. Девушка сильно сосредоточилась, чтобы уловить суть разговора.

Сам дурак. С какой стати он возомнил себя частью их команды? Тион оттолкнулся от стола, чтобы встать, но в эту секунду Руза взял его за руку. Воин по-прежнему смотрел в книгу, но поймал Тиона, чтобы тот не мог уйти. Алхимик уставился на свои пальцы, словно они принадлежали какому-то незнакомцу. Он едва ощущал само прикосновение Рузы. То было слишком чуждым. Никто никогда не держал его за руку.

Не то чтобы Руза схватил его. Так, легонько придержал. Сущий пустяк. Но когда он убрал руку, Тион остро ощутил ее отсутствие и сжал кулак. Вероятно, юноша все равно бы в смятении покинул ребят, но тут Руза заговорил – на общем языке, только ради него, – и Тион полностью позабыл об обиде, погрузившись в загадку книги.

– Ты знаешь историю серафимов? – спросил тизерканец.

– Более-менее.

– Вероятно, менее.

– Вероятно, – не стал спорить Тион, который знал не больше рассказов Стрэнджа у костра в пустыне. – А что?

– Их было двенадцать, – начал Руза, либо не замечая, либо предпочитая игнорировать колкость в голосе алхимика. – Избранные из лучших и умнейших представителей расы, чтобы отправиться в путешествие из своего мира и «объединить все миры Континуума своим светом».

Поэзия, небрежно подумал Тион.

– Значит, они пришли со звезд.

– Нет, – покачал головой Руза. – Не со звезд. С неба.

Тион подумал, что тот просто педантичен.

– И какая разница?

– А я тебе скажу. Небо прямо здесь, – он показал вверх. – В то время как звезды, как ты, возможно, знаешь, очень далеко. Что-нибудь слышал об астрономии?

Юноша прищурился.

– Нет, – сухо отчеканил он. – О какой такой «астрономии» ты говоришь?

– В общем, звезды очень далеко. Космос большой. Можно путешествовать по нему вечно и никогда не наткнуться на другой мир.

Тион нахмурился. В каком-то смысле он смирился, что серафимы действительно существовали, но когда разговор заходил о деталях, все звучало как миф.

– И как же тогда, предположительно, серафимы добрались сюда?

Цара пробежалась взглядом по объяснению.

– Вселенные накладываются друг на друга как страницы книги, – сказала она, проводя пальцами по позолоченным краям страниц «Такранаксета». – Слоями. Ясно? Только представь, что каждая страница бесконечна и тянется во всех направлениях. Если бы тебе каким-то образом довелось путешествовать по космосу, ты бы двигался вдоль нескончаемой плоскости одной страницы, понимаешь? Ты бы никогда не попал на следующую.

– Ладно, – кивнул Тион. – Таким образом, чтобы попасть в другой мир, нужно… что? Перевернуть страницу?

– Неправильно, – с наслаждением заявил Руза. – Нужно проткнуть ее. Во всяком случае, так поступили серафимы.

Нужно проткнуть ее.

У Тиона закружилась голова. Его уже преследовало такое чувство – когда он превратил свинец в золото, когда поднялся на Пик и увидел парящую цитадель, когда алкагест Стрэнджа сработал, хотя не должен был, и когда он добыл кусок мезартиума с северного якоря, что привело к последствиям, которые еще нужно изучить. Это что-то важное. Очень важное.

– Хочешь сказать, они проделали дыру, – уточнил он, и его разум в который раз расширил границы своего понимания, чтобы охватить концепцию миров, наслаивающихся друг на друга, и ангелов, протыкающих их.

– Прямо в небе. Их звали Искателями. Шестеро направились в одну сторону, шестеро в другую, создавая двери в новых мирах. Такра командовала шестеркой, пришедшей сюда. – Руза положил руку на книгу. – Это – ее завет. – Затем, подняв руку, указал на первый диск диаграммы, и его глаза загорелись. – Мелиз – это дом серафимов. С него они начали. – Он зачитал несколько следующих: – Эрец. Земля. Кузой. Лир. – Все они звучали для Тиона нереально. Руза провел пальцем по остальным, переворачивая страницы и двигаясь за мирами, пока не дошел до последнего и не произнес: – Зеру.

Что не столько переводилось как мир, если верить книге, а значило этот мир. Один из многих.

– Это карта, фаранджи, – объяснил Руза на случай, если Тион не понял.

Его охватил трепет. Кровь зашумела в голове. Карта. Миры. Бреши в небе.

Сквозь волнение проклюнулось осознание. Кровь застыла в жилах. Шум исчез. Прошлой ночью он думал о совпадении, что серафимы и Мезартим прибыли сюда с разницей в тысячи лет – именно сюда и больше никуда в Зеру. Теперь он понял: это не совпадение. Если миры действительно существовали, а серафимы могли открывать двери между ними, что мешало воспользоваться переходами… кому-то другому?

Тион откинул голову, всматриваясь в цитадель, и спросил:

– Что, если там есть портал? Прямо. Вон. Там.

* * *

Зачем летающие корабли? Зачем клетки? Почему здесь?

Лазло осмотрел комнату снова, и его взгляд скользнул к парящему шару. Юноша двинулся по дорожке, сосредоточившись на нем. Шар парил примерно в двенадцати метрах над полом. Если он хотел изучить его поближе…

Мезартиум перестроился, и тогда участок дорожки, на котором они стояли, оторвался от стены, вытолкнулся вперед и проложил мост к шару. Лазло пересек его. Остальные пошли следом. Перил не было. Он быстро их добавил. Мост вырастал и расширялся, чтобы в конце все могли встать в ряд. Сфера казалась маленькой по сравнению с размерами помещения, но когда они дошли, та оказалась огромной. Шесть метров в диаметре, девственно-чистая и гладкая, как яйцо.

– Там есть дверь, – сказал Лазло, потянувшись к ней разумом.

– Может, не стоит ее трогать, – подала голос Азарин.

Сарай думала о Минье, которая должна была стать следующим пропавшим ребенком. Если бы Эрил-Фейн не восстал и не убил богов, в конечном счете они все встретили бы эту участь, какой бы она ни была.

– Открой ее, – попросила она. Ей претило и дальше жить в неведении.

– Да, – добавила Сухейла, думая о другом ребенке – мальчике или девочке, кто знает. Фантомном ребенке, рожденном много лет назад. Ее рука подсознательно поднялась к животу. – Открой ее.

Лазло прислушался. На поверхности появилась тончайшая, как волосинка, линия, будто меридиан на глобусе. Затем сфера раскололась, и ее края расплавились. Внутри она оказалась полой и пустой.

Всех охватило чувство разочарования и облегчения. Они настроились получить ответы и ожидали, что те будут мучительными, но на деле…

– Ничего, – прокомментировала Сарай.

– Ничего, – вторил ей Лазло.

– Подождите. – Сухейла прищурилась, подалась вперед и посмотрела вверх, на лбу от недоумения появились морщинки. – Что это?

Оно возникло прямо над их головами. Их ноги находились на уровне с основанием шара. По центру, где-то метрах в трех, появилось некое искажение. Потребовалось несколько секунд, чтобы его рассмотреть. Всем дружно захотелось моргнуть несколько раз, как если бы что-то попало в глаз. Это натолкнуло Сарай на мысль об аномалии во сне Миньи – области, которая была скрыта от чужих глаз.

Оно напоминало складочку или шов в воздухе, идущий вдоль ширины всей сферы. Все наклонились, чтобы получше рассмотреть странный сгусток энергии.

– Что это такое? – спросила Спэрроу.

Лазло поднял дорожку, чтобы поравняться с искажением. Затем протянул к нему руку, и волоски на его пальцах вздрогнули.

– Оттуда дует ветер, – сказал он.

– Ветер? – повторил Ферал. – Как это возможно? Откуда?

Лазло потянулся дальше.

– Не надо, – попросила Сарай.

Но он все равно это сделал, и все ахнули, когда его рука… исчезла до запястья. Он дернулся, и она появилась – целая и невредимая. Все уставились на нее, затем друг на друга, пытаясь понять, чему они стали свидетелями.

Лазло был потрясен. Он не чувствовал боли, только ветерок, словно его кожу задела паутинка. Юноша снова вытянул руку, только на этот раз чтобы нащупать тончайший край шва. Его пальцы исчезли из виду, а затем он ухватился за невидимую границу и поднял ее.

В воздухе открылось невозможное отверстие. Все посмотрели сквозь него, но увидели отнюдь не изогнутую внутренность сферы, не сердце цитадели, даже не Плач и не каньон Узумарк, да и вообще не Зеру. Не нужно осматривать весь мир, чтобы знать, что это не он.

Ребята не могли узнать этот пейзаж. Вдали виднелся океан, но он мало походил на море, которое Лазло переплыл с Эрил-Фейном и Азарин. То было серовато-зеленым и спокойным, с прозрачными волнами и мерцающей пеной. Это же было алым.

Оно находилось далеко-далеко внизу. Ребята смотрели через прорезь в небе на необузданное багряное море, что было ярче, чем свежая кровь. А из него, насколько хватало глаз, торчали гигантские белые… штуки. Они напоминали стебли больших белых цветков или гигантские светлые волоски. Они росли прямо из буйного красного моря, каждый в ширину со всю цитадель, их верхушки терялись из виду в клубящемся сером тумане, застилавшем небо.

Все стояли с открытыми от удивления ртами, не в состоянии понять, что открылось им через это маленькое окошко, которое Лазло удерживал одной рукой. Узрев парящего металлического ангела в Плаче, он думал, что достиг пика потрясения, но юноша ошибался. Это совершенно новый уровень потрясения.

Что же касается Сарай, Спэрроу, Ферала и Руби, им не хватало слов. Их разумы походили на двери, распахнувшиеся во время бури.

Но, несмотря на шок, они стали постепенно осмысливать детали: как покачивались стебли, когда в них врезались крупные волны, и брызги разлетались в разные стороны, будто от взрыва. Или силуэты в воде: большие тени, плывущие под алой поверхностью, на фоне которых даже левиафаны казались изящными. И наконец, место вдали, где один из стеблей будто срезали, чтобы создать плато, защищенное от соленых брызг. На нем виднелись неразборчивые очертания, но встречались они слишком регулярно, чтобы быть творением природы.

– Это что… здания? – спросила Сарай, и волоски на ее шее встали дыбом.

Фраза вывела их из ступора. Они находились на грани такрара – точки в спектре благоговения, когда восхищение сменяется страхом или страх – восхищением. И понимание, что в этом мире есть что-то, созданное людьми, – или, по крайней мере, просто созданное, – отбросило их прямиком в ужас.

– Закрой его! – рявкнула Азарин. – Мы понятия не имеем, что… – «там», собиралась она сказать, но не успела. Сквозь отверстие донесся громкий вопль, и появился чей-то силуэт, летящий прямо на них. Огромный белый орел. Привидение!

Птица на секунду зависла перед ними, закрывая собой обзор. Из ее глотки донесся очередной вопль, а затем она нырнула к порталу. Лазло отпустил край.

– Назад! – крикнул он остальным.

Воздух резко захлопнулся, но преграда из него как из шторки над дверью, и Привидение пролетело насквозь.

Ребята пригнулись, орел задел их головы своими фантомными перьями. Перила Лазло уберегли их от падения с моста, который он лихорадочно сокращал и поворачивал. Сфера закрывалась, ее края сплавлялись воедино.

Но было слишком поздно.

Привидение было не одно. Следом за птицей промчался поток ветра, доносивший еще один голос, оплетающий, вопль птицы в свирепой гармонии. Искажение в воздухе вспухло и порвалось, открывая чьи-то руки, ноги, оружие.

Нападение.

36. Ничего особенного

Однажды «Нова» было лишь половиной имени. «Кораинова» – музыкальное и завершенное. Само по себе «Нова» представляло хрупкий зазубренный фрагмент. Каждый раз, когда она его слышала, то снова ломалась пополам.

– Нова! Работай быстрее!

Снова пришла пора Убоя. Коры не было уже год. За все это время Нова не получила ни весточки. Она не сомневалась, что сестра писала ей, но подозревала, что отец или Скойе перехватывали письма.

С багром в одной руке и ножом в другой, она разделывала тушу, лежащую на песке.

Это не моя жизнь.

Но я застряла в ней навсегда.

Без Коры и мечты это вообще сложно было называть жизнью. После того как Нова очнулась и обнаружила, что ее оставили, горе девушки было подобно зимней буре – смертельной, ослепительной, способной похоронить на месте. Каждая мысль была как удар ножом, каждое воспоминание – как рана, пока наконец не наступило безразличие. Шатаясь по деревне, осажденная косыми взглядами и сплетнями, она уже чувствовала себя мертвой – даже хуже, чем труп. Скорее, как туша уула после расправы сайров, когда не остается ничего, кроме костей.

– Я всегда знала, что в тебе нет ничего особенного, – сказала Скойе первым делом после пробуждения Новы, ее глаза горели ярче, чем когда-либо. – Всю свою жизнь вы с сестрой важничали, как принцессы, которые ждут, пока их отвезут на бал, но взгляни-ка на себя. Ты не принцесса! – Женщина цокнула языком. – Жалкое зрелище.

Важничали? Всю свою жизнь Кора с Новой работали и делали больше, чем надо. Скойе об этом позаботилась. Ей не на что жаловаться; как и всем остальным. Не безделье выделяло сестер из толпы. И даже не гонор. Просто они всегда верили, что достойны большего. Надежда имеет свойство блистать, и они сияли ею, как две жемчужины в устрице.

Увы, как оказалось, только одна из них жемчужина. А вторая не более чем кусочек кости, отполированный прибоем.

Внезапно за плечом Новы появилась Скойе. Изучила ее работу и рявкнула:

– Это все, что ты сделала за утро?!

Нова часто заморгала. Она слишком погрузилась в свои мысли. В последние дни девушка часто уходила от реальности и погружалась в себя. Теперь Нова увидела то же, что и Скойе. Шкуру уула испещряли бесполезные порезы. Она просто… рубила его.

– Мне жаль, – прошептала Нова.

– И правильно! Ты ничтожество! Ума не приложу, зачем ты понадобилась Шергешу, но я с радостью от тебя избавлюсь.

При упоминании деревенского старейшины Нова оцепенела. Ее будущий муж. Ее голос дрожал, когда она сказала:

– Думаю, все мы знаем, зачем я ему понадобилась.

Скойе замахнулась, и ее ладонь пришлась по щеке Новы как раз под нужным углом для идеальной, отрепетированной пощечины. Скойе умела раздавать оплеухи, а Коры больше не было, чтобы остановить ее руку в замахе. Боль обжигала. Рука Новы взметнулась к лицу. От него исходил жар, как от чайника.

– Ты должна проявлять уважение, – прошипела мачеха. – Такра тому свидетель, я пыталась тебя подготовить. Если ты до сих пор не выучила урок, уже никакие затрещины не помогут.

Все еще прижимая руку к щеке, Нова выпрямилась и сказала:

– Может, проблема в твоих методах?

– Только таких ты и заслуживаешь! Думаешь, Шергеш будет терпеть твою дерзость? – Скойе указала на неосвежеванного уула. – Думаешь, он будет мириться с твоей ленью? Заверяю, пощечины еще покажутся тебе милостью.

Похоже, такая перспектива была ей по вкусу. До чего же люди любят смотреть, как рушится чужая мечта, украдкой подумала Нова. Какое наслаждение видеть мечтателя хромающим и искалеченным, угасающим в осколках своих разбитых надежд. Вот что бывает, когда веришь, что заслуживаешь большего. Ты ничем не лучше нас.

В тебе нет ничего особенного.

Нова даже не пыталась просить мачеху о милосердии относительно брака. Знала, что это безнадежно. Но она молила своего отца. Тот ответил, что брак с деревенским старейшиной – большая честь для нее.

– Я же должен кому-то тебя передать.

– В смысле продать.

Заяк не давал пощечины. Этой остротой Нова заработала себе удар слева. Зато не кулаком – но даже кулак был бы милее, чем его слова:

– Он заплатил бы больше за Кору.

Нова рассмеялась ему в лицо:

– Это он тебе сказал? Старый дурак никогда нас не различал! Он просто торговался, а ты на это купился.

Заяк пришел в ярость, ведь это правда, но львиная доля его ледяного неудовольствия перепала Нове, а не Шергешу, прямо как год назад, когда Мезартим забрал Кору, не оставив компенсации. По какой-то причине Заяк решил – хотя Нова так и не рассказала, что произошло в корабле, – что это ее вина. Каждый раз, когда он смотрел на нее, Нова вспоминала его дар. Он превращал все в лед, пускай и не очень хорошо. Забавно. Ему даже не нужен был дар, чтобы заморозить ее до самых костей.

Как бы там ни было, дело сделано. Шергеш расплатился сполна – не овцами, не шкурами и даже не сушеной рыбой, а настоящими имперскими монетами. Нова знала, где он их хранил. На прошлой неделе, ночью, пока все спали, она вынесла их из дома и покатала на ладони: пять бронзовых монет с ликом императора. До чего странно держать свою цену у себя на ладони.

Мужчины решили между собой, что столько стоит мое тело и пожизненный труд.

Единственная причина, по которой Нова была до сих пор не замужем, потому что Скойе уговорила оставить ее на время Убоя, чтобы выбить из нее последний сезон работы. Не то чтобы ей это сильно помогло.

– Если это лучшее, на что ты способна, – мачеха наклонилась вплотную, обдавая своим дыханием, смердящим рыбой, и ткнула Нову багром, – то я отдам тебя прямо сейчас. Пусть он выбивает из тебя всю дурь или заставляет отрабатывать свою цену.

С этим женщина развернулась и ушла. Нову трясло. Она посмотрела на море. На мелководье плескались акулы, обезумевшие от запаха крови, столько мяса лежало за пределами их досягаемости. Если она зайдет в воду и двинется на глубину, сколько времени им понадобится? Насколько будет больно? Онемеет ли тело от ледяной воды, прежде чем хищники разорвут ее на куски? Или она утонет раньше? Имеет ли это какое-то значение? Все равно это займет от силы пару минут. Наверняка зубы акул принесут меньше боли, чем чувства, которые поглощали ее сейчас.

А что потом? Что будет дальше? Существует ли жизнь после смерти или только вечная пустота? Загадка. Как говорится: те, кто знает, сказать не могут, а те, кто может, не знают.

В сердце Новы загорелся маленький огонек. Ее охватила странная легкость. Она увидела со стороны, как делает это, – шажок за шажком в смертельные воды. Почувствовала холод вокруг лодыжек, после – голеней. Даже уверилась, что это действительно происходит, пока не раздался крик Скойе:

– Да поможет мне Такра, ты до сих пор там стоишь? Тебе что, мозг повредили внутри того корабля?

Нова моргнула. Она по-прежнему находилась на пляже. Ей почти стало жаль. Девушка послушно повернулась к мачехе. Другие женщины бросили свои дела, чтобы послушать. Одна сочувственно покачала головой – но не из-за Скойе, а из-за Новы.

– Не знаю, как ты ее терпишь, – сказала другая.

– Я и не терплю, – ответила Скойе. – Никогда.

– Только посмотрите на нее, – подала голос еще одна. – Неудивительно, что ее не забрали.

– Она думала, что окажется такой сильной, – фыркнула Скойе, – а они выплюнули ее, как хрящ.

Женщины решили, что ее дар оказался слабым, как у всех. Полагали, что она такая же, как они.

Нова совсем не такая.

– Вы ошибаетесь, – прорычала она. – Может, они меня и выплюнули, но не потому, что я слабая. Меня оставили, потому что я слишком сильная. Слышите? – Девушка оглянулась. – Они оставили меня, потому что боялись. И вам советую.

Нахмуренные лбы. Издевательский смех. Никто ее не боялся. Она выглядела как безумная. Скойе с отвращением покачала головой.

– Хватит устраивать трагедию. Ты считала себя особенной, и зря. Пора с этим смириться.

Нова посмотрела на этих злобных женщин в крови и вытащила улыбку из глубокого тайника внутри себя. Это улыбка девушки, которую загнали на край мира, готовой развести руки, как крылья, а дальше взлететь или упасть.

– Я особенная, – сказала она со страстью, добытой из тех же глубин. – И однажды вы об этом узнаете.

Слова походили на клятву, и Нова хотела ее исполнить. Море всегда поблизости – ледяное, надежное, полное зубов. Если понадобится, она к нему вернется. Но не сегодня.

37. Наказание – смерть

После Убоя, в то время как сайры объедали кости уулов, а стаи мух умирали от первых зимних заморозков, Нова вышла замуж за Шергеша – или ее выдали за него; церемония не требовала согласия невесты. Тем утром, до начала, она спустилась к пляжу. В подвенечном платье, среди скелетов и кружащих стервятников, она замерла и задумчиво посмотрела на море.

Акулы покинули мелководье. Скорее всего, она утонет прежде, чем они до нее доберутся. Если вдохнуть воду, все закончится быстро и почти безболезненно.

Подобные фантазии были лишь игрой. Нова не собиралась этого делать, но таким образом успокаивала себя. Каждый день ей помогала мысль, что у нее есть такая возможность.

Она вернулась по извилистой тропке и в одиночестве пошла на свою свадьбу. Никто не боялся, что она не появится. В конце концов, куда ей идти? На протяжении всей церемонии, где ей не предоставили и слова, Нова смотрела на мужчину, купившего ее за пять монет. Смотрела безо всякого выражения, почти не моргая, ни разу не улыбнувшись, и мысленно обращалась к нему, будто они вели разговор:

Некоторые вещи нельзя купить, старик, ни за пять монет, ни за пять тысяч.

И:

Я не та, кем ты меня считаешь. Я – пират. Что ты на это скажешь? Ты в курсе, что я украла силу у кузнеца из Мезартима?

Он боялся меня.

Я видела.

Он ударил меня.

Я помню.

Ненавижу его.

Ненавижу тебя.

Я не боюсь его.

И не боюсь тебя.

Если повторить это много раз, станет ли это правдой?

Я не боюсь тебя, не боюсь.

Я. Не. Боюсь.

Шергеш плевать хотел на ее тяжелый взгляд. Позже он погрузил комнату в кромешную темноту, чтобы не видеть, открыты ли у нее глаза. А они были открыты, все время, и он чувствовал ее взгляд, как она чувствовала вес его тела и тошнотворное дыхание у себя на лице.

Прошли недели. Дни стали короче, а значит, как это ни парадоксально, ночи стали длиннее. Нова продолжала по возможности играть с морем. Это тоже превратилось в диалог. Когда Кора жила здесь, у нее всегда был собеседник. Но теперь, оставшись в полном одиночестве, она разговаривала с чем угодно, но только в своей голове.

Доброе утро, море, ты по-прежнему тут?

Она представляла его соблазнительный голос. Оно знало ее только по старому имени, и Нова его не исправляла. «Кораинова», – манило оно, и тогда Нова закрывала глаза и улыбалась.

Пойдешь ко мне сегодня?

Нет, спасибо. Думаю, я останусь на берегу. Видишь ли, я жду сестру.

«Слишком поздно», – отвечало море, но Нова не слушала. Она знала – знала, знала, – что Кора ее не бросит. Поэтому каждый день девушка поворачивалась к морю спиной и поднималась по тропинке, ведущей в деревню, к труду и старому мужу, которые ныне превратились в подобие жизни. И с каждым днем утро наступало все позже, пока солнце лениво не осело на горизонт, едва выглядывая, а затем и вовсе погрузилось вниз. Наступил канун Глубокозимья – день, когда Кора с Новой всегда взбирались на горный хребет, чтобы попрощаться с солнцем на целый месяц.

В этом году Нова пошла одна. Дорожка стала скользкой ото льда, солнца не было, сумерки заливали деревню и окрестности. Путь освещало ледяное сияние звезд. Нова остановилась в паре сантиметров от края хребта, подняла голову и выбрала звезду. Выбрала одну из тысяч и, как уже вошло в привычку, заговорила с ней.

«Она вернется? – спросила девушка. – Ты-то должна знать. Могу поспорить, оттуда ты видишь все. Передашь ей от меня послание? Не знаю, сколько еще я продержусь. Передай ей это. Скажи, что море знает наше имя. Скажи, что я жду. Скажи, что я умираю. И передай, что я люблю ее».

Появился кусочек солнца. Еще никогда оно не казалось таким хрупким: эта корка света единственное, что стояло между Новой и месяцем тьмы. Она знала, что не стоит смотреть напрямую – все-таки это солнце, хоть и тоненькое, – но не могла удержаться. Нова посмотрела. И, должно быть, смотрела слишком долго. В ее глазах начал расцветать белый ореол. Нова моргнула, но не смогла отвести взгляд. Что-то в нем…

Солнце исчезло, но не белый ореол. Наверное, он отпечатался в ее глазах. Он находился прямо по центру и постоянно увеличивался. Девушка снова моргнула. Он приближался. Прищурилась. Появилось очертание.

И тогда Нова увидела что это – если осмелиться поверить ее измученным солнцем, жаждущим глазам.

После она всегда будет верить, что звезда все же передала послание Коре. Потому как силуэт, приближающийся к ней, оказался большим белым орлом, покинувшим грудь ее сестры. Как он тут оказался? Значит ли это, что Кора тоже здесь?

Нова наполнилась молниями – ослепительными вспышками, шумом грома. Она распахнула свои объятия перед птицей. Расплакалась. Слезы замерзали прямо на ресницах. Кора пришла, чтобы спасти ее. Но где она?

Была только птица. В гавань много недель не приходили суда, а в следующие месяцы уже и не придут. Лед покрывал воду. Зима близко, и море вокруг Риевы стало предательской дикой местностью из шельфовых ледников, которые соединяются, вздымаются в узкие проливы, лишь чтобы снова сомкнуться и раздавить в щепки любой корабль, застрявший между ними. Никто не мог к ним приплыть. Никто не мог сбежать. Кора не могла быть рядом. Была только птица, но птица – это Кора. Разве не это сказал тот слуга?

«Это не «оно», это ты, Корако. Этот орел и есть ты, точно так же, как твоя плоть и кровь – это ты».

Его крылья всколыхнули воздух. Несмотря на свои размеры, птица казалась невесомой и парила прямо перед Новой. Ее глаза буравили девушку, и она гадала, действительно ли ее сестра могла видеть через них. Нова попыталась улыбнуться и придать себе смелости.

– Кора, ты меня слышишь? Ты меня видишь?

Ее голос звучал странно даже для собственных ушей, и только тогда Нова поняла, что уже много недель не произносила ничего вслух. Шергеш предпочитал, чтобы она молчала, а с кем еще ей говорить? Все беседы были только в ее голове.

– Я скучаю по тебе, – выдавила она. – Я не могу… – Девушка хотела сказать то же, что и звезде: «Я не могу больше жить. Я умираю. Спаси меня».

Но слова не приходили. Они наполнили ее стыдом. Птица не проронила ни звука, но Нова чувствовала присутствие Коры и хотела быть сильной ради нее. Ее губы растянулись в улыбке.

– Канун Глубокозимья. Полагаю, в Аке такого нет. Давай я тебе все расскажу. – Она пыталась скрыть свое отчаяние под тонкой вуалью болтовни. – В этом году Убой прошел хорошо. Могу поспорить, ты очень жалеешь, что пропустила его…

Птица начала тускнеть. Нова моргнула. Орел постепенно темнел, как угасающая лампа. Нова задумалась: действительно ли он здесь? Что, если она сама его придумала, разорвав последнюю нить рассудка? Но затем птица щелкнула клювом и протянула девушке свою огромную когтистую лапу, в которой был зажат сверток. Очень маленький. Она прижала его к груди руками в варежках и ахнула, когда птица испарилась.

– Не покидай меня, – прошептала девушка, но было уже поздно.

Она спрятала сверток под одежду; не могла открыть его в варежках, а снимать их в такой мороз побаивалась. Затем спустилась по горной тропе к дому мужа. Никто не обращал на нее внимания. Она тихо пробралась внутрь и разожгла огонь, прежде чем снять верхнюю одежду. Шергеш храпел. Нова ненавидела этот звук, но не так сильно, как его визгливый голос, постоянно отдающий приказы.

Дрожащими руками, задубевшими от холода, девушка открыла сверток. Часть ее разума до сих пор подозревала, что ей все привиделось – и птица, и сверток. Может, это по-прежнему галлюцинация, какой бы реальной она ни казалась в свете очага.

Ткань свертка была прекрасней, чем все, к чему она прикасалась, – изворотливая, как вода, пламя посылало по ней блики, танцующие, словно полярное сияние. На ней были вышиты сотней разных красок крошечные цветы. Такие красивые, что Нова чуть не расплакалась. Но это лишь обертка. Она развернула ткань.

Там лежало письмо, в котором говорилось:

Моя сестрица, часть моего «я». Я не вольна прийти за тобой, как наша мать не могла прийти за нами. Здесь совсем не так, как мы представляли. Империя почти пала.

Нова часто заморгала. Слова не имели смысла. Мезаретская Империя была всем, всегда была. Она не могла пасть. Что это вообще значит? В письме не было объяснений. Далее следовало: Я отправляю тебе это послание с глубокими опасениями. Не знаю, что еще делать. Ты сама знаешь, Новали: наказание – смерть. Как бы то ни было, я слышала слова Мезартим. Они сказали, что когда ты украла их дары, то усилила их – как линза маяка усиливает свет. Нова, сердце мое. Ты сильнее, чем Риева. Ты сильнее, чем море. Найди меня.

Найди меня. Я не свободна.

Сердце Новы пропустило удар, а затем бешено заколотилось. «Я не свободна, я не вольна». Кора дважды об этом написала. Все это время Нова представляла, что ее сестра тренируется, крепнет, живет так, как они мечтали. Это казалось таким реальным в их фантазиях. А сейчас – таким глупым. Ей даже не приходило в голову, что они все придумали. Нова так глубоко погрузилась в жалость в себе, что никогда даже не задумывалась… Какая Ака на самом деле? Как живется Коре, если не так, как они представляли?

И империя… почти пала?

Нова меньше бы удивилась, если бы небо разбилось, как кусок льда.

В свертке был какой-то предмет. Увидев его, она перестала дышать. Нова понимала, что к нему нельзя прикасаться. Через стенку было слышно, как храп Шергеша сменился сопением, предзнаменовавшим скорое пробуждение. Ее руки так дрожали, что пару раз чуть не выронили предмет, пока пытались снова его завернуть. Нова спрятала сверток в заднюю часть ящика, но письмо оставила. Послышалось кряхтенье, с которым садился Шергеш, потом два глухих стука, когда он свесил ноги с кровати, и Нова, запаниковав, кинула письмо в огонь.

Нет, нет, нет, нет, нет! Попыталась выхватить его. Это же письмо Коры; Нова не хотела терять его, как письма мамы. Слишком поздно. Бумага загорелась и свернулась, а затем в двери появился Шергеш, потягиваясь и требуя своего, как обычно.

Нова не решилась достать сверток до следующей ночи, пока храп старика не стал привычным. Она прокралась из спальни и развернула трясущимися руками цветочную ткань.

Наказание – смерть.

Внутри оказалось не что иное, как идеально тонкая диадема из божьего металла, словно всплеск от капли, упавшей на гладкую водную поверхность. Нова даже не представляла, как такое сокровище попало в руки к ее сестре. Каждый грамм божьего металла, добываемого по всему Мезарету, стоял на учете во множестве бухгалтерских книг и охранялся имперскими солдатами. Пользоваться им разрешалось только слугам, одобренным короной, и то под строжайшими обетами и надзором. Люди убивали, воевали, тратили заоблачные суммы, чтобы достать его.

И что Нове с ним делать?

Если прикоснется к нему, кожа станет лазурной и выдаст ее с потрохами, да и какой прок от ее дара? Пират. Скатис выплюнул это слово, как кусок гнилого мяса, будто в мире нет ничего более презренного. Тогда она этого не понимала, но у нее было много времени на размышления. Нова пришла к выводу, что ее сила в том, чтобы похищать силу, но в Риеве не было ничего достойного. Сама по себе она беспомощна, с божьим металлом или без, заперта на острове на дне мира.

Но Кора знала это и все равно прислала его, вместе с посланием: «Найди меня. Я не свободна».

Что может значить лишь одно: Кора страдает больше, чем она.

В эту секунду произошел колоссальный сдвиг. Нова ждала, пока ее спасет сестра. Но что, если это она должна спасти сестру?

Девушкой завладела целеустремленность, и наступило странное спокойствие. Нова завернула диадему. Хорошенько ее спрятала. И пока Шергеш храпел, а море покрывалось льдом на долгую зимнюю тьму, Нова начала продумывать план.

38. Море смотрело в ответ

Самым сложным было ожидание. Этот план – полное безумие, и вообще не факт, что сработает. Нова ведь не могла его испытать. Вполне вероятно, что ее поймают и казнят. И все же ей ничего не оставалось, кроме ожидания. И, как обычно, она продолжала свои мысленные беседы.

Со звездой:

Передай Коре, что я иду.

С морем:

Ты еще не замерзло? Миленькое, поторопись, пожалуйста. Буду очень благодарна. Видишь ли, мне нужно уйти.

С мужем:

Ты не знаешь, кто я, старик, но скоро это изменится. Я тебе обещаю.

И с отцом:

Я использую тебя, уничтожу и после буду смеяться. Надеюсь, ты сполна насладился своими пятью бронзовыми монетами.

Они не могли прочесть ее мысли, не могли выдержать ее взгляда, всегда отворачивались первыми. Ну, кроме моря. Море отводило глаз, и даже в то время, как оно медленно покрывалось ледяной коркой, Нова думала, что оно теплее, чем ее муж или отец.

Наконец настал тот день, когда море замерзло. Единственный путь побега из Риевы – через лед в Таргай, более крупный остров с гаванью, к которой даже зимой приходили ледоколы. Нова подумывала отправиться в одиночку, но лед коварен. Он никогда не сковывает море полностью. То раскалывается, то трескается, то ломается на части, которые разбиваются друг о друга, да с такой силой, что могут обезглавить вынырнувшего уула. Если она хочет проделать такой путь, понадобится что-то понадежнее удачи. Ей нужен человек, который может замораживать воду, чтобы обезопасить ее дорогу.

Кто-то, как ее отец.

Разумеется, его дар был слабым. Но Нова все вспоминала ту фразу из письма Коры – что, по слова Мезартима, она усилила их дары. Возможно ли это? Тот день на корабле-осе превратился в такой хаос в ее сознании. Но стоило девушке загореться идеей, как она уже не могла успокоиться. Это ее единственный шанс. Конечно, Заяк ни за что добровольно не помог бы ей сбежать.

И тут в дело вступал Шергеш.

Нова выскользнула из кровати. С колотящимся сердцем достала диадему из тайника, раскрыла прекрасную ткань и восторженно посмотрела на божий металл. Если она готова решиться на это безумство, то должна прикоснуться к нему, позволить своему дару проснуться. «Наказание – смерть», как напомнила ей Кора, хотя в этом не было необходимости. Если Нова прикоснется к диадеме, то ее кожа станет голубой и пути обратно уже не будет.

Руки дрожали, когда она позволила ткани опуститься на пол и взяла корону в руки. Металл был прохладным и гладким. Нова наблюдала, как ее кожа становится серой, затем голубой, пока гул распространяется по телу, пробуждая сокрытое внутри. Теперь она узнала его и помогла пробудиться. Девушка пошла в комнату и присела подле спящего мужа.

Все знали дар Шергеша. Он постоянно хвастался им и любил обсуждать, для чего использовал бы его, имей власть распоряжаться. В их брачную ночь, когда Нова отказалась снимать одежду, он сказал: «Будь у меня сила, ты бы не смела ослушаться». Старик вытер рот тыльной стороной ладони и процедил: «Но куда веселее заставлять тебя это делать».

К чему он тут же и приступил.

Управление разумом. Вот его сила – слишком слабая для службы империи, но, как надеялась Нова, не для нее. Если она усилит ее, то сможет использовать, чтобы контролировать не только Шергеша, но и отца. Осторожно, пытаясь не разбудить морщинистого старого тирана, она коснулась диадемой его запястья. Тот заворочался, ощутив в себе гул, но его сон был очень глубоким. Когда процесс завершился и Шергер стал голубым, как она, Нова от души потрясла его и сказала:

– Просыпайся, старик! Пора тебе узнать, на ком ты женился.

Он проснулся и часто заморгал в свете огня. Нова не дала ему времени прийти в себя. Девушка забрала его дар. Слава Такре, это было легко. Будто он только того и ждал. Стоило это сделать, как девушка направила дар на его владельца.

– Вставай и одевайся в дорогу.

По-прежнему недоуменно моргая, Шергеш встал с меховых шкур.

И сделал в точности, как было велено.

И вот так Новали Ньока-васа пересекла замерзшее море на собачьей упряжке, с мужчинами, один из которых ее купил, а другой продал.

Дорога заняла месяц. Путь до Таргая был неблизким и трудным. Когда у них закончилась еда, пришлось ловить рыбу, это требовало времени. Снова и снова они встречали расколовшийся лед, и каждый раз Нова всматривалась в черную воду, чувствуя всем своим нутром ее ласковые убеждения.

«Слишком далеко, – говорила она. – Слишком поздно».

С каждым днем ей было все труднее и труднее заглушить этот голос. Приходилось использовать все силы, чтобы укрепить лед и наладить путь. Имея всего лишь одну диадему, им приходилось держать ее по очереди, чтобы дар не угасал. Все, что они делали, – каждый поступок, – было работой воли Новы, использовавшей украденные дары, чтобы держать мужчин в узде.

Здесь не было места милосердию, и они его не заслуживали. Девушка не ощущала ни сожаления, ни ликования. Она слишком устала и каждую секунду напоминала себе, как легко все может пойти наперекосяк. Ей удавалось дремать только отрывками, когда мужчины тоже спали, и от изнеможения она чувствовала, будто парила по воздуху, неспособная оставаться в границах собственного тела. Шергеш был слабым и постоянно сидел в санях. Нова боялась, что он умрет прежде, чем они доберутся до пункта назначения, и заботило ее это только потому, что в таком случае она потеряет контроль над отцом. Ей приходилось сильно сосредотачиваться, чтобы не терять хватку на его разуме. Стоило дать слабину, как он пытался сопротивляться, периодически даже выигрывая пару секунд свободы. Однажды она задремала и проснулась от того, что Заяк напал на нее, его молчание противоречило злобе, застывшей на лице.

– Стой! – приказала Нова, и он резко замер. После этого она боялась спать.

Каждый день Нова находила в небе свою звезду и просила ее передать послание Коре.

«Я иду», – всегда говорила она, и каждый раз надеялась на появление белой птицы в небе, как в канун Глубокозимья. Но та больше не показывалась. Более того, Нова добралась до Таргая, а оттуда до Аки, но птицу так и не встретила. Оказавшись в имперской столице, она обнаружила, что там воцарился хаос, – император мертв, его божий металл украден, сущий ад.

А Кора? Ее уже не было.

39. Предательский шепот

Давным-давно серафимы открыли порталы, потому что могли это сделать.

Их усилия приукрасили словами славы, но и в них действительно присутствовало величие: открытие Континуума, Великого Сущего, бесконечного числа Вселенных, лежащих одна на другой, как страницы книги. Способность проходить сквозь них и путешествовать из мира в мир. Кто бы не воспользовался такой силой?

Искателей называли светочами, и слава была их миссией. Шестеро пошли в одном направлении, шестеро – в другом, и могущество их расы было описано в каждом новом мире. Они сверкали великолепием. Вполне естественно, что им должны были поклоняться. Вслед за серафимами возникли религии. А еще – массовые захоронения. Спасители для одних, погибель для других. В мире Зеру они истребили одну расу, чтобы освободить другую, и имя их лидера, Такры, обрело значение дуализма красоты и ужаса.

Ангелы были лишь для храбрых сердцем.

Шестерки удалились друг от друга и Мелиза на сотни миров. Но одна из них открыла дверь, что находилась слишком далеко – во тьму, и тьма эта была живой.

