Дэвид М. Барнетт

Земля вызывает майора Тома

Посвящается Клэр, Чарли и Элис

Когда моя голова в космосе – мои ноги стоят на Земле, а сердце наполнено благодаря вам.

Памяти Малькольма Барнетта (1945–2016)

По мере того как мы начинаем понимать, что Земля, по сути, представляет собой своего рода пилотируемый корабль, несущийся сквозь бесконечность космоса, нам все больше будет казаться абсурдным, что мы не организовали лучше жизнь человечества.

Хьюберт Х. Хамфри, вице-президент США, 1966

И всё опять прекрасно.

Джордж Формби

© David M. Barnett, 2017

© Перевод. Н. Огиенко, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Часть I

1

11 февраля 1978 г

Много лет назад в кинотеатре, далеко-далеко от того места, где он находился сейчас, мальчик и его отец входят в темноту. Мальчик прижимает к груди упаковку конфеток «Ревелз» и маленький стакан попкорна, а отец твердой рукой, лежащей у него на плече, направляет его по проходу с липнущим к подошвам ковром. Фильм еще не начался, но лица сидящих уже обращены к рекламным анонсам, в отблесках бледного света. Завитки сигаретного дыма кружатся и переплетаются в черном пространстве между экраном и зрителями. От заполненных рядов доносится приглушенный гул перешептываний.

Томас Мейджор никогда еще не был так счастлив. Это его подарок на восьмой день рождения – поход в кинотеатр «Глендейл» на фильм, который он страстно желал посмотреть, как будто тот уже стал или даже всегда был частью его жизни, записанной в его ДНК. Дома, любовно размещенные на столе в его комнате, лежат подарки, полученные им на день рождения, что был месяц назад: игровой набор «Бар Звездных войн» с подвижными фигурками пришельцев, Снэгглтуса и Хаммерхеда, которых можно было закреплять на маленьких вращавшихся подставках и крутить в разные стороны, заставляя их как будто сражаться; и еще запись музыки из этого фильма в исполнении Лондонского филармонического оркестра, аккуратно пристроенная рядом со старым маминым проигрывателем «Дансетт» и стопкой полученных от нее же старых пластинок.

А сейчас Томас и его отец пришли смотреть фильм. Тот самый фильм, открывавший уик-энд. Они отстояли в очереди, растянувшейся на квартал, чтобы попасть в этот старейший кинотеатр Кавершама и один из старейших в Рединге, и пока длилось ожидание, Томас спросил отца, хотел бы он полететь в космос.

– Готов поспорить, когда тебе будет столько лет, сколько мне сейчас, на Луне уже появятся города, – говорит отец. – Только это не для меня. Нет атмосферы. – Он громко хохочет и похлопывает Томаса по плечу. – А ты мог бы отправиться туда жить. Как в той песне: «Major Tom». Твоя мама была где-то на третьем месяце, когда вышла эта песня. Пожалуй, именно поэтому она решила назвать тебя Томасом. Сейчас она тоже примерно на этом же сроке. – Отец умолкает, потом смотрит на Томаса: – Черт побери! Этот «Фигаро» все еще держится на вершине хит-парада? Не хотелось бы мне выкрикивать это имя через калитку, чтобы позвать ребенка пить чай!

– «Space Oddity»[1], – рассеянно говорит Томас. – Она называлась не «Major Tom», а «Space Oddity».

Пока они стоят в очереди, чтобы попасть внутрь, мимо кинотеатра неторопливо проезжает бежевый автомобиль.

– Ты только посмотри – «Фольксваген-Дерби»! Вышел в прошлом году. Я и сам подумываю о таком. – Он толкает локтем Томаса: – Мы бы смотрелись крутыми парнями, раскатывая на такой машине, а?

Томас пожимает плечами. Его не слишком интересуют автомобили. Отец продолжает:

– Может быть, мы купим машину в этом году. Но хотелось бы еще сделать этим летом оранжерею. Дома с ней ценятся намного больше, вот так-то. И еще мы, наверное, могли бы переделать чердак в мансарду. На соседней улице дом с оранжереей и сделанной мансардой ушел в прошлом году почти за двадцать три тысячи, представляешь?

Еще день, но небо уже темно-синего цвета, и полная луна висит низко над горизонтом поверх черных крыш.

– Как монетка в десять пенсов, – говорит отец.

Томас закрывает один глаз и заключает диск луны между большим и указательным пальцем.

– Я поймал ее, папа! Я поймал луну!

– Положи ее себе в карман, сынок, – говорит отец. – Никогда не знаешь, когда это может тебе понадобиться. Пойдем, пойдем, наконец-то можно зайти внутрь.

Томас кладет невидимую, невесомую десятипенсовую луну в нагрудный карман своей коричневой рубашки с широким воротом. Его желудок приятно отягощен съеденной на ланч котлетой «уимпи»[2], но в нем вполне еще найдется место для сладостей и лакомств. Отец, покачав головой и пробормотав «куда же в тебя столько влезает», расплачивается в киоске.

Теперь отец ведет его к единственному свободному креслу в конце ряда, где на соседних местах сидят мужчина и женщина с тремя маленькими девочками. Томас чувствует, что внутри у него стягивается какой-то узел, что-то такое, чего он не может выразить. Он озадаченно смотрит на отца:

– Но там только одно место.

– Подожди здесь, – говорит отец и отправляется переговорить с женщиной, продающей мороженое.

Прическа у нее выглядит так, словно высечена из гранита, и лицо тоже под стать; она оборачивается к Томасу, и ее колючие глазки буравят его сквозь полумрак.

Отец вручает ей купюру в один фунт, и женщина дает ему два шоколадных мороженых. Она снова смотрит на Томаса, потом переводит взгляд на отца, тот кривит лицо и дает ей еще один фунт. Затем он направляется обратно к Томасу, и женщина следует за ним. Томас сидит, держа стакан с попкорном на коленях, а упаковку «Ревелз» в кармане. Отец сует ему в руки мороженое.

– Томас, сынок, – говорит он. – Твоему отцу нужно уйти по делу.

Томас смотрит на него и моргает.

– По какому делу? А как же фильм?

– Все в порядке. Это очень важно. Это… – отец смотрит на экран, словно ища там вдохновения. – Это сюрприз для мамы. – Он постукивает себя по одной стороне носа. – Наши мальчишеские тайны, договорились? Только между нами.

Томас тоже постукивает себя по носу, но без особой уверенности. Он чувствует, как в животе у него разверзается зияющая бездна. Отец говорит:

– А это Дейрдре. Она приглядит за тобой, пока я не вернусь.

Женщина презрительно смотрит на Томаса, и ее рот вытянут в тонкую бескровную ниточку, словно скульптор даже не пытался придать ему человеческий вид.

– А ты надолго? – спрашивает Томас, вдруг ощущая на своей спине всю тяжесть темноты кинотеатра и чувствуя себя очень одиноким.

– Ты даже оглянуться не успеешь, как я вернусь, – говорит отец и подмигивает.

Начинает играть музыка, и Томас обращает взгляд на экран, где появляются звезды и бегущие строки.

Идет гражданская война. Космические корабли повстанцев, нанося удары со своей тайной базы, одержали первую победу над зловещей Галактической Империей.

Томас оборачивается, чтобы взглянуть на отца, но тот уже ушел.

2

Конура на высоте 22 000 миль

5 по горизонтали: Солнце на латыни, одно пережеванное, но печально исковерканное (8).

Томас Мейджор закрывает глаза в раздумье, и ему приходит в голову, что нет в мире ничего лучше тишины. Никаких автомобильных гудков, кричащих голосов, газующих машин, звонящих телефонов, сигналящих мусоровозов, дающих задний ход.

Ничего.

Никакого дребезжания дверных звонков, никаких вибрирующих басов чужой отвратительной музыки, никаких хлопающих дверей и орущих телевизоров.

Только тишина.

Никакой пустой болтовни по радио, беспрестанного жужжания входящих сообщений, грохота сверления асфальта, уличных музыкантов, убивающих классические песни.

Ничего из того, что он мысленно классифицировал как «слуховые угрозы».