Выжившие назвали это Катаклизмом, но их осталось трагически мало. Искатели вернулись туда, откуда прилетели, и великие чудища тьмы последовали за ними через бреши в небе. Они прошли весь обратный путь до Мелиза, и каждый мир, который открыли Искатели, был поглощен монстрами. Даже Мелиз сдал свои позиции, Мелиз вечный, сад Континуума. Те серафимы, что сбежали в соседний мир, Эрец, смогли закрыть портал и охраняют его по сей день ценой своих жизней.

Даже сейчас, в том далеком мире, дерзкая юная королева тренирует легион ангелов и химер, чтобы сражаться и, как она надеется, уничтожить тьму. Но это уже другая история.

Что же касается шестерки под предводительством Такры – кто знает? Возможно, они давно погибли или же до сих пор путешествуют по бесконечности великого Всего. Это тоже другая история.

Эта история о судьбе порталов между Зеру и Мезаретом, после исчезновения ангелов.

Мезарет был миром с необычайным голубым металлом, который делал своих людей богоподобными. С брешами в небе их империя росла. С небесными кораблями и солдатами-магами они были непобедимы. Некоторое время.

Все империи обречены на падение. Они переоценивают свои силы, захватывают слишком много земель, наживают слишком много врагов. Изнутри их снедают коррупция, алчность, предательства. Мезаретская Империя не была исключением. Сражения проходили на всех фронтах. И тогда юный кузнец по имени Скатис посмотрел на этот вихрь хаоса и увидел… подходящий случай.

Он убил императора, но не занял его место. У него были другие чаянья. Мужчина хотел стать богом. Поэтому Скатис украл божий металл императора и покинул мир на своем корабле с небольшой командой, в которую входила шпионка Корако, хотела она того или нет.

Нова добралась до Аки слишком поздно. Разминулась с ними на неделю. С тем же успехом можно мечтать о полете на Луну – настолько возможным было путешествие через портал. Это попросту невозможно. Тем не менее ей удалось. Не в тот год и не в следующий, но она это сделала. У Скатиса был корабль из мезартиума, чтобы перемещаться через порталы и царства. У нее же не было ничего, кроме смекалки и диадемы, но Нова нашла способ. Порой ей требовались годы, чтобы переместиться из одного мира в другой. Следы исчезали и тускнели, но Нова всегда двигалась дальше.

С надеждой и мечтой наступает определенный момент, когда вы либо сдаетесь, либо посвящаете ей всего себя. И если выбираете мечту, если упорно идете к цели, то уже никогда не остановитесь, поскольку она – ваше все. Нова давно сделала выбор. Она зашла так далеко, что повернуть обратно значило бы пойти по воющему темному туннелю, который ведет даже не ко льдам с уулами, а в никуда. Обратного пути не существовало. Ничего другого не существовало. Только Кора и слова, преследовавшие Нову: «Найди меня. Я не свободна».

У нее ушло больше двух сотен лет, чтобы найти корабль Скатиса на краю разрушенной империи. За это время она прожила много жизней, обретая свой путь – создавая свой путь – в уничтоженных войной мирах. Пережить так много и зайти так далеко – это что-то да значит. Море, думала Нова, уже ее не узнает. Она сама едва себя узнавала. Никого не осталось – ни в одном мире, – кто помнил бы Коруинову, кроме самой Коры, ее половинки, отрезанной так давно.

Она была «Новой» уже пару столетий, но сломанные края этого расколотого имени не сгладились со временем. Они стали только острее. Коснись их – и пойдет кровь. Вопреки всем испытаниям и лишениям Нова никогда не переставала искать сестру.

Но внутри нее жил предательский шепот – голос моря, который она никак не могла оставить позади. Такра тому свидетель, она пыталась. Каждый раз, когда Нова чувствовала его движение, когда его слова начинали шевелиться в голове, она закусывала щеку или губу, да так сильно, что шла кровь. Кровь – ее плата за молчание, или же мольба, что шепот – ложь.

Слишком поздно.

Слова, которые она не могла заглушить. Страх, который она изливала собственной кровью – она всегда будет приходить слишком поздно.

Но вот наконец-то Нова нашла белую птицу – или та нашла ее, как в прошлый раз. И, последовав за ней через портал, она знала лишь одно: птица может привести ее только к Коре.

40. Нападение

Сарай оцепенела от ужаса, увидев пейзаж из алого моря, как вдруг сквозь портал прорвалось Привидение. Искажение натянулось, чтобы извергнуть из себя орла с широко раскрытыми крыльями, а затем резко вернулось на место, лишь чтобы открыться вновь, когда за Привидением двинулись люди: один… два… четыре в черных одеждах мародеров; один впереди, трое замыкают.

Вопль птицы переплетался с криком, от которого сворачивалась кровь. Даже комната, поглощающая звуки, не могла его заглушить. В этом крике не было ничего естественного. Он разрывал изнутри Сарай, Лазло и остальных. Вторгался в их разум и тело. Его издавала женщина, идущая впереди. Светловолосая, хрупкая. А еще голубая, обтянутая черным костюмом, из-за которого казалось, будто ее окунули в масло. На ее голове, как корона, сиял обруч из мезартиума. Глаза женщины горели безумным пламенем, рот открылся, чтобы излить этот душераздирающий крик.

Сарай никогда не слышала такого необузданного звука. В нем слышались волки, военный клич, стервятники, бурные ветра. Бабушка ни за что бы не поверила, что человек может быть источником такого вопля, если бы не видела это собственными глазами. Крик наполнил их ужасом, ошеломил, сделал беспомощными.

Это магия. Это атака. Он буравил их мысли и отрезал от инстинктов, притупляя естественную реакцию.

Лазло оступился. В тот момент он сокращал дорожку и закрывал сферу, но все замерло. Он мог бы послать волну мезартиума, чтобы схватить незваных гостей, но ничего не делал. Даже защитные инстинкты Эрил-Фейна и Азарин, отточенные годами тренировок, ослабли. Они не доставали хрештеки, хотя должны были сделать это не задумываясь, а съежились от звука, закрывая уши руками.

* * *

Нова ворвалась через портал, исторгая клич Веррана. Он был одним из членов ее когорты и обладал даром крика, сеющего панику в разумы всех, кто его слышал. Это наилучший способ оглушить противника в открытом нападении. Нове нравилось начинать борьбу с него, тем самым выигрывая время, чтобы оценить ошарашенных соперников. Обычно она позволяла Веррану использовать дар самостоятельно, но когда Нова последовала за птицей Коры в этот неизвестный мир, то остро нуждалась в мощном крике. Поэтому она захватила его и выпустила на свободу, наслаждаясь тем, как он раздирает ей горло.

Наконец-то она пришла к тому, за чем гонялась больше двух столетий – с той самой ночи, когда нашла в свертке диадему и поклялась освободить сестру.

Нова уже потеряла счет числу миров, которые ей пришлось пройти между этим и ее собственным. Как и числу людей, которых она убила после Заяка и Шергеша. Но она считала годы, месяцы и дни с появления белой птицы в Риеве. Это было так давно, и вот она здесь. Нова спасет сестру, она к этому более чем готова.

Женщина осмотрела помещение, продолжая изливать крик, ее сердце выбивалось из груди. Пятеро слуг и трое людей. Взгляд быстро прошелся по ним, потом еще раз, быстрее. Птица Коры прочерчивала круги, ее вопль переплетался с криком Новы. Сердце забилось быстрее. Крик прервался. Нова думала, что птица приведет ее к сестре. Стремление увидеть ее горело диким огнем.

Но Коры здесь не было.

«Слишком поздно», – раздался предательский шепот. Она закусила щеку, и ее рот наполнился металлическим привкусом крови.

* * *

Людей и божьих отпрысков парализовало криком, и когда он оборвался, – когда женщина резко пресекла его и оголила зубы в зверином оскале, – они стушевались от внезапной тишины; каждый из них чувствовал себя на мели, словно крик был волной, которая выбросила их на берег и оставила в одиночестве, раскидав повсюду кусочки их личности.

Захватчики кружили в воздухе. Парили, наплевав на гравитацию. Помимо их лидера, были еще два юноши и девушка с лазурной кожей, в таких же маслянисто-черных костюмах, подобных второй коже. Ботинки, которые каким-то чудом держали их в воздухе, будто были созданы, чтобы давить под собой кости. На поясах висели ножны с короткими мечами. Лица злоумышленников омрачились от злобы. Все они орудовали какими-то стержнями из серого металла с двумя короткими зубцами на конце. Между зубцами сверкали молнии, издавая зловещее потрескивание.

Их вид привел Лазло в себя. После крика все инстинкты вернулись – не потоком, а медленной струйкой, будто разбросанные кусочки разума пытались собраться воедино. Его первой мыслью было спрятать Сарай себе за спину. Со своей стороны, она могла лишь смотреть. Ей казалось, что она вернулась в кошмар Миньи, поскольку эта женщина с пшеничными волосами и светлыми бровями… она ее знала. Видела в дверном проеме яслей.

«Корако», – подумала Сарай.

Как и Эрил-Фейн, хоть и знал, что это невозможно. Он помнил, как вонзил нож в ее сердце, как жизнь покинула ее. Но сейчас ее глаза блестели, оживившись от жестокой напряженности. Он достал хрештек. Азарин тоже.

Лазло, услышав звон двух клинков, встряхнул мутной головой и потянулся за своей силой. Закрывать сферу было слишком поздно, захватчики уже здесь. Но, пусть они и внутри, это не значит, что он не может их остановить. Юноша уже понял: мезартиум не остановит ничто. Он открыл себя ожившим энергиям. Стиснув зубы, пожелал, чтобы металл перешел в нападение. И тогда прямо из пола комнаты вспыхнул гейзер из мезартиума – блестящая голубая струя из жидкого металла, движимая вулканической силой. Она понеслась к женщине. Удар должен был уничтожить ее на месте. Но Лазло не хотел уничтожать. Он пожелал, чтобы гейзер стал полым и трансформировался в плавленую трубу, которая удержит захватчицу.

По крайней мере, так было задумано. Но приблизившись к женщине, струя замерла. Зияющая, как пасть, готовая поглотить, вся эта взрывная струя металла… остановилась.

Лазло с тошнотворной беспомощностью ощутил, что его власть над мезартиумом сдирают, словно кожуру. Все права – его на металл, и металла на него – исчезли следом за энергиями, воздух опустел от беззвучного музыкального стана. Потеря этого нового ощущения была сродни внезапной слепоте или глухоте. Лазло отчаянно пытался найти в себе силу, но… ничего.

Остальные переводили взгляд с него на злоумышленницу, озадаченно округлив глаза. Почему он остановился?

– Лазло?.. – обратилась Сарай дрожащим голосом.

– Моя сила, – ахнул он. – Ее нет.

– Что?

Дорожка так и осталась на полпути, как незаконченный мост. Сарай, Лазло и остальные собрались у обрыва. Они попятились при первом вопле нападения, а потом стояли парализованные от неестественного крика. Теперь все наконец-то вышли из ступора.

Руби загорелась, как костер. Глаза наполнились пламенем. Волосы извивались и сияли, как ручейки лавы, а в кулаках шипели искры. Прежде она никогда никого не атаковала. Минья говорила, что она оружие, но доселе девушка себя таковым не чувствовала. Но прежде чем она успела что-то сделать, его забрали. Его: искристый огонь.

Ее силу отобрали, и как только она заметила пропажу, глаза женщины покраснели и загорелись. Пшеничные волосы задымились и засияли, как угольки. Руби увидела. Ощутила себя выпотрошенной, будто противница залезла внутрь нее и украла то, что делало ее собой.

– Ты, – выдавила она, задыхаясь от ярости. – Это мое. Верни!

В то же время Ферал вдохнул побольше воздуха, закрыл глаза и вырвал грозовые облака с другой части мира. Воздух над злоумышленниками потемнел. Дождь начался мгновенно – вихрь жалящих полузамерзших капель, каждая как крошечный ледяной клинок. Густая туча вспыхивала и трещала, освещаясь изнутри нерожденными молниями. Комната поглощала рев грома, но он все равно отдавался в их костях. Минья годами пыталась заставить Ферала сделать именно это: призвать бурю в качестве оружия, целиться и бить молниями – но он всегда боялся, а посему никогда не преуспевал. Теперь же его сила закипала и выходила паром, как если бы Ферал стал воплощением всей небесной мощи, неукротимой силы самой природы. Впервые в жизни он почувствовал себя богом.

А затем чувство испарилось.

Захватчица – мокрая, с ледяными каплями, стекающими по лицу, и слипшимися светлыми волосами – подняла руки и продемонстрировала все награбленные способности.

В ладонях вспыхнули огненные шары, выплясывая под ливнем. И не просто шары. А цветы. Цветы из огня. Сначала они возникли в виде бутонов, которые позже раскрыли свои лепестки из живого оранжевого пламени, синие по центру и бледнеющие до белого у неровной кромки лепестков.

У Руби перехватило дыхание. Она никогда не создавала и вполовину чего-то столь прекрасного, и ее возмущение смешалось с завистью.

Спэрроу никак не использовала свой дар. Минья всегда презирала ее за бесполезность в бою, но до этого момента девушке было все равно. Сейчас же она чувствовала себя крошечной и беспомощной, пока над головой клубилась и громыхала туча, сверкая изобилием молний. Затем она разверзлась и выстрелила тремя белыми разрядами, пришедшимися прямо по дорожке. Ребятам пришлось стремительно броситься на пол, и только перила Лазло уберегли их от падения. Вокруг остро запахло озоном. Все потрясенно и испуганно наблюдали, прижимаясь друг к другу, как застывший гейзер из мезартиума снова начал плавиться. Он не извергался и не захлестывал женщину – во всяком случае, не так, как задумывал Лазло. Вместо этого металл плавно и грациозно устремился вверх по ее ногам, торсу, вдоль рук, образуя пластины брони. Они полностью отличались от тяжелых бронзовых пластин тизерканцев, соединенных пряжками и плотными кожаными ремешками. Эти были гладкими, как вода, и такими тонкими, что казались практически невесомыми. Пластины никоим образом не придавали объема ее телу, идеально подстраиваясь под него, но все равно были крепче всего в этом мире. Они вплелись в черную ткань костюма и сверкнули, как зеркало: на ногах, на бедрах, на коленях. На нагруднике появился узор орла с раскрытыми крыльями. Женщина по-прежнему держала в ладонях огненные цветы, пока металл распространялся и охватывал ее руки щитками и наручами, которые выглядели куда более изящно, чем творения молота и наковальни.

Захватчица парила в воздухе, ее глаза горели алым, в ладонях расцветали язычки пламени, тело сверкало броней из мезартиума, и она орудовала молниями, как копьями. От такого зрелища люди и божьи отпрыски почувствовали себя униженными и пораженными.

– Кто вы? – спросил Ферал с дрожью в голосе.

– Чего вы хотите? – потребовала ответа Сарай, страшась его услышать.

– Как она это делает? – напряженно поинтересовалась Руби. – Верните мой огонь!

Внезапным движением женщина метнула огненные цветы на пол далеко внизу, где те заискрились и погасли. Затем нетерпеливо взмахнула рукой, и туча тоже исчезла, забирая с собой дождь и молнии. Раздавалась лишь приглушенная дробь капель, стекающих с мокрых захватчиков, тучи рассеялись, и гром затих. Руби с Фералом пытались ухватиться за свои дары, надеясь, что те вернулись, но ничего не получалось. Женщина все еще владела их силами, в том числе и силой Лазло – как она любезно напомнила, когда подняла руки, сжала пальцы и призвала шарик из мезартиума с потолка. Тот полетел в ее руку быстрее, чем если бы падал, и приземлился с громким шлепком. Незнакомка сжала его и покрутила в пальцах. Огонь в ее глазах потух. Они стали карими, лютыми, и полностью сосредоточились на Лазло. Женщина обратилась к нему на непонятном языке, режущем слух, как ржавые петли и воронье карканье.

* * *

– Помнишь меня? – спросила Нова.

Она изучала своего врага сквозь дымку ненависти, и пусть он немного отличался от того, каким она его помнила, прошло уже больше двух сотен лет. Кто еще это мог быть? Это его серые глаза, его корабль и мир, который он выбрал.

Скатис, после стольких лет. Она чувствовала бурление его силы в своем теле, как в первый.

– Однажды ты меня испугался, но недостаточно, чтобы убить. Я сжимала твою глотку ошейником из мезартиума в тысяче радостных, убийственных снов. Ты назвал меня пиратом, хотя я таковым не являлась. Но теперь… Ты себе даже не представляешь.

Она подкинула мячик, прямо как он кинул его ей и Коре. И прошептала:

– Лови.

* * *

Лазло поймал его. Рефлекторно. Но как только мячик коснулся его руки, ловить стало нечего. Голубой металл разбрызгался по руке и начал подниматься. Лазло отпрянул, по-прежнему вытягивая руку, и тогда металл заскользил по его плечу, трансформируясь в волнистую полосу. Удлинившись и приняв облик змеи, мезартиум обвился вокруг шеи. Все это произошло за секунду, и не успел юноша опомниться, как змея открыла пасть и проглотила собственный хвост.

Лазло схватил ее. Она извивалась под его руками и казалась такой же живой, как Разалас или птица, которую он снял со стены – уже не бездумный металл, а существо, пробужденное силой воли.

Но не его воли. Когда Лазло взял извивающуюся металлическую змею в руки, та крепко сжалась, поглощая себя, и его шея оказалась в петле.

Сарай попыталась раскрыть ей пасть и вытащить хвост, но безуспешно. Змея сдавливала все сильнее, и пальцы девушки застряли между ошейником и шеей Лазло. Пришлось сделать их нематериальными – призрачная плоть обернулась воздухом, – чтобы освободиться. Но в случае Лазло такой фокус не пройдет; она не могла сделать его бестелесным. В глазах юноши отразилась паника, когда змея отрезала доступ к воздуху. Рот юноши открылся в тщетной попытке вдохнуть, и Сарай резко повернулась к его обидчице.

– Отпусти его! – вскрикнула девушка.

То, что она увидела в глазах призрака Корако, было манией, колебавшейся между триумфом и яростью. Это убийственная мания, уж будьте уверены. Она ворвалась сюда не с добрыми намерениями и была готова свирепствовать.

Все произошло так быстро. Еще пару минут назад они смотрели сквозь щель в воздухе на невозможный пейзаж. Теперь же их захватили, всю магию украли. Эрил-Фейн с Азарин беспомощно стояли на краю моста, враги находились вне досягаемости их клинков. Руби с Фералом лишились сил, а Миньи здесь даже не было. Осознание абсурдности ситуации ударило Сарай, как пощечина. Минья, их защитница – всегда их оберегала, даже дольше, чем они себя помнили; Минья, которая спасла их и потратила всю жизнь, собирая армию, чтобы спасать и дальше – лежала на полу в сером вынужденном сне, беззащитная и бесполезная, и все это их вина.

А теперь Лазло задыхался, и если он умрет, Минья не сможет поймать его душу. Всхлипнув от гнева, Сарай кинулась на врага.

Она прыгнула. Полетела. И напала.

И пускай враг свиреп, Сарай сильнее, ведь ее не сковывают путы жизни со всеми ее принципами постоянства. Когда ее зубы превратились в клыки, она стала олицетворением ярости: рот расширился и превратился в пасть прямо из арсенала кошмаров. Зубы удлинились и заострились, как хребет ядовитого морского чудища. Глаза налились кровью от белков до зрачков – жесткие, блестящие, до жути алые, – а пальцы обратились когтями, которым позавидовало бы даже Привидение. Встретившись взглядом с Новой, Сарай двинулась к ней и заметила, как целенаправленно и невозмутимо прищурились глаза женщины, когда она украла дар Сарай, в точности как и у остальных.

Девушка едва почувствовала это. Страх и ярость заглушали все. У нее украли божественный дар? Ну и что? Не дар позволял ей летать и отращивать клыки. Это лишь преимущество смерти. Когда она не сбилась с пути и уж тем более не упала, лицо Новы вытянулось от удивления. Сарай испытала мрачное наслаждение.

А затем набросилась на женщину.

41. Лишь абсолютно все

Нова подумала, что способностью девушки был полет, ведь она парила, но без гравитационных ботинок. Затем решила, что она метаморф, ведь у нее изменилось лицо. За секунду оно трансформировалось с симпатичного в отвратительное, рот невероятно широко открылся, зубы выпирали, как иглы. Может ли быть, что у нее два дара?

Нова никогда о таком не слышала, и, потянувшись разумом, нащупала только один. Даже не разобрала, в чем он заключался. Иногда это очевидно, но этот был неясным, Нове такой не встречался. Тем не менее она его забрала.

Девушка должна была рухнуть вниз. Эти жуткие зубы должны были уменьшиться и исчезнуть, не говоря уж о когтях. Но ничего не произошло. Она не упала. Не трансформировалась. Девушка со всей силы налетела на Нову, и они покатились по полу – обратно в полураскрытую сферу, прямо под щель портала. Соперницы приземлились на металл. Основной удар пришелся по плечам Новы, но пострадала и голова. Перед глазами все поплыло, уши наполнил звон. Сквозь него пробивался голос девушки. Она что-то кричала, но Нова не понимала языка. Девушка схватила ее за плечи и навалилась всем телом. Когти заскрежетали по пластинам из божьего металла, которыми недавно покрыла себя Нова. В противном случае эти когти впились бы в ее плоть.

Нову залила ярость. Эта девчонка что, полоумная? Возомнила, что сможет одолеть ее, когда в ее власти столько металла, желающего пойти в расход? Его энергии чувствовались повсюду. Будто вибрировали от нетерпения. Но как его использовать?

Создать новые ошейники? Тысячу жалящих пауков, сверкающих, как злобные драгоценности? Стоило Нове подумать, как это произошло. Пока противницы боролись на дне сферы, из нее вырос рой арахнидов. Гладкая поверхность бугрилась от внезапной трансформации. Металл отсоединился, отрастил лапки и выполз на свободу. Перед ними предстали сотни пауков. Нова лежала на дне сферы. Пауки покрыли ее плечи, переползли на руки Сарай и спутались в темно-рыжих волосах. Тогда она отпустила. Нова спихнула ее прямо в роящуюся массу. Пауки шустро накинулись на девушку, и через секунду она скрылась под живым металлом – тысяча пауков, восемь тысяч лапок, а сколько зубов? Прямо перед тем как соперница погрузилась в рой кишащих арахнидов, Нова увидела ее глаза – сияющие красные глаза, – округлившиеся от ужаса. Далекое эхо того же ужаса отозвалось внутри нее – от осознания, что породил ее разум простым обрывком мысли. Но его быстро заглушило ликование.

Она мечтала о том дне, когда украдет дар Скатиса. Новая мечта заняла место старой – той, которую она разделила с Корой, где слуги прибывали в Риеву и избирали их. Нова мечтала об этом на протяжении шестнадцати лет, но новую мечту лелеяла уже больше двух столетий.

В ней она не убивала Скатиса, а забирала его дар и самого слугу. Она бы освободила Кору, и вместе они могли захватить этот корабль, засунув Скатиса в маленькую птичью клетку в углу, где он не мог бы стоять. Они бы мучили его беспрестанно. Его жизнь превратилась бы в ад, а с помощью его дара сестры плыли бы по небесам всех миров и были неприкасаемыми.

Неужели эта девчонка думала, что сможет ее победить? Неужели думала, что сможет забрать Кору? Больше это не удастся никому и никогда. Девушку поглотили пауки. Чей-то хор голосов кричал и молил, но для ушей Новы это звучало отдаленно и чуждо. А в следующую секунду произошло невообразимое.

Девчонка обернулась дымом. Она тонула в пауках – виднелись только руки, пытавшиеся их согнать. А затем воспарила, и пауки провалились сквозь нее, расползаясь по изгибу шара, из которого появились всего пару секунд назад. Девушка поднималась выше, невесомая, сотворенная из струек дыма, и вновь соединилась в плоть и ярость.

Нова ахнула. Она же забрала у нее дар! Он принадлежит ей. Нова чувствовала его вес наряду с остальными – как они подпитывались ее собственной мощью. Так как же, во имя Такры, ей это удалось?

Пауки тут же забылись, шар поглотил их. Девушка помчалась по воздуху. Нова попыталась сбить ее волной божьего металла, но когда они соприкоснулись, девушка снова превратилась в дым. Она не могла пройти сквозь твердый металл, но ее струйки обошли его по бокам и снова сомкнулись с другой стороны.

Добравшись до Новы, Сарай опять вцепилась ей в плечи. Верран и Рук, юноши из когорты Новы, ткнули в нее электрическими дубинками, заряд вспыхнул между зубцами, издавая смертельный треск. Но дубинки прошли насквозь и случайно ударили Нову.

Пытаясь освободиться, она сделала выпад ногой в тяжелом ботинке, но тот тоже прошел сквозь соперницу. Хватка девушки на ее плечах была вполне реальной, но тем не менее нога Новы прошла сквозь нее, как через пар.

– Да что ты такое?! – прорычала она.

Девушка что-то быстро и нетерпеливо лепетала. Ее язык звучал сладкозвучно, и хоть Нова не понимала ни слова, в нем ясно слышалась мольба. Ее глаза сменили цвет с алого на ясно-голубой. Зубы перестали внушать ужас. Стали ровными и белыми. Она была юной. А еще плакала. Затем указала через плечо на мост, где кузнец упал на колени и задыхался.

Она хотела его спасти? Да в каком мире девушка молила бы пощадить жизнь этого монстра?!

– Ты просишь пощадить Скатиса? – сплюнула Нова.

Девушка явно узнала имя. Может, она и не понимала языка, но имя было ей известно. При его звуке она отпрянула.

В голове Новы раздался голос. Не предательский шепот. А телепатки, третьей из когорты, способной говорить мысленно. Ее голос оставался твердым и спокойным.

Нова, это не Скатис.

Как только Нова ее услышала, то поняла, что это правда. Ее ослепила жажда отмщения и безумная спешка прорваться через портал, который не пропускал ее столько лет. Она посмотрела на кузнеца, на его мрачное лицо и отчаяние в глазах, и увидела как сходство, так и отличия.

– Тогда кто это? – прорычала Нова, не понимая, что это значит: другой кузнец на корабле Скатиса?

Кто бы он ни был, ты его убиваешь. Ты этого хочешь?

Если бы хотела, они бы не возражали – ее верная когорта, ее команда. Нова убивала, чтобы освободить их. Убивала, чтобы обеспечить их всем необходимым для выживания. Убивала ради их безопасности, чести и злобы. У нее всегда были причины, некоторые серьезнее остальных, и ребята понимали, что этот момент для нее значит.

Всего лишь все.

Всего лишь Кору. Всего лишь пропавшую половинку ее души.

Где же она? И если это не Скатис, то кто? Что здесь произошло? Почему портал так долго оставался закрытым?

Нова ослабила змеиный ошейник. Хвост вылез из пасти и распрямился. Кузнец откинул его и сделал сдавленный вдох. Девушка отпустила Нову, полетела к нему и обняла. Пока он жадно втягивал воздух, фиолетовое лицо медленно возвращалось к голубому цвету Мезартима. Юноша держался за горло, из покрасневших глаз лились слезы. Пара воинов охраняла его по бокам. Выглядели они напряженно и мечи не прятали. Пожилая женщина держалась за перила. Трое из Мезартима собрались вокруг кузнеца. Нова предположила, что они его команда, но теперь увидела, что все они очень молоды – практически дети, возможно, того же возраста, в каком была она, когда ее продали старику за пять монет.

У Новы возникло ощущение, будто внутри нее вспыхнули угли, прожигая дыру в организме. Кто они такие и где Кора?

Где Кора?

ГДЕ КОРА?!

Дымная девушка, метаморф, чья магия не поддавалась пониманию, подняла голову и задала вопрос. Нова ответила тем же. В ее голове вопрос раскатился громом, но прозвучал он тихо и горестно, поскольку ей потребовалась вся злоба, чтобы придушить этот предательский шепоток, твердивший, всегда твердивший: «Слишком поздно».

* * *

– Кто вы? – спросила Сарай. – Чего вы хотите?

– Где моя сестра? – спросила Нова.

Они не понимали. Их слова сталкивались, как чужеродные армии, одни грубые, другие текучие, взвинченные той же жуткой кровавой неопределенностью. Все смотрели друг на друга с недоверием и замешательством. В этом месте, через миры и порталы, проделанные давным-давно ангелами, столкнулись их жизни.

Сарай и остальные пытались узнать, кто они и что случилось с теми, кто был до них.

Нова же просто хотела найти сестру.

Сарай с Лазло шутливо переговаривались насчет встречи с незнакомцами на перекрестке дорог, чтобы обменяться ответами на загадки. Вот они и здесь. На своеобразном перекрестке. Две группы стояли друг против друга. Они были незнакомцами и знали ответы на чужие вопросы. Но это не повод для шуток, да и не та правда, которой можно обменяться и разойтись.

Она взрывоопасна, и не все смогут ее пережить.

Из всех собравшихся – пятерых божьих отпрысков, троих людей, четырех слуг-захватчиков – понял вопрос только Эрил-Фейн. На протяжении трех лет он был игрушкой Изагол. Его до сих пор преследовали кошмары на ее языке. Его грубые звуки содрали струпья со старых ран, которые только начали заживать. Но куда хуже звуков были слова.

«Моя сестра», – сказала захватчица.

Это не Корако. Она искала Корако. А кто лучше Эрил-Фейна знал, что она уже никогда ее не найдет? Ладони мужчины стали скользкими от пота, но в тот момент казалось, что это кровь его старых жертв, которую невозможно смыть.

Привидение выбрало эту секунду, чтобы одарить всех одним из своих истошных воплей, который напоминал вой женщины, оплакивавшей свою судьбу.

Эрил-Фейн был единственным из всех, кто знал это. Не только истинную правду Привидения. Нова тоже это знала: астральная проекция ее сестры, выпущенная в мир. И не только то, что Корако мертва, поскольку это знали все люди и божьи отпрыски. Но только Богоубийца знал оба факта и понимал, что призрачный белый орел – последний клочок души мертвой богини, брошенный на произвол судьбы, когда нож пронзил ее сердце. Если бы птица находилась внутри нее в момент смерти, то наверняка зачахла бы вместе с Корако. Но ее не было. Она улетела и осталась как эхо, отказавшееся затихнуть, или тень, пережившая своего владельца.

Правда выйдет наружу. У Эрил-Фейна сжалось горло, кулаки – еще крепче, а сердца будто увеличились до гигантских размеров от внезапной, необъятной, несложной любви – к своему городу, народу, матери, жене и к этим прекрасным голубым детям, которые смогли выжить. После Изагол любое проявление любви пробуждало в нем другие чувства – неописуемые, сокрушительные, наполняющие позором и отвращением. Это как гладить по шерстке великолепное животное – мягкое, нагретое солнцем, чудо творения, – лишь чтобы обнаружить, что в нем кишат личинки, а стеклянные глаза закатились, пока его пожирали снизу. Вот что она с ним сделала.

Но в сердце цитадели, став свидетелем этого столкновения историй, в которых он сам сыграл важную роль, Эрил-Фейн не чувствовал позора и отвращения, только любовь – простую, чистую, незапятнанную любовь.

И ужасную, очевидную уверенность, что его час расплаты наконец пришел.

42. «Мертва» – неправильный ответ

Сарай так сосредоточилась на светловолосом, широкоглазом призраке Корако, что почти не видела трех захватчиков, которые стояли позади. Затем кто-то из них заговорил – девушка, и на их языке, языке Плача. Она запиналась и акцент звучал странно, но слова были достаточно просты:

– Кто вы? Где Скатис? Где Корако?

Сарай посмотрела на нее, и какие бы мысли ни пробудили в ней эти вопросы, она забыла их, как только встретилась с незнакомкой взглядом. В ней вспыхнуло узнавание – острое, как шок. Как и все четверо мародеров, девушка была вооружена и облачена в черный костюм. У нее было простое лазурное лицо, каштановые волосы и карий глаз. Но второй… второй был зеленым.

У Сарай закружилась голова. Ее наполнила внезапная уверенность, что она до сих пор заперта во сне Миньи.

– Киско? – спросила она с недоверием.

Девушка побледнела от изумления. Вся суровость сошла с ее лица, и она еще больше стала напоминать девочку из яслей.

– Откуда ты меня знаешь? – требовательно поинтересовалась Киско.

Руби шумно втянула воздух. Ферал со Спэрроу уставились на нее во все глаза. Они не знали ее в лицо, как Сарай по сну, но определенно слышали ее имя. Минья часто повторяла имена погибших – всех, кого могла вспомнить. И удостоверилась, чтобы остальные тоже их выучили. У них была литания о них, в обратном порядке: Киско, Верран, Рук, Топаз, Самун, Уиллоу и так далее.

– Твой глаз, – потрясенно ответила Сарай. Затем в голове что-то щелкнуло, и ее взгляд скользнул к двум юношам.

Во время крика Сарай была слишком рассредоточена, чтобы сложить два и два, но теперь все встало на свои места. Мальчик, которого забрали перед Киско, обладал даром военного клича, который свежевал разумы и сеял хаос.

– Верран? – спросила она, переводя взгляд с одного юноши на другого. Один из них резко посмотрел на другого, чье лицо выражало такое же изумление, как у Киско. Железная маска свирепости смягчилась недоумением. С виду ему было столько же лет, сколько и Лазло. На самом деле они даже немного походили друг на друга внешне. И почти могли сойти за братьев.

Или же действительно были братьями. Ведь по их реакции стало ясно: эти захватчики в маслянисто-черных костюмах с электрическими битами – эти незнакомцы – последние божьи отпрыски, которых увели из яслей. Они – родня.

Рука Сарай взметнулась ко рту. Голову наполнил гул любопытства, наряду с неожиданно приятным притоком радости, несмотря на всю их ярость и страх от нападения, обрушившегося всего пару минут назад. Возможно, все это какое-то недоразумение! Она опустила руку к сердцам и посмотрела на второго юношу. Он тоже выглядел молодым, с точеными чертами, черными волосами, темными глазами и щетиной. Повторяя литанию в своей голове, Сарай спросила:

– Полагаю, ты Рук?

Судя по тому, как он часто заморгал и сглотнул, ответ был положительным.

– Вы живы, – выдохнула она.

Всю жизнь над ними парила эта тайна, но Сарай едва ли смела надеяться, что узнает правду из уст самих пропавших детей. Неужели бывают такие совпадения? Последние трое – и все вернулись вместе?

– Но кто вы? – спросил Рук.

– Мы такие же, как вы, – ответила она. – Мы тоже родились в яслях. Мы… мы последние.

– Последние, – повторила Киско, осматривая их пятерых. Ее лоб нахмурился. Она вспоминала последнее, что видела, когда Младшая Эллен потащила ее к Корако. Киско думала о Минье и остальных – детях, которых они качали в импровизированном гамаке. – Но нас было гораздо больше.

Судьба остальных детей опустилась на них тяжким грузом, как и тех, кто был перед ними.

– Было, – кивнула Сарай, и их утрата навсегда останется с ней. – Но что с вами случилось? Куда вас забирали? Другие тоже живы?

Киско повернулась к Нове, чья ярость и не думала утихать. Ее светлые брови сдвинулись к переносице, глаза недобро прищурились. Женщины быстро и жестко пообщались. Сарай не могла сказать, в чем причина этой грубости: в злости или в самом языке. В процессе разговора Киско показала на них, объясняя, кто они такие.

Голос Новы стал грубее, и Киско пристыженно кивнула, после чего повернулась к Сарай и другим. Сарай увидела, как та подобралась и вернула суровость на место, словно маску. По спине пошел холодок. Какие бы между ними ни возникли родственные связи, Киско отмахивалась от них в пользу своей преданности этой женщине.

– Отвечайте. Где Скатис? Где Корако?

Не будь ее голос таким ледяным, они бы ответили, но все молчали. Взгляд Новы походил на нож у горла. Какой ответ она надеялась услышать? Их накрыло новой волной страха, и никто не проронил ни звука. По крайней мере, вслух. Но их разумы ответили хором: «Мертвы, они мертвы, он мертв, она мертва». Слова проносились эхом по голове Сарай, и тогда она увидела, что Киско оцепенела.

И вспомнила о ее даре.

Киско была телепатом, и по ее глазам – ужас, печаль, страх – стало очевидно, что «мертва» – неправильный ответ.

* * *

Нова тоже заметила выражение лица Киско и поняла, что это может значить только одно. Предательский шепот внутри нее вырвался на свободу.

Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

Однажды Нова заглянула в жерло вулкана – в каком-то мире, чье название уже забылось. Она видела горячую и яркую магму, бурлящую внутри, и сейчас почувствовала себя примерно так же – в ее ущелье кипела злоба, готовая подняться, как лава. Нова не дожидалась, пока Киско произнесет эти слова, запинаясь от скорби. Она захватила ее дар.

Она уже управляла четырьмя дарами, и каждый подпитывался ее силой. Киско стала пятой – больше она никогда не захватывала, – и Нова ощутила их нагрузку, но не мешкала ни секунды. Воспользовавшись даром телепатии, она кинулась к разумам незнакомцев и погрузилась прямиком в них.

Это было похоже на полет во время торнадо. Она и раньше использовала дар Киско, но недостаточно часто, чтобы привыкнуть к этому круговороту мыслей и чувств. Страх, мучение, замешательство, сомнение – все это умножилось в восемь раз, и Нова чуть не потеряла разум. Она услышала те же слова, что и Киско, но не поняла их значения. Они ничего не значили, но это были не просто слова. Нова видела их воспоминания – безумную, беспорядочную суматоху, как отражения в кипящей воде. В них царил такой хаос, столько образов, но желанный – или, скорее, нежеланный, последнее, чего она когда-либо хотела – находился среди них. Нова увидела и забыть его уже не смогла, как и что-то исправить.

Слишком поздно.

Она увидела, как жизнь покидает глаза Коры.

Слишком поздно.

Ощутила нож, будто он вонзился в ее сердце.

Слишком поздно.

Нова увидела смерть сестры в собственных воспоминаниях убийцы.

Всегда и навеки слишком поздно.

Она вернула силу Киско. Та ощутила ее как удар и пошатнулась от отдачи чувств Новы. Киско не была готова к приливу таких подавляющих эмоций. Нову трясло. Ее глаза превратились в огненные колодцы. Воздух уплотнился от такой темной тучи, будто ее украли с ночного неба. Комната сотряслась вместе с женщиной. Дорожка завибрировала и пошла волнами. Людям на ней пришлось вцепиться в перила.

– Ты убил мою сестру! – взвыла Нова. Она не использовала клич Веррана, но ее голос звучал так же неистово.

Эрил-Фейн услышал и понял. Он практически ждал этого. Но это не значит, что ему этого хотелось. Если раньше он сомневался, то теперь уверился: он хотел жить. Пускай и не считал, что этого заслуживает, но ему очень хотелось. Эрил-Фейн даже подумал, что сможет наконец освободиться от проклятия Изагол, поскольку, когда он повернулся к своей расплате, его любовь больше ничего не оттеняло, никакие личинки не питались обмякшей плотью. Его обжигало чистой любовью.

Что бы с ним ни произошло, он защитит остальных, как не смог раньше. Азарин, детей. По крайней мере, ему дали еще один шанс.

– Уходите отсюда немедленно, все вы, – сказал он им. – Бегите!

Рядом с ним стояла малютка Спэрроу. Он легонько толкнул ее по дорожке в направлении выхода. Она схватила Руби за руку и потащила за собой, девушки держались за перила, пока пол содрогался под их босыми ногами. Лазло по-прежнему стоял на коленях, Сарай сидела рядом с ним. Эрил-Фейн взял дочь за руку, заставил ее встать и, подняв Лазло, поторопил их:

– Уходите, быстрее!

Эрил-Фейн – прирожденный командир. Его голос не терпел возражений. Ферал приобнял Сухейлу за плечи в защитном жесте, и они медленно направились к двери. Азарин осталась с Эрил-Фейном.

Он обратился к богине на ее языке (как же он ненавидел его привкус у себя на губах!):

– Они ни в чем не виноваты. Пожалуйста, отпусти их.

Азарин не понимала языка, но понимала твердую позу воина. Он не собирался отступать. Почему?

– Пошли! – Она потянула его за руку, но не смогла сдвинуть с места. Его взгляд был прикован к богине.