Томасу Мейджору всегда хотелось иметь свою конуру. И вот теперь, заключенный в свой кокон и изолированный от внешнего мира, так далеко от всех людей и их ненавистного шума, он постукивает кончиком карандаша по первой странице «Большого сборника действительно сложных криптических кроссвордов Гардиан» и снова принимается размышлять. Постукивание карандаша – приятный звук, хороший аккомпанемент чистому умственному усилию. И это его звук, его шум.

Так же как и громкое прихлебывание, которое он производит, отпивая чай – горячий и чересчур сладкий. Рядом с ним нет никого, кто мог бы попенять ему на плохие манеры. И он будет громко прихлебывать, если ему так хочется. Томас булькает чаем во рту, пока он не остынет, а потом громко полощет им горло.

«Вот так-то», – проглотив чай, говорит он, ни к кому не обращаясь.

Всю свою жизнь Томас мечтал иметь собственное укрытие. Он завидовал людям, которые могли исчезнуть в глубине своего сада и отгородиться от всех и вся. И вот теперь, на свой сорок седьмой день рождения, он наконец был один, с полным правом шумно прихлебывать чай и проводить сколько угодно времени за разгадыванием кроссвордов. Он давно приберегал этот сборник с дьявольски сложными загадками. Томас снова постукивает карандашом по странице. Пережеванное?[3] Но исковерканное? Печально исковерканное?

Поскольку Томас Мейджор может делать все, что ему заблагорассудится, ему приходит в голову, что было бы неплохо послушать музыку, чтобы лучше соображать. Хорошую музыку, разумеется, а не тот «тынц-тынц-тынц», доносящийся из дорогих машин с распираемыми от высокомерия молодыми людьми за рулем. Он с удовольствием взял бы с собой всю свою коллекцию виниловых пластинок, но это было физически невозможно. Поэтому ему пришлось все оцифровать – каждую альбомную композицию, каждую «А» и «Б» сторону, каждую редкость, каждую гибкую пластинку, прилагавшуюся к нотному сборнику или музыкальному журналу. Все до единой записи. Так как сегодня его день рождения, Томас решает послушать что-нибудь воодушевляющее и приятное – например, «The Cure». Он включает компьютерный терминал – морщась от издаваемого им натужного гудения и жужжания – и выбирает «Disintegration». Великолепное возвращение к мрачному стилю, 1989 год. Начинается перемешивание треков, что Томасу совершенно не нравится – альбом нужно слушать в таком порядке, как было задумано группой – но пока ему не удалось выяснить, как отключить эту функцию. Первой начинает звучать песня «Homesick».

Томас издает хрюкающий звук, шумно выдыхает воздух через нос и криво улыбается.

Почти. Но не совсем.

Солнце на латыни – это, должно быть, Sol, разумеется. Одно пережеванное – число? Томас задумчиво покусывает кончик карандаша, пока не начинает играть следующая песня. Возможно, выглядывание в иллюминатор даст какой-то толчок? Однако от этого лишь, как всегда, захватывает дух, и Томас думает о том, не надоест ли ему когда-нибудь этот вид, не станет ли он казаться ему обыденным и лишенным очарования. Томас всей душой надеется, что этого не произойдет. Потому что вот он здесь, совсем один со своим чаем, кроссвордом и музыкой, а где-то там, далеко снаружи, находятся все остальные.

Земля заполняет собой весь иллюминатор со стеклом толщиной в четыре дюйма: сине-зеленая, окутанная облаками и очень, очень красивая. Она такая большая, что, кажется, можно протянуть руку и коснуться ее. Томас находится на высокой околоземной орбите, на высоте 22 000 миль над поверхностью нашей планеты, и очень скоро ему предстоит полететь в пустоту, удаляясь от Земли со скоростью 26,5 километра в секунду. Тогда она уменьшится до ничтожных размеров, став лишь крапинкой на бархатном покрывале космоса. Томас закрывает глаза и слушает музыку, говоря себе, что, конечно же, он сделал правильный выбор, и это именно то, чего он хотел.

Мир Томаса представляет собой вытянутую шестиугольную камеру тридцать футов в длину, где на одном конце громоздится приборная панель, а на другом – большой люк, ведущий в переходной шлюз, за которым открывается огромная, бесконечная пустота.

Томас нечасто бывает на том конце капсулы.

Все пространство вдоль стен заполнено электроникой, хотя Томасу известно предназначение меньше половины всего этого; за рядом дверей скрываются отсеки для хранения, наполненные разнообразной провизией – главным образом сухой, – предназначенной для поддержания его жизнедеятельности в течение полета; и есть еще беговая дорожка, к которой он пристегивается для тренировок, чтобы его мышцы окончательно не атрофировались.

Это во всех отношениях его дом. Здесь тоже есть свои рутинные дела, как и дома, но вместо того чтобы отправляться на работу, а по возвращении сидеть перед телевизором или слушать музыку, пока готовится ужин, Томас начинает свой день в застегнутом спальном мешке. Он пытался спать без каких-либо приспособлений, паря в невесомости, но тогда его просто присасывало к решетке вентиляционной системы. Затем он готовит себе завтрак – какую-нибудь безвкусную сухую еду или питательный фруктовый батончик, – а потом совершает гигиенические процедуры и пользуется туалетом, что всегда довольно забавно. Утро проходит за проверкой всех систем корабля, далее следуют физические упражнения, а потом ему полагается заниматься изучением списка задач, которые он должен выполнить, когда высадится на Марс, и главная из них – остаться в живых.

Музыка прерывается, и вместо нее раздается резкий, настойчивый, жужжащий звук. Томас отворачивается от иллюминатора и мира, отталкивается от стены и переплывает в невесомости к закрепленному на стене монитору, где висят в воздухе его сборник кроссвордов и карандаш. На экране высвечивается «входящий вызов».

«Ну потрясающе», – произносит он шепотом, в то время как экран заполняется хаотичной мозаикой пикселей, превращающихся наконец в запаздывающее изображение людей в костюмах, собравшихся гурьбой перед бесконечными рядами компьютерных терминалов с сидящими за ними техническими специалистами.

– Земля вызывает майора Тома! – говорит человек, стоящий в центре этого сборища – высокий и худой, с зачесанными назад темными волосами. – Выходите к нам, майор Том!

Томас закрепляется перед монитором, и маленькое, размером с почтовую марку, изображение его головы появляется в нижнем углу экрана. Он бросает на него беглый взгляд и думает, не нужно ли было побриться; здесь ему приходится пользоваться только электробритвой, и он это терпеть не может. Внезапно Томас осознает, что, возможно, ему уже никогда в своей жизни не удастся насладиться влажным бритьем. Его каштановые волосы с проседью комично подняты, напоминая колеблющиеся в волнах водоросли.

– Привет, Земля. Это «Конурник-1», слышу вас отлично и четко.

От рядов технических сотрудников доносится одобрительный смех, правда, приглушенный, вежливый, по-британски сдержанный. Человек в костюме – директор Бауман – сердито смотрит на него через камеру.

– Вы так и будете называть «Арес-1» этим глупым наименованием, Томас?

– А вы так и будете говорить «Земля вызывает майора Тома» каждый день на протяжении следующих семи месяцев?

Волосы у директора Баумана слишком темные – видимо, он их красит. Кроме того, он никогда не появляется без галстука, и верхняя пуговица его рубашки всегда гордо застегнута. Томас с подозрением относится к людям, которые носят галстук на работу в наши дни. Это совершенно бессмысленно. Галстуки предназначены для похорон – в них у Томаса большой опыт – и свадеб, о которых ему довелось получить мимолетное представление. Рубашки Баумана всегда так тщательно отглажены, что, вероятно, он либо страдает обсессивно-компульсивным расстройством, либо держит жену прикованной к гладильной доске в подвале своего дома. Но что больше всего Томаса в нем раздражает – как он понял, – так это страсть директора Баумана к планшетам. Он никогда с ними не расстается. Вот и сейчас Бауман поглядывает на свой планшет, который держит в руках.

– Согласно нашей диагностике, все ваши системы функционируют нормально. Вы провели контроль работы оборудования на борту?

Томас отпихивает сборник кроссвордов, предательски парящий перед камерой, и бормочет что-то уклончивое. Бауман говорит:

– Ваш запуск прошел отлично, как вам известно, я полагаю. Корабль готов к осуществлению перелета по гомановской траектории, двигатели работают на разгон. Вам предстоит дальняя дорога, Томас. Триста десять миллионов миль пути. НАСА предупреждает, что неподалеку от вас ожидается микрометеоритный дождь, но это не должно доставить вам никаких проблем.

Говорить о погоде, даже в космосе. Как это по-британски.

– Я так и знал, что мне нужно было прихватить с собой зонтик.

От рядов технических сотрудников снова доносится смех. Женщина, держащая свой айпад, словно ребенка, свободной рукой откидывает волосы.

– Мы записываем этот сеанс связи для СМИ. И как нам известно, сегодня у вас день рождения?..

Ее голос повышается с отвратительной волнообразной интонацией.

Это Клаудия, которая занимается связями с общественностью. Томас знает, что она его на дух не переносит после его выходки год назад. Клаудия загорелая и подтянутая, и ему кажется, будто она проводит все свободное время за каким-нибудь крайне эффективным занятием – например, сосредоточенно колотит боксерский мешок, представляя себе торчащие волосы и бледное лицо Томаса. Каждый раз, когда ему доводилось ее видеть, на ней была новая одежда, и она вкрадчиво сообщала всем вокруг название бренда или имя дизайнера, как будто это был пароль к ее более высокому и дорого одетому миру.

– 11 января. Каждый год в один и тот же день. Не хотите ли вы сказать, что где-то здесь припасен для меня торт в тюбике? Может, он был бы получше, чем тот чай, который мне приходится пить. Слишком сладкий. И разумеется, не «Эрл Грей», как я просил.

Бауман шевелит бровями, словно говоря: «Ради бога, хватит быть таким сварливым занудой». Клаудия тыкает в свой айпад.

– У нас для вас особый гость, который хочет поговорить с вами, Томас…

Он открывает рот и снова закрывает его. В самом деле? Особый гость? Неужели она… неужели это Дженет?

3

134 фута над уровнем моря

«Это телефон бабушки», – кричит Джеймс.

Затем: «У меня нет чистой рубашки».

И еще: «У нас сегодня физкультура, где моя форма?»

И в довершение: «Я ненавижу бутерброды с ветчиной. Можно я съем школьный обед?»

Глэдис сидит в своем кресле у камина, в маленькой гостиной дома номер 19 на Сантус-стрит в Уигане, любуясь своим длинным розовым стеганым халатом. Он похож на стеганые одеяла, которые они в старые времена называли «континентальными». Глэдис задумывается – почему? Потому что они пришли с Континента? А зачем они были им там нужны? Разве на Континенте не всегда тепло? Или только в тех местах, куда люди обычно ездили, когда говорили, что отправляются «на Континент»? Бенидорм и тому подобное?

Джеймс стоит в дверях кухни – без рубашки, с поднятыми руками, словно умоляя кого-нибудь что-нибудь предпринять и упираясь белыми костлявыми локтями в дверной косяк. Он ведь так схватит жуткую простуду, разгуливая практически без одежды в самый разгар января. Глэдис задумывается на мгновение, что она могла бы попытаться чем-то помочь. В конце концов, это же ее телефон звонит – Джеймс абсолютно прав. Правда, звук раздается очень глухо, как будто из ведра, опущенного в колодец. Просто поразительно, что теперь, оказывается, можно делать: Джеймс поставил на ее телефон старую песню вместо обычного звонка. Это «Diamonds and Rust» Джоан Баэз – одна из ее самых любимых, – хотя от нее Глэдис почему-то становится грустно. Возможно, потому, что она навевает воспоминания о прежних временах – а это, в сущности, единственное, что осталось у Глэдис. Вдруг ей вспоминается нечто совершенно ни с чем не связанное, но это важный факт, который, как ей кажется, стоит помнить. «Уиган находится на высоте сто тридцать четыре фута над уровнем моря».

Джеймс громко вздыхает и продолжает стоять с перекрученными руками, глядя на свои локти.

– Элли! – кричит Глэдис из своего кресла. – Джеймсу нужно… что-то надеть. Я поглажу его рубашку.

Сверху доносится приглушенный возглас. Джеймс… Глэдис цокает языком, поглядев на его волосы – слишком длинные кудри для десятилетнего мальчика, – и в конце концов поднимает с кресла свое тщедушное тело. Гостиная очень маленькая: только кресло, диван и телевизор, и дверь на кухню, где находится лестница. За диваном стоит пластиковая корзина с горой выстиранной одежды, сложенной в шаткую башню. Рядом установлена гладильная доска, стоящая там месяцами. Вернее, всегда. Глэдис копошится в куче одежды, отыскивает белую рубашку и включает в розетку утюг.

– Я дам тебе шиллинг на обед.

Джеймс закатывает глаза и тоже роется в корзине с бельем, вытаскивая оттуда шорты и футболку для регби.

– Тебе это тоже погладить? – спрашивает Глэдис.

Джеймс запихивает спортивную форму в свою сумку.

– Не стоит. К вечеру это все равно будет в грязи, а то и в крови. И почему мы должны играть в регби в январе? Это нужно делать летом.

– Твой дедушка всегда был хорош в регби. В молодости он мог бы играть за городскую команду Уигана.

Глэдис разглядывает пуговицы на рубашке, разложенной на гладильной доске. Отвратительно пришиты. В ее времена такого не было. Она смотрит на этикетку. Сделано в Тайване, нечему удивляться.

– Бабушка!

В дверном проеме кухни появляется Элли. Глаза, как всегда, слишком сильно накрашены. Волосы взлохмачены, будто после урагана. А юбка! Практически пояс. Конечно, не Глэдис об этом рассуждать. Она тоже в свое время любила мини-юбки. Ноги были что надо. Все ребята так говорили. И именно это сказал ей Билл, когда они впервые встретились у закусочной, неподалеку от паба «Феррис Уил». «Классные ножки, детка». Ей нравился «Феррис Уил». Бокал хорошего стаута субботним вечером. Глэдис задумывается, существует ли еще этот бар, но потом вспоминает, что его снесли, чтобы построить большой супермаркет.

– Бабушка!

Элли влетает в гостиную, протискивается между диваном и стеной и хватает утюг, лежавший плашмя на рубашке Джеймса.

– О, замечательно.

На рубашке вырисовывается большая коричневая отметина от утюга, прямо над нагрудным карманом.

Элли хватается руками за голову:

– У него ведь всего три рубашки!

– Что ж, я поглажу другую, – бормочет Глэдис. Она берет испорченную рубашку и критически ее осматривает: – Все равно швы на ней были некачественные. Я разрежу ее на тряпки для пыли.

– Я сама все сделаю, – произносит Элли, мягко отводя Глэдис за локти от гладильной доски. – А ты лучше посиди. Ты уже позавтракала?

– Не отказалась бы от тоста и чашечки чая. А вы не видели мой телефон? Я слышала, как он звонил.

Джеймс уже натягивает на себя мятую белую рубашку.

– Ладно, и так нормально, – говорит он, хотя его голос выражает совершенно другое. – Я опаздываю на автобус.

– Не забудь свои бутерброды, – напоминает ему Элли, потирая мочку уха. – Никто не видел мою сережку?

– А никто не видел мой телефон? – спрашивает Глэдис. – Я поставила его заряжаться, когда вы пришли из магазина вчера вечером. Я убирала продукты. Точно это помню.

Джеймс стоит у холодильника, таращась внутрь с таким видом, словно там лежат какие-то диковины. В конце концов он достает свои бутерброды, завернутые в пищевую пленку.

– Он здесь, бабушка. Твой телефон. Ты оставила его в холодильнике. В масленке.

Смеясь, Джеймс возвращается в гостиную с телефоном. Элли качает головой:

– Бабушка…

Глэдис потирает подбородок.

– Я готова была поклясться, что поставила его на зарядку вчера вечером. Там, на буфете.