Нова не могла мыслить здраво. Шепот перешел на рев. СЛИШКОМ ПОЗДНО. СЛИШКОМ ПОЗДНО. Горе, бесформенное и неудержимое, засасывало ее на дно и кидало из стороны в сторону, пока женщина не перестала чувствовать собственные границы. Нова потерялась в темном тумане, но ее глаза горели огнем, изливая ярость, боль и силу. И все это, справедливо или нет, было направлено на убийцу ее сестры.

Азарин увидела ее горящий взгляд и почувствовала напряжение в теле мужа. Перевела с одной на другого. Ее собственные глаза сильно округлились, открывая полное кольцо белков вокруг радужных оболочек, как у человека, который только очнулся от кошмара, лишь чтобы обнаружить, что тот ожил наяву. Азарин предчувствовала это. С тех пор как увидела тень птицы на Эрил-Фейне, она знала и никак не могла этого остановить. Неужели ничего нельзя сделать? Возражать громче, бушевать сильнее, заставить его прислушаться? Женщина встряхнула головой, по-прежнему пытаясь это отрицать. Трясла и трясла, будто не могла перестать, никогда не перестанет защищать его, перечить судьбе или ждать, когда он к ней вернется.

Нова подняла руку. Ее окружали энергии мезартиума, они проходили сквозь нее, как музыка. На стенах сидели корабли-осы. Их жала были похожи на копья с острыми наконечниками. При легчайшем прикосновении ее разума они оторвались от стены и замерли в воздухе.

Эрил-Фейн с Азарин увидели их в одну и ту же секунду. По крайней мере, одну из них. Оса помчалась к ним стрелой, и тогда Азарин подняла меч и встала перед своим мужем.

Его наполнил глубинный ужас. Эрил-Фейн взревел:

– Азарин, НЕТ!

Жало превратилось в размытое пятно.

Хрештек Азарин тоже размылся, чтобы сомкнуться с ним.

Раздался звук, слишком тонкий и нежный, почти как звон колокольчика, когда она сбила жало с траектории. То отлетело в сторону, врезалось в стену и упало на пол.

Рев Эрил-Фейна затих.

– Азарин, иди с остальными. Пожалуйста, – взмолился он с нотками отчаяния.

Она мрачно покачала головой и крепче ухватила меч.

Эрил-Фейн помнил, как впервые вручил ей хрештек в тренировочной пещере, когда они были всего лишь детьми. Помнил ее исполненное любопытством лицо и первое неловкое столкновение клинков, а еще первое отчаянное прикосновение губ и крики из левого крыла цитадели, а еще ее опустевшие глаза, когда все было кончено, боги умерли и Азарин нуждалась в своем муже, но он не мог даже обнять ее, поскольку его душа была грязной. Но Азарин никогда не бросала его и никогда не бросит. Эрил-Фейн знал, что она разделит его судьбу, какой бы та ни была.

Это и случилось. Азарин разделила его судьбу.

Вторая оса находилась на стене позади них. Они даже не заметили ее приближения.

Если бы Азарин не встала перед Эрил-Фейном, чтобы защитить от первой осы, то по-прежнему бы стояла сбоку, в безопасности от второго жала, вошедшего между его лопаток, пронзившего сердца и вышедшего прямо из груди. Оно прорезало доспехи воина и брызнуло фонтанчиком крови, окрасившей Азарин алым за секунду до того, как жало пронзило и ее – словно они были такими же несущественными, как Привидение, такими же эфемерными, как Сарай. Но пара не была ни дымом, ни фантомами. Они были из плоти, крови и бронзы, а жало все равно прошло сквозь них, как через бумагу. Оно двигалось с такой беспощадной силой, что не замедлилось, а пролетело через всю комнату и врезалось в дальнюю стену с тихим и ярким звоном, прежде чем медленно отскочить назад, разбрызгивая кровь.

Воины уронили мечи. Хрештеки ударились о дорожку и упали на пол далеко внизу. Азарин стояла близко к краю, и сила удара потянула ее назад, поэтому она зависла над пропастью и чуть не рухнула вниз. Но Эрил-Фейн поймал ее и рывком прижал к груди, даже когда не осталось сил, чтобы стоять. Он упал на колени, потянув жену за собой.

Кровь хлынула из их тел. Азарин прижала руки к груди Эрил-Фейна, чтобы попытаться сдержать кровь, словно не замечала потерю собственной. Но ее руки были необъяснимо слабыми, и она даже не могла добраться до раны, чтобы оказать нужное давление. Мешала броня. Отверстие в бронзе было таким маленьким. Острые края металла выпирали в том месте, где его пронзили. Азарин случайно порезала ладонь. Кровь Эрил-Фейна сочилась сквозь ее пальцы и стекала по рукам. Крови Азарин не было видно, она стекала под броней по спине и животу. Ее было так много, такая горячая, она лилась из них, как бурная река. Глаза Эрил-Фейна застилал туман, перед глазами Азарин растянулась пелена, но она четко увидела, как муж сосредоточил на ней взгляд и просипел:

– Азарин… Хотел бы я…

Мужчина подался вперед, будто задремал. Она поймала его, но не смогла удержать. Ее руки немели, да и он был таким тяжелым. Азарин упала набок, и Эрил-Фейн навалился сверху.

– Чего? – отчаянно выдавила она, часто дыша. – Любовь моя, – взмолилась Азарин, когда его глаза потускнели. – Чего бы ты хотел?

Но время для желаний прошло.

Эрил-Фейн умер первым, Азарин – сразу после него.

43. Неистовое сияние

Сарай все видела. Добежав до двери, она оглянулась и с удивлением заметила, что отец и Азарин все так же стоят в конце дорожки. Неужели она думала, что они пойдут следом? Нет, девушка просто запаниковала и сделала, как было приказано. Теперь она закричала. Лазло не мог. Из его ушибленного горла вырывался только хрип. Сухейла тоже не могла. Даже дышать не могла. Ферал единственное, что удержало ее на ногах. Руби со Спэрроу плакали. Неестественная тишина сердца цитадели прерывалась вздохами, которые на самом деле были криками и всхлипами.

Нова ничего не слышала. Что-то треснуло в ее сознании. Она так долго держалась за единственную нить своей цели, но как только увидела смерть Коры, та оборвалась. Шепот вырвался на свободу. Наполнил ее голову, тело, душу, как черная морская вода подо льдом, бурлившая во многих мирах отсюда. Все грохотало. Все замедлилось. Убийца Коры умер. Нова чувствовала, как ее кровь пульсирует в такт его артериальному кровотечению, и даже в грохочущем, замедленном от шока движении подумала, что он умер слишком быстро.

Что теперь? Будет ли что-то после? Будет ли время и дальше идти вперед, безразличное к ее горю? Нова не была готова к «после». Для нее не существовало будущего. Она не преуспела. Вот и все, что у нее есть, только вечное «сейчас».

В ее арсенале остался последний дар, который она пока не использовала: дар Рука. Нова отобрала его и взмахнула руками, будто насаживая заклинание.

Пока Сарай смотрела на дорожку, вокруг ее отца и Азарин возник какой-то пузырь – странно переливающийся и почти невидимый.

– Сарай, нет. – Лазло сжал ее руку, желая остановить, но она обернулась дымом и выскользнула из его хватки.

Она не понимала, чему только что стала свидетелем. Это не могло быть реальностью. Наверняка она по-прежнему заперта во сне Миньи.

Если это кошмар, его можно изменить. Можно исправить. Девушка подобралась к слабой мерцающей сфере, замкнувшейся вокруг Эрил-Фейна и Азарин. Выглядела та хрупкой, как мыльный пузырь, но когда Сарай попыталась пройти через нее, то обнаружила, что не может даже подойти вплотную. Пару будто окружало неподвижное поле. Барьер не был материальным. Сарай ничего не чувствовала. Просто воздух перенаправлял ее движения и волю, как в замедленном сне, поэтому, как бы она ни старалась, ей все равно не удавалось приблизиться к двум павшим тизерканцам.

Их кровь текла ручьем. Сочилась из-под нагрудников, растекалась по дорожке и капала за край.

– Папа, – произнесла Сарай всего второй раз за жизнь. Он лежал поверх Азарин. Их глаза были открытыми, невидящими и мертвыми.

Из горла девушки вырвался всхлип.

– Нет, нет, нет…

Она почувствовала руки на своей спине. Лазло пошел за ней. Руки сжали ее в объятиях. Сарай прильнула к нему. Вместе они уставились на тела и захватчиков над ними.

На убийцу.

Сегодня Сарай наконец познакомилась с отцом. Он произнес слово «дочка» и наполнил пустоту внутри нее, а теперь она снова опустела. Отец лежал мертвый у ее ног. Мертвый.

…не так ли?

Эрил-Фейн пошевелился. Сарай смотрела на Нову, как вдруг уголком глаза отметила какое-то движение. Опустив взгляд, она уставилась на невероятную картину: ее отец поднимался. Мужчина выпрямился. Сарай увидела блеск в глазах Азарин, которые еще секунду назад были безжизненными, но не теперь. Они были испуганными, смутными, яростными, умоляющими и безошибочно живыми. Женщина тоже села.

В этот момент в них вновь проклюнулась надежда.

Эрил-Фейн и Азарин живы. Отрицать это невозможно. Но какая-то часть Сарай замерла в ожидании, не чувствуя ничего, затаив свое облегчение, ведь мертвые не возвращаются к жизни. Ей ли не знать? Но больше этого ее смущали их движения. Без какой-либо логики. Тизерканцы лежали на полу. Чтобы сесть, они должны были приподняться на руках. Но нет. Они просто поднялись, как марионетки на веревочках, а… а их кровь…

Кровь, которая собралась в лужицы и стекала струйками с дорожки, начала втягиваться под их броню.

Их кровь рывками струилась обратно в тела.

Сарай с Лазло не верили своим глазам: ни когда показалось, будто Эрил-Фейн толкнул Азарин к краю дорожки, ни когда она восстановила равновесие, ни когда их мечи, валявшиеся на полу, взмыли обратно вверх, ударились об дорожку и… подскочили обратно в их руки?

Уголком глаза они заметили окровавленную голубую черту. Это жало летело обратно в их сторону. Сарай ахнула, когда оно вновь прошло через грудь Азарин и вырвалось через спину, прежде чем пронзить Эрил-Фейна. Его кровь, забрызгавшая одежду воительницы… сползла с Азарин и втянулась обратно в Эрил-Фейна, а жало вышло между лопаток и стрелой полетело вверх, к осе, которой некогда принадлежало.

– …Что? – выдохнула Сарай, потеряв дар речи.

Отец стоял всего в паре шагов от нее. Она четко видела, что в его бронзовой броне нет никаких отверстий. Будто ничего и не произошло.

– …Как? – спросил Лазло.

Они понимали, что перед ними разворачивается волшебство. Пузырь, энергетическое поле. Захватчица обладала поразительным даром обращать время вспять. И использовала его, чтобы ее жертвы воскресли. Они понимали, но не верили своим глазам.

И правильно.

Время снова пошло вперед, и сцена проигралась сначала – в точности, как прежде. Жало, кровь, упавшие мечи. Азарин, балансирующая на краю. Эрил-Фейн, поймавший ее и прижавший к себе. Он сказал: «Азарин… Хотел бы я…», и они упали на колени.

«Чего? Любовь моя, – молила Азарин. – Чего бы ты хотел?»

Он не ответил тогда и не ответил сейчас. Пара, как и раньше, умерла.

Затем все отмоталось и повторилось.

Эрил-Фейн умирал с недосказанным желанием на устах, ирония горчила во рту. Хотел бы я, чтобы мы могли начать все сначала. Вот что он хотел сказать жене. Мужчина имел в виду новую жизнь – вместе. Вместо этого они разделили смерть. Опять.

И опять.

И опять.

* * *

Нова не могла остановиться. После этого в ее жизни ничего не будет. Поэтому она просто продолжала его убивать.

* * *

Даром Рука было создание пространственно-временной петли, чтобы события, запертые внутри нее, повторялись снова и снова, пока он не разорвет петлю. Или, в данном случае, пока этого не сделает Нова. Взмахнув руками в колдовском жесте, она прочертила пузырь вокруг убийцы своей сестры. Все внутри пузыря заперто в петле. Она тянулась от момента, когда жало оторвалось от осы, до того, как окровавленным упало на пол комнаты – в целом около пяти секунд. Жало предназначалось Эрил-Фейну, но Азарин, вмешавшись, тоже попала под раздачу. Поэтому они разыгрывали свою смерть снова и снова, осознавая каждую секунду происходящего, страдая от боли снова и снова. Каждый раз их глаза тускнели, жизнь покидала тела, и измученные лица друг друга – последнее, что они видели перед смертью.

В первый раз, когда Рук использовал свой дар, ему было пять, и он сидел в яслях. Одного из детей стошнило прямо на колени Старшей Эллен. Мальчик посчитал это забавным и захотел увидеть еще раз. Когда это произошло снова, он понятия не имел, что это его рук дело. Затем это снова повторилось и продолжало повторяться, пока глаза Старшей Эллен краснели от злости, а из глаз ребенка лихорадочно лились слезы. Это быстро перестало быть забавным.

А затем стало совсем не смешно, поскольку пришла Корако и увела Рука.

Чтобы привести сюда, в эту самую комнату, как приводила Веррана с Киско и сотни, тысячи детей до них. Троице казалось нереальным, что они снова в этом ангаре, снова видят корабли на стене. Клеток внутри было не видно, но они никогда их не забудут, или же то, что случилось после. А еще они никогда не предадут Нову, подарившую им свободу.

Она так сильно напоминала Корако, что при первой встрече они приняли Нову за нее. Но Корако посадила их в клетки. Нова же позволила выйти. Она убила мужчин с ключами и всех, кто приходил их искать, пока наконец не остались только дети.

«Куда вас забирали? – спросила Сарай. – Другие тоже живы?»

Что для нее было загадкой, для Киско, Рука и Веррана было жизнью. Тем не менее даже они не могли ответить на второй вопрос. Другие, все те, кого забрали до них, – живы ли они? Возможно. Скорее всего. Во всяком случае, некоторые из них.

Что же касается первого вопроса, их отвозили на остров в диком красном море и перемещали из клеток корабля в клетки побольше. Рука привезли первым, остальные клетки пустовали, и он был там один – не считая охранников с электрическими дубинками, которые щедро применяли их, чтобы мальчик даже не думал использовать свой дар. Пока что те дни были худшими в его жизни: пять лет от роду, один в клетке. Тут и там виднелись признаки, что здесь держали и других детей. Рук гадал, где же Топаз, которую забрали перед ним, и Самун с Уиллоу, которых забрали до нее, но через некоторое время он понял: перед его прибытием состоялся аукцион.

Остальных уже продали.

Вот вам и правда в темном сердце всего происходящего. Две сотни лет тирании, а все сводилось к этому: Скатис, так называемый бог чудищ, разводил волшебных детей, чтобы продавать их как рабов по десяткам миров. После падения империи повсюду разразились войны, фракции боролись за господство, как бойцовские питбули. Кто же не внесет королевский выкуп за девочку, способную всколыхнуть море одним взглядом и утопить весь вражеский флот за час? Кто не станет торговаться за ребенка, способного проходить сквозь стены и убивать врагов во сне? Или управлять армией насекомых, читать мысли, устраивать землетрясения, убеждать, телепортироваться, повелевать ветром?

Скатис накопил целое состояние. Несколько раз в году проводился аукцион. Покупатели слетались со всех миров, отдавали кругленькие суммы и забирали детей домой, чтобы те сражались вместо них. Рук был первым среди новых лотов для следующего аукциона. Вскоре прибыл Верран, затем Киско, а потом… никого. После Киско поставка божьих отпрысков прекратилась. Потому что портал больше не открывался.

Через некоторое время явилась Нова и освободила их. Она не успела освободить сестру, но никогда не переставала верить, что это случится. Теперь Рук понял, что только благодаря этой вере она и держалась. Он мрачно переглянулся с Верраном и Киско, обеспокоенный беспощадной петлей смерти. Ребята пришли сюда разгоряченные детским гневом, готовые взглянуть в глаза чудовищам, которые плодили их и продавали, как выводок щенят, но чудовищ не стало, они уже мертвы, а Нова убивала людей. Убивала снова и снова.

Они не знали, что делать.

Сарай пыталась разорвать петлю. Лазло хотел помочь, но она уговорила его воздержаться.

– Мне навредить не смогут, – пояснила она. – Я и так мертва. А вот ты – нет. – Девушка не стала добавлять, что Минья не сможет поймать его душу, если он погибнет. – Я не могу потерять и тебя.

Сарай медленно подкралась, наблюдая за траекторией жала, задумав правильно рассчитать время и оттолкнуть отца с Азарин с пути, чтобы жало пролетело мимо, нарушив цикл, пока они еще живы. Но она не могла до них добраться. Пыталась сделать себя иллюзорной, но это не помогло. С тем же успехом между ними могла стоять невидимая стена.

– Прекратите! – крикнула она Нове.

Нова не останавливалась. Эрил-Фейн с Азарин продолжали умирать. Своей неизменностью сцена порождала безразличие, будто они не люди, а роботы, застрявшие в механической драме. Сарай больше не могла этого выносить. Она поднялась в воздух, как раньше. Она заставит ее прекратить! Раньше Сарай накинулась на Нову в облике из кошмаров, с клыками, когтями и кроваво-алыми глазами. На сей раз она приняла другую форму. Мало знакомую. В конце концов, она видела ее лишь во снах. Уже через секунду Сарай была не Сарай. Каштановые волосы и голубые глаза, закатные ресницы и россыпь веснушек, пухлая нижняя губа со складочкой посредине – все это исчезло. На ее месте стояла другая лазурная женщина – с карими глазами, пшеничными волосами и светлыми бровями, а еще с ошейником из мезартиума.

Сарай приняла облик Корако в дверях яслей и полетела прямиком к Нове, говоря ей в лицо:

– Этого ты хочешь? Вот кого ты ищешь?

Чего она ожидала? Рычания, роя пауков, пинка тяжелым ботинком? В итоге она получила нечто куда хуже.

Глаза Новы горели пламенем Руби, но его язычки тут же погасли, и глаза прояснились: ласковые, карие, насыщенные внезапной радостью. Гневная богиня полностью преобразилась. От этой перемены у Сарай перехватило дыхание.

– Кора? – спросила Нова, ее голос дрожал и звенел от рвения, которое было таким ребяческим в своей чистой, обнаженной уязвимости.

Ярость Сарай потухла, как огонь. На смену мгновенно пришло раскаяние. Может, эта женщина ей и враг, может, она даже сейчас мучает дорогих ей людей, но такой жестокости она не желала никому – насмехаться над кем-то посредством фантомов усопших родственников и давать надежду там, где ее нет. Это вышло случайно. Она тут же пожалела о содеянном.

Нова протянула к ней дрожащие руки и взяла лицо Сарай в ладони – лицо Сарай, принявшее облик ее мертвой сестры. Это прикосновение было невыразимо ласковым, улыбка – невыносимо милой. Она чуть ли не сияла от облегчения – будто считала, что уже потеряла свой смысл жизни, и тут в последнюю секунду ей даровали отсрочку.

Сарай отстранилась и тут же вернула свою настоящую личину.

– Простите, – быстро выпалила она. – Я не…

Слова так и не сорвались с ее языка.

Нова вновь преобразилась, только уже не от надежды. У Сарай сложилось впечатление, будто она смотрит в бездонный колодец мук, а затем падает в него головой вниз, переставая отличать страдания Новы от своих. Как минимум на секунду они казались абсолютно одинаковыми; будто все пытки существуют в одном глубоком колодце, вне зависимости от того, какие потери или несчастья ведут нас к нему. Мы можем враждовать, ненавидеть, желать друг другу смерти, но в своем отчаянии мы теряемся в одной и той же тьме, дышим одним и тем же воздухом, упиваясь нашим горем.

До ложной надежды страдания были черными, но то, что Нова испытала после, было неописуемым. Взвыв, она накинулась на Сарай и сомкнула руки на ее шее. Сарай превратилась в дымку. Нова не могла ее схватить. Не могла задушить или ударить. Она не знала, кто на самом деле Сарай, но ей было плевать. Все, чего она хотела в ту секунду, это сделать девушке больно, а для этого существовали и другие способы.

Ее разум ударил кнутом и захватил силу Киско. Телепатия – дар со своими тонкостями. Он позволял проникать в чужие мысли, просматривать воспоминания, слышать размышления, чувствовать эмоции, внедрять идеи. Но сейчас Нове было не до тонкостей. Она использовала дар, чтобы излить всю свою боль в голову Сарай.

С самого начала, еще в Риеве, сила Новы была как линза маяка, увеличивающая мощь любого дара, которым она орудовала. С тех пор сила только возросла. Теперь она больше подходила ее имени: нова, звезда, которая крадет энергию у соседних звезд и вспыхивает неистовым сиянием.

Ее боль вспыхнула в Сарай. Девушку откинуло, как от взрыва, прочь за дверь, в стену прохода, где она сползла на пол.

Сарай умерла и кремировала собственное тело. Познала разрушительные кошмары и муки людей, угнетенных плохими богами. Но она никогда еще не испытывала такого отчаяния. Будто ее вспороли, освежевали, искромсали в клочья и оставили на съедение мухам и падальщикам, как туши мертвых животных на заброшенном пляже на дне далекого мира.

Сарай съежилась под его весом. Внутренний голос приказывал бороться, но звучал слишком слабо, а ей было так тяжело – так одиноко, – и Сарай поняла, что ей конец. Всем им. Ее собственные чувства – любую надежду и храбрость, которые в ней были – смыло потоком отчаяния. Никто и ничто уже их не спасет.

– Что вы наделали?

Сарай почти никак не отреагировала на голос. Он был вне пределов ее несчастья и вряд ли имел значение. Больше ничего не имело значения.

– ЧТО. ВЫ. НАДЕЛАЛИ?

Железный и приторный, как сахарная глазурь, голосок. Сарай заморгала, изумление проделало дорожку через дымку отчаяния. Она с трудом повернула голову.

И увидела Минью с ее армией за спиной.

44. Пиратская улыбка

Призраки наполнили сердце цитадели.

Нова и ее когорта не знали, кто они. Но они парили. Лились каскадом с дорожки – волнистая река из мужчин и женщин, зависшая в воздухе без гравитационных ботинок, как у захватчиков. Большинство выглядели старыми, их волосы поседели, побелели или выпали, лица испещряли морщины. Но встречались и юноши, и девушки, и даже дети. На них не было ничего напоминающего броню, но они встали в строй и двигались с поразительной точностью. В их руках были зажаты ножи и молотки для отбивания мяса. Некоторые орудовали крупными железными крюками. Другие вообще наступали с пустыми руками, не считая когтей, клыков и бесконечного количества. Они устремились в помещение – бесстрашные, без какого-либо выражения на лице. Необъяснимые.

Они определенно были людьми – кожа смуглая, а не голубая. Так какая же магия давала им возможность летать? Времени на вопросы не осталось. Они напали.

Нова встретила их украденными силами. В кулаках расцвели огненные шары. Они попали по авангарду наступающей армии и взорвались вспышкой белого огня. Солдаты – если это они – должны были исчезнуть в огне, но этого не произошло. Искры сыпались на них безвредным ливнем. Пламя погасло, а солдаты продолжили идти дальше как ни в чем не бывало.

Рук, Верран и Киско выставили перед собой электрические биты и достали короткие мечи из ножен, но не особо верили, что оружие им поможет. Их враги противоестественные. Можно ли вообще причинить им вред?

Дальше Нова пустила в дело божий металл. Сняла полосы с изгиба стен, придала форму лезвия косы и начала вращать ими так быстро, что очертания смазались. Солдаты должны были умирать, десятками за взмах, но они даже не кровоточили. Их плоть восстанавливалась при каждом ударе, и они просто продолжали наступать. А затем вступили в бой.

Раздался звон металла. Рук и Верран отразили первые удары. Нова вернула дар телепатии Киско, и поток отчаяния иссяк. Сарай неуверенно поднялась на ноги в проходе. Призраки по-прежнему шли мимо нее. Минья стояла неподвижно. Ее лицо выглядело ужасно – понурое от обиды и мрачное от отвращения. Глаза сузились, ноздри раздулись. Кожа покрылась фиолетовыми пятнами, дыхание выходило рывками. Маленькое тельце сотрясалось от злости. Сарай еще никогда не была так рада ее видеть.

– На нас напали, – спешно залепетала она. – Сфера. Это портал. Они ждали.

– Вы меня усыпили, – прошипела Минья сквозь стиснутые зубы, пока ее призраки сражались в воздухе с врагами, которых она пока даже не видела.

Она проснулась одна на полу, с неприятным ощущением во рту и еще хуже в голове. В первые секунды девочка подумала – что еще она могла подумать? – что, должно быть, Богоубийца напал на них и победил. Ее разум кричал; все, о чем Минья думала, это о том, что ей снова не удалось защитить своих близких – что она получила желанный бой и, как ни немыслимо, проиграла и потеряла их.

Мысль была очень неприятной. А следующая… была сложной, поскольку Минья увидела зеленый пузырек, и правда влепила ей затрещину. Ее люди живы и предали ее. От этого у девочки сперло дыхание. Они усыпили ее, оставили без защиты. Встали на сторону Богоубийцы и бросили ее на полу, как грязное белье. Она взяла пузырек и швырнула об стенку, где он разбился на миллион осколков. Затем развернулась на пятках и двинулась из спальни, спустилась по лестнице и вышла в коридор.

Ее армия стояла на том же месте, выстроившись в галерее. Эллен кинулись навстречу и попытались ее утихомирить.

– Ну-ну, давай не будем сразу предполагать худшее, моя милая, – сказала Старшая Эллен с предостережением в голосе. – Возможно, у них были разумные причины.

– Где они? – требовательно спросила Минья, и плевать она хотела на их причины.

Но Эллен не знали. Они тоже только очнулись и пришли в такое же недоумение, как и она.

– Что-то не так, – сказала Младшая Эллен.

Как только она озвучила эту мысль, Минья поняла, что это правда. Вся цитадель вибрировала от темной нежеланной энергии.

– Тут кто-то есть.

Она злилась на свою семью за содеянное. Но они – ее люди, а это – ее дом, и да помогут боги любому, кто посмеет им навредить.

Теперь Сарай пристыженно сказала:

– Прости.

– Заткнись! – сплюнула Минья. – С тобой я разберусь позже.

А затем последовала за своими призраками в бой.

Руби, Спэрроу, Ферал и Сухейла по-прежнему толпились у прохода. Эрил-Фейн хотел, чтобы они убежали, но они были слишком поражены смертью – повторявшейся снова, снова и снова – и приросли к полу от ужаса. Когда Минья прошла мимо, всех охватило огромное облегчение.

Кто бы мог подумать, что они обрадуются Минье?

Лазло стоял посредине дорожки. Когда Сарай откинуло назад, он собрался было бежать за ней, но остановился, увидев армию. Его бросило в жар и холод, и он вспомнил, как видел ее в прошлый раз, в шелковых санях, когда чуть не лишился жизни. Но на сей раз призраки пришли не за ним. Они обошли юношу и напали на непрошеных гостей.

В сердце цитадели разразилось сражение. Нова держала в своей хватке пять даров: Лазло, Руби, Ферала, Рука и Сарай, – хоть и до сих пор не знала, в чем он заключался. Она обезоружила солдат с помощью божьего металла, но те мгновенно превратились в монстров и продолжили орудовать зубами. Рук, Верран и Киско отбивались электрическими битами и клинками, но их выпады проходили сквозь врагов, и на лицах начал проступать страх. У Киско шла кровь из раны на руке. Верран боролся с маленькой девочкой, умудрившейся нанести удар, когда он побоялся наносить свой. Это была девятилетняя Бахар, утонувшая в Узумарк, с которой всегда стекала вода. Рук увидел, как она укусила Веррана, зубы сомкнулись на запястье, и попытался оттащить ее, но девочка растаяла в его руках, при этом каким-то образом продолжая впиваться в плоть Веррана. Свирепая Бахар отказывалась двигаться с места. Верран закричал, и она отобрала его биту с неестественной для ребенка силой, а потом ударила Рука – по нему прошел электрический заряд, от которого все вокруг потемнело, и юноша, закатив глаза, отлетел обратно в раскрытую сферу.

Подняться он не смог.

Нова познала страх, который не испытывала уже много лет. Их превосходили числом, врагов было невозможно понять. Не из плоти, даже не волшебные. Они окружили ее своими безразличными лицами и противоестественной силой. Она продолжала защищаться божьим металлом, выставляя щиты, чтобы обезопасить себя и когорту. Нова перешла в защиту и теряла позиции. Как их остановить? Возможно, военным кличем Веррана, но она слишком истощилась, удерживая пять даров одновременно, чтобы захватить еще и его и использовать самостоятельно.

– Верран! – рявкнула Нова. – Сейчас!

Тот вдохнул побольше воздуха, готовый исполнить приказ.

И резко выдохнул. Верран не закричал. А уставился вперед. Потому что в эту секунду вражеские ряды расступились и открыли вид на девочку в дверном проеме. Она не парила и не размахивала оружием. Просто стояла с руками по бокам, опущенной головой, не моргая, и смотрела на них исподлобья с необыкновенной враждебностью. Всего лишь дитя. Такая маленькая, запястья тоненькие, как обглоданные птичьи косточки. Короткие неровные волосы, вместо одежды – лохмотья, свисающие с плеча, чтобы показать такую же хрупкую ключицу, как очин пера. Все в ее виде было неправдоподобным: размер, неподвижность, черноглазая ярость. Но не это заставило Веррана выдохнуть весь воздух. Он запнулся, потому что знал ее. Как и Киско. Рук, лежащий без сознания, тоже бы ее узнал. Ее было невозможно забыть, она ничуть не изменилась за эти пятнадцать лет.

– …Минья? – спросила Киско дрожащим голосом.

Минья нахмурилась, и вдруг ее лицо вытянулось от шока и узнавания. Все призраки одновременно замерли, включая Сарай. Лазло как раз подоспел к ней и увидел, что ее лицо окаменело.

Нова тоже заметила. Все солдаты перестали двигаться в одну и ту же секунду, и она мгновенно догадалась. Отрепетированные движения армии обрели смысл. Этот враг, которому не навредишь, эти теневые солдаты, которых не остановить, – все они принадлежали этому свирепому маленькому существу. Они исполняли ее волю. Повиновались ее магии.

И внезапно этот непобедимый враг перестал быть непобедимым. Улыбнувшись пиратской улыбкой злобного удовольствия, Нова потянулась и украла дар Миньи.

45. Если бы сражение было танцем

Нова никак не могла знать.

Ничто не могло подготовить ее к такому. Она была пиратом, ее дар встречался реже редкого, а мощность просто зашкаливала. Нова отбирала силу у стихийников, метаморфов, военных ведьм. Сражалась на дуэлях и в битвах и ни разу не проигрывала. Но забрать этот конкретный дар, как она сразу же поняла, было все равно что поднять гору и с мощным рывком взгромоздить его себе на голову.

Вес был просто невообразимым. На глаза накатила черная волна, угрожая поглотить все на своем пути. Нова боролась каждой фиброй своей души, зная, что если потеряет сознание сейчас, то уже никогда его не обретет.

Взяв волю в кулак, она пробила себе путь из тьмы. Покачиваясь, уставилась на девочку в проходе, не понимая, как та могла контролировать подобную силу. Тяжелее, чем любой дар, который ей когда-либо доводилось отбирать. Нова чувствовала, что он сжигает ее, словно фитилек свечки. Как такая кроха могла удерживать столь сильную магию и не тонуть в ней?

* * *

Если Нову потрясла тяжесть силы Миньи, то Минью потрясла ее потеря.

В течение многих лет она собирала души одну за другой. Вес увеличивался постепенно, а с ним вырабатывалась и устойчивость. Она даже не подозревала, какую ношу несла на себе, пока ее не забрали. Не знала, что содрогалась под ней, пока не перестала. Минья не могла вспомнить, как ощущала себя раньше, когда была просто девочкой, а не якорем для призраков. Она отличалась от остальных, использовавших свою магию только при необходимости, – чтобы разжечь огонь, призвать тучу, высвободить мотыльков или вырастить сад. Она поддерживала ее все время. В противном случае ее призраки исчезли бы. Девочка не могла просто засунуть их в ящик и отдохнуть, не могла привязать их нити к какому-нибудь крючку, чтобы они не ушли из мира. Была только она и воображаемый кулак, в котором соединялись все тонкие паутинки душ.

Минья держала их даже в редкие моменты сна. Она выросла с этим бременем – или, если точнее, не выросла. Каждая капля ее энергии уходила на это колоссальное, беспрерывное расходование силы. Она потратила слишком много. Потратила все без остатка, да так, что ей не хватило энергии на рост.

Минья была фитильком свечки, а сила – огнем, пожирающим ее каждую секунду. Но так уж случилось, что этот фитилек из чистого упрямства отказывался сгорать.

Нова чувствовала себя так, будто на нее рухнула гора. Минья же чувствовала, что сбросила гору. Напряжение испарилось. Легкие наполнились воздухом, тело – жизнью. Она стала легкой, как пылинка, и воспарила, как бабочка. Дело было не только в тяжести душ, но и в постоянной обузе из ненависти-страха-отчаяния. Все эти несчастные крики оборвались, и тишина была мягкой, как бархат, а еще глубокой и насыщенной, как ночное небо.

Минья будто переродилась. На стремительную восхитительную секунду она почувствовала нечто сродни покою.

А затем наступила паника. Она бессильна. Армия была ее могуществом. Без нее она не что иное, как птичьи косточки и ярость.

Минья и Нова смотрели друг на друга с противоположных сторон сердца цитадели – одна лишена магии, другая потонула в ней. Призраки на секунду застыли, пока Нова пыталась найти равновесие под грозным потоком тьмы. У нее не оставалось выбора, кроме как выпустить другие дары, хоть она и понимала, что их тотчас используют против нее. Сперва она отпустила дар Рука, но не прежде, чем разорвала временную петлю и освободила Эрил-Фейна с Азарин.

В этом не было необходимости. Нова могла оставить ее повторяться снова и снова, и так бы и сделала, но увидела, что Рук приходит в сознание, и тогда это непременно бы сделал он.

Любопытная особенность временных петель Рука: их не обязательно разрывать в том же месте, где они замкнулись. Вот в чем истинная красота его дара. Не просто в повторении одного события снова и снова или в насыщении ненависти скорбящей богини. А в возможности вернуться назад по течению времени – максимум на десять секунд, но порой десять секунд решают все – и сказать: «Нет, я не хочу, чтобы это произошло». А потом все исправить.

Нова замкнула петлю после того, как жало пронзило два тела. Но если бы ей захотелось, она могла бы разорвать ее до этого события. Достанься выбор Руку, он бы так и поступил.

Эрил-Фейн с Азарин могли бы выжить.

Но Нова не знала пощады. Даже несмотря на сокрушительную лавину магии Миньи, она выждала секунду-другую, чтобы жало прорезало себе путь и окрасило себя алым. Только тогда она рассекла петлю, пузырь исчез, и капсула замкнутого времени влилась обратно в поток, унося с собой жизни Азарин и Эрил-Фейна.

Как только дело было сделано, Нова отпустила дар Рука и ощутила крупицу облегчения.

Остальные видели, как это произошло. Невзирая на всю отвратительность петли, пока воины возвращались к жизни, в них теплилась еще какая-то надежда, но теперь и с ней было покончено. На сей раз они в последний раз распластались на дорожке. Больше они не вставали. Кровь стремилась только вперед. Сухейла вскрикнула и осела на Ферала, заливаясь слезами. Лазло стоял с Сарай, оцепеневшей вместе с остальными призраками. Но именно Спэрроу побежала по дорожке, не обращая внимания на опасность, чтобы надавить на кровоточащие раны воинов.

Далее Нова освободила дары Руби и Ферала, которые ощутили, будто им вернули на место недостающие кусочки, и тут же призвали их. Руби создала огненные шары, а Ферал призвал грозовую тучу с далекого неба. Дар Сарай тоже вернулся, но как оружие был бесполезен, даже если бы она не окаменела вместе со всеми призраками.

Нова старалась совладать с властью Миньи. Та была чрезвычайно велика – все равно что пытаться оседлать дикого зверя, который хочет проглотить тебя целиком. Она знала, что не может оставить ее себе, иначе это ее уничтожит. Но и отпустить не могла, или это сделает маленькая девочка. Решение оказалось простым. Она делала это бесчисленное количество раз, с самого начала пути с Заяком и Шергешем.

Нове удалось заставить некоторых призраков повернуться к Минье. Поднять ножи.

Глаза Миньи расширились, и на поразительную долю секунды она ощутила то бессилие, которое навлекала на других. Если бы поножовщина была танцем, выглядело бы это так: многочисленные лезвия, сверкающие в безупречном унисоне. Минью окружили. От изумления она замерла как вкопанная, а ножи дружно метнулись в ее сторону.

Лазло не думал. Просто действовал. Он схватил девочку сзади и прижал к себе, как куколку. Майка натянулась на спине, когда он согнулся, чтобы прикрыть ее своим телом.

Чтобы прикрыть ее своим телом.

Обездвиженная Сарай наблюдала, как лезвия замерли всего в нескольких сантиметрах от его спины.

Нове с трудом удалось их остановить. На это усилие потратились все остатки энергии, вышедшие из тела как воздух при выдохе. Она почувствовала вибрацию грома, увидела вспышку огненного шара и поняла, что время истекло. Пора с этим покончить. Сейчас.

* * *

В Плаче Тион, Руза, Каликста и Цара по-прежнему сидели во дворике и наблюдали за цитаделью. Они не изучали «Такранаксет», не ели бекон и даже не препирались. Все откинулись на спинки стульев и не сводили глаз с гигантского серафима в небе. Никто не знал, что там происходит, но знали другое: Эрил-Фейн, Азарин и Сухейла оставались там слишком долго. И с разумами, полными миров, прорезей в небесах и ангельских карт, ни один из них не будет знать покоя, пока они не вернутся.

Поэтому все направили взгляды вверх и увидели, как серафим вздрогнул. Поначалу он просто дернул пальцем, а затем вся массивная рука внезапно согнулась в локте и вскрыла собственную грудь.

46. Словно мужчина, вырвавший свое бьющееся сердце

Нова действовала резко. Неосторожно. Вокруг нее гудел оживший божий металл. Еще недавно ей хватало легчайшего прикосновения воли, чтобы начать его формировать. Но сейчас это давалось с трудом.

Она вскрыла грудь серафима и заставила его запустить туда руку, словно мужчину, вырывающего свое бьющееся сердце. Но он вырывал не сердце. А людей – жителей Плача, трупов, божьих отпрысков, призраков. Гигантская металлическая рука потянулась внутрь, и стены с дорожкой стали жидкими, чтобы поднести людей к раскрытой ладони.

Нова больше не могла терпеть. Она выпустила дар Миньи. И ощутила потрясающее облегчение.

В Риеве существовал миф о Лесе Заревестнице, которая держала небо. Каждый день она поднимала его над головой и опускала только на закате. Но в Глубоколетье солнце не садилось целый месяц, и ей приходилось держать небо постоянно.

Выпустив силу Миньи, Нова подумала, что, должно быть, чувствует себя как Леся, когда с наступлением ночи ей наконец можно было опустить небо. Ей нужно избавиться от девчонки и призраков в кратчайшие сроки, прежде чем они успеют ответить. Поэтому рука серафима сомкнулась вокруг них и отправила в небо.

Сарай думала, что их вышвырнут. Сначала она скользила по гладкому металлу в одну сторону, затем в другую. Упала в клубок чьих-то конечностей. Металл был как сверху, так и снизу. Руби взвизгнула. На секунду кто-то поймал ее за руку. Лазло? Не понять. Но потом их растащили, несмотря на все попытки удержаться друг за друга. Голова шла кругом от кувырков в воздухе.

А затем ладонь раскрылась. Начала переворачиваться. Сарай заскользила. С отчаянием попыталась нащупать опору. Точно так она и упала, и в своей панике забыла, что уже мертва и может летать. Но какое это имеет значение, если упадет Минья? Если она умрет, Сарай исчезнет. Если остальные умрут, она захочет исчезнуть. Девушка увидела, как Минья падает за край, и попыталась схватить ее руку.