Низенький буфет – совсем небольшой, дешевый – ютится возле окна. На нем стоит ваза для фруктов с парой высохших мандаринов, а по бокам – фотографии родителей Элли и Джеймса. Мальчик указывает на буфет и снова смеется:

– О боже. Вот это номер!

За вазой для фруктов виден извивающийся провод зарядки от телефона Глэдис, воткнутый в пачку масла «Анкор», которое подтаяло и растеклось по лакированной деревянной поверхности.

– Я вытру. – Элли громко вздыхает, потом смотрит на свой телефон. – Джеймс, тебе пора идти.

– Пока, – говорит он, и Глэдис провожает Джеймса взглядом, глядя, как он, прежде чем уйти, запихивает в рот печенье. Она подмигивает ему. Наш секрет.

Элли снова смотрит на свой телефон: «Черт, я опоздаю в школу». Она бросается на кухню (все время крутится юлой эта девочка), и Глэдис слышит, как шумит чайник и работает тостер. Пять минут спустя Элли приносит ей чашку чая и намазанный маслом тост на тарелке, и у нее самой свисает изо рта сложенный вдвое кусок тоста.

– Какая ты славная девочка, – говорит Глэдис.

Элли присаживается перед ней на корточки и вынимает тост изо рта.

– Бабушка, – говорит она. Всегда такая серьезная. Очень шустрая и серьезная. – Бабушка, пообещай мне, что ты не будешь никуда выходить сегодня. И ничего не включай в розетки. Я оставила для тебя в холодильнике контейнер с обедом. Его нужно две минуты разогреть в микроволновке. Я все это написала и приклеила скотчем к крышке. Просто следуй инструкциям, хорошо? Чай ты сможешь себе сделать сама?

– Ну разумеется, – фыркает Глэдис. – Я ведь не ребенок, ты знаешь. В следующий день рождения мне стукнет семьдесят один.

Элли кивает.

– Не подходи к двери и не отвечай на телефонные звонки, если только не увидишь на экране, что это звоним я или Джеймс, договорились?

Глэдис шутливо отдает ей честь и смеется. Элли не смеется. Она оглядывается вокруг в поисках своего рюкзака и, обнаружив его возле буфета, взваливает себе на плечо.

– Я вернусь в четыре. Джеймс будет дома в половине четвертого. Хорошо? А ты просто смотри телевизор. И не забудь про обед. На ужин, я думаю, у нас будут рыбные палочки. Потом мне нужно будет уйти на работу.

– Отлично, – говорит Глэдис. – Хотя я, возможно, предпочла бы пирог. С мясом и картошкой. Ты знаешь, что им запретили теперь так его называть? Они должны называть его «с картошкой и мясом», потому что там больше картошки, чем мяса. Но, между прочим, с подливкой он очень даже ничего. Хорошего тебе дня в школе!

Когда Элли наконец уходит, Глэдис вздыхает. Иногда ей становится просто невыносимо слушать свои мысли в пустоте этого дома. Поискав глазами пульт и найдя его на камине, она направляет его на телевизор, приставив как можно ближе, и давит на кнопки, пока экран не загорается. Новости, новости, новости. Какие-то идиоты на диване. Какая-то американская чепуха. Люди, отправляющиеся в космос. Вот и весь выбор, смотреть нечего. Можно было бы почитать книгу, если бы Глэдис удалось ее найти. Или вспомнить, как она называется. Или хотя бы о чем она вообще.

Она берет свой телефон, гадая, кто это звонил ей недавно из холодильника. Нет, не из холодильника. В холодильнике. Когда телефон лежал в холодильнике. Может быть, это ее «парень», хотя он обычно не звонит. Вернее даже, никогда не звонит. Для него только электронная почта. Глэдис смотрит на экран, где высвечиваются «пропущенный вызов» и какой-то незнакомый номер – во всяком случае, не привязанный ни к какому имени. Вдруг она подскакивает от неожиданности, едва не уронив вновь зазвонивший телефон.

«Да?» Глэдис слушает некоторое время, что говорит ей в трубке приятный женский голос. Потом, поразмыслив, отвечает: «Ну да, кажется, у меня есть страховка по кредиту. Сколько кредитов? О, полагаю, шесть или семь. А то и восемь. Можно вернуть страховку? Звучит заманчиво…»

4

Как там, в космосе?

Томас бросает взгляд на свое изображение в углу монитора и пытается пригладить волосы, которые все равно снова встают дыбом. У него мелькает мысль, не стоит ли сделать перерыв, чтобы побриться. Почему-то он даже не задумывается, с чего бы это его бывшая жена могла объявиться, после того как несколько месяцев назад она заявила, что не желает с ним больше разговаривать никогда в жизни.

В поле видимости появляются мужчина в клетчатой рубашке и девочка. И нет, никакой Дженет нет и в помине. Клаудия кивком подзывает к себе девочку.

– Мы провели конкурс в вашей начальной школе в Кавершаме, и победителю предоставляется возможность задать вам один вопрос. – Она приобнимает одной рукой девочку, которой на вид лет девять или десять. – Это Стефани. А это мистер Бересфорд, ее классный руководитель. Давай, Стефани, поздоровайся, не стесняйся.

Томас пристально оглядывает учителя. Тот выглядит достаточно молодо, так что вполне годился бы ему в сыновья. Девочка робко машет рукой в качестве приветствия, а Томас говорит:

– Моим классным руководителем был мистер Дикинсон. Что там с ним, интересно?

– А, это Тони Дикинсон? – произносит мистер Бересфорд. – Насколько мне известно, он вышел на пенсию, а где-то около года назад умер. Помнится, я читал об этом в школьной информационной рассылке.

– Это хорошо. Он был мерзким ублюдком-садистом. Однажды он влепил мне три удара тростью по заднице – за то, что я чесал нос в классе. Надеюсь, он хорошенько помучился перед смертью.

– Майор Том… – сквозь стиснутые зубы говорит Бауман. – У майора Тома очень… специфическое чувство юмора, Стефани. Он совсем не то имеет в виду.

– Нет, я именно то имею в виду. Думаю, старику Дики просто доставляло удовольствие лупить мальчишек. – Томас вновь переводит взгляд на мистера Бересфорда, с его модной стрижкой и хипстерской бородкой: – Полагаю, в наши дни в школах подобного не допускают. Проверяют на наличие криминального прошлого и все такое.

Клаудия пробивается вперед, потеснив Баумана, оттягивающего ворот своей рубашки.

– Хорошо, Томас, но у Стефани есть для тебя вопрос.

– Если он о том, как я справляю в космосе большую нужду, то могу сразу сказать, что это процесс долгий, сложный и малопривлекательный.

Томас видит, как Бауман прикладывает ладонь ко лбу.

Девочка смотрит на своего учителя, потом на Клаудию, которая натянуто улыбается и слегка подталкивает ее локтем. Тогда Стефани опускает взгляд на свою карточку и произносит дрожащим голосом:

– Что лучше всего, когда находишься в космосе?

«О боже, они ничего глупее не могли придумать?»

Томас осознает, что он произнес это вслух, но уже слишком поздно. Лицо девочки сморщивается, и она начинает плакать. Томас закрывает глаза.

– Ладно. Ты хочешь знать, что лучше всего, когда находишься в космосе? Это то, что ты не на Земле. Я был примерно твоего возраста, когда кое-что понял, а именно то, что этот мир – дерьмо, так же как и все люди в нем. Всю свою жизнь я наблюдал за тем, как мои устремления чахнут и умирают. Так что, когда подвернулась возможность оставить все позади – то есть в буквальном смысле оставить к чертям все позади, – я ухватился за это обеими руками. И я получил то единственное, что когда-либо хотел. Здесь никого. Я один. Совсем, абсолютно.

Sol. Один. Chewed. Печально исковерканное. Печально. Исковерканное. Chewed. Tude[4]. SOLITUDE! Одиночество! Томас издает возглас и, открыв глаза, оглядывается в поисках своего сборника кроссвордов. В этот момент он обнаруживает, что монитор перед ним погас. Эти придурки прервали связь.

Его карандаш плавает где-то возле иллюминатора, и Томас собирается отправиться за ним, как вдруг раздается резкий гудящий звук, исходящий от серого пластмассового предмета, который он раньше не замечал. Томас осторожно берет его в руки и обнаруживает, что это такой телефон.

– Да?

– Томас, это директор Бауман, – доносится до его слуха голос, приглушаемый каким-то шипением. – Мы потеряли с вами связь, прежде чем вы начали отвечать. Но вы не беспокойтесь, мы над этим уже работаем. Вероятно, это всего лишь сбой программного обеспечения. Я на вашем месте постарался бы пока поднатореть в инструкциях по работе в открытом космосе.

Поднатореть? Кто-нибудь так сейчас вообще говорит? На совет по поводу инструкций Томас реагирует лишь тяжелым вздохом.

– Закупили все компьютерные системы в обычном «Пи-Си Уорлде» – вот вам и результат.

Директор Бауман пропускает это замечание мимо ушей.

– Мы работаем над проблемой. А пока будем держать с вами связь с помощью этого устройства.

– Я и не знал, что у меня есть телефон.

Томас на секунду отнимает пластиковую трубку от уха, чтобы рассмотреть ее. Она выглядит как нечто из семидесятых. Учитывая, что «Конурник-1» представляет собой извращенный гибрид из частей купленной задешево советской космической техники, то, возможно, так оно и есть. Однако, во всяком случае, эта штука работает.

– Это телефон «Иридиум», – сообщает Бауман. – Он использует спутники на околоземной орбите для передачи сигнала. Так что вы не очень долго будете в зоне покрытия. Технология довольно устаревшая и примитивная, но, как бы то ни было, имеется шестьдесят шесть спутников, способных передавать сигнал, и таким образом мы сможем поддерживать с вами связь.

– Их должно быть семьдесят семь, – задумчиво произносит Томас. – Это атомный номер Иридия.

– Это не имеет значения, – сердито отвечает Бауман. – Мы ожидаем, что наш основной канал связи будет налажен в самое ближайшее время.

– Так значит, сейчас вы не можете меня видеть? Совсемсовсем?

– Ну… нет. На самом деле нет. Но вы не паникуйте. Ребята из технического отдела…

– Да-да, работают над этим, – продолжает за него Томас. Прямо-таки закатав рукава. Он хватает проплывающий мимо сборник кроссвордов: – Что ж, раз уж у нас нет сейчас видеосвязи… Пожалуй, я займусь пока, эээ… проверкой систем. И прочими делами.

– Вот и отлично, – одобрительно откликается Бауман. – У нас проблема только с видеосвязью, так что я пришлю вам по электронной почте номера, по которым вы можете связаться с нами по спутниковому телефону.

– Номера? Обычные телефонные номера? Вот так просто все это работает?

– Да. Обычные номера. Мы будем держать с вами связь. И еще, Томас… вы довели до слез эту маленькую девочку, понимаете? Вы когда-нибудь прекратите вести себя как… как…

Директор Бауман, похоже, не в силах даже подобрать слово.

– Конченый придурок? – услужливо подсказывает Томас.

Разумеется, он не может видеть в этот момент директора Баумана, но прекрасно представляет себе, как тот стоит, прижимая к груди свой планшет, потирая переносицу большим и указательным пальцами и сдвинув брови.

– Да, – обреченно соглашается директор Бауман. – Прекратите ли вы когда-нибудь вести себя как конченый придурок – особенно когда к нам приходят гости, желающие поговорить с вами?

– Боюсь, шансы на это такие же, как у снежка в адском пекле.

– Томас, – вновь обращается к нему Бауман таким тоном, каким разговаривают с неразумным ребенком. – Томас. Мы взяли на себя достаточно большой риск, выбрав для этой миссии вас. Нужно ли мне напоминать вам, что вы дали определенные… обещания? В том, что касается ваших обязательств, связанных с миссией.

– Полагаю, мои обязательства, связанные с миссией, и так вне конкуренции, – сквозь зубы произносит Томас. – Учитывая тот факт, что сейчас я отправляюсь в путешествие в один конец, на Марс и, вполне вероятно, сгину там, прежде чем кто-либо на Земле поднимет свою задницу, чтобы составить мне компанию. Впрочем, такое положение дел – как мы все уже установили – меня более чем устраивает. И если вы оглянетесь на год назад, то, несомненно, вспомните, что это вовсе не вы выбрали меня для этой миссии. Я сам себя выбрал.

Томас слышит на заднем фоне приглушенный голос Клаудии: «Да, я в тот день постарела на пять лет, никогда его за это, черт возьми, не прощу».

– Да, Томас, мы всё это понимаем. Абсолютно всё. Но вы тоже должны согласиться, что у нас у всех есть свои обязанности… это большая честь для нас – быть причастными к осуществлению первого полета человека на Марс. Так что есть определенные условия, которые нам приходится выполнять. Мы должны придерживаться некоторого уровня… публичности. И для этого…

– О нет, я не собираюсь ничего писать в «Твиттер». Пусть этим занимается Клаудия. Просто сочиняйте время от времени какую-нибудь чепуху о том, как захватывает дух от вида Земли из космоса и с какой мощностью работают мои двигатели. Уверен, все это пойдет на ура. Тогда, надеюсь, наши спонсоры будут довольны? Если нужно, можете даже сказать им, что я принимаю душ с кока-колой и использую биг-маки вместо подушек.

В трубке повисает шипящая тишина. Бауман тяжело вздыхает.

– Ладно, Томас. Будем на связи.

Затем телефон замолкает. Томас глядит на него, произносит «с днем рождения меня!» и кладет трубку обратно в держатель.

Он возвращается к своему кроссворду, но не может сосредоточиться. Он-то подумал, что они пригласили для него Дженет. Подумал, что она хочет поговорить с ним. И как ему могла прийти в голову подобная глупость? После всего, что произошло, после того, как он получил письмо от ее адвоката на свой прошлый день рождения… да уж. После их расставания Томас был уверен, что отныне она будет последним человеком на Земле, который пожелает с ним поговорить. Но как бы то ни было… Все-таки это его день рождения. Томас отпускает от себя карандаш и сборник кроссвордов и отправляется за самоподогревающимся тюбиком приторно сладкого напитка, не имеющего ничего общего с «Эрл Грей». Выдавливая в рот чай, он смотрит на спутниковый телефон и снимает трубку. На ней есть кнопки, и она соединена с приборной панелью толстым черным проводом. Томас задумывается…

Потом набирает на телефоне номер Дженет, намертво врезавшийся в его память, и слышит щелчки и шипение, следом за которыми раздается внезапный, волнующий звук идущего звонка.

5

Совет нации от Глэдис Ормерод

Глэдис смотрит на закипающий чайник и думает о том, что, вероятно, ей следовало бы пойти переодеться. Она приятно поболтала с девушкой по телефону, хотя потом та стала казаться уже не такой приветливой, когда выяснилось, что у Глэдис, скорее всего, не было на самом деле никаких кредитов со страховкой. В любом случае, с ее стороны было очень мило взять на себя труд, чтобы позвонить и поинтересоваться.

Нетвердой походкой Глэдис пробирается с чаем обратно к своему креслу и принимается изучать список программ на экране. По какому каналу там снова показывают «Pebble Mill at One»? Вот это ей нравилось. Но сейчас, похоже, не было ничего интересного: какие-то люди, кричащие друг на друга в споре о том, кто отец еще не родившегося ребенка, какие-то судебные приставы, какие-то чудаки, снующие по всем уголкам страны в поисках антикварных вещей. Пока Глэдис раздумывает, раздается шорох в дверной прорези для почты и легкий звук чего-то упавшего на коврик. Гостиная имеет выход прямо на улицу, и подойдя к двери, Глэдис обнаруживает на полу коричневый конверт. В коричневых конвертах никогда не бывает ничего интересного. Она наклоняется за ним, слыша, как хрустят ее суставы. На конверте имеется небольшое окошко с именем ее сына. Что ж, а его-то здесь нет. Им это должно быть известно. На лицевой стороне конверта большими темными буквами напечатано: «СОДЕРЖИТСЯ СРОЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ. ЭТО НЕ РЕКЛАМНАЯ РАССЫЛКА».