Не успела.

Минья ухнула вниз.

Сарай онемела. Этого не может быть…

Следующим был Ферал. Размахивая руками, с исказившимся от шока лицом, он исчез за обрывом. Им не за что было держаться. Ладонь развернулась боком и приняла полностью вертикальное положение. Остальные тоже исчезли за краем. На секунду Сарай осталась одна на ладони. Девушка цеплялась из страха, в голове пульсировало воспоминание о прошлом падении. Затем она отпустила и тоже полетела вниз.

Раньше ей казалось, что полет длился вечность, прежде чем она приземлилась, сломалась и умерла. Но не этот. Все случилось почти за секунду – твердая почва кинулась навстречу. Сарай покатилась, повредив себе все суставы, а затем распласталась на земле. Перед глазами все кружилось и скрывалось за пеленой тумана.

Из кулака этого было невозможно увидеть. Серафим опустился, присел на подушку из магнитных полей и протянул руку к городу. Он не скинул их с неба, а скатил, как игральные кости, в амфитеатр в центре Плача. Не ласково, но и не смертельно, – во всяком случае, Сарай так надеялась.

Она осмотрелась в поисках своих разбросанных друзей. Увидела распластанные трупы Азарин с Эрил-Фейном. Между ними лежала Спэрроу с кровоточащей царапиной на лбу. Ферал полз к Сухейле, которая не шевелилась, а Руби смотрела круглыми глазами на пустые рыночные палатки и многоуровневые стенки амфитеатра. Минья стояла на четвереньках и дрожала, опустив голову. Сарай не видела ее лица. Девочку окружали призраки.

Но где же Лазло?

Сарай резко обернулась, взгляд лихорадочно забегал в разные стороны, отчаянно желая его найти. Повернулась кругом, затем еще раз, пытаясь не поддаваться панике. Тщетно. Паника захватила ее в свои когтистые лапы.

Лазло нигде не было.

Враг – воровка магии, убийца – оставила его при себе.

Часть IV

Торвагатай

Когда выдающийся подвиг свершен, но время уже вышло.

Архаичное; происходит от трагедии о Торвале – герое, который выполнил три невозможных задания, чтобы добиться руки любимой Сахансы, а вернувшись, обнаружил, что в его отсутствие королевство было уничтожено и все мужчины, женщины и дети убиты.

47. Секрет с секретом

«Если бы мне предоставили выбор, я бы выбрала вас».

Кора с Новой заучили письма матери наизусть – чему сильно обрадовались, когда Скойе их сожгла, – и эта часть имела для них самое большое значение. «Я бы выбрала вас». Им хотелось верить, что их любили. Сестры не особо задумывались над тем, кто же сделал выбор за Ньоку – и могла ли она когда-либо принимать за себя решения в будущем.

Но после событий на корабле-осе они призадумались.

– Что вы с нами сделаете? – спросила Кора Скатиса, когда дар ее сестры повергнул все в хаос.

Она обнимала Нову без сознания и еще никогда в жизни не была так напугана. Кора не сомневалась, что кузнец их убьет. Надежда заключалась в том, что он оставит их в Риеве – что погибнет их мечта, но не они. Даже тогда, сидя в своем рваном белье на холодном металлическом полу, с обмякшей сестрой на руках, ей ни разу не пришло в голову, что их могут разлучить.

– Ты больше не «мы», – сказал ей Скатис, прежде чем расплавить под Новой пол, чтобы та упала – прямо из рук Коры на твердую почву внизу.

– Нет! – закричала Кора, но пол закрылся так же молниеносно, как открылся, и тогда Скатис заявил ей с леденящим душу удовлетворением:

– Теперь ты моя. Твое единственное «мы» – со мной.

В тот момент Кора не понимала смысла его слов, но это изменится. Со временем она поймет, как птица понимает свою клетку или раб – оковы. Эти слова определят ее дальнейшую жизнь, каждую секунду последующих двух с чем-то сотен лет.

Теперь ты моя. Твое единственное «мы» – со мной.

С Новой они построили видение будущего, в котором служили солдатами-магами и больше никогда не подчинялись таким мужчинам, как их отец. Они мечтали об академии для юных дарований, которую описывала Ньока. Она бы полнилась могущественными слугами со всего мира – лучшими и умнейшими. Сестры служили бы империи с честью, путешествовали бы по мирам, сражались бы в битвах, завоевывали бы сокровища и купались в славе.

Все было продумано до мельчайших подробностей.

Фактически их фантазии недалеко ушли от правды. Академия была точно такой, как описывала их мать, но Кора ее так и не увидела.

Скатис, может, и вербовал новобранцев для службы империи, но Кору никому не отдавал. Прибыв в столицу, он обменялся парой фраз с Солвэй, Анталем и Реном, и что бы он им ни сказал, они побледнели и не вмешивались, когда мужчина оставил Кору при себе. И заставил работать в качестве шпионки. Он не был терпеливым учителем. Кузнец указывал, куда ей отправить своего орла, что и кого искать, к чему прислушиваться. Иногда, после выполнения задания, он покидал ее на ночь.

Но не всегда.

Кору не выпускали из покоев Скатиса на корабле-осе. Она подозревала, что у него есть квартира в городе, поскольку иногда он уходил на несколько дней, и тогда девушка играла в игру, задаваясь вопросом, что было бы предпочтительнее: чтобы он вернулся или нет? Ведь если нет, то она умрет взаперти, а если вернется, что ж… Скатис всегда возвращался, и бывали времена, когда Кора предпочла бы зачахнуть и умереть в одиночестве.

Он предупредил: если она хоть раз посмеет воспротивиться, попытаться сбежать, не выполнить его приказ или отправить личное послание с помощью орла, он полетит прямиком к ее жалкому острову и заставит сестру-пиратку пожалеть о своем появлении на свет.

Кора не сомневалась в его угрозах. Что-то в глазах слуги вызывало впечатление, будто он надеялся, что она это сделает. Поэтому она всегда была бдительна, чтобы не разозлить его, и это стало ее жизнью. Кора была секретом, рабыней, шпионкой. Не видела никого, кроме Скатиса, – по крайней мере, собственными глазами. Посредством орла ей удалось изучить Аку и узнать город с его главными игроками: императора с советниками и, самое главное, других кузнецов. Поначалу все казалось какой-то бессмыслицей – их беседы, которые Скатис заставлял повторять слово в слово, или их подтексты, но Кора не была глупой. Если ее разуму не хватало понимания мира – миров, – то постепенно он начал им заполняться, слой за слоем. Уловками, заговорами и в основном концом.

В отчетах, которые приходили через порталы, докладывали о восстаниях: наемные армии взбунтовались против императора. В них говорилось об убийствах губернаторов, о союзах миров, чтобы сбросить императорское ярмо, о революциях, воспламеняющихся подобно череде петард. Вся эта нестабильность была как капли крови в воде, но Скатис не единственный кузнец, который в ней плавал. Через некоторое время, в процессе шпионажа, Кора узнала других, и они напомнили ей риевских клювакул, плескавшихся на мелководье во время Убоя.

Она часто думала о Нове, и в ее груди зияла пустота, будто кто-то вставил устричный нож между ребер, вскрыл их и вытащил ее сердце. Защищая сестру, она делала все, что велел Скатис. Отправляла на разведку орла, а с ним и свое зрение и чувства. Он мог пройти сквозь камень, кирпич, даже сталь, но не через мезартиум. Это они узнали довольно быстро. Но все божьи корабли, даже императорский парящий металлический дворец, имели небольшие отверстия для вентиляции, и какими бы маленькими они ни были, Кора могла протиснуться сквозь них. Орел умел растворяться в воздухе до легчайшего мерцания и был способен слышать, видеть, даже воровать – трофеи и документы, карты и письма с королевской печатью.

Мог даже украсть диадему из божьего металла прямо со лба мертвой слуги. Так он и сделал. Или, если точнее, Кора сделала. Орел – это она, ее проекция. Она украла диадему, после того как Скатис, воспользовавшись предоставленной информацией, устроил засаду сопернице-кузнецу, убил ее и всю когорту и завладел кораблем.

Кора спрятала диадему. Преступление – кража божьего металла – было чрезвычайным. Однажды сама мысль об этом могла вызвать у нее панику. Но его значимость блекла на фоне шпионажа, правительственной измены и убийства. Вопрос в том, что с ней делать дальше?

Ее сестра всегда была волевой натурой, даже до проявления дара. Если кто-то и мог спасти Кору, то это она, да и Нова единственный человек в мире, которому будет не все равно. Кора мечтала об этом: как Нова явится сюда, подобно мстительной богине, и задушит Скатиса его драгоценным металлом.

Она по-прежнему носила ошейник. Скатис никогда его не снимал. Только другой кузнец мог ее освободить – другой кузнец или Нова.

Чем больше Кора думала об этом, тем больше представляла свою сестру как непобедимую мстительную силу. Но как передать ей диадему? Сколько времени у орла займет полет туда и обратно? Несколько дней? Их у нее не было. Скатис мог явиться в любой момент. Если бы он обнаружил, что орел исчез, то не успокоился бы, пока не узнал, куда она его отправила. Поэтому диадема оставалась в тайнике до того дня, когда Кора узнала, что ее орел мог… пронзать пространство.

Вот каково это было по ощущениям: будто она прорезала ткань пространства, и расстояние теряло свое значение. Некоторые слуги тоже так умели и называли это телепортацией. Достаточно было пожелать переместиться из одной части мира в другую, и они мгновенно там появлялись. Если бы Кора прошла обучение в академии, этот аспект ее способностей непременно бы обнаружили, а так ей пришлось узнавать обо всем в одиночку и под принуждением, когда она сама отправляла орла в полет.

Это было строго запрещено. Скатис хотел, чтобы она использовала свой дар только по его приказам, но со временем Кора начала бунтовать. Вылетала через вентиляционные шахты, где никто не мог ее увидеть. Безграничное пространство неба помогало ей не сойти с ума, в то время как металлические стены больше напоминали гроб, чем клетку, и даже собственное тело казалось тюрьмой.

Полет был своеобразным побегом. Она изливала себя наружу, оставляя всю беспомощность и слабость позади. Однажды ночью она осмелилась позволить своей душе воспарить выше, чем когда-либо раньше, в кристально холодный эфир. Ей вспомнились слова беловолосого Анталя: первый астрал утверждал, будто мог путешествовать сквозь звезды. Тут-то неожиданно и вернулся Скатис. Кора запаниковала, и в следующую секунду птица проникла обратно в ее грудь. Она пришла в такое изумление, что едва поняла, как это произошло. Девушка находилась в сотне миль отсюда и вернулась за секунду.

Позже, набравшись храбрости, Кора попробовала еще раз. Все было по-настоящему: ее орел мог пересекать любое расстояние в мгновение ока, будто пространство – это всего лишь очередная стена. Новая способность осталась секретом. Она сама была секретом с секретом. Наконец Кора решилась передать Нове диадему и послание: «Найди меня. Я не свободна».

Но Нова так ее и не нашла. А Кора так и не стала свободной.

Она думала, что Скатис сделает себя императором, но нет. Он сказал: «Я предпочту быть богом» – и убил других кузнецов одного за другим, а в конечном итоге и императора. Затем, пока империя разрушалась, забрал весь металл, свой корабль – теперь самый большой корабль в мире, сделанный, как ни иронично, по подобию ангела – и двинулся через порталы и миры, пока не нашел тот, который подходил ему больше всего.

Зеру существовал прямо за краем самой дальней границы расширения империи, и посему его народ не слышал о Мезартиме. Там Скатис и его команда могли играть в богов сколько душа пожелает, этим они и занялись, превратив прекрасную древнюю цивилизацию в рабов, похитив их детей, воспоминания, свободу и заставляя Кору – ныне Корако – сыграть в этом свою роль. Ее больше не ограничивали пределами корабля. У Скатиса появились новые способы контроля – не только с помощью ошейника, но и с помощью Изагол, его любовницы. Его добровольной любовницы, единственной из многих, кто носил это… звание. Изагол была другой. Его сообщница в пытках, партнер по разврату. Они подстрекали друг друга на новые мерзости, наказывали друг друга, наскучивали друг другу и придумывали новые игры. Если Кора проявляла какое-либо неповиновение, Изагол залезала ей в душу и оставляла небольшие подарки в виде эмоций, таких как ужас или ее специальность – отчаяние.

Но хуже всего была похоть. Кора сходила от нее с ума, путаясь в тошнотворной пантомиме желания, – и его гнусного удовлетворения. Казалось, ее душа сгнивала, как искалеченный плод.

Лета тоже не оставалась в стороне. Она умела искоренять самые заветные воспоминания, будто они манили ее, как запах крови манит зверя, и грозилась поглотить все воспоминания о Нове: «Я заставлю тебя позабыть, что у тебя вообще когда-либо была сестра».

В любом случае бежать было некуда. Скатис запечатал портал в сфере из божьего металла. Кора оказалась в ловушке в этом мире под названием Зеру и стала одной из шести чудовищных «богов». Ее, как обычно, заставляли шпионить, но докладывала она лишь выборочную информацию, упорно закрывая глаза на воинов, которые тренировались в подземных речных пещерах.

Какая ирония, что именно один из этих воинов и вонзит нож в ее сердце. Но это случится гораздо, гораздо позже, да и Кора не могла его винить.

Поначалу единственной целью Скатиса было господство и распутство, но со временем все изменилось. Он заявил, что их прибытие в Зеру было частью великого замысла, хотя это являлось ложью. Изначально он насиловал потехи ради, а уж потом начал получать прибыль.

Дети – те, кто родились у первых несчастных женщин в руке «синистер». То, что «боги» потребуют наложниц, было ожидаемо. То, что появятся дети, было естественно.

А вот то, что дети окажутся особенными, – стало сюрпризом.

За столетия правления империи в десятках разных миров постоянно рождались полукровки. У некоторых не было никакого дара, никакой явной предрасположенности к магии в крови. В лучшем случае у них проявлялись слабые дары, но имперский закон запрещал полукровкам идти на службу.

Но каждый голубой бастард, рожденный человеческой матерью в Зеру, обладал таким же могуществом или даже больше, чем его или ее родитель из Мезартима. А учитывая, что все в команде Скатиса были наделены исключительным могуществом, это считалось чем-то из ряда вон выходящим. Кора предполагала, что причина крылась в загадочной прозрачной жидкости, текущей в их жилах наравне с кровью. Насколько она могла сказать, это единственная аномалия, которая отличала людей от остальных, принадлежащих этой широкой таксономии.

В чем бы ни крылась причина, если бы Скатис до сих пор набирал новобранцев для службы империи, лучшего источника солдат-магов нельзя было и представить. Но империи больше не существовало. Ее место заняли миры, ведущие войну, – друг с другом, сами с собой, войн было не сосчитать, каждый день вспыхивали новые. А когда идет война, в одном можно быть уверенным: короли, генералы или властители заплатят огромные деньги, чтобы стать владельцами высококлассного оружия.

Поэтому Скатис продал своих бастардов и настроился на создание новых. Вант и Икорок с радостью внесли свою лепту. С годами Изагол с Летой тоже выбрали себе человеческих любовников и родили от них детей, но они были куда менее продуктивными поставщиками бастардов, чем их коллеги-мужчины, ну и ладно. Для этого в городе хватало женщин.

Скатис приказал построить аванпост на срубленном стебле тезерла, который рос из красного моря по другую сторону портала, и устраивал там аукционы. Покупатели слетались со всех углов Мезарета, и Скатис, бог чудищ, начал накапливать огромное состояние. Он продавал метаморфов, стихийников, провидцев, целителей, снотворов – воинов на любой вкус. Некоторые дары были бесполезны на войне, но он выставлял каждого ребенка – почти, – а тех, что оставались, продавал со скидкой торговцам, чтобы те продали их дальше любому, кто найдет им применение.

Один дар так и не попал на аукцион. Кузнецов можно было определить еще в младенчестве. Достаточно прикоснуться к металлу, и их крошечные пальчики оставят отпечатки.

Этих детей он убивал.

Шли годы, Коре доверили задачу определять дары детей и запирать их в маленьких клетках на корабле-осе. С каждым разом какая-то ее частичка умирала, и она могла бы убить себя, если бы не одно «но». Кора надеялась, что сестра по-прежнему ее ищет. Стоило представить, как Нова прибудет спасать ее и обнаружит, что уже слишком поздно, и она не могла этого сделать. Она жила дальше.

Однажды один мальчик в яслях проявил способности кузнеца. Кора похитила его и отправила в когтях своего орла сквозь пространство в такое далекое место, где Скатис его не найдет.

Это не было спланировано заранее. Чистая удача. Но стоило взять дитя в руки, как в голове начал формироваться замысел: ее мятеж. Мальчик вырастет, не зная о своем происхождении, и когда-нибудь Кора вернет его обратно в Плач, чтобы он освободил ее. Девушка грезила о том, как убьет Скатиса. Если его хобби было плодить рабов, то ее – мечтать о его смерти.

Кора хотела дождаться, когда ребенок освоится со своей силой. А потом вернуть его – чтобы он сразился и убил богов, открыл портал и выпустил ее на волю. Она продумала все до мельчайших деталей.

Но этому не суждено было случиться.

Ведь Эрил-Фейн убил ее вместе с остальными богами, а мальчик остался брошенным на произвол судьбы, и ни одна душа не знала, кто он на самом деле. Все, что выжило от Коры, это клочок души в виде орла, который кружил, наблюдал и ждал того дня, когда наконец сможет улететь домой, – где бы он теперь ни был.

Потому что домом для нее всегда была Нова, и Кора умерла с верой, что сестра обязательно за ней придет.

48. Они смотрят на чудовищ

Цитадель Мезартима ожила в небе. Вскрыла себе грудь, схватила людей в кулак, присела – гигантские крылья раскрылись, откидывая тень на город – и выкинула их как мусор.

Лазло среди них не было.

Когда в комнату просунулась рука и металл подкинул всех на ладонь, он попытался последовать за друзьями. Увидев Сарай, он потянулся к ней, но металл его не отпускал. Нова не отпускала. Она по-прежнему владела его силой и планировала оставить ее при себе. Лазло по колено погрузился в металл. Как бы он ни сопротивлялся, освободиться не мог. Только смотреть, как рука забирает всех дорогих ему людей.

– Сарай! – кричал Лазло, пока не заболело горло.

Их не стало, а он все еще здесь. Юноша с ужасом наблюдал, как Нова принялась делать то, что он и сам недавно планировал, только без необходимой осторожности. Она подняла якоря один за другим. Серафим по очереди наступил на каждый из них – восточный, южный, западный. Металл примкнул к металлу, и Нова резко выдернула их, плюнув на соседние здания, которые вздрогнули и повалились, поднимая клубы пыли. Цитадель поглотила мезартиум и увеличилась в размерах.

Напоследок Нова повернулась к расплавленному северному якорю, и Лазло попытался ее остановить.

– Оставь его, – взмолился юноша. Потеряв дар, он больше не ощущал металл, соединяющий треснувший оплот, но помнил о нем. Лазло знал, что случится, если Нова заберет и его. – Земля провалится. – Он с отчаянием переводил взгляд с Киско на Рука и Веррана, словно они могли озаботиться ситуацией и вмешаться. – Река затопит весь город. Просто оставь его. Пожалуйста!

Но Нова не слушала.

Серафим навис над Плачем как прекрасный кошмар. А затем впился своими массивными пальцами в воронку, погружаясь в почву, чтобы втянуть в себя каждый грамм, каждую струйку мезартиума. Земля задрожала и треснула. Воронка начала разрастаться. Края обвалились. Огромные глыбы откололись, и буйная Узумарк вырвалась наружу. Ряды зданий утянуло под землю, включая древнюю библиотеку, которую обнаружили совсем недавно. Послышался далекий рев. Вверх рванули фонтаны пены и пыли, наполняя воздух дымкой.

Лазло с ужасом смотрел на развернувшуюся картину. Сверху казалось, будто разваливался игрушечный городок.

– Нет! – выдавил он.

Квартал за кварталом превращались в руины, река выгрызала себе путь из земли, как какое-то адское создание, устремившееся к свету. Как далеко это зайдет? Какая часть города обрушится? Уцелеет ли амфитеатр? А Сарай с остальными?

Лазло было не суждено узнать. Цитадель выпрямилась, сквозь отверстие в корпусе стало видно только небо. Судьба Плача – и Сарай – осталась неизвестной.

– Отпустите меня! – молил он своих похитителей. – Оставьте меня здесь!

Нова на него даже не смотрела. И ни на кого другого. Ее глаза были направлены в никуда. На женщину будто упала завеса изнеможения. Бледная, с отяжелевшими веками, она свершила величайший подвиг в пиратском мире. Корабль Скатиса содержал наибольшее количество божьего металла за всю историю. Самое могущественное судно в Континууме! Ни одна сила не могла одолеть его в битве. И теперь он принадлежал ей.

Глубоко вдохнув, она начала перемещать его в мир по другую сторону портала.

* * *

Земля под Сарай содрогнулась. Со всех сторон послышался глухой рев. Что происходит? Город рушится? Она не видела, что происходит за стенами амфитеатра, – только небо, где серафим двигался как создание из ртути, мерцая в свете солнца.

Его рука обмякла, пальцы вытянулись и сузились. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он делает, – вытекает через брешь в небе. Покидает этот мир. И оставляет их позади. Серафим исчезал быстро, подобно пульсирующей крови в сосудах. Через пару секунд он испарился до запястья, прямо как Лазло, когда просунул руку в искажение. Сарай вдруг осознала, что терраса, по которой она расхаживала каждую ночь, сейчас должна находиться над жутким красным морем. Вскоре исчезнет вся цитадель, и Лазло вместе с ней.

Лазло.

Она не могла отдышаться. Все это слишком. Отец умер. Азарин тоже. Дом украли, Лазло похитили. Остальных просто скинули сюда. Сарай едва могла усвоить этот простой факт: она в Плаче.

Мысль ударила по ней как отрезвляющая пощечина. Все остальное притихло, страхи размылись на заднем плане. Она в Плаче, да. Но что важнее, Минья здесь.

Минья в Плаче.

Этого девочка и хотела – это то, ради чего она угрожала душе Сарай, то, что они так отчаянно пытались предотвратить. Минья в Плаче со своей армией. Сарай медленно повернулась к ней. Девочка стояла на четвереньках, повесив голову. Но не теперь. Она встала, широко расставив ноги. Руки сжались в кулаки. Ее до сих пор трясло, узкая грудь часто поднималась и опускалась под лохмотьями одежды. Призраки образовывали защитное кольцо вокруг раскиданных божьих отпрысков и людей. Они как раз замыкали круг, когда в амфитеатр вбежали тизерканцы и окружили их за секунду.

Их было много. Гибкие движения воинов казались чересчур плавными для таких внушительных людей. Бронзовая броня, шлемы с клыками равидов. Они вооружились мечами и копьями. Всадники на спектралах возвышались над остальными, а ветвистые рога животных сверкали в полуденном солнце.

Среди них были мужчины и женщины, юные и пожилые. Их лица ожесточились и покраснели. Они изо всех сил скрывали свой страх, но Сарай знала его так же хорошо, как свой. Лично подпитывала его кошмарами, не позволяя ослабнуть. Зато ненависть они показывали в открытую. Та читалась в каждой морщинке их лиц. Воздух выходил сквозь оскалы. Глаза сузились до щелочек. Судя по тому, как они смотрели на божьих отпрысков, стало до боли очевидно: тизерканцы видят не испуганных детей, выживших, наполовину людей. Они смотрят на чудовищ.

Нет, даже хуже. Они смотрят на чудовищ с кровью на руках. Сарай увидела сцену их глазами. Призраки и божьи отпрыски и так вызывали неприязнь, даже без трупов. Но на земле распластались неподвижные тела Азарин и Эрил-Фейна, и Спэрроу – милая Спэрроу, которая никогда бы никому не навредила – сидела между ними. Бледная, с закрытыми глазами, ее руки до локтей окрасились алым, словно она носила кровавые перчатки.

Малышка Спэрроу выглядела как монстр, питавшийся сердцами героев.

По воинам прошла волна шока. Кто-то рявкнул приказ, и они подняли копья. Сотня рук одновременно замахнулась. В движении чувствовалась такая мощь – коллективная сила людей, которые вытерпели слишком многое и больше не станут рисковать, не станут прощать, не проявят милосердие. Их пылающая ненависть загорелась ярче.

Какое-то движение наверху привлекло взгляд Сарай к многоуровневым стенам амфитеатра. Стрелки заняли позиции и нацеливали на них стрелы.

Сарай охватил страх. Похоже, Минья все же получит свой бой.

Но переживет ли его кто-нибудь?

49. Хорошие девочки не убивают, они умирают

Минья никак не могла оправиться. Была сама не своя. Почувствовать такую легкость – освободиться от тяжести душ, пусть и всего на минуту – это было поразительно. А ненависть-страх-отчаяние! Она даже не подозревала, насколько оно было пагубным, пока чувство не исчезло.

На секунду она познала легкость и тишину, а потом все вернулось ударной волной – души и их сокрушительное отчаяние, отяжелевшее от знания, каково жить без него. Минья пришла в смятение и впервые осознала, какую цену ей приходилось платить каждую секунду за свою магию.

Это было слишком. Эмоции хлынули через край, кружились и стукались о стенки ее разума. Она чувствовала злость из-за предательства собственных людей, бросивших ее на полу в одиночестве. Она чувствовала ужас и бессилие из-за нападения, затаив дыхание от неверия, что ее одолели, выбросили, обездолили.

Когда Минья выигрывала партию, то переворачивала игральную доску, разбрасывая фигурки, чтобы проигравшему пришлось ползать на четвереньках и собирать их. Теперь, впервые за всю жизнь спустившись на землю, стоя босыми ногами не на металле, а на камне, девочка остро ощутила: теперь она проиграла. Нова перевернула доску, и она – одна из разбросанных фигурок. Но кто их соберет?

В голове вспыхнуло воспоминание о том, как Лазло прижал ее к себе, чтобы уберечь от ножей призраков, и к ее кружащемуся в голове вихрю присоединилось новое чувство. Он спас ее. Рискуя собственной жизнью. Он обнял ее. Уже очень, очень долгое время никто не прикасался к Минье намеренно, не говоря уж о том, чтобы обнять ее. И даже сейчас, после случившегося в гуще этих событий, чувство чужих рук, силы и безопасности накрыло ее с головой.

Разумеется, убеждала она себя, он сделал это ради Сарай. Кто захотел бы спасти ее просто так?

В любом случае Лазло здесь нет. Теперь их спасение – ее ответственность. Как всегда. Но что делать? Воздух вибрировал от напряжения. Минья чувствовала, как враги приготовили оружие, сжали исцарапанные пальцы, выдохнули сквозь стиснутые зубы и остро желали выпустить стрелы.

Убить.

Минья чувствовала все. Ненависть людей заговорила, и ее поспешила ответить.

Когда сотни взглядов видят одно и то же, как можно не стать тем, что они видят? Тизерканцы смотрели на детей и видели монстров, и темная часть Миньи ответила на брошенный вызов. Проснулся давний рефлекс: имей врага, будь врагом.

Капитан тизерканцев выкрикнул команду:

– Опустите оружие. Живо!

Призраки держали кухонные ножи и молотки. Ничтожное оружие против копий, мечей и луков, но Минья знала мощь своей армии, и крылась она не в стали.

– Опустите свое! – крикнула она в ответ, и ее высокий звонкий голосок прозвучал абсурдно после низкого басовитого голоса капитана. – И тогда, возможно, я оставлю вас в живых.

По полку тизерканцев прошел грубый ропот.

– Минья, – лихорадочно обратилась Сарай. – Не надо. Пожалуйста.

Минья резко к ней повернулась.

– Что не надо? Спасать наши жизни? Хочешь, чтобы я была хорошей девочкой, как ты, Сарай? Дай-ка я тебе кое-что проясню. Если бы я была хорошей девочкой, мы бы умерли в яслях со всеми остальными!

Сарай с трудом сглотнула. После того как она побывала во снах Миньи, эти слова приобрели новое значение. Она не знала, верны ли ее подозрения насчет Эллен, но если это так, Минья сказала правду. Хорошие девочки не закалывают ножом своих нянь и не тянут детей через трупы, чтобы спасти их жизни. Хорошие девочки не убивают. Они умирают.

А Минья не была хорошей девочкой.

– Я знаю, что ты сделала ради нас, – ответила Сарай. – И я благодарна…

– Избавь меня от своей благодарности. Это все твоя вина!

– Ну-ну, моя хорошая, – встала между ними Старшая Эллен. – Ты знаешь, что это несправедливо. Мы столкнулись с чем-то более древним, чем мы, и более крупным, чем наш мир. Как это все может быть виной Сарай?

– Потому что она выбрала их и оставила меня на полу. – Злость Миньи тонким слоем прикрывала ее обиду. – И посмотри, где мы теперь оказались.

Сарай посмотрела и задумалась: может, это действительно ее вина? Но будущее зависело от Миньи.

– Нас захватили и окружили. Мы не можем спрятаться или отступить. Наша единственная надежда – не сопротивляться. Ты должна это понимать.

– Дай угадаю, ты хочешь молить о пощаде.

– Не молить, просто поговорить.

– Думаешь, они станут слушать нас? – фыркнула Минья.

– Я сказал опустите оружие! – приказал капитан, хотя должен был знать, что призраки сами по себе являются оружием. Но его можно простить за непонимание, как требовать покориться волшебного ребенка с армией живых мертвецов. Эрил-Фейн не прогадал, когда оставил Бришана за главного. Любой другой командир уже перешел бы в наступление. Даже он не будет дольше ждать. Его голос огрубел: – На землю! Больше повторять не стану.

И их поставили перед выбором: бороться или сдаться. Минья разрывалась между двумя возможными исходами, будто ее привязали к животным, бегущим в противоположных направлениях.

Что будет, если они сразятся? Сарай была права: их окружили. Все должно было быть иначе. Она планировала спуститься на Разаласе, отомстить и отправиться домой, в безопасность.

Но ее возмездие украли – Эрил-Фейн умер, – как и дом с безопасностью. Наверху, так высоко и безнадежно далеко, цитадель исчезала.

Серафим испарился до плеч, одна рука полностью покинула этот мир. Вот как это выглядело: будто небо пожирало ангела. Минья не видела того, что видели остальные, – портал, мир за ним, как рука Лазло исчезла в искажении. Она не знала, что происходит. Недоумение отдавалось в висках. Она не могла дышать размеренно. Чувствовала себя слабой, хрупкой, будто осознав вес своей силы, она стала слишком тяжелой. Внутри девочки скользил и извивался страх, оставляя мокрый след. Можно ли выиграть эту битву? Сегодня она уже проиграла один раз. Если проиграет снова, с пола уже нечего будет поднимать. Эта партия станет последней в ее жизни.

Но сдаться? Вручить их судьбу в руки людей? Немыслимо! Минья видела, что люди делают с божьими отпрысками. Сдаться – не вариант.

Сарай видела, как все это проигралось на ее лице.

– Минья, – взмолилась она, ее горло сдавило от нарастающего ужаса. – Они убьют нас.

По кольцу призраков прошла рябь. Сарай приготовилась к худшему и пришла в недоумение, когда они без лишней суматохи уронили ножи. Сталь звякнула о булыжники мостовой. Сарай была ошарашена. На секунду она почти поверила, что они капитулируют.

Затем призрачная ртутная материя трансформировалась. Из плеч показались крылья. Огненные крылья, каждое перо объято пламенем. Призраки приняли обличье серафимов, в их руках возникли копья из магии и воздуха, а губы изогнулись в одинаковых ухмылках. Напряженных и мрачных. Улыбка Миньи отразилась на их лицах.

– Они убьют нас в любом случае, – сказала девочка. – Но я заберу их с собой.

50. Не вся история

В амфитеатре Плача вспыхнула борьба.

Тизерканцы метнули копья. Призраки с огненными крыльями блокировали их.

Любая надежда на выживание растаяла при первом столкновении металла с металлом. Сарай взглянула на небо. Цитадель наполовину исчезла. Ее сердца стремились к Лазло. Ей казалось, будто она чувствует, как его сердца стремятся к ней в ответ. Все это так несправедливо. Их жизни спутались в ненависти. Они пытались распутать ее, но не преуспели. А теперь?

Призраки отразили удар копий, ни одно не достигло божьих отпрысков. Тизерканцы взревели и атаковали мечами, стрелки наверху выпустили стрелы. Со всех сторон доносился протяжный звук звенящей тетивы, у щеки Сарай пронесся ветерок. Стрелы быстрее копий и значительно меньше по размеру. Призраки не могли отразить все, а стрелки заняли выгодную позицию. Ахнув, Сарай осмотрелась, не попало ли в кого-то. Руби с Фералом лихорадочно крутили головами, широко раскрыв глаза, а Сухейла, лежащая между ними, зашевелилась. Минья твердо стояла на месте и источала ярость, по бокам ее прикрывали Эллен. А Спэрроу…

Как только взгляд Сарай остановился на ней, Спэрроу вздрогнула. Она стояла на коленях между Эрил-Фейном и Азарин, но тут ей в спину ударила стрела, и девушка покачнулась.

– Нет! – воскликнула Сарай и побежала к ней. Куда ее подстрелили? Она не могла сказать наверняка. «Пожалуйста, только не в сердца, только не в жизненно важные органы», – молила она под звук пролетающей череды стрел.

Спэрроу упала на Азарин и попыталась приподняться на руках.

– Не вставай! – скомандовала Сарай, закрывая девушку своим телом.

– Нет, – выдавила Спэрроу, приподнимаясь со вскриком боли.

Стрела вошла в верхнюю часть спины, не по центру, а под правую лопатку. Рана сочилась ярко-карминовой кровью. На ее фоне кожа Спэрроу выглядела неестественно бледной. Сарай сомневалась, что рана смертельная, – по крайней мере, если ее дадут обработать и если за ней не последует еще одна, а потом еще одна.

Если этот бой не закончится их гибелью.

Внутреннее кольцо призраков взмыло в воздух, как серафимы, огненные крылья раскрылись и пересеклись друг с другом. Таким образом Минья создала живой щит для божьих отпрысков. И хоть они все равно не могли блокировать все стрелы, они также не давали стрелкам хорошо прицелиться. Но Спэрроу по-прежнему находилась в центре кольца – самом небезопасном месте.

– Сюда, – Сарай обхватила ее и ласково потянула подальше от тел, туда, где стояли Руби, Ферал и Сухейла под укрытием крыльев. Но Спэрроу воспротивилась.

– Нет, – повторила она.

Сарай раздраженно на нее посмотрела, готовая принять более грубые меры, если потребуется, чтобы увести ее под укрытие.

– Спэрроу, здесь небезопасно… – начала она, но быстро замолчала, окинув ее внимательным взглядом и потеряв дар речи. Ей казалось, что Спэрроу побледнела. Но нет. Она посерела.

Сарай знала, что это значит, но не успела полностью осмыслить увиденное, поскольку вдруг над хаосом раздался громогласный голос:

– НЕ СТРЕЛЯТЬ!

Глубокий, насыщенный. Сарай услышала его и узнала, но по очевидным причинам не смогла поверить в такую возможность.

Это голос Эрил-Фейна. Но Эрил-Фейн умер. Его пронзили в сердца. Его труп лежал прямо…

…здесь?

Сарай заглянула за Спэрроу, где находилось распластанное тело Эрил-Фейна. Вот только оно больше не лежало. Оно… он поднимался на ноги.

Но как? Жало прошло насквозь. Сарай не считала себя экспертом, но даже она могла определить, что рана смертельная, и видела, чем это закончилось в первый раз, до создания петли. Их глаза покинула жизнь. Ошибки быть не могло. Тем не менее ее отец поднимался с земли. Девушка недоверчиво уставилась на него, желая, чтобы это было правдой, в то же время не решаясь поверить своим глазам. Вдруг это та же магия, что и в цитадели, вернувшая его к жизни, лишь чтобы снова убить?

Но в этом нет смысла. Цитадель почти исчезла. Их враги далеко отсюда.

А затем ее охватило тошнотворное понимание: враг Эрил-Фейна прямо здесь. Ну конечно! Это дело рук Миньи. Наверняка! Она поймала его душу. Он не ожил. Но… если это правда, где его тело?

У Сарай закружилась голова. В ней завихрились все возможности жизни, смерти и волшебства. Если бы Эрил-Фейн стал призраком, их было бы двое, как Сарай в саду: призрак и труп. Но трупа нигде не было видно. Только он – слабый, измученный, покрытый кровью, и все же живой, поднимающийся на дрожащих ногах.

– Я сказал НЕ СТРЕЛЯТЬ! – снова прогремел он, и ливень из стрел резко оборвался. – Тизерканцы, прекратить огонь! – скомандовал Эрил-Фейн. – Эти дети находятся под моей защитой!

Наступила суровая тишина. Даже призраки Миньи замерли, пока она смотрела на своего врага и на ее лице проступала буря эмоций, таких как ненависть и недоумение. Взгляды всех присутствующих были прикованы к Богоубийце.

Всех, кроме Спэрроу. Ее глаза закрылись. Дыхание выходило рывками. В плече торчала стрела, из раны сочилась яркая кровь. Девушка попала под перекрестный огонь, но это не вся история, и Сарай только начала ее осознавать.

В цитадели, когда разорвалась временная петля, именно Спэрроу побежала по дорожке к воинам. Когда рука схватила их и скинула на землю, именно она осталась подле них и сейчас склонялась над Азарин. Ее рука просунулась под нагрудник воительницы. Сарай видела ее пальцы сквозь отверстие в бронзе, пробитое осиным жалом.

Спэрроу накрывала рукой рану Азарин. Это часть истории.

Эрил-Фейн ожил. Это часть истории.

Глаза Спэрроу закрылись от глубокой сосредоточенности, кожа посерела, и это часть истории. Она стала серой, но чем дольше Сарай смотрела, тем больше это утверждение теряло свою правдивость. Цвет Спэрроу менялся достаточно быстро, чтобы это стало заметно. Серый оттенок приобрел насыщенность, и последний намек на лазурный исчез, уступая прекрасному шелковому ореховому цвету. Не считая крови, стрелы и одежды – сорочки из гардероба богини тайн, – она вполне могла сойти за девушку из Плача. Спэрроу выглядела как человек.

– О, – выдохнула Сарай, пытаясь понять.

Спэрроу – Орхидейная ведьма – умела взращивать, и не только цветы с кимрилом. Но действительно ли она способна на такое – восстановить то, что разорвалось внутри Эрил-Фейна? Как еще это объяснить? Теперь она пыталась исцелить Азарин. Но… если с кожи Спэрроу сошла вся голубизна, хватит ли ей магии, чтобы это сделать?

Девушка продолжала склоняться над воительницей, не открывая глаз, но если Азарин еще не исцелилась, то этого уже не произойдет.

Сарай с трудом сглотнула. К этому времени на Спэрроу смотрели все. Как только Эрил-Фейн остановил битву, то тут же упал на колени рядом с женой. Лицо напряглось, челюсти сжались. Он сосредоточился на Азарин чуть ли не со свирепой решимостью. Затем взял ее руку в свои ладони.

– Живи, – прошептал мужчина. – Азарин, живи. – С его уст сорвался всхлип, и он добавил, словно молитву: – Такра, пожалуйста.

Азарин открыла глаза.

Секунду пара смотрела друг на друга со всей надеждой и восхищением прежних, молодых себя, будто все потерянное время – последние восемнадцать лет – не кануло в Лету и у них все еще впереди. Азарин задала ослабшим голосом тот вопрос, который неоднократно прерывала смерть. Она думала, что уже никогда не услышит голос мужа и не узнает, что он хотел ей сказать в конце.

– Любовь моя, – прошептала она. – Чего бы ты хотел?

Но ей придется еще подождать.

Спэрроу подалась вперед. Эрил-Фейн поймал ее, впервые заметив стрелу и кровь.

– Медики! – взвыл он и рявкнул пару имен.

Названные тизерканцы, стоявшие за защитным кольцом призраков, колебались между повиновением и стеной душ с крыльями и копьями.