Глэдис пристально оглядывает конверт. Ну, разумеется, это не посылка. Это письмо. В самом обычном продолговатом конверте. Она произносит вслух: «Продолговатый». От этого ей становится смешно. Глэдис не уверена, что кто-то другой использовал бы сейчас это слово. Вероятно, другие сказали бы «прямоугольный». Но ей больше нравится «продолговатый». Долог… долг… долонг… кажется, есть какой-то чай, который называется как-то так? Сделанный в Китае? Или в Тайване, как рубашка Джеймса? Глэдис размышляет, почему люди перестали говорить «продолговатый». Очевидно, веяния с Континента. Так же как и большинство других изменений, как говорят по телевизору. Видимо, слово «прямоугольный» пришло оттуда вместе со стегаными одеялами. Эта мысль напоминает ей о том, что она хотела пойти переодеться. Глэдис отправляется на второй этаж, чтобы облачиться в юбку и блузку и положить коричневый конверт, так и не открыв его, на дно выдвижного ящика, где она хранит свои колготки и нижнее белье, вместе с множеством других нераспечатанных коричневых конвертов.

«Алло?» На этот раз звонит какой-то молодой человек. Он представляется Саймоном. Глэдис выслушивает его и говорит: «Да, знаете, вы совершенно правы. У нас действительно было дорожное происшествие. Когда? Ну… тогда еще мой муж вел машину. Билл. Но его вины в той аварии не было. Это корова сама выбежала на дорогу. Да-да, разумеется, кто-то в этом все же был виноват. В первую очередь сама корова. Люди думают, что коровы неповоротливы, но та оказалась очень прыткой. Удрала с пастбища и выскочила прямо на дорогу. Ворота? Да, они были нараспашку. Через них корова и выбралась. Нет, полагаю, кто-то оставил их незапертыми, вы абсолютно правы. Не думаю, что это корова сама их открыла. Коровы ведь не такие уж умные, верно? Во всяком случае та точно была не особо умна. Не думаю, что, если бы ей хватило ума открыть ворота, она потом так глупо бросилась бы под машину. Когда это было? Что ж, как я уже говорила, тогда Билл был за рулем. Это была светло-голубая машина. «Толедо», что ли? «Триумф-Толедо»? Да, это старая машина. Но тогда она вовсе не была старой. Она была вполне новой. Не то чтобы уж совсем новой, понятное дело, но новой для нас. Ох, что там было… С коровой, я имею в виду. Машина-то осталась цела. Билл? О нет, вы не можете с ним поговорить. Он вот уж двадцать лет как умер. Алло? Саймон?..»

Этот телефонный разговор расстраивает Глэдис. Он возвращает ее к мыслям о Билле. Ей ужасно его не хватает. Иногда она забывает о том, что он умер от сердечного приступа, и ждет его домой к ужину, как было всегда. Порой Глэдис может отлично представить, что приготовила ему на ужин тридцать лет назад, и это вырисовывается в ее памяти гораздо яснее, чем то, что она ела сегодня. Хуже всего, что они поссорились в тот день, когда он ушел на работу и больше не вернулся. Если бы Глэдис могла что-либо изменить в своей жизни, то больше всего на свете она хотела бы, чтобы у нее не было ссоры с Биллом в то утро, в тот последний четверг. И если бы ей повстречался премьер-министр и спросил у нее, какой совет она дала бы людям при обращении к нации, она бы сказала: никогда не позволяйте любимому человеку уйти после ссоры не помирившись. Как знать – вдруг вам потом позвонят и скажут, что ваш муж потерял сознание на работе и его отвезли в больницу. И вам придется мчаться туда сломя голову, пересаживаясь с одного автобуса на другой, – и услышать, что он скончался почти мгновенно от тяжелого сердечного приступа. И вы будете стоять рядом со своим мужем – таким холодным и белым, таким непохожим на себя – и говорить ему, уже ничего не слышащему, «я люблю тебя» снова и снова, горько сожалея о том, что вы не сказали этого раньше, прежде чем он ушел на работу: ведь, если уж пробил его час и ничто не могло его спасти, по крайней мере, он не умер бы вот так, унося в своем сердце те резкие и колючие слова, которые вы в пылу ссоры бросили ему в лицо.

На самом деле и ссора-то случилась на ровном месте. Из-за каких-то обоев. Глэдис хотела оклеить спальню обоями «Анаглипта», а Билл их терпеть не мог.

И вот уже двадцать лет она одна, целых двадцать лет. Глэдис окидывает взглядом пустую гостиную, диван с креслом и буфет возле окна и думает о том, куда же все делись. Не Джеймс и Элли – они-то в школе, это ей прекрасно известно. Она не совсем еще выжила из ума. Но куда исчезли все остальные? Почему у Билла случился инфаркт? И что произошло со всеми теми людьми, с которыми она когда-то работала на швейной фабрике? Где сейчас миссис Мир из дома 35? Глэдис не видела ее давным-давно. Милейшая женщина. Вырастила целую кучу детишек, и ни один из них, насколько известно Глэдис, не стал террористом – из тех, что показывают по телевизору. Ни один. А ведь это дорогого стоит, не так ли? И это много значит. Люди так недооценивают матерей.

Глэдис снова оглядывает комнату. В этом доме не хватает матери. Сколько времени здесь уже нет Джули? Глэдис не может вспомнить. Порой она столько всего не может вспомнить. Она часто размышляет о том, исчезают ли ее воспоминания бесследно, лопаясь, как мыльные пузыри, которые дети раньше пускали в солнечные дни, или они все же остаются у нее в голове, но она просто потеряла к ним ключик. Глэдис надеется, что верно второе и все ее воспоминания никуда не деваются. На самом деле это вполне логично, потому что иногда какое-нибудь воспоминание вдруг выныривает на поверхность, как форель в реке, – возникает словно ниоткуда, заставляя ее смеяться, а иногда и плакать. Возможно, когда-нибудь врачи найдут тот ключ, который поможет людям отпирать закрывшиеся дверцы их памяти. В наши времена могут творить настоящие чудеса. Дают слепым возможность видеть, а глухим – слышать. По телевизору показывали человека, у которого вместо ног были какие-то штуки, похожие на гибкие ножи для масла. Глэдис припоминает, что потом, кажется, он кого-то убил. Вот ведь как бывает. У миссис Мир была целая орава детей, и никто из них не вырос террористом-смертником, а безногому человеку сделали ноги, так он пошел и кого-то застрелил через дверь.

По телевизору нет ничего интересного, и Глэдис не может найти свою книгу, поэтому некоторое время она предается воспоминаниям о Билле и позволяет себе всплакнуть, после чего решает пойти немного поспать, а потом разогреть обед в микроволновке.

Вдруг снова звонит телефон. Это не одна из тех контор, помогающих вернуть деньги за страховку или получить компенсацию после дорожного происшествия. Ей не предлагают взять кредит, отремонтировать компьютер или пройти соцопрос.

На этот раз – что удивляет даже Глэдис – звонит астронавт.

6

11 января 2016 г. Умер Дэвид Боуи

Сорок шестой день рождения начинается для Томаса с известия о том, что умер Дэвид Боуи. «Вот так всегда, – думает Томас. – Да еще и на мой день рождения». Он достает из икеевского шкафа в гостиной свои виниловые пластинки с записями Боуи, рассматривая конверты и довольно долго задержавшись на обложке «Diamond Dogs», напоминающей кошмарное сновидение. На самом деле Боуи всегда действовал на него в детстве наполовину завораживающе и наполовину отталкивающе: весь тот психоделический апокалиптический ужас видео «Ashes to Ashes» и научно-фантастическое безумие «Ziggy Stardust». Томасу кажется странным, что Боуи, как выяснилось, было шестьдесят девять лет: по его ощущениям, тот мог бы быть одновременно старше и моложе. Боуи был вне времени, как созданные им персонажи. Боуи не мог умереть, как обычный человек, он был больше вымышленным, чем реальным.

Томас чувствует, что ему весьма грустно из-за всего этого. Он мог бы дать волю своей грусти и, прежде чем отправиться на работу, послушать что-нибудь из песен Боуи, чтобы почтить его память, если бы не ужасный звук сверления, доносящийся с улицы.