– Стой!

Крик издала Минья. Не крик, визг. Одним плавным движением часть призраков повернулась к центру круга и нацелила копья на Эрил-Фейна. Глядя на него, Минья видела бойню. Он был Резней, и теперь он схватил Спэрроу.

– Убери от нее свои руки, детоубийца! – прорычала девочка.

– Минья! – Сарай повернулась к ней, ее сердца забились быстрее.

Развеет ли Минья чудо Спэрроу, убьет ли то, что она сумела вернуть к жизни? Неужели девочка зашла так далеко, сломалась до такой степени, что уничтожит их последний шанс забыть о ненависти и жить?

Но все слова, которые Сарай хотела сказать, растаяли при виде Миньи, а с ними и любые надежды на будущее. Во всяком случае, для нее.

Потому что Минья тоже посерела.

51. Счастливого исчезновения

Лазло кричал, пока не охрип, но Нова будто не слышала. Ее охватила безмятежная неопределенность, похожая на транс и вызывающая тревогу, – как если бы женщина находилась не здесь, а тело просто заняло ее место в мире.

Лазло по-прежнему стоял в ловушке, его ноги крепко удерживали металл. Цитадель изливалась через портал, и надежда на спасение Сарай становилась все более и более недоступной.

Когда он молил Нову оставить последний якорь, то беспокоился только о Плаче, – об оплоте, зданиях и реке, бушующей под землей. Лишь после того как Нова проигнорировала его и весь мезартиум вытянулся из трещин, он понял, какими будут последствия. В тот миг юноше показалось, будто он вернулся на улицу, опустошенный видом искалеченного тела Сарай, прогнувшегося над воротами. Он поклялся, что больше никогда ее не подведет. «Думаешь, кто-нибудь сможет меня удержать?» – поинтересовался он этим утром.

А теперь что-то – кто-то – действительно смог его удержать, и Лазло сходил с ума. Нова не слушала, да и все равно его не понимала. Он попытался воззвать к совести остальных:

– У них не осталось мезартиума. Они потускнеют. Вы хоть понимаете, что это значит?

Рук, Киско и Верран были обеспокоены ходом событий. Лазло видел это по их напряженным лицам и быстрым мрачным взглядам в сторону Новы, но они явно боялись ей перечить.

– Оставьте им хоть чуть-чуть металла, – взмолился он. Когорта носила медальоны на шее, а Нова – диадему. Все они постоянно соприкасались с мезартиумом. – Что-то вроде такого, – Лазло показал на медальон Веррана. – Хоть что-нибудь, что не даст им потускнеть.

Верран потерял терпение, противоречивое чувство вины сделало его обозленным.

– Ну станут они людьми, эта судьба не хуже смерти! Они научатся с этим жить.

Научатся с этим жить. Лазло чуть не впал в истерику.

– Думаешь, я схожу с ума, потому что они станут людьми?! – прогремел его грубый, лихорадочный и сиплый от криков голос. Еще никогда в жизни он не испытывал такой ярости. Юноша выглядел как одержимый демоном. – Послушайте меня! Та девочка, с которой вы росли? Разве вы не знаете, какой у нее дар? Она ловит души. Спасает их от исчезновения. Если она потускнеет, то да, станет человеком. Может, даже научится с этим жить. – Он запустил пальцы в волосы и впился себе в череп, пытаясь заглушить рев отчаяния. – Но не Сарай. Она не сможет с этим жить, потому что не живая! Вы должны мне помочь! Если Минья потеряет силу, Сарай исчезнет!

* * *

Минья не понимала, что происходит. Она смотрела на Спэрроу, как Эрил-Фейн передал ее в руки Руби. Девушка потеряла сознание, а медикам не хватало храбрости, чтобы пробиться через барьер призраков.

– Что вы с ней сделали?! – требовательно спросила Минья, подразумевая не стрелу или кровь, а цвет Спэрроу. Будто человечность – это болезнь, передавшаяся ей от Эрил-Фейна с Азарин.

– Они ничего не делали, – ответила Сарай. Азарин тоже присела с помощью Сухейлы. Как и Эрил-Фейн, она выглядела слабой и истощенной, но определенно живой. – Спэрроу сама это сделала. Она исцелила их и исчерпала всю свою магию.

Минья никогда еще не выглядела такой надменной.

– Не будь глупой. Наша магия не может исчерпаться.

– Может, – возразила Сарай, похолодев от этой ужасной правды и ее последствий. – Если мы не контактируем с мезартиумом.

– Он источник нашей силы, – объяснил Ферал. – Мы ничего не знали, пока не уложили тебя на кровать и ты не стала серой. Мы думали, что ты умираешь, но Лазло знал, что делать. Он переложил тебя на пол.

Ферал еще что-то говорил, но Сарай уже не слушала. При звуке имени Лазло она чуть не согнулась пополам. Имя подействовало как удар под дых, выбивший весь воздух из легких, ведь в этот момент она поняла, что уже никогда не увидит его.

Судя по оттенку кожи Миньи, у нее осталось мало времени.

Сарай вспомнила, как удивился Лазло, что Минья так быстро тускнела. Остальные каждую ночь спали в своих кроватях – или, в случае Сарай, каждый день. Они могли часами не прикасаться к металлу и ничуть не серели. С другой стороны, во сне они не использовали свои дары, в отличие от Миньи. Та не знала отдыха. Учитывая количество призраков, она должна истекать силой каждую секунду, но раньше это не имело значения, ведь девочка постоянно контактировала с металлом. Цитадель беспрерывно подпитывала ее могуществом. А теперь нет.

Сарай откинула голову и посмотрела в небо как раз в тот момент, когда последний кусочек серафима скрылся из виду. Больше он не в Зеру. Поддавшись отчаянию, она повернулась к отцу.

– В городе есть мезартиум?

– Ну, якоря… – неуверенно ответил он. Богоубийца лежал без сознания, когда цитадель присоединила их к себе.

Сарай покачала головой:

– Их забрали, ни одного не осталось. Может, есть что-нибудь еще, пусть совсем крошечное? – В ее голосе ясно сквозили нетерпение и страх.

– А что такое? Что не так? – спросил Эрил-Фейн.

Но Ферал все понял, как и Руби. На ее глаза навернулись слезы. Ладонь быстро прикрыла рот.

– О… О нет! Сарай…

Эллен тоже поняли. Обе потрясенно смотрели на Минью. Ее брови сдвинулись к переносице, выражая свирепость, недоумение и что-то похожее на страх. Девочка опустила взгляд на свои руки, обретавшие пепельный цвет, а потом быстро подняла.

Сарай не знала, какой реакции ожидать. Минья грозила ей точно такой же участью и была готова исполнить угрозу до конца. Она называла Сарай предательницей, использовала ее как марионетку, держала ее душу в качестве главного козыря. Ее бы не особо удивило, если бы Минья пожала плечами и пожелала ей счастливого исчезновения таким же голоском, каким поздравляют с днем рождения.

Но не тут-то было. Призраки с копьями, нацеленными на Эрил-Фейна, начали сжимать кольцо.

– Где-то непременно должен быть мезартиум, – сказала девочка. – Найди его!

Эрил-Фейн беспомощно покачал головой:

– У нас всегда были только якоря.

– Лжешь! – обвинила она, и призраки приблизили копья к его горлу. Прямо к пульсирующей жилке жизни, которую могло оборвать легчайшее прикосновение острия.

– Нет! – ахнула Сарай.

Азарин и Сухейла вскрикнули от ужаса.

– Больше ничего нет! – подтвердила Азарин. – Клянусь, мы бы отдали его вам!

– Моя милая гадючка, – обратилась Старшая Эллен к Минье с опечаленной, бархатистой нежностью. – Дорогая, ты лишь способствуешь ускорению процесса. Разве ты не поняла? Чем больше ты используешь свой дар, тем скорее его исчерпаешь.

Минья оцепенела от этой простой истины. Все пришло в стремительное движение – словно бежишь навстречу обрыву, и ветер ревет в ушах, хотя нет ни обрыва, ни ветра. Внезапно, словно качнулась земная ось, она по-новому ощутила свои нити. Раньше Минья всегда чувствовала эмоции, пульсирующие по ним вверх, вечный поток ненависти-страха-отчаяния. Но сейчас они выходили из нее и спускались по нитям вниз: ее сила, ее дар постепенно уменьшался – резервуар, который уже не наполнишь. Минья становилась пустой. Она привыкла считать призраков своим могуществом, своей защитой, с помощью которой она обезопасит всю семью. Но теперь все изменилось.

Минья посмотрела на свои серые руки. Затем на Сарай, на призраков. И сделала то, что поразило всех.

Она отпустила их.

Минья всегда представляла свой дар в виде кулака, сжимающего спутанные нити. Сейчас она представила, как разжимает его. Нити выскользнули. С ее плеч поднялась колоссальная тяжесть, пока каждая душа, пойманная после Резни, улетала на свободу, помимо трех. Нить Сарай казалась сделанной из паучьего шелка – тонкая, хрупкая и сияющая, как звезды. Минья крепко, но ласково ухватила ее, будто такое можно удержать.

Нити Эллен выглядели иначе. Когда остальные исчезли, они остались. Няни были первыми душами, которые она поймала, задыхаясь в кровавых последствиях Резни, когда все крики смерти прекратились, а Минья осталась живой и одинокой с четырьмя спасенными младенцами.

Нити Эллен не были тонкими или хрупкими. Крепкие, как кожа, они не покоились в ее хватке, как паучий шелк, который мог выскользнуть в любой момент. Они погрузились в ее личность, подобно стержневым корням. Нити стали частью Миньи, поэтому Эллен остались рядом, в то время как остальные призраки – весь круг – попросту растаяли в воздухе.

Их лица сияли от свободы. Сарай увидела среди них маленькую Бахар и Гулдан – пожилую татуировщицу, которая рисовала самые лучшие элилиты. А еще лакея Кэма. А за ним – Ари-Эйла, младшего кузена ее отца, а соответственно, ее дядю, и ощутила укол сожаления из-за его исчезновения, тем более что на его лице мелькнула грусть, как если бы тот не хотел уходить. Но затем он исчез, все исчезли, и показалось, будто амфитеатр шумно выдохнул, одаряя теплым ветерком всех тизерканцев, чтобы устремиться к небесному потоку, затягивающему все свободные души.

После этого наступила полная тишина. Минья вновь познала покой и легкость, как когда Нова отобрала ее дар. Сокрушительный груз исчез, гул ненависти затих, но она не испытывала облегчения. Минья переживала искренний ужас.

Между божьими отпрысками и тизерканцами больше не существовало барьера. Они четко видели друг друга. Минья поразилась их количеству, размерам, их ненависти. Она хорошо знала этот взгляд, тот самый, который кричал: чудовище.

Еще никогда девочка не чувствовала себя такой слабой и уязвимой.

По крайней мере, ни разу… за последние пятнадцать лет.

Ее сердца колотились точно так же, как в яслях, когда в дверном проеме появился незнакомец с ножом. Не успела девочка моргнуть, как вновь оказалась там, бессильная и окруженная взрослыми людьми, желающими ей смерти. Страх забил по ней кулаками. Паника рвала когтями. Минью осадили воспоминания о том дне.

Эллен протянули к ней руки, чтобы утешить, но девочка резко отпрянула. Ей виделись их лица, которые в то же время принадлежали не им, и это пугало больше всего. Она закрыла глаза, но лица последовали за ней во тьму – злобные и ликующие. Минья будто снова оказалась в Резне, только на сей раз все было куда хуже, поскольку у нее нет ножа и прятаться негде, и Эллен не дадут ей спасти других. Прямо как в прошлый раз.

Наш мозг хорошо умеет скрывать воспоминания, но не стирать их. Он может только утаить, а скрытые события не пропадают.

В памяти Миньи имелось секретное местечко, как ящик с потайным отделением или парящий шар с порталом внутри, ведущий в мир кошмаров. Теперь оно распахнулось, и правда кровью вылилась наружу.

52. Ужас – это светловолосая богиня

Однажды жила-была маленькая девочка, которая считала, что знакома с ужасом.

Ужас, думала она, это светловолосая богиня, приходившая, чтобы забрать тебя. Забрать куда? Никто не знал, но будь это хорошее место, она бы наверняка улыбалась.

Корако не улыбалась. Но и не выглядела жестокой. Скорее, отсутствующей. Ее голос был низким, а касание – легким. Брови казались чуть ли не белыми. Ее называли богиней тайн, и в день, когда Минья узнала, что такое настоящий ужас, она сохранила собственный секрет.

Ее дар проявился. Принял форму осознания, будто что-то проходит в пределах твоей досягаемости. Девочка не знала, что именно, но, почувствовав его в третий или четвертый раз, поняла, что может схватить это и оставить себе. Просто поняла, но ничего не сделала. Игнорировала изо всех сил. Если тебя увидят с отсутствующим, озадаченным выражением лица – это верный признак проявления дара. С тем же успехом можно использовать его в открытую. Шпионы богини все расскажут – Минью застали за размышлениями! И тогда придет Корако со своим тихим голосом и легким касанием, и отсутствие в ней жестокости потеряет значение. Возможно, на ее лице даже читалось сожаление, но и это не имеет значения. Она все равно тебя уведет.

Киско отсутствовала уже три недели. Больше они не могли играть в веселые игры. Никому из оставшихся не хватало силенок, чтобы держать другой конец гамака. Шпионы Корако были бдительны. Минья постоянно чувствовала на себе их взгляды. Она следующая. Девочка сильно задержалась.

– Скоро ты перерастешь свою кроватку, – заметила Старшая Эллен тем утром.

Минья проснулась и обнаружила, что няня следила за ней во сне. Нехорошо. Порой божьи отпрыски на пороге проявления дара срывались во сне и выдавали себя. Старшая Эллен сказала правду. Пальцы Миньи выходили за край маленькой металлической кроватки.

– Я свернусь калачиком, – ответила она. – Мне не нужно спать, выпрямившись во весь рост.

– Это не твой дом, – заявила няня.

– Не думай, что можешь обхитрить нас. Мы видели это уже сотни раз, – подала голос Младшая Эллен.

Минья приняла ее слова как вызов. Она умела играть. И обхитрит их. Каким бы он ни был, она не поддастся своему дару! Увы, это случилось всего несколькими часами позже. Но Минья все равно выиграла, поскольку Эллен погибли, и когда она узнала суть своих способностей, то сделала это благодаря им.

Все началось со странного шума в коридоре: крики, топот ног. А затем в двери возник запыхавшийся мужчина с ножом. Низенький, худенький и с заостренной бородкой. Человек, со смуглой кожей, как у Эллен. Он резко затормозил перед дверью, лицо засияло от ликования.

– Они мертвы! – крикнул он, упиваясь этим фактом. – Все до последнего. Монстры истреблены, мы свободны!

«Монстры? – удивилась Минья с уколом страха. – Какие монстры?»

Эллен закидали его вопросами, и когда Минья догадалась, что это за монстры, то ничуть не расстроилась. В конце концов, ужас – это светловолосая богиня, а теперь не нужно ее бояться. Когда няни радостно запрыгали и закричали: «Хвала Такре! Мы свободны!» на сладкое трепетное мгновение она даже подумала, что может быть свободна вместе с ними, как и все божьи отпрыски.

Крики встревожили детей. Некоторые заплакали. И когда Эллен повернулись к ним, Минья догадалась, что, какой бы ни была причина их радости, она не сулила ничего хорошего для нее и ей подобных.

– Нам все равно нужно разобраться с маленькими чудовищами, – сказала Старшая Эллен мужчине.

Все трое смотрели на ряды колыбелек и кроваток с таким отвращением.

– Я приведу Эрил-Фейна, – сказал незнакомец с заостренной бородкой. – Полагаю, он заслуживает этой чести.

Чести.

– Не задерживайся слишком долго, – попросила Младшая Эллен. Она носила повязку на глаз. Тот глаз был косым. Изагол он не нравился, поэтому она вырвала его пальцами. – Я больше не вынесу тут ни минуты.

– Вот, – мужчина вручил ей нож. – Вдруг понадобится.

При этих словах он посмотрел прямо на Минью, а затем ушел. Эллен были легкомысленными, смеялись и говорили:

– Наконец-то мы уйдем отсюда!

Четырехлетний мальчик по имени Эвран подошел к ним, заразившись их смехом, и спросил звонким и веселым голоском:

– Куда мы идем?

Смех резко оборвался.

– Мы идем домой, – ответила Старшая, и Минья поняла, что она и другие дети уже никуда не пойдут.

Никогда.

Мужчина, убивший богов, пришел за ними.

Минья схватила Эврана и побежала к двери. Это не было запланировано. Просто взыграла паника. Младшая Эллен дернула ее за запястье и сбила с ног. Минья пиналась и отпустила Эврана. Младшая Эллен уронила нож. Минья добралась до него первой. Мальчик отполз назад, чтобы спрятаться за кроваткой.

Все остальное превратилось в размытое пятно.

Нож лежал на полу. Краснота растекалась – блестящая лужа на сияющем голубом полу. Неподвижные Эллен, их глаза смотрели в никуда, но… но еще они стояли, прямо рядом с собственными телами. Призраки ошеломленно смотрели на Минью. Она единственная, кто мог их видеть, хоть и не хотела этого. Все это казалось нереальным – тела, призраки, алая лужа или влага на ее руках. Пальцы непрестанно размазывали ее по ладоням. И это был не пот. Вовсе нет. Это было красным и влажным, и когда Минья взяла Сарай с Фералом, то испачкала и их. Они были слишком потрясены, слишком шокированы, чтобы кричать, поэтому всхлипывали и икали, словно забыли, как дышать. Их крошечные ладошки постоянно выскальзывали из хватки. Дети вырывались. Они не хотели идти с ней.

Потому что видели, что она натворила.

Вы тоже хотите умереть? Хотите?

Они, наверное, подумали, что она убьет их следующими. Минья перетащила их через убитых наставниц в коридор. Она не ориентировалась в цитадели; ее никогда не выпускали из яслей. Чистая удача привела ее к почти закрытой двери – слишком узкой для взрослых. Пойди она в любом другом направлении, их бы поймали и убили. Минья протолкнула малышей в узкий проем и пошла обратно за остальными.

Но было слишком поздно. Богоубийца уже прибыл. Все, что она могла делать, это слушать, застыв на месте, пока крики затихали один за другим.

53. Существо, испещренное пустыми местами

– Минья, все хорошо. Минья! – Сарай присела возле нее. Увидела первобытную панику в глазах девочки.

– Это все, кого я могла унести, – сказала Минья, вздрагивая всем телом.

– Я знаю. Ты молодчина. Все кончено, клянусь тебе. Все кончено.

Но Минья увидела призраков Эллен и съежилась. Она не могла забыть их злобные ухмылки и не могла выкинуть из головы правду. Однажды она убила их и сохранила. Без них было никак. Ей бы ни за что не удалось вырастить четверых детей в одиночку!

Остальное было подсознательным. Она впервые использовала свой дар. Минья даже не знала, в чем он заключался, и действовала под влиянием травмы. Ей было шесть лет, и все вокруг были мертвы. Она захватила души нянь и обратила их в то, в чем нуждалась: в ком-то, кто любил бы и заботился о них как мать. По крайней мере, насколько она могла себе их представить, поскольку никогда не имела чести знать хоть одну мать. И тогда ее разум оставил пятно в ее воспоминаниях, а нити Эллен приросли, пересеклись с душой, как корневища орхидей Спэрроу.

Она не могла просто отпустить. Их нужно было искоренить.

Но Минья это сделала.

Она вырвала Эллен из себя, и на долю секунды, прежде чем поток развоплощения подхватил их, женщины снова стали собой. На протяжении пятнадцати лет их держала более волевая личность, которая управляла ими, стала ими. Все это время женщины были в недрах сознания Миньи, и теперь они выползли на поверхность.

Сарай видела, как они обернулись женщинами из сна, – глаза, как туша угря, поджатые губы, злоба. Всего на секунду, но и этого хватило. Затем воздух утянул и развеял их. Эллен больше не стало.

* * *

Когда Минья освободила свою армию, то сбросила колоссальную тяжесть. Но когда она отпустила Эллен, произошло нечто иное.

Она не знала, что была подавлена, пока это не прекратилось; не знала, что была раздроблена на частицы, пока не стала полноценной. Пятнадцать лет назад девочка отчаянно нуждалась в том, кто будет ухаживать за четырьмя детьми, и она создала их. Она была ими и все время скрывала от себя этот факт, поскольку… Минья тоже в ком-то нуждалась.

И так частички девочки воспитывали, пели, любили, развлекали детей, и осталась только она: страх, ярость и отмщение.

Когда Эллен исчезли, ее частички вернулись. Не совсем тяжесть. Скорее… полнота. Минья была существом, испещренным пустыми местам, чревовещателем, кукловодом, маленькой расколотой девочкой.

А теперь стала просто личностью.

* * *

Эрил-Фейн подозвал к себе медиков. Те приблизились, переводя взгляд круглых глаз с одного божьего отпрыска на другого, обошли Минью стороной и замешкались перед Спэрроу. Руби обнимала сестру и сердито косилась на воинов. Ферал встал рядом с ней и помогал испепелять их взглядом. Своеобразная разрядка. Сухейла решила выступить посредником.

Эрил-Фейн сказал им:

– Вы все под моей защитой. Клянусь.

Минья посмотрела на Сарай. Богоубийца последний человек на земле, кому она могла доверять. Но Сарай кивнула.

– Вы в безопасности. Все вы теперь в безопасности.

И Минья услышала подтекст в ее словах. «Вы», не «мы», поскольку она, конечно же, не в безопасности. Отпустив свою армию, Минья замедлила угасание, но не остановила. Удерживая Сарай, она использовала свой дар. Вскоре он исчерпается, и Сарай исчезнет. Вопрос в следующем: сколько времени у них осталось?

Минья взглянула на свои руки, и все оказалось даже хуже, чем она полагала. Серый уже стал насыщенным и начал теплеть до смуглого оттенка. Весь воздух вышел из легких. Она встретилась со взглядом Сарай и увидела в нем свирепую, грустную смелость.

– Что мы можем сделать? – спросила Минья.

Девушка покачала головой, пытаясь сдержать накатившие слезы. Она тоже видела, что Минья постепенно становится смуглой, но был и еще один признак – похуже и ощущаемый только ею. Она уже чувствовала, как холод развоплощения просачивается сквозь эфир, чтобы забрать ее. Осталось недолго.

– Послушай меня, Минья. Что бы ты ни делала, обещай мне, что найдешь Лазло. Ты должна спасти его от той женщины.

Глаза девочки расширились, ноздри раздулись. Гнев прогнал весь смиренный, нежеланный страх, и она наслаждалась этим. Выпрямившись во весь свой рост, она ответила старой доброй вредностью:

– Сама его спасай.

А затем развернулась на пятках, направилась к Эрил-Фейну, которого мечтала убить всю свою жизнь, и заговорила с ним. Со сцепленными зубами, но все же заговорила. Девочка сказала:

– Насколько я помню, у вас тут где-то припрятаны летающие машины?

54. Действительно, кавардак

Лазло перестал бороться. Длинные волосы закрывали лицо. Ноги покрылись синяками и болели от попыток освободить их из металла, но в конце концов он сдался. Сколько прошло времени? Час? Кто знает. Сколько потребовалось Минье, чтобы потускнеть в прошлый раз? Если не столько же, то очень близко к тому. Возможно, Сарай уже исчезла.

Внутри него разверзлась пустота.

Всю прошлую ночь, на созданной им поляне, в кровати, сотворенной специально для богини снов, они погружались и выныривали из сновидений, словно волны, облизывающие мягкий белый песок. В обоих состояниях – во сне и бодрствовании – они были вместе.

– Я хочу кое-что попробовать, – застенчиво сказала Сарай, легонько прикусив зубками спелую нижнюю губу. Дымчатое платье испарялось на ней подобно утреннему туману, изгнанному солнцем.

– И я, – хрипло ответил Лазло, его голос поднимался из глубоких недр тела.

– Ты первый скажи, – уговаривала девушка, отчасти кокетничая, отчасти дурачась, – а потом я.

– Нет, ты первая, – возразил он.

И тогда она поведала ему свою идею: что, поскольку она… жива по-другому – как они называли ее призрачное состояние («мертва» его и близко не описывало) – и не может испытывать новые ощущения, Лазло будет делиться своими. Иными словами: пока они бодрствуют, в его обязанности входит открывать новые виды удовольствия за них двоих, а затем, пока они спят, передавать их ей посредством щедрого медиума сновидений.

– Звучит утомительно, – ответил юноша, изображая дикую усталость.

Сарай замахнулась на него, но он поймал ее руку, обвил другой талию и улегся на бок, потянув девушку за собой на кровать, утонувшую между мшистыми кочками из мезартиума и пушистыми деревьями с листьями в форме звезд.

Как оказалось, ее идея чудным образом заключала в себе его идею и еще множество других.

Они не занимались любовью. С течением времени они придут к этому, и не единожды, как наяву, так и во сне, но каждый раз парочка замирала и держала между собой эту потрясающую вещь – эту уверенность, это обещание. Вот как это ощущалось: нечто, что принадлежит только им и когда-нибудь свершится. Быть может, это ожидание было своеобразной претензией на будущее, на все последующие ночи и дни.

А теперь казалось, словно они вызвали судьбу на дуэль и проиграли. Больше не будет ни ночи, ни дня не для Сарай и не с ней. Лазло потерял свой боевой дух, свою радость, восхищение и колдовской свет. Он просто лег на спину на дорожке, плененный собственной магией, которую украли и использовали против него.

Металл стал липким от крови Эрил-Фейна и Азарин, и горе от этого события горело ледяным пламенем в его груди, наряду с остальными.

Ему вспомнился тот день, когда тизерканцы прибыли в Великую библиотеку Зосмы. Эрил-Фейн предстал перед учеными в Королевском театре и рассказал, что его народ пережил долгие темные времена и вышел из них живым и окрепшим. Но теперь он и Азарин мертвы. Долгие темные времена Плача нагнали их.

Или же Нова.

Все это время она оставалась в своем неопределенном состоянии, измученная, но решительно настроенная переместить цитадель из Зеру. В один странный затянувшийся момент комната исказилась, чтобы пройти через портал. Сфера сжалась и сузилась до трубы, а потом плавно восстановила первоначальную форму по другую его сторону. Только поэтому Лазло и понял, что они попали в другой мир.

Привидение неустанно кружило над Новой. Киско, Рук и Верран ждали в сторонке, настороженно поглядывая на своего лидера и недоверчиво на Лазло.

Спустя долгое время, когда он перестал взывать к ним с мольбами и сопротивляться, Киско смущенно подошла к нему. Она хотела задать… много вопросов. Из ее головы не выходило лицо Миньи – старая версия, когда бросала вызов Корако, и нынешняя, когда она бросала вызов Нове и выглядела точно так же. Невероятно, но так же. Но глаза Лазло походили на выжженные дыры, и девушка выдавила лишь:

– …Ты в порядке?

Он уставился на нее, не в состоянии осмыслить вопрос. «В порядке?» В порядке ли… он? Глядя на нее мертвым взглядом, Лазло вспомнил, что она телепат, и указал на свою голову.

– Почему бы тебе самой не посмотреть?

Киско отклонила предложение.

* * *

– Что за кавардак там происходит? – поинтересовалась Каликста.

Скорее всего, вопрос был риторическим и ответа не требовал, но разум Тиона сражался с головоломкой и не готов отступать, пока не получит ответа. Порталы в небе, исчезающие армии, серые дети, море крови. И вправду кавардак.

Они вдвоем присели в первом ярусе амфитеатра. Еще секунду назад над их головами со свистом пролетали стрелы. Ребята все видели, а вот поняли… не все.

Когда начался хаос – цитадель ожила, – Тион с поразительным спокойствием осознал, что может умереть. Весь город может рухнуть! На пару минут это казалось вполне вероятным исходом. Или же цитадель может попросту на него свалиться. В сознании возник образ изящно вырезанного надгробия с выгравированными словами: «затоптанный ангелом в расцвете жизни». Из горла вырвался истерический смешок, заслуживший недовольный взгляд от Каликсты, которая даже не представляла, что тут может быть смешного.

Он не пытался объяснить.

Много месяцев назад, в Зосме, он кичился перед Стрэнджем: «Обо мне будут слагать истории». Вспомнив свое напыщенное поведение, Тион покрылся мурашками стыда и невольно подумал, что быть затоптанным ангелом вполне подходящий конец для этой истории. Но он радовался, что не умер.

И радовался, что Руза с Царой не умерли, да и вообще никто из тех, кого он видел, если не считать всех тех духов, растворившихся в воздухе. Что это было? Иллюзия? Если так, то каким образом их оружие могло издавать звон, сталкиваясь с копьями тизерканцев?

Даже несмотря на большое расстояние, этот звук пробрал его до костей. Руза с Царой находились в самой гуще сражений с мистической армией, и Тион вздрагивал от каждого удара, приходившегося по его другу.

Друзьям, во множественном числе, исправился он. Разумеется, Тион наблюдал не только за Рузой. Бубня себе под нос молитвы воображаемым божествам, он довольно рьяно торговался за безопасность Цары. Любопытно, придется ли ему теперь заплатить, когда бой окончен и его друзья живы. Или же платить по счетам будет Каликста. Она скорее угрожала, чем торговалась, и делала это куда громче, с частым использованием ненормативной лексики.

– Разве это не девушка Лазло? – спросила она.

Поскольку призрачная армия загадочным образом исчезла, им открылся вид на все, что выбросила сюда цитадель, а также тех, кто был мишенью всех копий и стрел. Если спросите Тиона, это был вопиющий перебор.

Он увидел:

– Ослабших Эрил-Фейна с Азарин в окровавленной броне.

– Мать Эрил-Фейна.

– Хрупкую маленькую девочку, но не голубую, а серую.

– Двух девушек и юношу, двое из которых были голубыми, а одна, очевидно, человеком, со стрелой в плече.

– Возможно, девушку Стрэнджа. Тион плохо ее рассмотрел в тот день, но у нее была та же копна рыже-каштановых волос.

– Я думал, она умерла, – ответил он.

– Может, так и есть, – сказала Каликста. – Это же Плач. Тут ничто не имеет смысла.

Тион был не согласен:

– Как по мне, тут все логично. Просто правила другие.

Вопрос в том, чтобы выучить эти правила, как новый язык. Затем он почувствовал себя вдвойне неотесанным, лишенным знаний о правилах и языке, поскольку внизу разразилась жаркая дискуссия; высокий голосок маленькой серой девочки соперничал с низким баритоном Эрил-Фейна.

Алхимика заинтересовал ее серый оттенок. Вычислив, что изменение окраса кожи – реакция на прикосновение к мезартиуму, и наблюдая за Стрэнджем в процессе трансформации, он предположил, что она как раз находится в переходной стадии и станет либо лазурной, либо напротив. Так какой же из вариантов верный? Поскольку девочка не прикасалась к мезартиуму, Тион посудил, что второй.

А услышав, как она произносит «мезартиум» в безошибочном потоке других слов, он спросил Каликсту, понимает ли она, о чем они общаются.

Каликста скривилась:

– Она очень быстро говорит.

Тион прищурившись, посмотрел на нее:

– Вот и твое пресловутое свободное владение языком.

– Заткнись, Ниро! Понять чужой разговор сложнее, чем осмысленный диалог. Но, кажется, она просит… точнее, требует, она очень властная… чтобы он отдал ей шелковые сани?

Брови Тиона поползли вверх. Такого он не ожидал. Цитадель исчезла, что вызвало бы значительно больше вопросов, если бы он уже не пришел к выводу о портале в небе над Плачем. Но почему она исчезла, почему оставила здесь этих беженцев и где Стрэндж? Как точно подметила Каликста, кавардак. Еще утром Стрэндж увез гостей в цитадель верхом на изумительных металлических зверях. Так почему их столь бесцеремонно вышвырнули, да еще и в таком потрепанном состоянии?

Случилось что-то ужасное, подумал он.

– Давай подойдем ближе, – предложил Тион, и они с Каликстой двинулись вперед.

* * *

Сарай безмолвно смотрела, как Минья говорит с Эрил-Фейном. Ладно, не с ним, а ему, и очень грубо, но хотя бы убить не пытается. Несмотря на ее хамство, он был сама любезность и слушал, не перебивая, внимательный и отзывчивый. Мужчина тут же отправил одного из тизерканцев в ратушу, чтобы позвать Солзерин с Озвином.

Он бы отвел их к шелковым саням и позволил подняться на них в небо, и, возможно, Солзерин согласилась бы управлять ими, а возможно, и нет, и, быть может, они нашли бы портал в быстро опускающейся темноте и полетели бы в иной мир, а затем нашли бы цитадель и пришвартовались к ней, чтобы Минья смогла прикоснуться к металлу и снова стать голубой, тем самым возобновив хватку для Сарай. Далее они смогли бы спасти Лазло, отвоевать свой дом и жить долго и счастливо, прямо как в сказке.

Но этому не суждено было случиться.

Не хватит времени. Сарай это знала. В нее просочился холод. Она уже чувствовала, что небо постепенно забирает ее сущность.

Эрил-Фейн начал уводить их из амфитеатра, и Минья пошла было за ним, но Сарай покачала головой.

– Минья, – позвала девушка, и когда та обернулась, то сразу все поняла.

Сарай таяла по краям, ее очертание размывалось, прямо как у Привидения перед исчезновением. Минья все видела, но отказывалась с этим мириться. Девочка завела руки за спину, чтобы не пришлось видеть их цвет.

Но видели все остальные. Она уже походила на человека, разве что слегка приболевшего, новообретенная смуглая кожа имела пепельный оттенок.

– Нам нужно в цитадель! – настаивала Минья. – Мне просто нужно ее коснуться. Все, что нам требуется, это поравняться с ней и коснуться.

Сарай присела перед ней на колени.

– Для меня так много значит, что ты до сих пор хочешь меня спасти, – сказала она, и ее глаза наполнились слезами.

Глаза Миньи тоже увлажнились. Она сердито вытерла их, о чем тут же пожалела, поскольку невольно отметила свой человеческий оттенок кожи. Это не ее рука! Ее руки лазурные. Она – лазурная! Она – божий отпрыск, а не какая-то бесполезная человеческая соплячка, которая не может защитить собственных людей.

Сейчас Минья держала всего одну нить – Сарай, хрупкую, паутинистую, сияющую, как звезды. Когда-то она держала маленькую детскую ручку Сарай в своей цепкой хватке. Тогда Минье удалось ее спасти, но ни одна хватка не удержит эту паутинку. Она таяла.

– Нам просто нужно поспешить, – сказала девочка, по-прежнему пребывая в стадии отрицания.

– Время вышло, – прошептала Сарай.

Мир закружился, будто бы она – юла на пике своего поворота и качнулась последний раз перед тем, как упасть. Сарай с трудом сглотнула и попыталась найти свой центр тяжести, свою силу. Окинула взглядом всех людей, которых любит, – все они прямо перед ней, кроме Лазло.

– Я люблю вас, – сказала девушка.

Минья почувствовала, что нить тает в ее руке. Поддавшись панике, попыталась схватить Сарай за руку. Но не смогла. От нее осталась лишь тень в воздухе.

* * *

Девушка стала прозрачной. То же самое произошло с армией, и Тион сомневался, что это иллюзия. Все выглядели опечаленными, будто она умирала.

– Я думал, она умерла, – сказал он Каликсте.

– Может, так и есть. Это же Плач, – ответила она, и Тион подумал, что он просто не понимает правил.

Так что же они такое? Что она такое? Что происходит? Маленькая девочка перестала быть серой. Чем человечнее она становилась, тем прозрачнее становилась та девушка. Они хотели полететь в цитадель. Девочка четко произнесла: «мезартиум».

Это источник их силы, и Тион довольно хорошо знал, что в Плаче не осталось лишнего мезартиума, ни в виде стружки, ни слитков. В ходе своей работы ему пришлось ходить к якорю и проводить опыты над каждой новой партией алкагеста.

Но якорей больше нет.

Осознание пронзило его тело как электрический разряд, и он мгновенно пришел в действие, выбежал вперед; руки онемели от прилива адреналина, и поэтому он почти не чувствовал собственных пальцев, когда полез в карман за одной спрятанной и впоследствии забытой вещицей. Схватив ее, попытался вытащить. Предмет зацепился за край кармана, и Тион задергал его, как идиот, – словно енот, который отказывается открывать кулак, – но затем вдохнул поглубже и попытался еще раз, опуская предмет вниз, чтобы отцепить его. Встав перед Миньей, протянул его ей. Девочка вздрогнула, словно он накинулся на нее с ножом. Стрэндж дернулся точно так же, когда Тион принес предмет ему. Он быстро сменил хватку, чтобы не орудовать предметом как ножом, а преподнести его на ладони, словно подношение.

– Это поможет? – спросил Тион, затаив дыхание. – Этого… этого достаточно?

Предметом оказался кусок мезартиума, который он отколол от северного якоря, используя пожертвованный ему «дух библиотекаря». Острый, неровный, грубый, с отпечатками пальцев Лазло.

И да.

Да. Этого достаточно.

55. Перемирие и пирожные

Не так давно Сухейла готовила приветственный ужин для юного фаранджи, который гостил у нее дома. Ей было так приятно снова для кого-то готовить, а Лазло только усугубил это чувство наслаждения своей изумительной признательностью за каждый преподнесенный дар. После Эльмуталет любого бы тошнило от походной еды, но дело было не только в этом: он сирота, о котором никогда никто не заботился должным образом и который никогда не ел пищу, приготовленную специально для него. За тот короткий срок, что он провел у нее дома, Сухейла с радостью принялась восполнять хотя бы малую долю этого недостатка.

А сейчас на ее попечении оказалось пятеро сирот – пятеро сирот, поддерживавших в себе жизнь «Чистилищным супом» и кимрильским хлебом с тщательно нормированной солью, – и женщина почувствовала себя в своей стихии.

Как и они.

Когда Сухейла принесла тарелку со сладостями, покрытыми медом и орехами, Руби буквально осела на землю у ее ног. Она распласталась на спине, вытянув руки в разные стороны, и очень драматично молила убедить ее, что все это не сон.

Ферал, вежливо спросив: «Можно мне?», взял выпечку с тарелки, присел рядом с Руби и поднес сладость прямо к ее рту.

– Разве что мы находимся в одном сне. – Затем, нахмурив брови, повернулся к Сарай: – Но это не так, верно?

Девушка улыбнулась и покачала головой, но ее улыбка, хоть и милая, была не до конца искренней. У нее хватало поводов для облегчения – в самую последнюю секунду ее спасли от исчезновения, Минья перестала пытаться всех убить (по крайней мере, сейчас), и все чудесным образом остались живы, – но пока они не спасут Лазло, она не сможет радоваться по-настоящему.

Руби подняла голову, чтобы попробовать кусочек выпечки. Ферал, как и следовало ожидать, быстро убрал руку и засунул сладость целиком себе в рот. За этим последовала вспышка бурного негодования и громкий треск порванной ткани, когда Руби набросилась на Ферала. Девушка снова поднялась, откидывая с лица дикие темные кудри, чтобы ненадолго скромно и раскаянно встать перед Сухейлой.

– Простите, – сказала она, поясняя. – Трудно сохранять спокойствие в такой момент. Наш сахар закончился десять лет назад.

– Бедняжки, – посочувствовала Сухейла, протягивая ей тарелку.

Руби взяла выпечку, откусила и погрузилась в блаженство – глаза закрыты, щеки фиолетовые, и на долгую мечтательную минуту дар речи или даже способность жевать были для нее утеряны. Она просто позволила вкусу проникнуть в свою сущность.

Это была самая восхитительная реакция на выпечку в жизни Сухейлы.

Ей бы хотелось забрать этих детей домой и побаловать как следует, но по множеству причин они оставались в Ратуше торговцев: она ближе к амфитеатру; шелковые сани хранились в одном из павильонов; а дом Сухейлы… утонул в реке наряду с большей частью города.