Томас отдергивает шторы в комнате и с недоумением смотрит на группу людей в ярких светоотражающих куртках, бодро ломающих асфальт на дороге. Он включает «Радио 4» на максимум, чтобы заглушить грохот, однако в ответ на это сосед сверху начинает безостановочно колотить по полу – потолку Томаса, – что действует не менее раздражающе, чем само сверление.

Затем Томас обнаруживает, что отключили воду. Это значит, что он не может принять душ. Он стоит посередине крошечного, покрытого грибком душевого поддона, с ненавистью глядя на молчащую душевую лейку. Он не сможет выйти на пробежку перед работой, если нельзя принять душ. Томас отправляется на мини-кухню – слишком громкое название для нескольких шкафчиков, не загромоздивших бы даже дом на колесах, – и рассеянно сует чайник под кран, прежде чем осознает, что воды, конечно же, нет. Ему не удастся выпить и чашку чая. Томас натягивает на себя банный халат и бросается вниз по лестнице, чтобы высказать свое недовольство рабочим, и лишь тогда ему на глаза попадается гора писем, адресованных «квартиросъемщику», лежащих на ящике электросчетчиков. Они покрыты тонким слоем пыли, свидетельствующей о том, что они лежат там уже какое-то время. Томас не понимает, почему он не замечал их раньше. Его подозрения падают на женщину с первого этажа – он видел иногда, как она роется в мусорных контейнерах в поисках жестяных банок и зачем-то моет их водой из двухлитровой бутылки, которую носит с собой в сумке-сетке: возможно, это именно она забирала все эти письма, а потом – по какой-то лишь ей одной ведомой причине – решила вернуть их обратно в холл.

Томас разрывает адресованный ему конверт и обнаруживает в нем письмо от водоснабжающей компании, оповещающей о трехчасовом отключении воды в этот самый день в связи с проведением необходимых технических работ. Письмо отправлено три недели назад. Томас берет конверт и громко стучит кулаком в дверь квартиры на первом этаже, пока ее обитательница – женщина неопределенного возраста с безумными глазами и копной седых кудрявых волос, одетая весьма причудливо, в футболку «Motorhead» и цветастую юбку, – не выглядывает наружу поверх цепочки.

– Это вы прятали письма? – спрашивает Томас, потрясая конвертом.

Женщина с изумлением смотрит на него, словно он размахивает перед ней дохлым воробьем.

– Это противозаконно – лезть в чужую корреспонденцию!

Голова женщины поднимается и опускается, в то время как она следит глазами за яростными взмахами конверта.

– Воду отключили, – говорит Томас.

– Как же я тогда буду мыть банки, хотелось бы знать?

– Мне-то какое дело? – рявкает он, и женщина моргает при каждом его выкрике. – Хотелось бы знать, как мне самому мыться?

Она критически оглядывает его с головы до ног:

– Симпатичный халатик.

Томас с надменным видом удаляется обратно в свою квартиру, где обнаруживает, что вдобавок к отключенной воде еще и скисло молоко в холодильнике. Так что, даже если бы он предусмотрительно набрал в чайник воды до ее отключения, ему все равно не удалось бы выпить чашку «Эрл Грей», потому что он терпеть не может чай без молока. Итак, молока у него нет. Значит, он не может и поесть хлопьев. Имеется лишь немного апельсинового сока – буквально один глоток.

На этом неприятности не заканчиваются. Когда Томас собирается уже уходить на работу, появляется почтальон и вручает ему стопку писем. Среди них ни одной поздравительной открытки. Впрочем, он не особо и ждал. Томас Мейджор не слишком часто предается размышлениям на эту тему, но иногда ему кажется, что он является членом какого-то особого клуба на планете Земля. Ни семьи, ни друзей, и работа, где он сознательно избегает взаимодействий с людьми, насколько это возможно. Томас подозревает, что, вероятно, таких людей на самом деле не так уж и мало. Время от времени ему попадаются в газетах статьи об одиночестве – особенно в преддверии Рождества. Однако они всегда написаны в таком ключе, как будто не иметь никого близкого – это что-то плохое. Между тем одно из писем, врученных ему хмурым почтальоном, оказывается из разряда личной корреспонденции – это пухлый коричневый конверт с его именем, официально напечатанным в окошке. Томас открывает письмо, стоя на пороге, и долго читает отпечатанные листы и приложенный к ним листочек-стикер с несколькими строчками, написанными рукой его жены Дженет. В конце концов он сворачивает письмо и кладет его в карман.

Проходя мимо рабочих, с грохотом сверлящих дорогу, Томас недовольно бросает:

– Могли бы и больше побеспокоиться о предупреждении жильцов, знаете ли.

– Да отвали, – весело говорит ему мужчина в светоотражающей куртке, со свисающей изо рта самокруткой. Томас запоминает название фирмы-субподрядчика, чтобы можно было впоследствии написать официальную жалобу на поведение рабочего.

Его поезд из Паддингтона переполнен до невозможности.

Когда он идет пешком от станции Слау до БриСпА, начинает лить дождь.

Свой зонт Томас забыл в поезде, так что до работы он добирается промокший до нитки.

Едва переступив порог офисного здания, он наталкивается в холле на толпу людей, вооруженных записными книжками, диктофонами, фотоаппаратами и мохнатыми микрофонами.

И наконец, добравшись до своего рабочего стола, Томас обнаруживает в электронной почте письмо с темой «Срочно», адресованное ему от самого директора Баумана, с которым ему довелось обменяться лишь парой слов за всю свою карьеру. Это было два года назад на рождественском корпоративе, куда Томаса, вопреки его абсолютному нежеланию, все же уговорили пойти.

Директор Бауман:

– А… Томас, верно? Вам нравится работать в БриСпА?

Томас:

– Да не особо.

Он мог бы и не ограничиться этим, а высказать намного больше, но директор Бауман, пошевелив бровями, отправился обмениваться банальностями с другими сотрудниками.

Если директор Бауман и помнит ту их беседу, во всяком случае, он ничем этого не выказывает теперь, когда Томас стоит в его кабинете, откуда открывается самый великолепный вид на Слау, какой только можно себе представить. В отличие от крошечной каморки, где Томас проводит свое рабочее время, кабинет Баумана по своему замыслу должен служить, очевидно, воплощением принципов эргономичного дизайна: это выражается прежде всего в наличии дорогого стола каплевидной формы и собственной кофемашины. Большое промышленное здание, перестроенное под офисы, где располагается и просторный эргономичный кабинет Баумана, и клетушка Томаса, представляет собой главное управление Британского космического агентства – БриСпА. Весьма неуклюжее сокращение, зачастую напоминающее Томасу какой-нибудь дорогостоящий и бесполезный агрегат для фильтрации воды. Изначально предполагалось использовать просто БСА, что казалось более логичным, однако, как выяснилось, с претензиями против этого могла выстроиться целая очередь из организаций с тем же сокращением, среди которых (и это далеко не полный список) Орган по стандартизации вещания, Ассоциация строительных обществ, известный производитель мотоциклов «Би-Эс-Эй Компани» (чье название, как Томас с удивлением обнаружил, изначально расшифровывалось как Бирмингемская компания стрелкового оружия), Британская сэндвич-ассоциация и Белорусская социалистическая громада.

– Но на самом деле я не совсем понимаю, – говорит Томас, начиная подозревать какой-то розыгрыш, – почему именно я?

Брови директора Баумана исполняют небольшой танец. Томасу приходит в голову забавная мысль: что если эти брови являются разумными существами, поселившимися на лице Баумана и полностью контролирующими его, тогда как сам он сидит в своем теле, как в западне, безмолвно крича изо всех сил? Томас принимается раздумывать над тем, какова может быть цель этих пришельцев. Возможно, это представители инопланетной формы жизни, и они подчинили себе директора Баумана, с тем чтобы вернуться обратно в космос. Пока он предается этим размышлениям, директор Бауман не перестает говорить. Главная мысль, как удается уловить Томасу, состоит в том, что у него «ученый вид».

– Ученый вид?

Бауман машет рукой, поясняя.