– Ох… – вздохнула женщина, прикрывая рот ладонью, когда Эрил-Фейн вернулся с новостями после оценки масштабов разрушений. – Ну, хорошо хоть дома никого не было, – объявила она, а затем отдала распоряжение, чтобы Спэрроу положили на кровать в ратуше.

Все это произошло после полудня, вскоре после того, как Тион Ниро всех удивил и спас Сарай. Похоже, себя он этим удивил ничуть не меньше, и когда Минья выхватила у него осколок мезартиума и крепко сжала его в руках, а Сарай вновь приобрела четкость, содрогнулась и расплакалась от облегчения, юношу затрясло от первого осознания великолепия жизни и смерти.

С этим пониманием приходит и смирение, но оно было ему к лицу, поскольку сбивало все высокомерие и заменяло его приятной уязвимостью – будто бы мир нуждался в том, чтобы Тион Ниро выглядел еще лучше.

На днях Руза смолол глупость, что Тион похож на новую льняную салфетку, которой боишься вытирать рот. Что ж, когда он проводил его к месту, где Тион смог сесть и вспомнить, как дышать, Руза обнаружил, что алхимик сильно изменился, – потерял свою… новизну, что ли. Стал менее неприкасаемым.

Но виду не подавал.

Амфитеатр опустел. Спэрроу пришла в себя и вернула свою голубизну. Тизерканские медики вынули стрелу, остановили кровотечение и промыли рану, но, помимо всего этого, она лично занялась своим исцелением – во всяком случае, когда Минью убедили поделиться куском мезартиума.

– С каких пор ты можешь исцелять? – полюбопытствовала Руби, нахмурившись.

Спэрроу удивилась обвинительному тону сестры.

– Ну, если бы я знала, что ты так обрадуешься, – ехидно ответила она, – то сразу бы рассказала.

– Я рада! – отнюдь не радостно сказала Руби. А затем: – Я бы тебе рассказала.

Спэрроу смягчилась:

– Я бы тоже тебе рассказала, глупышка. Я сама только недавно во всем разобралась.

Сперва цветы. Она соединяла сорванные цветы с их стеблями, и они продолжали цвести как ни в чем не бывало. После этого она поэкспериментировала над губой Лазло. Их быстро прервали, но Спэрроу видела, что укус начал заживать. Что же касается Эрил-Фейна с Азарин, она просто действовала по наитию, прижала к ним руки и понадеялась на лучшее. Залечивать две смертельные раны одновременно – довольно серьезный скачок по графику обучаемости, но в этом деле требуется не столько навык, сколько щедрое расточение магии.

– Да и я не могу исцелять, – сказала она Руби, поднимаясь без единой царапины. – В том смысле, что мне не помочь больному человеку. Это часть способности роста. Она работает и на телах.

В глазах Руби заплясали чертики. Она взяла себя за грудь.

– Значит ли это, что ты можешь сделать их больше?

– Нет.

Уже наступило утро. Никто не спал – Солзерин учила ребят управлять шелковыми санями, – а Руби все никак не покидала эта идея.

– Ты же знаешь, что я тебе покоя не дам, – бесстрастно произнесла она. – Так что просто сделай это и спаси себя от вечных приставаний.

– Руби, я не буду прикасаться к твоей груди.

– Что?! – воскликнул Ферал, услышав последнюю фразу.

Спэрроу взмолилась:

– Пожалуйста, скажи ей, что ее грудь и так идеальна!

Юноша поперхнулся и стал фиолетовым. Руби тоже обратилась к нему:

– Но она могла бы стать более идеальной, не правда ли?

Бедный Ферал не знал, что ответить. От всех вариантов веяло опасностью.

– Э-э…

Девочки все равно его не слушали.

– Нельзя говорить «более идеальной», – фыркнула Спэрроу. – Это буквально невозможно.

Руби издала свой любимый гортанный звук, полный отвращения, и протянула:

– Не тычь мне тут своим «буквально», или я буквально помру со скуки, – а затем молниеносно схватила Спэрроу за руку.

– Если ты заставишь меня лапать твою грудь, клянусь Такрой, я сделаю ее меньше!

Руби отступила:

– Ладно. Но когда тебе снова понадобится горячая вода, ко мне не приходи.

– Ах вот как? В таком случае я хочу, чтобы ты перестала есть еду из нашего сада.

Девушка закатила глаза:

– У нас больше нет сада, да и в любом случае, если я больше никогда не увижу кимрил или сливу, то жаловаться не стану.

Спэрроу не могла с этим поспорить. Они заключили перемирие и съели по булочке – а еще фрукты, но не сливы, и овощи, но не кимрил, и под конец – сосиски, которые никогда не пробовали. Они прекрасно доказывали, что у еды может быть вкус, если у кого-то остались сомнения после выпечки (не осталось). Никто не падал в обморок от наслаждения, но у некоторых от благодарности глаза были на мокром месте. Сухейла следила, чтобы они не ели слишком много.

– Ваша пищеварительная система не знает, что с этим делать, – предупредила она.

Им налили настоящего чая, а не перетертые травы, дали мисочку с сахаром и миниатюрную ложку, которая полюбилась Руби больше всего. Она держала ее между пальцев, как игрушечную, и ее лицо светилось от восторга. Девушка набирала крошечные порции сахара и кидала себе в чашку, а затем, позабыв о чае, прямиком себе в рот.

А еще им дали одежду. Сухейла провела детей через заднюю дверь закрытого магазина, где они примерили блузки, расшитые пояса и кожаные браслеты для рукавов. Девочки поглядывали на юбки, но, учитывая планы на день, выбрали штаны. Ферал впервые надел бриджи, не принадлежавшие богам, а также рубашку и браслеты. От обуви все отказались, потому что привыкли ходить босиком, – дома это делало их волшебными.

А они твердо намеревались вскоре вернуться домой, ходить по собственному металлическому полу и спать в собственных кроватях.

Минья отказалась идти в магазин и примерять блузки или бриджи. Сухейла подобрала ей подходящую одежду, но девочка к ней даже не притронулась. Минья все же поела и, возможно, даже насладилась пищей, но никоим образом этого не показала.

После амфитеатра она сильно притихла. Сарай не знала, что она чувствовала, и Минья не хотела говорить об этом, но девушка держалась поблизости – не то чтобы у нее был выбор – и обнаружила, что та не против. Хорошая перемена с последних лет, в течение которых Минья становилась все более и более упрямой, все более мрачной.

Теперь ее поведение обрело смысл, и Сарай стало стыдно, что она не подумала об этом раньше. Все эти годы, все эти души… Кем бы стала Минья, если бы не несла на себе такой груз? Кем она станет без него?

Сарай видела лица Эллен перед исчезновением и знала, что не ошиблась: они служили марионетками. Вся их материнская теплота, веселье, чуткость и мудрость – все время это была Минья. Однако, несмотря на это знание, она все равно остро ощущала потерю наставниц. Руби, Спэрроу и Ферал тоже, и Сарай подозревала, что даже Минья скорбела. Призрачные женщины составляли огромную часть их жизни. Ну и что, что это ложь? Ну и что, что это не было реальным? Знать и чувствовать – совершенно разные вещи, и Сарай постоянно ловила себя на мысли, что скучает по объятиям Старшей Эллен или напеву Младшей, и с трудом принимает, что все это была Минья.

Делу также не помогало, что сейчас девочка не демонстрировала никаких признаков тех качеств. Изменится ли это? Вернулись ли они к ней?

Только время покажет.

Они не задерживались в Плаче. Сарай хотела сразу же улететь, но пришлось признать, что найти портал днем довольно сложно. Ночью – практически невозможно. Теперь – исцеленные, сытые и одетые – они собрались в павильоне, где стояли шелковые сани. Сарай немного беспокоило, что им придется управлять аппаратами в одиночку, но подвергать пилотов опасности казалось неправильным, даже если бы они вызвались добровольно, чего не произошло. Солзерин выглядела немного грустной и, скорее всего, с радостью отправилась бы в приключение, в то время как Озвин был голосом разума в их паре и отвечал за безопасность. Все согласились, что их план не гарантирует хорошего исхода, но предпочли не задерживаться на этой мысли.

Если им повезет, цитадель улетела недалеко. Может, в Зеру шелковые сани и считаются чудом, но им ни за что не выдержать длительной погони за кораблем из мезартиума по неизвестному миру или мирам. Единственная надежда – поймать его, пока он не скрылся вдали.

– И что потом?

Вопрос озвучил Эрил-Фейн, но думали о нем все. Если – когда – они настигнут цитадель, что делать потом? Захватчица, которая, как все теперь знали, была сестрой Корако, хорошенько их потрепала. Что изменится в этот раз?

– Мы возьмем их внезапностью, – сказала Сарай, хотя это едва ли можно было назвать планом. Как тут планировать, когда они не знают, что обнаружат, и обнаружат ли что-нибудь вообще? Вполне вероятно, что они пройдут через портал, и их поприветствует кошмарный пейзаж, белые стебли, растущие из бурного алого моря, но не цитадель и никакого дальнейшего направления.

– Этот враг крадет магию, – сказал Эрил-Фейн. – Вы не можете полагаться на свои способности. Вам бы не помешало взять с собой воинов.

Азарин рядом с ним вся похолодела, но не удивилась. К этому времени она знала, что Эрил-Фейн никогда не освободится от прошлого, никогда не сможет повернуться к нему спиной и пойти дальше. Она не смотрела на него, просто напряженно выпрямилась, приготовившись услышать его предложение вновь умереть за свои грехи.

– Но не нас, – добавил мужчина, и она почувствовала теплоту его руки на своей спине, после чего изумленно подняла глаза. – Наш долг здесь. Надеюсь, вы понимаете.

– Конечно, – кивнула Сарай, которая в любом случае не позволила бы ему пойти с ними.

Это не его битва. Девушка надеялась, что его битва окончена, да и как бы там ни было, лучше не испытывать терпения Миньи. Сарай хватало ума понимать, что она не простила Эрил-Фейна. Возможно, это просто очередная игра, в которой девочка обнаружила себя в меньшинстве на вражеской территории. Кто сказал, что она не станет искать своего отмщения, когда к ней вернется преимущество?

Азарин сморгнула слезы. Тронутая этим зрелищем, Сарай сделала вид, что не заметила.

– Нам не нужны воины, – заверила она.

– Можно мы все равно пойдем с вами? – подал кто-то голос.

Сарай повернулась и увидела двух тизерканцев, неловко переминавшихся позади. Разумеется, она их знала. Как и всех в Плаче. Это Руза и Цара. Друзья Лазло.

– Вы хотите пойти? – ошеломленно поинтересовалась она. Лазло, охваченный отчаянием, рассказал ей, как глубоко уходила корнями их ненависть к божьим отпрыскам.

– Если вы не против, – смущенно ответил Руза. – Если бы я пропал, он бы непременно отправился на поиски. Не потому, что я особенный. Он бы отправился за любым. – Тизерканец повернулся к Золотому крестнику и сморщил нос в неправдоподобном отвращении. – Даже за тобой.

– Я знаю, – ответил Тион, наконец-то осознав, что значит оказывать помощь только по той причине, что кто-то в ней нуждается. – Можно я тоже пойду? – спросил он, испугавшись, что девушка – призрак – откажет ему и его оставят позади.

Сарай и вправду замешкалась. Она не забыла, каково ей было находиться в его снах, – как там душно и тесно, словно в гробу. А еще помнила, как он спорил с Лазло у окна, прямо перед ее смертью. Юноша вел себя так настороженно, так язвительно и холодно.

Но сейчас он выглядел другим. Не говоря уж о том, что он спас ей жизнь.

– Если ты этого хочешь, – ответила она.

Каликста тоже попросила разрешения присоединиться, итого их стало девять: пять божьих отпрысков и четверо людей. Двое шелковых саней и одна брешь в небе. Вот и вся математика их спасательной операции, и нельзя было терять ни секунды.

56. Пираты Пожирателя

В каждом мире серафимы проделали по два портала: переднюю дверь и заднюю, так сказать, – путь из предыдущего мира и путь в следующий. Путешествовать по Континууму можно в двух направлениях: не на север и юг, вправо и влево, вверх и вниз, а ал-Мелиз и эз-Мелиз. К Мелизу и от Мелиза. Дом серафимов, с которого началось путешествие Искателей, единственная точка на компасе, имеющая значение.

Прореха в небе над Плачем была порталом Зеру эз-Мелиза. Мир по другую сторону звался Вар-Элиентом, и не весь состоял из красного моря и тумана. Но дорога через алое море, Арев-Баэль, занимала много недель и поглощала больше кораблей, чем пропускала. В давние времена серафим Такра окрестила его Пожирателем и отреклась – или так говорилось в легенде – уничтожать монстров, которые в нем обитали.

Гордость Вар-Элиента – чудища, которых не осмелились уничтожить даже боги.

Быть может, так оно и есть, или же Искатели слишком устали после уничтожения монстров Зеру.

Только безрассудные и отчаянные решались пересекать Пожирателя после возникновения воздушных кораблей. В течение долгого времени в том мире существовал высокий налог на прохождение через портал и процветающий транспортный бизнес по перевозке иноземцев на остров, который на самом деле и не являлся таковым, а был просто срезанным стеблем тезерла – одним из гигантских белых стеблей, что росли из моря. Они прилетали, чтобы покупать волшебных детей. Это не было секретом. Никто в Вар-Элиенте не мог позволить себе купить их для себя, но они полагались на налоговые и транспортные доходы. А затем все прекратилось.

Жители винили Нову, и не безосновательно, поскольку это она приземлилась на украденном змее-скифе на остров, захватила его, убила стражей и всех, кто приходил после, и коллекционировала их воздушные корабли, словно это была портальная гавань.

Но, если говорить откровенно, это не ее вина. Портал Вар-Элиента, который был дверью ал-Мелиза, закрылся до ее прибытия и таким и остался. Аукционам Скатиса пришел конец. Она обнаружила трех детей в клетках и освободила их, но только в определенной мере. Она могла бы увезти их куда-то – куда угодно, – чтобы они обрели другую жизнь. Но Нова предпочла остаться, а что они могли поделать? Она сделала выбор за всех, чтобы оставаться рядом с порталом, когда тот вновь откроется, – в чем Нова никогда не сомневалась.

Таким образом Киско, Верран и Рук стали пиратами Пожирателя и росли, захватывая воздушные корабли над бурлящим красным морем. Они были слепо преданны Нове, как любые дети – своей спасительнице, но когда они вернулись домой из Зеру на военном корабле из божьего металла, их вера перестала быть такой слепой.

– Это была Минья, – прошептала Киско себе под нос, пока Нова направляла серафима к их острову, чтобы пришвартовать его, словно очередной корабль, захваченный для флота. – Мы только что украли корабль у Миньи.

Верран покачал головой. На секунду он поверил, что это она, но факт отрицал сам себя.

– Как это возможно? Она должна быть нашей ровесницей. – Он осторожно прижимал к себе руку, после укуса призрака его запястье превратилось в кровавое месиво. – Это была какая-то маленькая девочка.

– Может, она дочь Миньи, – предположил Рук. Если посчитать, в таком случае она должна была бы родить в четырнадцать или пятнадцать, что звучит сомнительно, но не невозможно.

– Не будьте дураками. Все мы знаем, что это была она.

– И что, если так? – спросил Верран с воинственностью, порожденной замешательством. – Что мы теперь-то можем с этим сделать?

– Вернуться? – предложила Киско, обхватив себя руками и расхаживая туда-сюда. Она отключила гравитационные ботинки, и каждый шаг эхом отдавался в комнате цитадели. – Убедиться, что все в порядке?

Слова «все в порядке» встали поперек горла. Киско кинула смущенный взгляд в сторону Лазло. Тот лежал неподвижно, будто мертвый, положив руку на лицо, чтобы спрятать его. Если то, что он говорил, – кричал, – правда, то они отнюдь не в порядке.

– Мы не можем вернуться, – отрезал Рук.

– Почему? – Киско остановилась. – У нас полно кораблей.

– Суть не в этом. – Юноша покосился на Нову.

Голова пульсировала, суставы болели, пальцы онемели от электрического разряда, который отбросил его в сферу. Это напомнило ему о пятилетнем себе в клетке, пока стражи учили его, чего стоит бояться. Нова освободила его.

Все молча наблюдали за ней. Она не проронила ни слова за все время перехода между мирами, и ребята ее не беспокоили по той очевидной причине, что ей нужно было сосредоточиться, чтобы протолкнуть гигантский корабль через узкое отверстие. Но это не единственная причина. Им не хотелось этого признавать даже себе, но они были встревожены.

В женщине чувствовалось что-то неизвестное и неприкасаемое. Они прожили с ней большую часть своей жизни, но не большую часть ее существования. Им двадцать лет, двадцать один. Ей… что ж, они не знали, но Нова уже старая. Ее жизнь уходила далеко в прошлое, которое они не могли себе представить. То, что они знали о ней, было как… как капли дождя на крышке цистерны. Ребята даже не видели темную воду внизу, не говоря уж о том, чтобы догадываться, что там на дне. Иногда ее взгляд становился отсутствующим, иногда источал смерть. Она могла быть забавной, а могла резать глотки или же хранить молчание на протяжении нескольких дней. Но какой бы она ни была, прежде всего Нова оставалась целеустремленной.

У Новы есть цель, или, точнее, была цель: найти сестру. Так что же она будет делать теперь?

Корабль остановился, и Нова вздрогнула впервые за много минут. Женщина парила в центре комнаты, белая птица выписывала вокруг нее бесконечные круги, но теперь она развернулась и подплыла к ребятам, ждущим у выхода. Лазло по-прежнему лежал на дорожке, и Киско обрадовалась, увидев, что Нова его освобождает.

Но лишь на долю секунды.

Она выпустила его ноги из металла, и, почувствовав это, Лазло убрал руку с лица и сел, но в процессе этого от дорожки отсоединились два шара божьего металла, размером с его голову, облепили его плечи и руки и подняли в воздух, да настолько, что его ноги оторвались от пола.

– Отпустите меня! – закричал юноша сиплым от всех бесполезных криков голосом.

Нова обошла его стороной, и Лазло попытался схватить ее, но не достал, а женщина будто и не заметила его стараний или криков. Просто приказала металлу тащить его вслед за ней.

Киско, Рук и Верран стояли в ряд в дверном проеме. Им нужно было подвинуться, чтобы дать ей пройти, но с секунду никто из них не двигался. Они переводили взгляд с измученного горем лица Лазло на лицо Новы, которое выглядело очень усталым и… безучастно добрым. От этой неправильности ребята приросли к месту. Нова остановилась перед ними, ожидая, когда они уйдут с дороги.

Почему она не горевала?

Несмотря на то что они боялись, в какую форму выльется ее скорбь, ее отсутствие потрясало. Не говоря уж о том, как она бесцеремонно захватила контроль над юношей, бывшим одним из них. Они не знали его, но какое это имеет значение? Он невиновен и, кроме того, имел более чем схожие черты с Верраном, что скорее всего означает, что они братья. Нова освобождала, а не порабощала. Разумеется, ситуация становилась хуже, если Лазло сказал правду: похитив корабль и оставив ребят позади, они обрекли на смерть как минимум одного.

– Нова, – неуверенно обратилась Киско. – Что ты планируешь с ним делать?

– Делать? – Нова посмотрела на Лазло. – Ну, полагаю, это зависит от него. Я всегда мечтала запереть Скатиса в птичьей клетке.

Это не было ответом на вопрос. Они бы помогли ей запереть Скатиса в птичьей клетке.

– Но это не Скатис, – заметила Киско.

– Нет, но он кузнец Мезартима, а это очень редкое сокровище.

– Сокровище? – повторил Рук. В ходе своей пиратской жизни они награбили множество сокровищ, но никогда не похищали людей. Поскольку их самих спасли от рабства, эта мысль казалась анафемой. – Но ты не можешь просто оставить его, – выпалил он, словно нет ничего более очевидного.

– Придется, – ответила Нова. – Он мне нужен, чтобы найти Кору.

Рот Рука открылся и закрылся. Наступила изумленная тишина, которой Нова воспользовалась, чтобы протолкнуться между Руком и Киской, ботинки которых будто примагнитило к полу, даже когда мимо пролетели извивающийся Лазло и птица.

Верран тихо спросил у Киско:

– Ты уверена, что Корако мертва?

В конце концов, в отличие от Киско, они с Руком не слышали мысленный хор голосов: «мертва, она мертва, она мертва», и не видели воспоминание о ноже, пронзившем ее сердце.

– На сто процентов, – ответила она, похолодев до глубины души.

– Тогда что это было? – поинтересовался Верран. Все они чувствовали, будто у них из-под ног вырвали некую фундаментальную истину, и теперь ребята находились в свободном полете.

– Она свихнулась, – сказал Рук. – Видели ее глаза? Это чистое безумие.

– Это скорбь, – ответила Киско. – Она в шоковом состоянии.

– Это похищение, – подал голос Верран. – Это рабство.

– Знаю, – кивнула девушка, и все последовали за Новой.

Дорога казалась сюрреалистично знакомой. Они дошли до перекрестка коридоров и резко замерли, охваченные одним и тем же воспоминанием. Все трое шли по этому же пути вместе с Корако. Слева находились ясли. Киско наполнило странное ощущение, что если она пойдет в ту сторону, то обнаружит их точно такими же, как в тот далекий день, когда Минья кричала и отбивалась от Корако.

Ей стало стыдно, что она не пыталась ничего сделать, ничего не возразила, когда Нова забрала силу Миньи.

– Это неправильно, – произнесла Киско.

Они прошли через дверь в большую комнату с обеденным столом по центру. Дальняя стена состояла из арок, ведущих в сад. Почти весь металл скрывался под изобилием цветов и лоз. Во главе стола стоял высокий стул. Нова отодвинула его и села, положив руки на подлокотники, словно пыталась вжиться в некую новую роль. Она уже была пиратской королевой Пожирателя. Теперь она стала капитаном ангела возмездия, которого не могла остановить ни одна сила в Континууме.

Лазло все так же висел в воздухе, но не прекращал брыкаться. Увидев Нову на стуле Миньи, он подумал, что это даже чересчур меткий выбор: один враг скользнул на место другого. На столе до сих пор лежала игральная доска, но все фигурки рассыпались по полу, и в чрезвычайном состоянии Лазло это говорило ему все, что нужно знать. Когда эта игра закончится, останется ли кто-то в живых?

– Я не стану тебе помогать, – сказал он Нове с желчью в голосе.

Она повернулась к нему с усталым, незаинтересованным лицом. Лазло знал, что она его не понимает, но все равно продолжал говорить, ведь угрозы и обещания – все, что у него осталось.

– Что бы ты ни задумала, для чего бы ни планировала меня использовать, у тебя ничего не получится.

В нем поселилась новая тьма, словно корень его души погрузился в скрытый ядовитый колодец и высосал его, очерняя Лазло возмездием и желанием прибегнуть к насилию, которого он никогда прежде не знал.

Нова не дала ему исполнить клятву, данную Сарай, и казалось, будто таким образом она превратила его в тень былого себя.

– Ты совершишь ошибку, – сказал Лазло, – но я буду готов, и когда это произойдет, я верну свою силу и заставлю тебя поплатиться.

В ответ, взмахнув запястьем, она подняла струю мезартиума с пола, встретившуюся со струей с потолка. Они сплавились посредине и в мгновение ока образовали вокруг него клетку. Прутья упирались в ноги и давили на голову, продолжая сжиматься вокруг Лазло. Она была такой маленькой. Он не мог даже сесть, а его ноги, и без того побитые после предыдущих попыток освободиться, согнулись и оказались прижатыми к телу. Лазло взревел от боли.

– Перестань! – вскрикнула Киско, сделав пару лихорадочных шагов в их сторону. – Нова, он нам не враг. Он такой же, как мы!

Взгляд, который обратила на нее Нова, заставил девушку замереть. Он помутнел от подозрения, словно Нова только сейчас увидела, кто они есть на самом деле.

– Мои враги – ваши враги, – ответила она.

– Он не… – начала Киско, но женщина ее перебила:

– Вы не помешаете мне найти ее. Больше никто и никогда меня не остановит.

Киско больше не могла этого выносить. Расстроенная, голосом, полным сочувствия, она сказала:

– Нова, Кора мертва.

Слово «мертва» захватило воздух. На секунду Киско узрела ту же бездонную муку, которую Сарай увидела в глазах Новы, но затем она исчезла, и осталась только ярость.

И эта ярость взорвалась.

57. Благоговение, восторг, страх

– Жаль, у нас нет дракона, – сказал Руза, впиваясь пальцами в перила шелковых саней. Его голос звучал отнюдь не так невозмутимо, как хотелось бы ожидать от сопровождающего воителя.

– Я бы даже согласился на пегаса, – поддакнул Тион, тоже цепляясь за перила.

Оба вспоминали зверей из мезартиума, которых оживил Лазло, чтобы доставить Эрил-Фейна, Азарин и Сухейлу в цитадель. Теперь они казались куда более надежным средством транспортировки, чем это приспособление из шелка и газа, вздрагивающие при легчайшем ветерке.

Город остался далеко-далеко внизу, и эта воздушная перспектива позволяла в высшей степени взглянуть на него по-новому. Купола и переулки Плача создавали узоры, которые никак нельзя было рассмотреть снизу, и разрушения стали очевидными. Это могло бы смотреться захватывающе, не будь так ужасно.

На одних санях незначительный вес Сарай, Миньи и Спэрроу – призрака, тонкой, как палка, девочки и недокормленной шестнадцатилетней девушки – компенсировался весом Тиона и Рузы. Другие сани Ферал с Руби разделили с Каликстой и Царой. Сарай и Ферал были главными пилотами, но если возникнет такая надобность, их места займут Руби и Спэрроу. Они попрактиковались в павильоне, научились управлять выпускными клапанами и выпускать газ улолы, чтобы плавно сдуть понтоны.

Проблема возникнет, если придется снова подниматься в воздух, – если случится наихудшее, им не удастся достичь цели, вернуть Лазло и свой дом. (Ну, все они осознавали, что это не худший сценарий из возможных, но предпочитали не говорить об этом.) Когда они выпустят газ улолы, что необходимо, дабы приземлиться, аппарат уже не сможет подняться. Это несовершенное устройство.

Но у них было одно преимущество, которого не хватало людям, – Спэрроу. Озвин дал ей в дорогу несколько саженцев улолы. Если до этого дойдет, она сможет их взрастить – с противоестественной скоростью – и, по сути, обеспечит их газом для обратного путешествия. Это крайняя мера, и Сарай предпочитала о ней не задумываться, поскольку она подразумевала, что Лазло будет утерян навсегда, а девушка не могла даже думать о таком исходе.

Поскольку цитадель исчезла из неба Плача, им было непросто вспомнить, где раньше располагалась парящая сфера, а искажение и без того трудно заметить, даже зная его местонахождение. Прибавьте к этому их неопытность в управлении санями, и получится несколько часов полета кругами.

– С другой стороны, – начала Сарай, пытаясь сдержать нарастающее раздражение, – я уже наловчилась маневрировать этой штуковиной.

Наконец Руби заметила ее – причуду в ткани воздуха, – и когда они подлетели к ней, божьи отпрыски обнаружили, что их волнение несколько смягчилось ожиданием человеческой реакции – и Миньи – на то, что они вскоре увидят. Даже несмотря на зловещие обстоятельства, представление другим странностей всегда приносит уникальное удовольствие.

Эта честь досталась Руби. Когда Ферал направил сани ближе, она потянулась к неясной сказочной черте в воздухе и, повторяя за Лазло, ухватилась за край и подняла его.

Последовавшая тишина была результатом того, что два воина, алхимик, акробатка и Минья забыли, как дышать. Длилась она недолго. Каликста нарушила ее восклицанием. Слова звучали на ее языке, а посему были непонятными, но определенно бранными и идеально передавали всеобщее настроение: благоговение, восторг, страх.

Они заглянули в иной мир.

К их огромному облегчению, не так далеко виднелась цитадель. Искаженная до неузнаваемости. В Плаче серафим стоял прямо, руки вытянуты в молитвенном жесте. Здесь же он сгорбился и согнулся, будто бы прятался под низким серым небом, страшась выпрямиться. Крылья, некогда изящные, выглядели рваными, а позвоночник резко выступал на костлявой искривленной спине. Руки обхватывали тело, словно ему холодно или страшно, а лицо, которое раньше было безмятежным, перекосило от гнева – глаза зажмурены, рот распахнут в крике.

– Хороший знак, – невозмутимо отчеканил Ферал.

– Что она с ним сделала? – сердито спросила Руби.

Все ощутили ту же собственническую злость – будто цитадель живая, и воровка сделала ей больно или напугала ее.

– Я просто рада, что она здесь, – выдохнула Сарай, проглотив свой страх. – Давайте вернем ее.

Они начали сокращать расстояние. В Плаче царил день, но здесь будто наступили сумерки, то ли после заката, то ли перед рассветом. А может, здесь вообще не существовало таких понятий, как день и ночь, просто вечный полусвет. Сарай не могла избавиться от чувства, будто проскользнула не через порез в небе, а в сон незнакомца – или, скорее, в кошмар.

Внизу неистово пенилось и ревело море жуткого кровавого оттенка. Под поверхностью двигались силуэты крупных чудовищ, сталкивающихся в свирепом нападении, от которого вода бурлила и становилась краснее. Гигантские белые стебли навевали ужас одной только своей ирреальностью, а потолок из тумана служил барьером ничуть не хуже моря – слишком густой, слишком темный, чтобы в нем путешествовать.

Шелковые сани летели тихо, издавая лишь низкое и устойчивое шипение – это воздух выходил из двигательных баллонов в их нижней части. Воины держали хрештеки наготове. Тион достал свой боевой меч, чувствуя себя самозванцем. Руби создала на ладонях огненные шары и не единожды косилась на людей, чтобы проверить, впечатлены ли они, – в особенности тот златовласый. Она не могла на него насмотреться, что не ускользнуло от Ферала.

Минья держала осколок из мезартиума; они передавали его по кругу и поочередно подпитывали свою магию, но девочка все время чувствовала себя неспокойно, пока он не возвращался к ней в руки. Она стояла на носу саней, такая маленькая, с прямой спиной, и смотрела в лицо приближающемуся серафиму.

По какой-то причине она ощущала с ним странное родство. Гнев в этом запечатленном крике взывал к чему-то глубинному внутри нее. Как она жила в цитадели, так жила в своей ярости. Через нее проходила каждая мысль, каждая эмоция. Но сейчас ей казалось, словно она отступила на шаг и увидела ее в виде некоей красной дымки. А в сердце – страх, подобно шипу в загнивающей ране. Теперь все прояснилось. Минья даже догадалась, что гримаса, застывшая на огромном металлическом лице, это отражение женщины, которая его изменила, – подсознательно или нет.

И стало быть, этот легкий трепет родства Минья питала к ней.

Но где она, настоящая женщина? Они осторожно приблизились к цитадели сзади, поднялись над крылом и подошли к левому плечу. Варианты приземления были ограничены сгорбленной позой серафима. Обхватив себя руками, он перекрыл входы в запястьях. И даже если бы им удалось проникнуть таким способом, коридоры превратились в вертикальные шахты, такие гладкие, что по ним невозможно карабкаться. Оставались только сад и аркада.

Они боялись приближаться в открытую – вдруг там дежурит стража? Придется обойти со спины и попытаться обследовать территорию, не выдавая своего присутствия. Сарай волновалась, что сани не смогут развернуться достаточно быстро, если там кто-то окажется. Учитывая ярко-красные понтоны, даже их проблеск привлечет любой взгляд. Тем не менее они бы пошли на этот риск, если бы Каликста не предложила иное решение.

– Отпустите меня туда, – она указала на плечо серафима. – Я перелезу через него и исследую местность. Я буду гораздо менее заметной.

– Перелезешь? – Божьи отпрыски пришли в изумление. – По металлу нельзя забраться, – авторитетно заявил Ферал с легким пренебрежением.

– Может, тебе и нельзя, – ответила тем же тоном Каликста. – У всех нас свои сильные стороны, и это – моя. Это и заказные убийства. – Она оглянулась через плечо и подмигнула Тиону, который никогда не верил этому заявлению, но теперь мечтал, чтобы оно оказалось правдивым. Он был бы совсем не против, если бы Каликста улизнула на пару минут и по-тихому решила все их проблемы.

Сарай знала Каликсту – как из своих похождений по снам, так и из описаний Лазло. Знала все о башне и изумруде, и даже о попытках забраться на якорь в Плаче. И все же, глянув на указанное Каликстой место, мысль о том, как акробатка прыгает за борт на гладкий мезартиум, привела ее в ужас, тем более что девушка лично знала, каково поскользнуться на этой поверхности и не нащупать опоры. Но Каликста настаивала.

– Кроме того, – добавила она, – я наконец-то смогу выиграть свое пари с Эблизом Тодом.

Ее коллега-делегат и земляк поспорил, что она не сможет залезть на якорь. Что ж, якорей больше нет, но сама цитадель – подходящая замена, особенно если учесть риск упасть в алое море, кишащее монстрами.

– Да и в любом случае, – решительно подытожила она. – Именно поэтому я здесь. – Каликста замолчала на секунду и быстро осмотрелась. – Ну, не здесь здесь. Но как минимум в Плаче. Эрил-Фейн взял меня с собой на случай, если я пригожусь. Пока что этого не случалось, так позвольте мне сделать что-то полезное.

Итак, решено. Сарай взглянула на Цару – вдруг воительница возразит или хотя бы обеспокоится? Но та просто обняла Каликсту, поцеловала и отошла, чтобы гордо наблюдать, как акробатка наконец делает то, ради чего обошла полмира: стремится наверх.

Слегка пристыженный Ферал направил сани поближе к месту на крыле, на которое указала Каликста, рядом с лопаткой. Девушка забралась на перила, благодаря ее незначительному весу сани ничуть не накренились, а затем… просто шагнула в воздух. Никто из них такого не ожидал. Все дружно ахнули и задержали дыхание. Сарай бросилась к перилам и посмотрела вниз, не сомневаясь, что увидит, как девушка сползает по металлу, в отчаянии перебирая руками в попытке найти опору.

Но не тут-то было. Она поднималась по нему с той же легкостью, с какой обычный человек идет по улице.

Пару секунд ребята наблюдали за ней в восхищенном молчании. А потом Руби просто спросила:

– …Как?

– Она наполовину паук, – ответил Тион, вспомнив слова Каликсты.

– Что, прости? – выгнула бровь Руби.

Цара улыбнулась, не отводя взгляда от возлюбленной:

– Это большой скандал. Судя по всему, ее прабабушка влюбилась в арахнида.

– Что ж, на ее фоне мы выглядим вполне нормальными, – прокомментировала Спэрроу, и все принялись смотреть, как Каликста ползет по изгибу ангельского плеча и опускается по другую сторону, скрывшись из виду.

Ребята оставались вне поля зрения и могли лишь сосредоточенно смотреть на точку, где видели девушку в последний раз. Они ждали, пока Каликста появится и подзовет их или… возможно, вообще не появится.

Но она появилась – спустя пять минут, показавшихся вечностью. Из-за плеча возникла ее голова, за которой последовала рука, подавшая им знак, и все как один выдохнули. До чего быстро они стали командой, размышляла Сарай. Отрегулировав клапаны, она позволила саням медленно двигаться вперед и, полная тревоги, последовала за Каликстой за край и вниз к саду. Их саду. Их дому. Их сливовым деревьям и кимрильским грядкам.

Сперва их удивило, что сад полнился металлическими существами, но затем Сарай вспомнила – это дело рук Лазло, а не Новы. Он привез к ним гостей верхом на зверях с якорей, и они остались тут с Разаласом.

С встревоженными сердцами она начала посадку, выпуская достаточно газа улолы, чтобы посадить шелковые сани прямо на ту же клумбу цветов ананды, где сожгли ее тело. Сарай прекрасно понимала, что они уже не смогут подняться и долететь до портала, чтобы вернуться домой. Обратного пути нет.

– Разве они не здесь? – шепотом спросила она Каликсту, осматриваясь украдкой.

– Да-а-а, – ответила девушка, растягивая слово, как аккордеон. – Они тут. – И, показав жестом, чтобы не шумели, повела их к аркам.

Сарай настороженно последовала и мельком заметила какое-то движение внутри цитадели. Быстро прижалась к колонне и показала остальным, чтобы они остановились или спрятались.

– Все хорошо, – сказала Каликста, после чего переосмыслила свои слова. – Ну, на самом деле нет. Но лучше вам самим это увидеть.

Сарай выглянула из-за колонны и узрела всю безбожную сцену.

58. Предсмертное желание

Галерея не пустовала. Как Каликста и сказала, все они были здесь: Нова, Верран, Рук, Киско. И Лазло.

Лазло.

Он сидел в слишком маленькой для его долговязой фигуры клетке – голова опущена, ноги мучительно согнуты. Сарай хотелось устремиться к нему, распахнуть клетку, но об этом не стоило и мечтать. Клетка из мезартиума поддастся только дару Лазло – кто бы им ни владел, – да и в любом случае ей к нему не подобраться.

Его окружал слабый радужный пузырь, как тот, что держал в петле Эрил-Фейна с Азарин, пока они переживали свою смерть снова и снова. Киско и Рук тоже были заперты, и именно их движения мельком заметила Сарай. Лазло не шевелился в своей клетке. А вот Киско и Рук находились в постоянном движении – несколько секунд повторялись из раза в раз, поэтому Сарай и остальные стали свидетелями мгновения их бунта.

А это мог быть только он.

Киско стояла в профиль. Сарай увидела, как сжался ее кулак, когда она опустила подбородок. В глазах читалась напряженная сосредоточенность, но та быстро исчезла, когда девушка оторвалась от земли и врезалась в Рука. Он поймал ее одной рукой, второй начал вырисовывать тот же заклинательский жест, что и Нова чуть ранее, как если бы он пытался – определенно безуспешно – создать собственную петлю.

Его цель по-прежнему сидела на том же месте: во главе стола.

– Она заняла мой стул, – прошептала Минья с суровым недовольством.

Так и есть. Нова спала, завалившись на стол и подложив под голову руку, пока другая безвольно висела в воздухе, словно женщина наконец поддалась столь глубокой усталости, что не нашла сил даже встать, и просто заснула на месте.

После того как нейтрализовала угрозу в виде собственной когорты, восставшей против нее.

Веррана тоже. Он не застрял во временной петле, а находился рядом, что даже хуже, поскольку он застрял в пасти змеи.

Чудище из мезартиума, как Разалас и остальные в саду, но творец его не закончил; полусформированная змея поднималась из металлического пола, подобно прыгнувшему морскому существу, желающему схватить добычу своими массивными челюстями. Ноги Веррана торчали с одной стороны пасти чудища, а голова и плечи с другой. Одна рука осталась свободна и висела так же безвольно, как у Новы, покрытая корочкой запекшейся крови от старой раны. Заметив ребят в арке, он возобновил борьбу, но тщетно.

Сарай вспомнила о его даре – ужасном, обжигающем душу крике – и напряглась, но юноша не издавал ни звука.

Разумеется, он не мог. Как она увидела, в этом и заключался весь смысл. Пасть змеи сдавливала ему грудь. Он едва мог дышать, не говоря уж о том, чтобы набрать достаточно воздуха для крика.

– Должно быть, они пытались помочь Лазло, – прошептала Сарай и очень обрадовалась. Ей претило думать, что их предали родственники.

– Лучше бы так и было, – мрачно буркнула Минья. – Предпочесть кровь Корако своей? Я была бы сильно разочарована.

Сарай ощутила трепет сочувствия к этим божьим отпрыскам, разрывавшимся между верностью Нове и Минье, двух ужасно волевых натур. Сцена в галерее натолкнула на мысль, что они выбрали сторону, но у них не было ни единого шанса против Новы.

Да и у кого был?

Женщина спала или, скорее, находилась без сознания, что могло бы стать явным преимуществом для тех, кто прятался в арке, если бы не одно «но»: Привидение.

Крупная белая птица сидела на спинке стула Новы и наблюдала за ними своими блестящими черными глазами.

Эрил-Фейн поведал им правду о Привидении, и было так странно думать, что все эти годы фантомная белая птица являлась… чем конкретно? Не Корако, но ее эхо? Могла ли птица мыслить самостоятельно или просто действовала по старой схеме, лелея былые надежды без какого-либо понимания?

Сарай гадала, может ли птица быть чем-то большим, чем предсмертным желанием, парящим по бесконечной спирали, которое просто ждет и смотрит, когда откроется путь, позволяющий ему исполнить свое предназначение. Неужели все это время она просто пыталась добраться до Новы? Станет ли птица ее защищать?

Сарай подозревала, что да.

– Что будем делать? – выдохнула она.

– Убьем ее, – ответила Минья, но уже без былого энтузиазма. Сарай заметила, что ее кулаки сжались, пальцы пытались оттереть склизкую кровь с ладоней.

Стоило признать, это очевидное решение. И все же, хоть Сарай и не питала теплых чувств к женщине, посеявшей такой хаос, который едва не стоил ей собственной души, и посадившей Лазло в такую клетку, это все равно казалось неправильным. Девушка надеялась, что убийство всегда будет ей казаться неправильным.

– Не думаю, что Привидение подпустит нас к ней, – рискнула сказать она.

– Нам и не нужно к ней приближаться, – возразила Минья, кивнув на Цару, которая держала лук наготове. – Ты умеешь им пользоваться?

Оскорбленный вид Цары говорил, что да, очень даже умеет.

– Смерть наступит мгновенно? – поинтересовался Ферал. – Если она займет даже несколько секунд, мы все можем оказаться в змеиной пасти, как он. – Юноша указал на Веррана, и тогда ребята заметили, что он что-то показывает им жестами.

Его окровавленная рука, которая раньше безвольно висела, теперь лихорадочно их подзывала. Сарай, быстро переглянувшись с остальными, сказала:

– Я пойду. Вы оставайтесь здесь.

Покосившись на Привидение, она сделала первый аккуратный шаг. Птица немедленно согнулась над Новой в защитной позе, крылья раскрылись по бокам. Сарай замерла.

Затем посудила, что ходить не обязательно, и просто воспарила, очень медленно влетая в помещение. Когда Привидение никак не отреагировало, она плавно и уверенно направилась дальше. Ей было тяжело смотреть на Лазло, застывшего в столь мучительной позе. Хотелось разорвать эту мерцающую временную петлю, как мыльный пузырь, и раздвинуть прутья клетки руками. До чего же могущественна Нова, раз способна на такое и даже больше.

Привидение следило за ней, но не двигалось с места, пока Сарай со всей призрачной грацией приближалась к Веррану.

Вблизи стал слышен свист от быстрых прерывчатых вдохов, пока он с трудом пытался втянуть достаточно воздуха в свои сдавленные легкие, чтобы поддерживать в себе жизнь. В его глазах читалось отчаяние, словно он вел бой, в котором заведомо не победить. Сарай беспомощно потянулась к нему руками, желая хоть чем-то помочь, но ничего не могла поделать. Юноша глубоко застрял в широкой металлической пасти, змеиные клыки изгибались и смыкались вокруг него. По крайней мере сама змея оставалась неподвижной, не более чем статуя. Сарай сомневалась, что выдержала бы взгляд ее глаз со зрачками-щелочками.

Верран пытался что-то сказать, но слова удавалось произносить лишь одними губами. Ему не хватало воздуха, он едва мог шептать.

Сарай наклонилась к нему и разобрала: «…Не… убивайте ее…»

Девушка взбунтовалась. Планировать чье-то убийство – работа Миньи, и ей претило это ощущение в своем сознании.

– Я и не хочу, – прошептала она в ответ, занимая защитную позу. – Но если она проснется, нам всем конец. Если она умрет, Лазло вернет свой дар и освободит тебя.

Верран нетерпеливо покачал головой.

– …Петля… – Ему потребовалась пара натужных вздохов, чтобы прошептать следующие слова: – …Только… она… может разрушить…

Сарай понадобилось несколько секунд, чтобы понять его слова.

– Хочешь сказать, если она умрет, они навсегда застрянут в этом состоянии? Но… их дары вернутся. Рук…

Но Верран опять замотал головой.

– …Петля… – вот и все, что он выдавил.

Сарай обернулась, чтобы посмотреть, как петля снова повторяет ту же сцену. Киско сжала кулак. Опустила голову. Ее откинуло в сторону. Рук поймал ее, поднял руку. Он пытался использовать свою магию, но тщетно. И пока он находится в этой петле, его старания будут оборачиваться провалом, точно как Эрил-Фейн и Азарин продолжали умирать. Это – сохраненные секунды. И все это время Лазло будет оставаться обездвиженным, бессильным, зажатым в своей клетке. Будет ли так всегда? Или он медленно умрет от обезвоживания и голода, пока Сарай будет стоять всего в паре шагов, без возможности подойти к нему? Эти мысли были просто невыносимыми.

– Что я могу сделать? – беспомощно спросила она.

Отчаяние в глазах Веррана говорило, что он не поможет с решением. Все, что ему удалось, это прошептать на одном дыхании:

– …Помоги…

59. Игра, в которой «убей» не победит

Помоги.

Верран пытался сказать «помоги мне» или даже «помоги нам» и запыхался, но в голове Сарай звенело это одно-единственное слово.

Помоги. Помоги. Помоги.

Казалось, оно встало напротив «убей», подобно враждующим королевам на игральной доске. Это игра, в которой «убей» не победит, – или же, в противном случае, победа станет невыносимой и уничтожит сама себя. Если они убьют Нову, то приговорят Лазло, Киско и Рука к вечной жизни в петле или смерти, в то время как Верран задохнется в змеиной пасти. Остальные выживут, запертые в этом ужасном небе вместо Плача, и останутся тут до тех пор, пока Спэрроу не вырастит достаточно цветков улолы, чтобы наполнить понтоны шелковых саней газом. И что тогда? Вернуться в Плач? Создать некое подобие жизни? Оставить серафима здесь, оставить Лазло, живого или мертвого, в том мерцающем пузыре, пока какие-то незнакомцы не найдут его в далеком будущем?

Все это немыслимо. Должен быть иной выход.

Сарай вернулась к остальным, столпившимся в арке. Поведала им, что разузнала, и позволила переварить эту информацию. От их горестного молчания ее собственное отчаяние усиливалось. Наверное, она надеялась, что кто-то другой увидит решение, которого она не заметила.

– Может, она не станет нас убивать, когда проснется? – осмелилась предположить Каликста.

Но Каликста не видела Нову в действии, и, судя по сцене в галерее, с тех пор она не стала более терпимой. Кроме того, «может, она не станет нас убивать» – слишком тонкий лед, чтобы на нем кататься. Должно быть что-то, что они могут сделать.

Помоги. Помоги. Помоги.

Слово Веррана продолжало звенеть в голове Сарай. Помоги. Всю свою жизнь она была пленницей и тайной, и гадала, как обернется ее судьба. Найдут ли и убьют ее люди или она навеки останется тайной пленницей? Затем Эрил-Фейн вернулся в Плач со своей командой, и все изменилось. Это стало фактом: люди обнаружат божьих отпрысков и убьют их – если только Минья и ее армия не убьют людей первыми. Вопрос был лишь в том, кто умрет, а кто смоет кровь и продолжит жить.

А потом Сарай встретила Лазло – в его сознании, в его снах, – и все опять изменилось. Этот мечтатель-библиотекарь из далекой страны научил ее надежде на другую жизнь – ту, в которой нет места никаким убийствам. В его разуме безобразное обращалось прекрасным, это касалось и будущего.

Но теперь он в ловушке, и Сарай поняла, что им нужно. Его дар – власть над мезартиумом – подразумевал их освобождение и силу, но сейчас он им не поможет.

Что им поможет? Что их спасет?

В крови забарабанила паническая дробь – в иллюзорной крови, иллюзорная дробь, но все равно настоящая, как она, все равно настоящая, – и Сарай снова изучила безнадежную сцену перед ними: чудовищную полусформированную змею, сдавившую в челюстях медленно умирающего юношу; мерцающий пузырь, похожий на тюрьму; огромную белую птицу, охраняющую спящую богиню.

Нова казалась такой маленькой и усталой, что Сарай невольно вспомнила жуткие страдания, которые увидела в ее глазах, и что еще хуже: короткую блистательную радость, когда на секунду Нова поверила, что нашла свою сестру.

И вдруг сказала:

– Возможно, я могу кое-что сделать.

Все посмотрели на нее. Первой ответила Минья:

– Что ты можешь сделать? – спросила она, и за ее слова уцепилась доля былого презрения, но небольшая, подумала Сарай. Не как раньше.

– Она спит, – сказала девушка. – Я… я могу проникнуть в ее сны.

– И сделать что? – поинтересовалась Минья.

– Не знаю. Помочь ей?

– Помочь ей? – девочка уставилась на нее. И остальные тоже. – Помочь ей? – повторила она, красноречиво поменяв акцент на слове. – После всего, что она сделала?

Сарай растерялась.

– Это скорбь, – сказала она, кивнув в сторону галереи. Лазло бы наверняка ее понял. – Вам не обязательно ей сочувствовать, но убийством проблему не решить, и, возможно, единственный способ выбраться из этой передряги, это помочь ей.

Минья окинула ее задумчивым взглядом:

– Ты не можешь спасти всех, Сарай. Ты ведь это понимаешь?

Девушка задумалась, помнит ли Минья, как она являлась к ней во сне, разворачивала свертки с детьми, создавала запасную дверь, тщетно пытаясь помочь.

– Понимаю. Но мы можем попытаться. И… быть может, так мы спасем себя.

Минья обдумала ее слова. Сарай видела это – как она приняла их, покрутила так и этак, осмыслила. Изменение было настолько грандиозным, что у нее чуть не перехватило дыхание. Она так привыкла, что Минья не обдумывает чужие предложения, только перекручивает их, превращает в оружие и метает обратно. Сарай уже приготовилась к этому, так что когда Минья вобрала в себя ее слова и ожидаемой отдачи не последовало, она почувствовала… облегчение? Будто это действительно возможно.

– Хорошо, – кивнула Минья.

Минья сказала хорошо. Сарай пыталась не выдать своего потрясения. Минья никогда не соглашалась. Это часть ее антуража. Сарай надеялась, что это чудо согласия может стать началом цепочки чудес, которая поможет им пройти через трудности, вернуться в странное и волшебное будущее, в которое заставил ее поверить Лазло.

И тогда она поняла, что эти чудеса – это будущее – полностью зависят от нее. Сделав глубокий вдох, она повернулась к Нове и Привидению.

* * *

– Я не причиню ей вреда, – выдохнула Сарай, медленно приближаясь к стулу, хотя и не знала, понимает ли ее птица.

Та ни на секунду не сводила с нее взгляда. Черные глаза источали настороженность и не моргали, но Привидение не возражало, когда Сарай подошла ближе. Девушка тревожно остановилась рядом с Новой – достаточно близко, чтобы прикоснуться. Но к чему? На ней по-прежнему был маслянисто-черный костюм с пластинками из мезартиума, превращенными в броню. Сарай вспомнила, как пыталась найти место на спящем человеке для приземления своего мотылька, хотя это было значительно проще. В то время, если бы спящий проснулся, сама она не нависала бы над его телом.

Сарай задалась вопросом: смогла бы она мучить жителей Плача кошмарами, если бы должна была стоять рядом с ними, прикасаться, чувствовать учащение их пульса под своими пальцами? Это гораздо интимнее.

Аккуратно, не забывая о Привидении, она потянулась к маленькому треугольнику голубой кожи, где светлые волосы Новы упали на шею. Остановила руку прямо над ней, поддерживая визуальный контакт с птицей, словно пытаясь убедить ее в своих добрых намерениях. Возможно, это плод ее фантазии, но орел будто бы понял.

Поэтому она очень ласково прикоснулась к коже Новы и погрузилась в ее сон.

60. Тонкий лед

Сарай оказалась не в цитадели, не в мире алого моря, не в Плаче и вообще не в известном ей месте. Здесь царил смертельный мороз, куда ни глянь – везде покров белого льда. Выглядело это отнюдь не умиротворяюще, как она раньше себе представляла, фантазируя о снежных ландшафтах во снах. Это море, но скованное льдом, его скрытое насилие до сих пор бурлит под поверхностью. Его покрывала корочка льда, но не полностью. Море стенало и визжало, смещаясь под ногами Сарай. Когда внезапно, со скоростью молнии, появилась трещина, зубчатая, словно пасть монстра, пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы ее не затянуло в эти бездонные черные воды.

Девушку охватил страх, и пришлось напомнить себе, что все это нереально, здесь у нее есть сила, и ей не нужно полагаться на чью-либо милость.

Потребовалось осознанное усилие, чтобы перестать ощущать холод. Сарай не испытывала ничего подобного, уж точно не в Плаче, где никогда не наступала настоящая зима. Украденные Фералом снегопады даже близко не стояли с этой всепроникающей болью. Сарай могла бы сменить ее на тепло. Могла бы изменить весь ландшафт, но важно узнать, почему она очутилась именно здесь, – или, если точнее, почему здесь очутилась Нова.

Сарай искала ее глазами. Развернулась кругом, изучая необъятную пустую белизну, и заметила чьи-то силуэты на горизонте.

Их было трое, но они находились слишком далеко, чтобы толком рассмотреть. Предположив, что Нова одна из них, она пошла было в их сторону, но не успела сделать и нескольких шагов, как что-то привлекло ее взгляд к поверхности льда.

Лицо.

Девушка отпрянула, но потом заставила себя присмотреться, поскольку за ту долю секунды успела мельком увидеть, чье это лицо.

Эрил-Фейна. Мертвое, с широко распахнутыми глазами, запертое подо льдом.

Что он делает в этом сне? Этот мир не имеет к нему никакого отношения. Прямо за ним Сарай заметила еще одно лицо и морально приготовилась. Азарин. Ее широко раскрытые глаза смотрели в никуда и покрылись пеленой из ледяных кристалликов. Предсмертный крик застыл на устах, от которых поднимались замерзшие пузырьки воздуха.

Видеть их такими было просто ужасно, и Сарай цеплялась за знание, что это все неправда. Они оба живы и находятся в Плаче. Девушка пошла дальше и почти сразу наткнулась на другое замерзшее лицо – на сей раз незнакомое. Потом еще одно. Дорожка из лиц пряталась подо льдом и вела прямиком к человеческим силуэтам вдалеке, как тропинка из жутких камешков. Она перестала смотреть, перестала считать и, усмирив свои чувства, прошла мимо, поспешив к той троице, словно они могли положить этому конец.

Добежала. Они кутались в шкуры и меха, их лица – лазурные – прятались в капюшонах с меховой опушкой. Самой низенькой была Нова. Она выглядела испуганной, решительной, истощенной и мрачной. С ней были двое мужчин: один пожилой, а один средних лет. Рядом находились сани, запряженные собаками. Долгое путешествие подходило к концу, их пункт назначения виднелся на горизонте в виде струек дыма из дымоходов.

По крайней мере, это пункт назначения Новы. Мужчины дальше не пойдут. Под внимательным взглядом Сарай Нова заговорила с ними – голос сухой, слова фатальные, – отдавая команду, которой они не могли перечить. Вздрогнув, Сарай осознала, что понимает приказ, – его суть, если не точные слова; сон подпитывал ее знанием на некоем глубинном уровне, находившемся ниже языкового. Команда была проста.

Ступайте в море.

С глазами, наполненными ужасом, мужчины ступили с ледяного края и, подобно булыжникам, погрузились в черную воду. И, вот так просто, их не стало.

Сарай затошнило, будто все это происходило взаправду. Но тут она поняла, что это действительно происходило, и эти мужчины были первыми, кого убила Нова. Они – первые, Эрил-Фейн и Азарин – последние. Дорожка из лиц – жертвы Новы. Сарай посмотрела туда, откуда пришла, и их несметное количество потрясло ее до глубины души. Сколько жизней забрала Нова, сколько душ приговорила к исчезновению? После стольких жертв станет ли она мешкать, прежде чем добавить новых к этому жуткому списку?

Развернувшись, Сарай с дрожью обнаружила, что Нова смотрит прямо на нее.

В своем спешном решении испытать удачу она даже не задалась вопросом, сможет ли Нова ее увидеть. Минья была второй, кому это удалось, первым – Лазло. Значит ли, что на это способен только Мезартим, но не люди? Или же это очередной нюанс ее дара, изменившийся после смерти? Теперь это не важно. Значение имеет только подозрение в темных глазах Новы, пригвоздивших ее к месту.

– А ты что тут делаешь? – спросила она, и Сарай догадалась, что Нова узнала ее. В ее взгляде мелькнула враждебность.

– Я следовала по дорожке, – ответила она, указывая на лица подо льдом.

К ним присоединились двое мужчин, которые только что погибли. Трещина заросла, вновь покрываясь льдом, и их лица крепко прижались к нему, будто пытаясь высвободиться. Сарай гадала, понимает ли ее речь Нова, как она поняла ее.

Похоже, что так.

– Откуда? – поинтересовалась Нова, с подозрением глядя на лед. Ее голос был таким юным. Лицо полнее, глаза открыты шире, пока не затронутые столетиями взглядов на горизонт.

– С… конца, – ответила Сарай.

– Это не конец, – отрезала Нова. – До конца не добраться, пока не умрешь.

Сарай попыталась осмыслить ее слова. Значит ли это, что убийствам не будет конца, пока не умрешь, что жизнь состоит из тропинки трупов? Она не спрашивала. Вместо этого, указав на два ближайших лица, рискнула полюбопытствовать:

– Но это начало, верно? – С этого и начался путь убийства, но на лице Новы не было сожаления. – Что тебе сделали эти двое?

Нова посмотрела на них безо всяких эмоций, словно они и вправду не более чем камни, образующие тропинку. Затем указала на одного.

– Этот меня продал. – На второго. – Этот меня купил.

Она не произносила слов «отец» и «муж», но это знание передалось Сарай через медиум сновидения.

Отец Новы продал ее старику, когда она была моложе Сарай.

– Мне очень жаль, – сказала девушка, ее желудок связало узлом от мучительного сочувствия.

Под ее чутким взором Нова сняла капюшон и диадему. Кожа мгновенно потеряла голубизну – и приобрела не теплый смуглый оттенок, как у Спэрроу, а стала такой бледной, какой Сарай еще никогда не встречала – молочной, цвета слоновой кости; в сочетании со светлыми волосами она стала будто выбеленной, как кусочек выгоревшей на солнце кости. Даже губы побледнели. Единственное, что выделялось на ее лице, это карие глаза – блестящие, как влажные речные камешки.

– Не так, как им, – ответила Нова, кивнув на лед. – Я не могла позволить им жить. – Подняла диадему. – Мне нельзя сохранять голубой цвет в Таргае. Нужно потускнеть, но они убили бы меня на месте, как только я бы потеряла силу.

– Твой родной отец? – спросила Сарай, вспоминая об Эрил-Фейне и собственных тревогах о том, как он поступит, когда узнает о ее существовании.

Нова пожала плечами. Когда она заговорила, то голос звучал отстраненно:

– Здесь никто никого не любит. Просто трутся друг об друга, как галька в мешке.

– Но ты любила Кору, – ласково произнесла Сарай.

Любила. В ту же секунду как Сарай произнесла слово в прошедшем времени, лед под ее ногами оглушительно затрещал и разверзнулся, словно очередные челюсти, жаждущие поглотить все вокруг. Пришлось взмыть в воздух и не опускаться. На это потребовалось куда больше усилий, чем обычно, – поверить, что она может парить, а не упасть в эту щель. Аура сна напоминала груз, притягивающий ее за ноги, и когда Сарай осмелилась опустить взгляд, то увидела всех мертвецов, собравшихся вместе, как мусор во время прилива.

Каким-то чудом Нова продолжала стоять на месте, пальцы ее ног торчали над самым краем льда – тонким, как бумага. Она смотрела на Сарай. Зрачки расширились и источали злобу вперемешку с безумством.

– Я люблю Кору, – грубо поправила Нова. – И найду ее, а если попытаешься мне помешать, то присоединишься к остальным. – Она указала на трупы.

По спине Сарай побежал холодок, не имеющий никакого отношения к морозу. Может, это сцена из молодости Новы, и это место – ее исток, но когда она произносила угрозу, ее глаза выглядели отнюдь не юными. В них читалось все: многие годы поисков, неудач и веры… веры во что? Что она спасет сестру, даже когда не осталось ни клочка надежды, не говоря уж о веревке уверенности, за которую можно ухватиться и идти во тьму. Подобная вера, не вкушавшая искренней надежды на протяжении столетий, а питавшаяся более мрачными чувствами – одиночеством, отчаянием, – не может просто испариться, встретившись со своим концом. Она не примирится и не адаптируется. А просто продолжит свое существование, несмотря на доводы рассудка, и всегда будет ему только перечить.

Кора мертва.

Правда уничтожит Нову. Ее разум превратил эту правду в размытое пятно, как то, что Сарай видела во сне Миньи. Но правда всегда находит способ просочиться наружу. Наш разум не может стереть воспоминание. Только утаить, а сокрытые события не пропадают.

Сарай вдруг осознала, что вера Новы похожа на этот лед: хрупкая, тонкая, единственное, что не дает ей погрузиться в собственные черные глубины. Вслед за холодком по спине Сарай побежала искра паники. Все их жизни зависят от этого льда, но он не выдержит такой тяжести.

Нова стояла в полушаге от безумия. Сарай чувствовала это в каждой трещинке льда, в притяжении темных вод, будто бы само море звало ее по имени.

Девушка спешно подкормила сновидение своей волей, заморозила лед, укрепила, успокоила, словно могла тем самым укрепить и успокоить то, что разрушалось внутри Новы. Если бы только она могла. Вот ее мать могла, но не стала бы этого делать.

А что может Сарай? У нее имелся собственный арсенал кошмаров. Если бы она хотела ускорить сумасшествие Новы, то имела все подручные для этого средства. Но она больше не хотела быть Музой ночных кошмаров. А кем? Ей вспомнились слова Лазло, сказанные перед тем, как она во второй раз проникла во сны Миньи: «Ты не пытаешься одолеть Минью. Помни об этом. Ты пытаешься помочь ей одолеть ее кошмар».

Но как одолеть кошмар, который является простой истиной?

– Я не собираюсь тебе мешать, – сказала она Нове, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, даже когда под ногами начал дробиться лед.

Сон Миньи напомнил ей о том, как бесполезно менять ход событий, когда страх проделал столь глубокую траншею. Нужно попробовать что-то другое. Ей стало жаль, что Лазло не может помочь. Как бы он поступил, задумалась Сарай, и в ту же секунду ей пришел ответ, а сон заколебался и видоизменился. Белый ледяной пейзаж исчез, и они с Новой переместились в амфитеатр Плача.

Нет, не Плача, и не в том виде, в каком Сарай видела его последний раз, полного воинов и призраков. Это оказался Плач мечтателя – место, построенное на сказках, стремлениях и чудесах, которое можно обнаружить только в сознании Лазло – и Сарай. Раньше он всегда переносил ее в это место с помощью своей воли. Но на сей раз она попала сюда своими силами.

– Где мы? – требовательно спросила Нова. Теперь на ней были не вещи для морозной погоды, а маслянисто-черный костюм с броней из мезартиума.

– В безопасном месте, – ответила Сарай.

Вот какой ответ пришел ей в голову. Вот что сделал бы Лазло – делал, неоднократно. Библиотека, берег реки, отцовский дом и, самое главное, Плач мечтателя – с его крылотворцами, чайными и чудесами. Он привел ее в безопасность.

– Их не существует, – фыркнула Нова, и Сарай почувствовала, как земля уходит из-под ног, а также осознала, что они не оставили лед позади. – Если ты еще этого не поняла, то скоро поймешь.

Таков урок долгой жизни Новы: безопасных мест не существует. Или же, быть может, есть одно, подумала Сарай. И снова изменила сон.

Разумеется, пол из мезартиума значительно тверже льда. Она привела Нову домой – вернее, в свой дом, который Нова украла, – в ту самую комнату, в которой они находились наяву.

В реальности Нова спала на стуле Миньи, а Сарай легонько прикасалась к задней части ее шеи. Во сне они стояли под одной из арок и смотрели на сад. Не было ни гигантских белых стеблей, ни низко висящей серой дымки. Вдалеке восходило солнце. Какое солнце, в каком мире – не имеет значения. Они не могли увидеть отсюда землю, только сливы у балюстрады и облака, напоминающие сладкую вату.

– Так лучше? – спросила Сарай.

– Его безопасность полностью зависит от того, кто им владеет, – ответила Нова, но металл служил прочной опорой для ног, и Сарай подумала, что это что-то, да значит.

– Верно, – признала она. Скатис использовал цитадель, чтобы сделать из себя чудовищного бога. А Лазло бы…

Она с трудом сглотнула. А Лазло бы сделал и сделает это место безопасным – не только для них, но и для всех нуждающихся.

– Люди, – произнесла Сарай. – Люди – наше пристанище. У меня есть такой человек: он значит для меня и дом, и весь мир. – На глаза накатились слезы. – И я даже не представляю, что со мной будет, если я его потеряю, как ты не можешь представить, что будет, если потеряешь Кору.

– Я ее не потеряю, – с вызовом отчеканила Нова, и Сарай увидела вспышку страданий в ее глазах, а также кое-что еще: ощутила вкус крови. Кровь чувствовалась в ауре сна и шла в комплекте с подтекстом, звучавшим как напев: «слишком поздно, слишком поздно». Нова закусила щеку, и Сарай начала понемногу понимать, каких усилий ей стоило каждую секунду сохранять свое отрицание.

– Расскажи мне о ней, – попросила она, чтобы разговорить Нову, – будто это не даст ей сделать что-нибудь другое, например, проснуться или разбиться на миллион осколков. – Какой она была? – Как только прошедшее время слетело с языка, она напряглась и спешно добавила: – В смысле раньше.

Нова была на грани, но сделала вид, что не заметила оплошности. «Раньше» имело для нее глубинный смысл. Раньше, до Скатиса, до лазурной кожи, до того, как их разделили.

– Она была Корой, – ответила Нова, словно в этом слове крылось все, и поскольку они пребывали во сне, так и было.

Нова создала Кору для Сарай, так же как Лазло создал для нее торт и расширил границы удовольствия: посредством медиума соединенных разумов, ее дара. На Сарай нахлынули воспоминания. Она увидела двух девочек, растущих без матери в бесплодном мире, которые были друг для друга более реальными, чем отражения в зеркале. И действительно, в их мире не существовало зеркал, поэтому они представляли лицо друг друга как свое собственное. Сарай ощутила, что значит быть половинкой целого, доверять голосу, который всегда ответит. Воспоминания внедрились в ее сознание.

Она познала смрад уулов и жжение от пощечины Скойе, увидела сияние корабля в небе и поняла, что это значит. Увидела Скатиса, когда он был незначительным имперским служащим, в мире, который позже предаст анархии и хаосу. И…

Увидела, как Привидение появляется из груди Коры.

Это ее изумило. Эрил-Фейн говорил, что Привидение появилось из Коры, но Сарай не удавалось это представить. Птица настолько велика; не может быть, что она возникла из столь хрупкой девушки, не говоря уж о том, чтобы вернуться в нее, – но так и было. Птица вылилась из ее груди, словно призрак, и втянулась обратно, как душа, возвращающаяся в свое тело.

Она не призрак. Это они всегда знали. Скорее, она походила на мотыльков Сарай.

– Дар Корако всегда был для нас загадкой, – поведала она Нове. – Я даже не подозревала, что он похож на мой.

Нова резко на нее посмотрела.

– Ты астрал?

– Кто? – Сарай виновато пояснила: – Нам никто не рассказывал о наших дарах. Мы жили здесь совсем одни.

– Мне тоже никто не рассказывал, – кивнула Нова, а добавлять, что она тоже жила совсем одна, не было необходимости. – «Астрал» значит «к звездам». Тот, кто может высвобождать свою душу из тела.

К звездам. Сарай понравилось. Захотелось рассказать Лазло.

– Моей астральной проекцией были мотыльки. Сотня мотыльков. – Она добавила, сморщив носик: – Они вылетали из моего рта.

Глаза Новы округлились, и Сарай не смогла сдержать улыбки:

– Знаю, звучит ужасно, но все было не так плохо.

– Было?

Сарай медленно кивнула. На секунду побаловала себя фантазией о будущем, в котором она встретит новых людей и решит, рассказывать ли им о себе, и если да, то когда: «Кстати говоря, я не совсем живая». Нове просто ответила:

– Я умерла, и мой дар изменился. Полагаю, я больше не астрал. Сложно сказать, кто я теперь, – призналась она. – Помимо призрака.

Нова так на нее посмотрела, словно Сарай наконец-то обрела смысл, – превращение в дым и все остальное.

– Ты призрак!

Сарай кивнула. Ее мысли возвращались к Привидению, растворившемуся в груди Коры. Она вспомнила ощущение зарождения внутри себя, сразу после заката. «Астрал», – восхищенно подумала девушка. Этому есть название, потому что она такая не одна – таких божьих отпрысков много, и Кора была одной из них.

У нее возникла дикая идея.

Внезапно, не покидая сна, Сарай переместила часть своего сознания обратно в реальность. С мотыльками это получалось беспрепятственно – распределяться между всей сотней с безумной хореографией стаи стрижей. Но с тех пор как она потеряла их, Сарай не пыталась разделять свое внимание. Вышло странное переплетение: настоящей комнаты с сонной одновременно. Нова по-прежнему лежала на руке, Привидение сидело на спинке стула и наблюдало за каждым движением Сарай.

Та всмотрелась птице в глаза и задумчиво пробормотала:

– Почему ты до сих пор здесь?

Вспомнились слова с ее прежних рассуждений: клочок, эхо. Оба варианта звучали беспорядочно, но неужели это случайность, что птица осталась?

Предсмертное желание – это уже более интригующе.

«Послание в бутылке», – подумала она, и оно зажгло ее разум, как рассветное солнце, коснувшееся моря. Гениально или безумно? Есть только один способ узнать. Осмелится ли она? Возможно ли это? Сарай – призрак, а Привидение… покинутый кусочек души? Кто знает, какие загадочные правила управляли им подобными. Сомкнувшись с птицей взглядом, Сарай прижала руку к груди – к тому же месту, в котором Привидение растворялось в Коре, и постучала по грудной кости в знак приглашения.

Птица поняла. И не мешкала. Ее взгляд обострился, и она вспорхнула. Сарай наполнил белый поток. Те же ощущения возникают, когда на тебя дует ветер через открытое окно – прямо в самую душу.

Минья, Тион и остальные в арке видели, как это произошло. Поначалу они решили, что терпению Привидения пришел конец из-за посягательств Сарай. Все ахнули. Руза рванул вперед, сжимая в руке хрештек, будто сможет ее защитить. Минья конвульсивно сжала нить Сарай, чтобы ее не вырвали из хватки. Затем Привидение влетело в грудь девушки, и ребятам ничего не оставалось, кроме как смотреть. Широкие крылья птицы сложились, и она исчезла в Сарай, как затянутый дым. Ее спина выгнулась. Голова откинулась назад. Ноги не касались земли. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, Привидение исчезло в Сарай.

– Ничего хорошего это не предвещает, – шокированно выдохнула Руби.

Впрочем, а вдруг?

61. Послание в бутылке

Еще совсем недавно, во сне, Сарай плавала с Лазло в море и наткнулась на бутылку с посланием. Заметила, как та качалась на сияющем участке воды. Девушка вытащила свернутую бумажку и прочла: «Однажды жила-была тишина, которая мечтала стать песней, а затем я встретил тебя, и теперь все вокруг – музыка».

То были чернила на пергаменте, хранившиеся в стекле, и все произошло во сне.

Это же – воспоминания и эмоции, хранившиеся в… Что ж, если в каком-нибудь из миров существовали ученые по божьему металлу и его дарам, возможно, они смогли бы объяснить это как-то иначе, кроме простой «магии». Но и «магия» сойдет.

Когда Привидение влилось в Сарай, во сне появилась Кора.

В виде фантазма, естественно, но не сотворенного Сарай. Она выглядела как женщина из дверного проема яслей – даже в ошейнике из мезартиума, – но она также не выглядела как та женщина, поскольку та была суровой, с отсутствующим выражением лица, а эта – далеко не такая. На ее лице отобразилось столько всего – эмоции, собранные за целую жизнь, за многие жизни, сосредоточенные в одном мгновении. Страх боролся со смелостью, и та побеждала. Все вокруг нее пульсировало опасностью. Возникло ощущение, будто ты пробежал через весь лабиринт, но встречал только тупики – лабиринт без выхода. Кора старалась пережить последние минуты с достоинством, но в ней виделись и печаль, и сожаление, и тоска, и стремление, и любовь.

Столько любви. Ее глаза светились от этого чувства, и все это было предназначено Нове.

Как только Нова увидела ее, то прикрыла рот ладонями, словно хотела сдержать свои всхлипы, поскольку слезы полились незамедлительно, плечи содрогались, глаза блестели.

– Кора? – спросила она очаровательным неуверенным голоском, который избавил ее от столетий лишений и горечи, из-за чего она стала больше похожа на девушку, которая пересекла ледяное море более двух сотен лет назад. – Это действительно ты?

Кора… или ее фантазм, ответила:

– Любовь моя, мое сердце, у меня осталось мало времени.

Кора подошла и взяла ее за плечи, а затем просто посмотрела на сестру, словно упиваясь ее видом. Нова смотрела так же, и здесь, после стольких лет, она увидела лицо, которое отражало ее лучше любого зеркала – похожее, но не копия. Они не близнецы, и…

В Риеве не было зеркал. Нова никогда не видела собственного лица, пока не ушла, и лицо было неправильным. Близко, но нет. Вид собственного лица всегда потрясал ее схожестью, но не идентичностью. Оно никогда не казалось таким реальным, как то, на которое она смотрела, пока росла. Сейчас она видела свое настоящее отражение. Это она: та, кого она видела, когда сестра на нее смотрела, и то же самое касалось Коры. Вдали друг от друга они были подобны крику в пустоту, ни одни стены не отражали эхо. У него не было возможности отразиться от поверхности и вернуться, только десятилетия безудержного полета в молчании, без эха, без своей сущности.

Теперь же сестры впитывали и наполняли друг друга, и тогда фантазм Коры – этот маленький кусочек личности, который ей удалось сохранить – заговорил.

– У меня мало времени, – повторила она, облизывая губы, и обреченность укутала ее как шаль. – Я так отчаянно хотела быть здесь, когда ты придешь! Я всегда, всегда знала, что это произойдет. И не сомневалась в тебе ни секунды за все два столетия. Я чувствовала тебя где-то там, как ты пытаешься, и это ежедневно разбивало мне сердце. С того момента, как я отправила тебе диадему и письмо, я знала, что ты меня не бросишь. – Она испустила тихий сдавленный всхлип. – И ни один день моей жизни не прошел без чувства сожаления. Мне так жаль, моя Новали. Ты сможешь когда-нибудь меня простить? Я была так эгоистична! Я знала, что ты сможешь добраться до Аки и спасти меня, и тогда мы убили бы того монстра… – На секунду ее симпатичное личико исказилось от свирепой ненависти, которая, как подозревала Сарай, могла быть посвящена только Скатису. – …И мы были бы вместе и делали все, что захотим. – Кора прошептала, словно строфу стихотворения, износившегося от частых повторений: – Такие же голубые, как сапфиры и ледники, и прекрасные, как звезды. – По ее щекам стекали слезы. – Но он забрал меня.

Сестра крепко взяла Нову за руки.

– Он забрал меня из того мира, и я поняла, что моя просьба невыполнима. Но я знала, что ты все равно ее исполнишь, и это испортит тебе жизнь.

– Ты не испортила мне жизнь, – яростно заявила Нова. – Это он ее испортил, когда забрал тебя и оставил меня в грязи. И наш отец. И Риева. Ты же подарила мне жизнь, когда прислала диадему. Дала цель. Думаешь, я бы смогла остаться и родить детей тому старику? Я бы пошла прямиком в море. Кора, оно знало мое имя. Взывало ко мне. Единственное, что заставляло меня жить, это знание, что ты где-то там и нуждаешься во мне.

В корабле-осе, много лет назад, когда дар Новы вспыхнул и одичал, именно Кора привела ее в себя, голос сестры был подобен веревке в бушующем море. И именно так все эти годы Нова представляла свою цель, а теперь и фантазма Коры: веревкой в море, способной спасти Нову.

– А единственное, что заставляло меня жить, это знание, что ты придешь, – ответила Кора. – Я не могла вынести мысли, что ты проделаешь такой путь и обнаружишь, что меня больше нет.

Прошла доля секунды в молчании, а затем Нова спросила детским сломленным шепотом, подавленным, невыносимым:

– Так тебя больше нет?

И Кора, всхлипывая, с блестящим, как влажный лазурит, голубым лицом, ответила:

– О, моя Нова… Боюсь, что так.

Сарай, наблюдая за всем со стороны, почувствовала набухающую скорбь сестер. Она тоже заплакала.

– Нет. – Слово изверглось, ворвалось из глубины души Новы. Тот предательский шепот всегда был прав. – Я пришла слишком поздно, – разрыдалась женщина. – Прости меня, Кора.

– Нет, – ответила та со свирепостью тигрицы. – Я просила тебя о невозможном. Как девушка из ниоткуда, без ничего, могла пересечь десятки миров в одиночку?

– Это не невозможно, – возразила Нова. – Я сделала это! А значит, могла сделать раньше.

Кора покачала головой.

– Ты не виновата. Я должна была сама освободиться и найти тебя. Мне стоило быть сильнее.

– В том, чтобы просить о помощи, нет ничего слабого.

– Слабость в том, что я не помогла сама себе. Но я пыталась. Нова, мне почти удалось. Через несколько лет я бы освободилась. Я похитила младенца-кузнеца, прежде чем Скатис смог его убить. И спрятала далеко-далеко, чтобы, когда он повзрослел, я смогла прикончить Скатиса и освободиться. Я бы нашла тебя. Но мое время вышло.

– Знаю, – прошипела Нова сквозь стиснутые зубы, поскольку видела смерть Коры в воспоминаниях ее же убийцы.

– Мое время и сейчас на исходе, – добавила Кора, и Сарай пронзительно ощутила неотложность этого разговора. – Нова, послушай меня. Раз ты здесь, то знаешь, что со мной стало, а также… кем я стала. – Ее слова пропитывал стыд. – Я знаю, что ты была бы сильнее меня. Ты бы спасла всех тех детей, вместо того чтобы помогать их продавать. Любовь моя, я знаю, что ты рассердишься, но ты обязана ко мне прислушаться. Мне очень хотелось быть с тобой, но это не значит, что я заслуживала жить дальше. Я была частью чего-то ужасного, пусть и не по своей воле. Они правильно поступили, убив нас. Пообещай: никакого отмщения. Пусть все бесчинства закончатся на этом. Я очень тебя люблю.

Кора обняла Нову, и Сарай мельком увидела ее охваченное горем лицо, прежде чем она уткнулась в плечо сестры и дала волю рыданиям, сотрясающим все тело. И пусть от этого зрелища разбивалось сердце, все стало гораздо хуже, когда Кора поблекла – фантазм поблек, его энергия иссякла – и оставила Нову в одиночестве. Теперь она осталась одна, по-настоящему и навеки.

Сарай чувствовала себя опустошенной, руки обхватывали торс, лицо увлажнилось от слез. Нова встретилась с ней взглядом, и девушка ощутила, будто падает вместе с ней в тот черный колодец внутри нее. После такого отрицать уже невозможно. Кора мертва, и Нова это знает.

– Мне жаль, – прошептала Сарай.

Лицо Новы исказилось, и она сложилась пополам от невыносимой боли. Затем покачала головой, повторяя: «Нет, нет», но это больше не было отрицанием. Это внутреннее разорение. Ее глаза стали яростными, безумными от потери. Поддастся ли лед? Затянет ли она всех с собой?

С сердцами, бунтующими от страха, Сарай попыталась внедрить в ауру сна чувство умиротворения.

– Она очень тебя любила, – сказала девушка. – И никогда в тебе не сомневалась. Кора знала, что ради нее ты совершишь невозможное. Ты хоть представляешь, насколько редко встречается подобное доверие?

– Я уже их убила, – ответила Нова.

Сарай не знала, кого та подразумевала. Все те лица подо льдом. Она убила стольких людей…

– Кора сказала: «никакого отмщения», – продолжила Нова, оцепенев от ужаса собственных поступков, – но я уже их убила.

Сарай сразу же все поняла.

– О! Нет. Они живы. Спэрроу их спасла.

Нова закрыла глаза – не зажмурила, а плавно закрыла с безошибочным облегчением.

– Правда? – спросила женщина, словно надеяться на то, что с нее снимут крошечную долю бремени – это слишком.

– Правда, – кивнула Сарай, и ее напряжение начало понемногу убывать. Если Нова чувствовала раскаяние, возможно, сестре удалось до нее достучаться. – Он мой отец… тот, кто… – Она замолчала. – Он тоже пошел на ужасные поступки, чтобы уберечь близких ему людей. Это не его вина. И не Коры, и не твоя. Во всем виноваты боги – как опухоль в центре всего. Но их больше нет. Пусть все бесчинства умрут вместе с ними.

«Пусть все бесчинства закончатся на этом», – сказал фантазм Коры.

– Ты позволишь этому случиться? – спросила Сарай. – Пожалуйста?

В ее голосе слышалось отчаяние. Она подумала о запертом Лазло, о плененных Руке, Киско и Верране и всех остальных, оказавшихся в такой же ловушке. Все они уповали на милость Новы, зависели от нее. Нова тоже услышала эти нотки в голосе Сарай и поняла их причину. Здесь, во сне, она потерялась в прошлом. Теперь же внезапно вспомнилось настоящее, и тогда сон раскололся пополам и выбросил их наружу.

Нова резко проснулась и села ровно, отпрянув от руки Сарай, а затем встала, одновременно поворачиваясь к ней лицом. Обе тяжело дышали. Правда пульсировала между ними, как сердце, но наяву все иначе. Единение, которое позволяло им чувствовать эмоции друг друга, понимать речь, несмотря на все языковые барьеры, испарилось. Сарай не знала, что думает Нова.

Она полностью оцепенела, будто стояла перед раненым хищником, непредсказуемым в своей боли и могуществе. Сарай догадывалась, что Цара наверняка уже нацелила стрелу на Нову и готовилась ее отпустить, но отчаянно желала, чтобы воительница этого не делала. Ей хотелось повернуть голову и крикнуть, но она боялась отвести взгляд от Новы или выдать присутствие остальных, если она сама пока их не заметила. Поэтому девушка просто подняла ладонь в сторону аркады, мысленно взывая к ним: «Ждите».

Ее взгляд скользнул к Лазло, запертому в клетке, и Нова проследила за ним. Узрев эту сцену, женщина скривилась, считаясь с собственными злодеяниями, а затем взмахнула рукой, чтобы рассечь петлю. Радужный пузырь испарился, и Киско с Руком оказались на свободе. Оба растерянно споткнулись. Рук по-прежнему поднимал руку, приготовившись создать собственную петлю, но остановился, заметив Сарай, и часто заморгал.

Далее змея открыла пасть и выплюнула Веррана, прежде чем рухнуть на пол, не оставив после себя ничего, кроме гладкого мезартиума.

А потом наступил через Лазло.

Клетка увеличивалась, медленно освобождая юношу, а потом расплавилась и опустила его на пол. Сарай тут же бросилась к нему. Сомкнула в объятиях. Его лицо перекосило от боли, тело затекло. Она помогла Лазло поднять голову, прижалась к нему любом, вдохнула его воздух и поцеловала в идеально-неидеальный нос, на котором оставили свой след истории.

– Ты все еще здесь, – прошептал он, словно молитву. Его голос звучал так хрипло, будто он кричал, пока не разодрал себе горло, и Сарай поняла, что он считал, будто она исчезла. Лазло прикоснулся к ее лицу, словно хотел убедиться, что это не галлюцинация. – Ты в порядке?

Он все смотрел на нее и смотрел, как если бы не мог насмотреться, как если бы накапливал весь свой колдовской свет, а затем заплакал, и Сарай вслед за ним. Юноша улыбался и медленно, морщась, разминал затекшие конечности, и Сарай показалось, будто все мотыльки и Привидение ожили в ее груди, подхваченные легким ветерком в кружащемся ласковом вихре.

Рук с Киско помогали Веррану сесть. Тот жадно со свистом втягивал воздух в легкие. Остальные настороженно ютились под аркой, переводя взгляд с Сарай на Лазло, Киско, Рука, Веррана и Нову, стоящую в одиночестве. Цара так и не опустила лук.

Нова будто никого не замечала. Она медленно развернулась, не сосредотачивая ни на чем взгляд, и сделала шаг в сторону аркады. Там было около полудюжины открытых арок. Минья и другие стояли в центральной. Нова на них не смотрела, просто обошла и повернула направо. Сарай помогла Лазло подняться, и они последовали за ней в сад.

Снаружи виднелись клумбы и металлические существа, их родной сад, за исключением того, что за сливами вырастали гигантские белые стебли, исчезая в темной дымке. Привидение больше не наматывало круги в небе и уже никогда не будет. Птица исчезла навсегда.

Нова подошла к балюстраде. Сарай поспешила за ней, а остальные отстали.

Женщина положила руку на перила и посмотрела вперед. Затем что-то проговорила, но ее слова уже не передавали смысл, как во сне. Только складывались в непроницаемый пучок слогов. Сарай встревоженно оглянулась через плечо и увидела, что Киско сделала небольшой шажок к ним. Поймав взгляд Сарай, кивнула и начала общаться с ней мысленно.

«Все было впустую, – перевела она. – Нова говорит, что море пыталось ее предупредить, но она не слушала».

– Море? – переспросила Сарай, глядя на Нову и слыша голос Киско у себя в голове.

Когда женщина ответила, телепатка синхронно перевела: «Оно всегда знало».

– Как оно могло знать? – ласково поинтересовалась Сарай.

Она подумала о холодных черных водах из сна и испугалась, что Нова опять теряет связь с реальностью.

Но когда Нова повернулась к ней, то выглядела более здравомыслящей, чем когда-либо прежде. Она заговорила, и Киско перевела: «Оно знало мое имя, – спокойно произнесла Нова. – Море всегда знало мое имя».

А затем шагнула назад.

Там была балюстрада. А потом исчезла. Нова так и не вернула дар Лазло. На секунду ее взгляд сомкнулся с Сарай. Весь лед в ее глазах растаял. Они стали карими, усталыми и грустными. И как только Сарай поняла, как только протянула к ней руку, Нова подалась назад.

И упала.

62. Те, кто знают

Однажды сестра дала клятву, которую не могла нарушить, и поэтому та разрушила ее.

Однажды девушка свершила невозможное, но было поздно.

Однажды женщина наконец-то сдалась, и море ждало ее. Другое море – алое и теплое, как кровь, – но падение казалось ей свободой, концом всех страданий, и во время полета она впервые за долгие столетия вдохнула полной грудью.

А затем все кончилось.

А может, и нет.

Те, кто знает, сказать не могут, а те, кто может, не знают.

Часть V

Амезру

Когда что-то очень ценное, давно потерянное, что уже отчаялись найти, вдруг находят и возвращают, вопреки всем ожиданиям.

Новое; пока не распространенное.

63. Было бы странно, не будь там драконов

Лазло не вернул цитадель через портал. Последнее, в чем нуждался Плач, это в ненавистном металлическом ангеле, изливающемся обратно в его небо. Плач больше никогда не будет жить под его тенью.

А еще он никогда больше не будет «Плачем».

Киско, Рук и Верран помнили его настоящее имя. Когда Лета, богиня забвения, поглотила истинное название Плача, ее сила не смогла пересечь запечатанный портал в Вар-Элиент. И так три божьих отпрыска, рожденных в цитадели, чтобы стать рабами и бороться в войнах чужих миров, вернули то, что было потеряно.

Амезру.

Однажды маленький мальчик в заиндевелом саду проревел его как гром, как лавину, как боевой клич серафимов, очистивших мир от демонов, лишь для того, чтобы имя похитили из его разума в промежутке между двумя взмахами мечей из веток яблони. Теперь оно вернулось и, как прежде, представлялось в виде каллиграфии, если бы чернила были медом.

И хоть цитадель осталась парить над алым морем, в течение последующих нескольких недель Лазло, Сарай и остальные постоянно перемещались между мирами, чтобы подготовиться к своему путешествию. У них не было недостатка в транспорте для коротких визитов через портал. Шелковые сани вернули Солзерин, и на замену им пришел целый флот судов, захваченных Новой и ее пиратской командой. А еще также металлические звери Лазло – Разалас и другие – и корабли-осы, которые больше таковыми не являлись.

Корабли из мезартиума формируются разумом своего капитана, и Лазло превратил их в мотыльков – дань памяти тем, которые привели Сарай в его сновидения, сознание, сердца и жизнь.

Цитадель тоже видоизменилась.

– Ты должен признать, это великолепно, – крикнула Каликста с небольшого воздушного суденышка под ее командованием, которое она окрестила «Паучихой».

– Ла-а-адно, – сварливо протянул Руза. – Это великолепно.

Они только что прошли через портал. Перед ними парила цитадель, но она сильно изменилась, поскольку больше не олицетворяла серафима. Они дружно обсудили, каким должно стать ее новое обличье, и предлагали разные варианты, но окончательное решение принял Лазло. Ему не нужно было ни с кем советоваться, но такой уж он человек. Так или иначе, он принял единственный очевидный выбор, и, кроме Рузы, никто не возражал.

– Дракон выглядел бы более великолепно, – бурчал он, не желая успокаиваться.

– Опять ты со своими драконами! – цокнула Цара. – Не волнуйся. Уверена, Лазло выделит тебе персонального дракона.

Каждый раз, когда звучало подобное заявление: «Уверена, Лазло выделит тебе персонального дракона», Тион думал, что уже привык к ним, но нет. С таким трудно свыкнуться. Масштабы силы Стрэнджа не поддавались осмыслению. Возможно, однажды наступит тот день, когда Тион перестанет удивляться факту, что кроткий младший библиотекарь, натыкавшийся на стены во время чтения, теперь владел гигантским, неприступным, межпространственным небесным кораблем, который мог контролировать силой мысли. Но не сегодня.

Руза интересовался вслух, как это будет работать – может ли управлять металлическими зверями кто-то еще, кроме Лазло; будут ли они повиноваться другим всадникам.

– В этом нет ничего забавного, если он будет как пони на ярмарке, которого просто водят по кругу за уздечку, – сказал он.

Тион с легкостью мог представить его маленьким мальчиком на пони. Посмотрев на воина, он увидел, каким ребенком был Руза и каким мужчиной стал – бойцом, шутником, другом, – и почувствовал теплоту, которую еще никогда ни к кому не испытывал. Это чувство – привязанность, и оно так пугало Тиона, что отдавалось в его коленях, кончиках пальцев и лице. Из-за этого он не знал, куда девать руки. Юноша стал обращать внимание на такие мелочи, как костяшки пальцев и ресницы, хотя никогда не зацикливал внимания на них у других людей. Порой ему приходилось отворачиваться и делать вид, что он думает о чем-то другом.

– Уверен, где-то там существуют настоящие драконы. Можешь подождать, пока он вылупится из яйца, а затем вырастить его в качестве своего верного скакуна.

Лицо Рузы просияло.

– Ты действительно так считаешь?

– В одном из сотни миров? – вздернул бровь Тион. – Было бы странно, не будь там драконов.

Сотни миров. Сотни миров, и они их увидят, поскольку покидают Зеру, и он, Тион Ниро, отправится с ними. Он никогда не вернется в Зосму, где королева носит украшение из его сплетенных золотых волос, и некое размытое очертание будущей жены ожидает его возвращения. Вместо этого Тион присоединится к компании богов и пиратов и их миссии, достойной стать легендой. Это даже не альтернативная версия его жизни. Он не возвращался назад во времени и не изменял каждый свой поступок, чтобы добраться до этого момента. Оказывается, иногда достаточно начать меняться прямо сейчас.

– Конечно, ты тоже вырастишь дракона, – проинформировал его Руза, будто они уже нашли драконьи яйца, и вопрос состоял лишь в том, чтобы поделить их.

– Непременно, – согласился Тион, – и мой будет быстрее твоего.

Руза оскорбился:

– А вот и нет.

Что касается его, он не мог представить Тиона мальчишкой на пони. Несмотря на то что алхимик стал менее неприкасаемым, он по-прежнему выглядел так, будто его создал бог в мечтательном настроении и доставил в коробочке с бархатной обивкой.

– А вот и да, – не сдавался Тион.

Каликста, прижав пальцы к вискам и закрыв глаза, сказала:

– Я вижу версию будущего, в которой вас обоих сожрали, как идиотов, за попытку украсть драконьи яйца в каком-то странном мире.

Но они едва ее слышали, поскольку ветер заставил «Паучиху» накрениться так, что плечо Тиона коснулось Рузы, и он не отодвинулся. Это полностью завладело их вниманием, пока Каликста направляла корабль в ангар, который Лазло пристроил к новой великолепной цитадели.

Разумеется, она приняла облик орла.

Тут и думать было нечего. Не считая возражений Рузы по поводу дракона, единственным другим вариантом было оставить цитадель в образе серафима, а этого не хотел никто. Их чувства по отношению к серафимам в целом были непростыми. Гордость ангелов, умение прорезать порталы, привела к раздорам по всему Континууму. Тем не менее, если бы они этого не сделали, не было бы никаких божьих отпрысков и никто бы из них не спорил о форме небесного корабля.

С точки зрения практичности было бы проще оставить его как есть. С эмоциональной точки зрения они хотели как можно быстрее стереть пятно Скатиса, и Лазло тут же взялся за работу.

Все изменилось. В обличье серафима цитадель была вертикальной и продолговатой. А теперь сжалась и расширилась. Руки «декстер» и «синистер» заменили орлиные крылья. Яслей не стало, а маленькие пустые комнаты, в которых некогда жили человеческие женщины, просто исчезли. Их собственные просторные спальни, ранее принадлежавшие богам, сменились на более скромные. Их стало больше. Минья больше не жила в целом дворце, который ей был не нужен.

Сад увеличили в четыре раза и поместили между крыльями орла – теперь в нем было множество разных овощей и фруктов. Спэрроу сияла от удовольствия и целеустремленности. Она даже принесла папоротник из леса и посадила его на тенистой поляне. Ферал тоже сохранил свои обязанности. Вода всегда необходима, и юноша настроился работать над развитием других аспектов своего дара. Быть может, когда-нибудь он станет больше, чем просто облачным вором, и научится метать молнии.

Что касается Руби, она чувствовала себя немного ненужной с новыми не волшебными приспособлениями для приготовления пищи и нагрева воды. На предложение Ферала найти себе увлечение она ответила отнюдь не с достоинством.

– Я уже приметила одно, – сказала девушка, покосившись на Веррана, который занимался своими делами и сидел в одном из новых кресел в галерее.

Как вы можете себе представить, появление четырех новых юношей в их компании сильно подняло Руби настроение.

Когда они наконец должным образом познакомились с Киско, Руком и Верраном, она отбросила все очевидные вопросы, например, какой была их жизнь последние пятнадцать лет, и сразу захотела узнать, какой бог являлся их отцом.

Когда Рук сказал, что он сын Икирока, Руби разочарованно ахнула: «Ты мой брат?!», прежде чем довольно неискренне добавить: «В смысле, о, круто, у меня есть брат». И девушка повернулась к Веррану, чтобы спросить голосом, полным надежды: «А ты чей будешь?»

Сходство Веррана с Лазло было не случайным. Он – сын Скатиса, и Лазло встретил новость о брате с куда большим энтузиазмом, чем Руби.

Ферал был склонен симпатизировать Руку, а вот в присутствии Веррана постоянно выпрямлялся и говорил более низким голосом. Он считал, что его главным соперником станет золотой фаранджи – его приятель постоянно вел себя как дурачок, – но та степень настороженности, которую он проявлял рядом с Руби, намекала на обратное. Он чуть ли не прятался за спину своего тизерканского друга, когда она подходила к нему с голодными глазами, и в конце концов Руби сдалась и оставила его в покое.

– Похоже, у него какие-то предрассудки по поводу голубой кожи, – раздраженно рассудила она, откидывая свои буйные волосы. – Его упущение.

Что же касается того, чье это преимущество, если вообще чье-то, – будущее покажет.

С новой конфигурацией спален вопрос о дверях, открывающихся с помощью прикосновения, даже не стоял. Лазло, настроившись, чтобы никто не оказался запертым, если с ним что-нибудь случится, позаботился, чтобы все двери отпирались и закрывались как обыкновенные – с помощью ключей или засовов.

В голове серафима обнаружилась сокровищница Скатиса, которая перекочевала в орлиную. Выглядела она просто необычайно: музей чужеземных валют с монетами, драгоценными камнями и флаконами с любопытным порошком, целыми бочонками глаз каких-то неизвестных созданий и кристаллами, которые сияли янтарным светом, а также нитями жемчуга, который парил, как воздушные пузыри. Там были и перья, и жеода, и ткани, и карты, и какие-то загадочные приспособления. Не так уж плохо обнаружить, что владеешь колоссальным сверхъестественным богатством.

Появились и новые комнаты: для игр, и в них были не только игральные доски; целая алхимическая лаборатория; библиотека, полная книг, написанных настоящими чернилами на бумаге. Большинство из них пожертвовали жители Амезру, но некоторые прибыли из куда более дальних земель – хотя теперь даже это расстояние казалось скромным. Тион, вернувшись с вылазки за припасами, напряженно и смущенно подошел к Лазло и ткнул ему в грудь книгой.

– Это твоя, – неразборчиво пробурчал он. – Извини.

Лазло взял книгу и обнаружил, что это не что иное, как «Чудеса на завтрак» – том сказок, который он принес в Хризопоэзиум, – и ему показалось, будто это случилось в другой жизни. Его брови поползли вверх.

– Она не моя, – ответил он, открывая первую страницу, где был штамп «Собственность Великой библиотеки Зосмы». – Что бы сказал мастер Гиррокин, если бы узнал, что Золотой крестник ворует библиотечные книги?

– Я не взял с собой остальные, – продолжил Тион. – Извини. – На сей раз слово вышло разборчивее. – Я не имел права их забирать.

Но Лазло не держал на него зла.

– Ниро, ты понимаешь, что, если бы в ту ночь ты не подошел к моему окну в Плаче со своим осколком мезартиума, я бы ни за что не предотвратил падение цитадели и мы все сейчас были бы мертвы?

– Стрэндж, ты понимаешь, – парировал Тион, который не собирался приписывать все лавры себе, – что, если бы ты не дал мне дух из собственных вен, я бы ни за что не добыл тот осколок?

– Что ж, – сухо ответил Лазло. – Как же хорошо, что мы всегда были такими превосходными друзьями и вместе трудились на общее благо.

Раньше это не было правдой, но, возможно, все изменится.

Им потребовались все силы, чтобы превратить цитадель в дом, который сможет приютить и обеспечить своих жителей всеми удобствами. Следы богов исчезли – включая безобразные наряды, брошенные пылиться на острове, в тех самых клетках для детей, коих они плодили и продавали, – кроме этого: новое обличье корабля, дань уважения Корако, которая, может, и забирала детей из яслей, но в итоге спасла их.

Орел принес клубни кимрила, спасшие их от голода, и за это они всегда были ему благодарны. (Кроме Руби, заявившей, что она бы предпочла умереть от голода.) Но теперь они знали, что Корако спасла и Лазло в младенчестве. Скатис убил бы его, как и всех детей с даром кузнеца, но Корако опередила его и с помощью Привидения унесла в Зосму – своего рода тайный ключ, которым однажды надеялась открыть свою темницу.

Она не дожила до дня своего освобождения, но подарила свободу им – тогда и снова, когда использовала последние секунды жизни, чтобы оставить сестре послание: «Пусть все бесчинства закончатся».

Они и закончились – по крайней мере, для ребят и для Плача, или, если точнее, Амезру.

Но там, в других мирах, жили голубые дети, которые выросли в рабстве, – их собственные братья и сестры, – и о том, чтобы оставить их, не могло быть и речи. Им самим даровали свободу, а с ней приходит и долг по освобождению других. Книга Скатиса, которую они начали переводить, – с помощью Рука, Киско и Веррана, обученных божьему языку Новой, – содержала не только навигационные карты, но и гроссбух. В нем вели учет рождения и продажи каждого божьего отпрыска: даты, пол, дар, покупатель, даже сумма.

Они смогут их отследить. Некоторые пути приведут в тупик. Некоторые оборвутся. Некоторые даже могут не хотеть или не нуждаться в спасении. Но они сделают все, что в их силах, дабы заслужить свою свободу и могущество; дабы стать антиподом Скатиса и Изагол.

«Мы не наши родители, – сказала Сарай Минье вскоре после своей смерти. – Нам не обязательно становиться чудовищами».

Минья по-прежнему придерживалась мысли, что чудовища полезны в хозяйстве, и Сарай не могла не согласиться – до тех пор, пока они на твоей стороне и, к примеру, не заставляют кусать губу, которую ты хотел облизнуть, или идти на прочие серьезные злодеяния.

Минья пожала плечами и заявила, что она «скучная».

«Скучно» – отнюдь не то слово, коим Сарай описала бы попытки облизнуть губу Лазло или что-либо еще в своей нынешней жизни – или загробной жизни, если хотите быть точными. Она все еще связана с Миньей в облике призрака, со всеми ограничениями, которые идут с этим состоянием в комплекте. Как сказала однажды Старшая Эллен: «Это не жизнь, но есть и свои плюсы».

«Например, быть рабыней Миньи?» – ответила тогда Сарай, но у нее имелись веские основания для надежды, что все будет иначе. С момента своего пробуждения на полу Минья больше не вселялась в нее, и хоть она пока не проявила внешних признаков… Эллен?.. намекающих на полноценность, прежней она тоже не осталась. Сарай ловила себя на том, что наблюдает за девочкой, гадает, что с ней происходит. Нашли ли ее частички способ соединиться в одну личность?

Ее пристальное внимание не осталось незамеченным.

– Тебе обязательно так на меня пялиться? – требовательно спросила Минья.

– Как так?

– Будто я ребенок, о котором нужно заботиться.

Сарай не знала, что ответить. Можно ли считать Минью ребенком? И да, и нет.

– Ладно. Но я так тебя и не поблагодарила. За мое спасение.

– Ты про какой раз? – грубо поинтересовалась Минья.

Последнее, чего она хотела, это обсуждать свои чувства. Посмотрев на Сарай, она наполнилась желанием состроить ястребиное лицо Старшей Эллен, но, разумеется, она не была на это способна. Частички вернулись и были слишком велики для нее, как дополнительные косточки в сливе. Прибавьте к этому благодарность и нежность, курсирующие по нити Сарай, и девочка ощутила, что может расколоться и взорваться.

– Минья… – начала Сарай, поскольку и вправду до сих пор не поблагодарила ее, но вдруг обнаружила, что ее рот перестал повиноваться.

Затем девушка развернулась, и ее ноги, пусть и не по собственной воле, понеслись прочь. Ей даже не удалось породить звук протеста. Разговор окончен. Отсчет с последнего раза, как в нее вселялись, начался заново.

* * *

С прибытием «Паучихи» весь экипаж «Астрала» оказался в сборе – на таком названии они остановили свой выбор: «Астрал», поскольку «Привидение» звучало несколько зловеще, и всем понравилась многозначительность этого слова – звездные путешественники, свободные души. А еще оно чествовало не только дар Корако, но и Сарай.

Всем не терпелось отправиться в путь, отдать швартовы, стартовать. Это было так же легко, как мечтать. Лазло достаточно было пожелать, чтобы орел взлетел – и это случилось. Он скользил над Арев-Баэлем – «Пожирателем», поглотившим Нову – и даже сам лавировал между стеблями тезерла, наделенный сообразительностью, которая не требовала осознанного руководства. Они двинулись на запад Вар-Элиента, к порталу эз-Мелиза, где через несколько дней встретятся с людьми – людьми из другого мира – и сделают себя и свою миссию общеизвестной.

Всего их было четырнадцать: девять божьих отпрысков (включая одного призрака) и пятеро людей, из-за чего потребовалось удлинить стол в галерее. Все собрались для первой совместной трапезы и расселись по местам, которые обозначили как свои. Вкус еды стал намного лучше; каждый на корабле учился готовить, благодаря наставлениям четырнадцатого и самого неожиданного члена экипажа, Сухейлы.

– Ты уверена? – спросил у матери Эрил-Фейн как минимум в сотый раз перед последним прощанием.

– Вполне, – заверила она с сияющими глазами. – Что еще мне делать? Мой дом смыло рекой.

Эрил-Фейн был терпеливым сыном.

– Мы можем построить тебе новый, – заметил он. В ближайшем будущем в Амезру только и будут заняты восстановлением города.

– К чему эти хлопоты, – ответила женщина, – когда есть уже готовый? – Обвела рукой помещение.

Как тут поспоришь? Она уже оказала значительное влияние на это место, начиная с ковров и подушек, которые бесстыдно украла из Ратуши торговцев, и заканчивая крючками над столом, созданными Лазло под ее чутким руководством, чтобы вешать горячие хлебные лепешки.

Сухейла взяла сына за руку.

– Я вернусь, ты же знаешь, но сейчас мне нужно уйти. Наши люди нуждаются в тебе. А эти дети нуждаются во мне.

Это правда, и Сухейле было приятно, что в ней кто-то нуждается, а еще нравилось думать, что она приложит руку к формированию мужчин и женщин из этих могущественных молодых людей. Им нужна бабушка, кто-то, кто все знает, кто научит заботиться о себе, – а самое главное, печь торты – и даст мудрый совет, когда они столкнутся с неведомыми испытаниями.

Это главная причина, по которой она присоединилась к экипажу, и ее вполне достаточно. Остальные вслух не произносили, но ее интерес к гроссбуху Скатиса не остался незамеченным. Лазло, без всяких комментариев, специально выделил время, чтобы почитать его с ней, отслеживая имена детей, рожденных в определенный месяц сорок лет назад, и пытаясь найти, когда и куда их продали.

Возможно, она найдет своего потерянного ребенка, возможно, нет. Она определенно найдет потерянных детей – еще больше потерянных детей, если точнее. Не сомневайтесь, именно такими были эти дети, хотя с каждым днем они становились все менее и менее потерянными. Сухейла делала все, что могла. Они оказались невероятно стойкими, особенно Минья, чья жизнь выдалась самой тяжелой. Она мало говорила, а Сухейла не давила. Лелеяла ее украдкой, небольшими дозами, и зачастую не сталкиваясь с ней взглядом, как с пугливым котенком, которого нужно успокоить.

Девочка наконец-то сменила свою рваную одежду на ту, что Сухейла оставила для нее на видном месте, а еще потеряла первый зуб, что могло значить только одно: то, что заморозило ее в шестилетнем возрасте, растаяло, и Минья не проживет всю оставшуюся жизнь в облике ребенка.

Тем вечером, во время ужина, он выпал.

Она грызла хлеб, а затем тихо ахнула. Рука взметнулась к губам, и он упал на ладонь – крошечный, как у котенка. Минья уставилась на зуб со смесью изумления и ужаса.

– От меня только что отвалилась часть тела, – мрачно произнесла она.

Цара слегка подавилась вином.

– Все нормально, – поспешила объяснить Киско. – На его месте вырастет новый, лучше прежнего. Просто подожди.

Минья знала, как все работает. Она уже проходила через это с Сарай, Фералом, Руби и Спэрроу и, будучи Старшей Эллен, превращала их молочные зубы в маленькие ожерелья, которые хранила в деревянной шкатулке. Что касается собственного зуба, Сухейла сказала положить его под подушку и загадать желание.

– Так мы поступаем в Амезру.

– И я так полагаю, что все ваши мечты сбываются, – язвительно хмыкнула Минья.

– Конечно же нет, глупышка! – возразила Сухейла. Она выросла не в эпоху оптимизма, но это не значит, что они жили без мечты.

– Мечты не сбываются так просто. Они лишь мишень, которую ты рисуешь вокруг своих желаний. Но в цель нужно попасть самой.

64. Новое поколение желаний

Сарай все еще обдумывала эти слова, пока шла с Лазло к ним в комнату. Теперь они делили одну на двоих, и она была больше остальных, но не сильно. В ней сохранились некоторые элементы поляны Лазло, в особенности кровать богини снов. Игуана по-прежнему где-то ползала, изредка выглядывая из подлеска, будто хотела выпросить у них лакомство.

– Помнишь, что Сухейла сказала о желаниях? – спросила Сарай, плюхнувшись на кровать.

– Про цель? – ответил Лазло, опускаясь рядом. От веса его тела матрас просел, и Сарай покатилась к нему. – Мне понравилось. – Юноша уткнулся в нее носом, его теплое дыхание щекотало щеку. – Должно быть, я отменный стрелок, поскольку все мои желания сбываются.

– Прямо все? – полюбопытствовала Сарай, закрывая глаза и улыбаясь, пока он целовал ей шею. – Тогда тебе нужно придумать новые. Нельзя исчерпывать свои желания.

– Они никогда не исчерпаются. – Лазло оперся на локоть и стал серьезным. – Просто они будут преимущественно касаться других людей, раз уж у меня есть все желаемое.

Как и у Сарай. Семья, свобода, безопасность, он. Девушка подалась вперед и поцеловала его. У нее было больше, чем она когда-либо смела мечтать, и все же в тот момент, когда старые мечты исполняются, на их месте появляются новые, подобно росткам в лесу: новое поколение желаний.

Несмотря на сладострастный поцелуй, Лазло видел, что ее что-то беспокоит.

– Что насчет тебя? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Я размышляла о своем даре, – ответила Сарай, – и его возможностях. А еще… о моем будущем.

Лазло ждал, пока она продолжит.

– Когда я погружалась во сны Миньи и Новы, то могла увидеть или почувствовать, что не так, но не могла это исправить.

– В смысле исправить их?

Девушка кивнула.

– Я постоянно вижу, как Нова падает, – призналась она. – Мне стоило догадаться, что она сделает нечто подобное. Я же была в ее разуме.

– Мне кажется, в ее случае было уже слишком поздно, – ласково произнес Лазло. – Иногда такое будет случаться. Но это не твоя вина, Сарай. Зато ты спасла остальных. И если хочешь помогать людям – если это твое желание, – то вперед.

– Так и есть, – кивнула она и почувствовала, как в ней укореняется эта новая цель, словно, озвучив ее, она дала ей необходимый для роста свет. Это ее желание: помогать людям, чей разум не знает покоя, которые заперты в собственном лабиринте или застряли на куске расколотого льда. Вот вокруг чего ей хотелось нарисовать свою мишень, цитируя метафору Сухейлы.

– Но я ощущала себя такой… бесполезной с Миньей и Новой. Кажется, мне нужно поработать над своим прицелом.

Сарай пыталась отшутиться, но боялась, что это всегда будет вне ее сил, что создавать кошмары – ее истинное призвание, и ни на что другое она не способна.

Может, Лазло и не удалось вселить в нее уверенность, но он мог вселить в нее колдовской свет. Под его взглядом Сарай чувствовала себя неким чудом, будто взгляд мечтателя откидывал на нее сияние чудес.

– Сарай, – начал он. – То, на что ты способна, это потрясающе. Конечно, тебе нужна практика. Это разум. Самое сложное и удивительное из всего, что есть. Целый мир внутри каждого из нас, который никто никогда не познает, не увидит и не посетит – кроме тебя. Я просто управляю металлом. Ты же встречаешься с людьми в их сознаниях и внушаешь им, что они не так одиноки. Что может быть более выдающимся, чем это?

Она позволила себе начать в это верить. Провела пальцами по грубому очертанию лица Лазло – по линии его подбородка, уголку сломанного носа. По губам, которые были совсем не грубыми. Укус зажил. Даже шрама не осталось.

Пару раз во время всего этого хаоса Сарай невольно мечтала о даре своей матери, чтобы просто забрать всю ненависть, страх и ярость. Но теперь она понимала, что дар Изагол мог быть полезен в устранении угрозы, но не мог помочь людям, даже если бы использовался во благо. Все это ложь. Взять и забрать чью-то ненависть – все равно что украсть часть души. Возможно, Сарай поможет им отпустить ненависть самостоятельно, направит их, покажет новые ландшафты, откроет новые двери, новые солнца. Возможно.

Она пока не могла представить жизнь других божьих отпрысков, раскиданных по мирам, но некоторые из них могут в ней нуждаться. Сарай даже подумала, что все ее годы кошмаров могут помочь разобраться в чужих, например, чтобы провести их через ужасы и показать выход по другую сторону. Если они захотят. Если сами пригласят. Быть может, ей удастся помочь.

Девушка по-кошачьи потянулась и покрутила шеей из стороны в сторону.

– Разве не забавно, что у меня нет реального тела, но я все равно отчетливо представляю, как оно затекает, будто настоящее? Почему бы не опустить эту часть, мое внутреннее «я»?

– У тебя есть настоящее тело, – возразил Лазло. – Я его прекрасно чувствую, – добавил он, со всей ответственностью начав его щупать.

– Ты знаешь, что я имела в виду. – Сарай закрыла глаза, когда Лазло начал массировать ее воображаемые мышцы, чтобы избавить от воображаемого напряжения.

– Если бы ты опустила эту часть, – сказал он, – то чувствовала бы себя менее настоящей, верно? Жизнь подразумевает как неприятные ощущения, так и удовольствие.

– Любопытно… – мечтательно задумалась Сарай, пока волны воображаемого удовольствия раскатывались по ее телу.

– Что любопытно?

– Из всех божьих отпрысков, во всех мирах, со всеми дарами, может ли существовать тот, кто… не знаю. – Что ей поможет? Тела больше нет. Как она сможет снова жить нормально? – Тот, кто создает новые тела для нуждающихся душ? – Сарай сама над собой посмеялась. Это чрезвычайно конкретный и сомнительный дар. – Каковы шансы?

Лазло, услышавший от Рузы за ужином все о драконьих яйцах и теорию Тиона, сказал:

– В одном из сотни миров? Было бы странно, не будь там кого-то с таким даром.

– Что ж, – выдохнула Сарай, желая в это поверить, – тогда я хочу их найти, где бы они ни были, чтобы прочувствовать все приятные и неприятные ощущения, которые являются привилегией живых. – Произносить желание вслух, как она обнаружила, лучший способ нарисовать вокруг него мишень Сухейлы. – А тем временем тебе придется делиться своими.

Девушка вытянулась напротив него, и Лазло сжал ее в объятиях, свою призрачную девочку, богиню, музу чудес, и заверил ее, что очень серьезно относится к своей обязанности. И пока большой металлический орел, «Астрал», рассекал ночной воздух и туман, они терялись друг в друге – в том самом месте, где друг друга обрели.

Эпилог

Так уж случилось, что в Амезру одна парочка тоже размышляла о желаниях.

Эрил-Фейну с Азарин до сих пор не верилось, что их небо свободно и они остались живы. Мужчина и женщина устали, они все еще поправлялись после того, как их сердца срослись заново. Дел было невпроворот: нужно восстанавливать город и постараться вернуть своих людей из Энет-Сарры.

И все же им удалось выделить время на отдых, и Азарин наконец задала вопрос, застывший на ее устах с тех пор, как муж умирает в ее объятиях.

– Любовь моя, – начала она, пытаясь прочесть его лицо, как все эти годы. – Ты сказал, что хотел бы… Чего бы ты хотел?

Эрил-Фейн смутился – великий Богоубийца покраснел, как мальчишка, который подарил своей партнерше по спаррингу браслет на ее шестнадцатый день рождения и танцевал с ней, пока его крупные руки дрожали на ее талии. На протяжении долгого времени он чувствовал себя отравленным и ядовитым, а теперь… чистым, измученным жаждой и разрастающимся, как дерево, что пересадили в новый роскошный сад.

– Я хочу… – напряженно произнес он, не сводя с нее своих круглых глаз с милым, мальчишеским страхом. – Жениться на тебе, – закончил он шепотом, а затем достал что-то из кармана.

Эрил-Фейн не забыл о своем предсмертном желании и последние пару недель думал о нем не реже Азарин. Люди учатся понимать свои желания, когда думают, что они не сбудутся, и Эрил-Фейн хотел быть со своей женой. Он поднял кольцо на ладони. Не то, что подарил ей прежде, украшение, которое она надевала перед сном все эти годы. А новое, из золота и лиса, с кристаллами, выложенными в форме звезды.

– Мы уже женаты, – ответила Азарин дрожащим голосом, ведь в ее разуме разразилась буря, и это первые слова, которые вылились из нее.

– Я хочу начать все заново, – ответил Эрил-Фейн. Мужчина смотрел на нее с надеждой и тревогой, словно существовал малейший шанс, что она ему откажет. – Ты сможешь начать заново? Со мной?

Азарин не могла отказать.

Жрица сможет провести обряд в какой-нибудь другой день. Пара закрепила свой брак самостоятельно. Эрил-Фейн с Азарин на руках поднялся по лестнице в их маленькую квартирку в Ветропаде. Захлопнул за ними дверь, как восемнадцать лет назад. Восемнадцать лет. С тех пор как они были близки, прошло больше, чем они жили до своего первого раза.

Они не спешили. Столько всего забылось в потоке времени. Но память медленно возвращалась.

Должно быть, Судьба сочувствовала всему, что они потеряли. В ту ночь пара зачала сына, хотя пройдут недели, прежде чем они об этом узнают, и месяцы, прежде чем познакомятся с ним и назовут Лазло, – и годы, прежде чем он встретит тезку и призрачную сводную сестру, и бабушку, и многих других. «Астрал» вернется в Амезру по дороге к новому приключению, в противоположном направлении, к Мелизу, родине серафимов, и к чему угодно – или кому угодно, – кого повстречает на своем пути.

Но это уже другая история.

КОНЕЦ

Примечания

1

Sinister – «зловещий» (англ.).

Content

Лэйни Тейлор
Муза ночных кошмаров

Часть I

1. Как драгоценности, как непокорство

2. Новые ужасы

3. Неопрятная девочка с глазами, словно панцири жуков

4. Война с невозможным

5. Жжение и боль

6. Каждый из них кричал: «Монстр!»

7. Привидение

8. Улицы, словно каналы

9. Гардероб мертвого бога

10. Призраки не горят

11. Каннибалы и девственники

12. Колдовской свет и сожаление

13. Зубы

14. Фигурки на игральной доске

15. Перерыв на чаепитие перед концом света

Часть II

16. К звездам

17. Временами приятные сны

18. Серая

19. Первые призрачные сумерки

20. Море чувств

21. Потомок древнего рода возмущенных ноздрей

22. Вы тоже хотите умереть?

23. Алая рука Миньи

24. Голубое рагу

25. Сломанная игрушка Изагол

26. Развеселый божий отпрыск

27. Живые и призраки

Часть III

28. Погребенные дары

29. Искажение

30. Все равно что есть торт во снах

31. Юноша, готовый вернуться, даже если ты призрак с острыми зубками

32. Все зазубренные края

33. Неоплаканные

34. Предназначение бекона

35. Какой бы ни была наша участь

36. Ничего особенного

37. Наказание – смерть

38. Море смотрело в ответ

39. Предательский шепот

40. Нападение

41. Лишь абсолютно все

42. «Мертва» – неправильный ответ

43. Неистовое сияние

44. Пиратская улыбка

45. Если бы сражение было танцем

46. Словно мужчина, вырвавший свое бьющееся сердце

Часть IV

47. Секрет с секретом

48. Они смотрят на чудовищ

49. Хорошие девочки не убивают, они умирают

50. Не вся история

51. Счастливого исчезновения

52. Ужас – это светловолосая богиня

53. Существо, испещренное пустыми местами

54. Действительно, кавардак

55. Перемирие и пирожные

56. Пираты Пожирателя

57. Благоговение, восторг, страх

58. Предсмертное желание

59. Игра, в которой «убей» не победит

60. Тонкий лед

61. Послание в бутылке

62. Те, кто знают

Часть V

63. Было бы странно, не будь там драконов

64. Новое поколение желаний

Эпилог

Примечания