– Ну да, знаете ли. Эти ваши волосы. Лабораторный халат. Эти карандаши, торчащие из кармана. Сразу видно, что ученый. Чего не скажешь сейчас о большинстве других наших сотрудников. Вот в прежние времена, я помню, ученые действительно выглядели как ученые.

– Прямо как в программах Открытого университета, которые раньше показывали по утрам.

Бауман смотрит на него с любопытством. Томас представляет себе, что его брови в этот момент обрабатывают полученную информацию, решая рассмотреть Открытый университет в качестве возможного альтернативного способа покинуть Землю. Бауман берет свой мобильный телефон и начинает что-то там набирать.

– Что вы делаете? – спрашивает Томас.

– Пишу заметку, чтобы поговорить с отделом по работе с персоналом, – рассеянно отвечает Бауман. – Больше лабораторных халатов. Больше сотрудников такого типа, как в Открытом университете. Хорошая идея, Томас.

Томас смотрит в окно. Дождь льет как из ведра. Каждое утро, приходя на работу, он бормочет себе под нос: «Давайте, милые бомбы, обрушьтесь на Слау»[5]. Секретарша на ресепшн всегда смотрит на него как на чудака или, может быть, как на какого-то «спящего агента».

– Так что я все-таки должен делать?

Бауман откидывается на спинку своего кожаного кресла.

– Сегодня большой день для БриСпА, Томас. Очень большой. Величайший. Все держалось в секрете, но сегодня нам предстоит сделать грандиозное объявление.

– А, так вот почему столько прессы в холле. А я было подумал… не знаю, почему-то я подумал, что это как-то связано с Дэвидом Боуи.

Сказав это, Томас тотчас осознает, как глупо это звучит.

Бауман энергично кивает – или, во всяком случае, это делают его брови.

– Да уж, для нас это весьма неприятное событие.

Директор поднимается в глазах Томаса на одну ступеньку. Потом Бауман продолжает:

– Если честно, я был очень обеспокоен сегодня утром, что у нас все полетит к чертям из-за этого. Вы же знаете, что такое СМИ. Знаменитость то, знаменитость се. Дело в том, что мы не могли заранее раскрывать все карты. Клаудия все утро обзванивала журналистов, убеждая их прийти к нам, заверяя, что это действительно того стоит. – Бауман поднимается и подходит к окну, наблюдая за потоками дождя, струящимися по стеклу: – Я хочу сказать, черт возьми, как же иногда не вовремя все происходит.

– Ему было всего шестьдесят девять.

– Вот именно! – восклицает Бауман, вновь поворачиваясь к Томасу. – Я рад, что мы с вами смотрим в одном направлении, Томас. Всего шестьдесят девять! Он мог бы продержаться и еще какое-то время, не сомневаюсь. Однако при сложившихся обстоятельствах я вовсе не уверен, что мы сможем потеснить его с первых полос. Я имею в виду, мы должны это сделать, но в наши времена никогда не знаешь, чего ожидать. Мы, понимаете ли, лелеем надежду, что наш проект станет настоящей бомбой десятилетия или даже целого века, а потом вдруг кто-то вроде… вроде Джастина Бибера портит воздух или что-нибудь в этом роде, и все оказываются полностью поглощены этой новостью. Но вам-то беспокоиться не о чем, для вас все будет предельно просто.

– Что именно от меня требуется?

Томас сомневается, не пропустил ли он мимо ушей в процессе разговора какую-то важную информацию.

– Ничего особенного – просто побудете с ним до начала пресс-конференции, потом выйдете вместе к журналистам, показывая своим видом, что вы ученый. Потом уйдете. – Бауман окидывает Томаса критическим взглядом. – Мы дадим вам планшет.

– Но кого я должен сопровождать? – спрашивает Томас.

Большая комната для переговоров была оборудована для пресс-конференции. Томас ждет, прихлебывая чай, в маленькой комнате, расположенной дальше по коридору, вместе с человеком, который как будто медитирует, сидя с закрытыми глазами на своем мягком стуле. Томас, восседающий на табурете, бросает на него быстрый взгляд.

– Так, значит, вам предстоит стать первым человеком на Марсе?

Мужчина выглядит крепким, лет под сорок, с бритой головой. На нем объемный оранжевый комбинезон с черным кольцом для шлема и множеством карманов и нашивок БриСпА. Космический скафандр. Он открывает глаза и смотрит на Томаса.

– Да. Именно так. И это большая честь.

– Вы военный?

– Королевские военно-воздушные силы. Летал на «Уэстлендах». Летчик-испытатель до недавнего времени. – Он протягивает руку. – Теренс Брэдли. Командир авиакрыла в прошлом.

Томас пожимает его руку, ненавидя Теренса Брэдли, командира авиакрыла в прошлом, за неизбежно сокрушительное рукопожатие.

– Дорога длиной в шесть или семь месяцев, – говорит Томас. – В зависимости от того, сколько займет переход по гомановской траектории. И столько же обратно, плюс время, пока придется дожидаться следующего противостояния планет – вероятно, еще месяца три-четыре. Так что это как минимум полтора года, а то и больше.

Брэдли устремляет взгляд куда-то в пустоту.

– Обратной дороги не будет.

Томас смотрит на него в изумлении.

– Что?

Брэдли прищуривает глаза.

– Какой у вас допуск к информации?

Томас помахивает своим планшетом.

– Полный. На самом высшем уровне. Именно поэтому я здесь.

Брэдли кивает.

– Ну вы знаете все эти проекты по колонизации Марса? На то, чтобы их реализовать, потребуются годы, и для них еще нужно все подготовить. Это и есть моя работа. Установить солнечные батареи, несколько жилых модулей, наблюдать за ирригационными рвами.

– Вы отправляетесь на Марс копать канавы? И вы не сможете вернуться?

– У меня есть шанс продержаться до прибытия первой коммерческой миссии. Есть шанс. Это зависит от того, насколько хорошо мне удастся все обустроить и смогу ли я выращивать сельскохозяйственные растения в жилых модулях. – Он улыбается. – Я знаю, о чем вы думаете. Звучит ужасно, не правда ли? Самоубийственная миссия. Но именно к этому меня готовили всю мою жизнь.

– Ужасно? – говорит Томас. – Отправиться на Марс навсегда? Подальше от всего на нашей планете?

Брэдли печально кивает. Томас качает головой:

– Это звучит потрясающе.

Наступает недолгая пауза, после чего Томас говорит:

– Вы слышали, что умер Дэвид Боуи?

Брэдли смотрит на него так, как будто он сообщил, что хлеб подорожал на два пенса за буханку. Потом пожимает плечами:

– Никогда не был его фанатом. Мне больше по душе Крис Ри, если честно.

Он становится неприятен Томасу еще больше.

В комнату входит женщина в дорогом костюме и легким движением откидывает с лица свои каштановые волосы.

– Привет, – она удостаивает Томаса лишь беглого взгляда. – Я Клаудия из пиар-отдела. Все журналисты в сборе. Мы подержим их еще десять минут, чтобы накалить атмосферу. Грамотный расчет времени очень важен в таких делах. Честно говоря, мы несколько опасались неприятностей из-за смерти Боуи, но сейчас, судя по всему, у нас аншлаг. – Женщина смотрит время на своем айпаде. – Я позвоню вам на телефон в этой комнате, когда пора будет выходить. Думаю, сначала вам нужно будет постоять перед ними несколько минут с видом… астронавта… – чтобы они могли сделать хорошие снимки. Старайтесь, например, смотреть куда-нибудь вдаль. Как будто в космос или что-то в этом роде. И обязательно позируйте перед флагом БриСпА. Нам жизненно важен хороший пиар на первых полосах. И еще, полагаю, некоторые журналисты захотят сделать с вами селфи. Это прекрасно. Это замечательно. Все эти фото будут в «Твиттере» к ланчу.

Клаудия смотрит на Томаса:

– Теперь вы. Сопровождаете командира авиакрыла Брэдли на его место, потом отходите. Никакого позирования, хорошо?

Когда женщина уходит, Брэдли закрывает глаза и снова погружается в медитацию. Томас говорит:

– Не хотите чашку чая? Может быть, она станет для вас последней.

– До моего полета еще почти год. Предстоит много всего. Подготовка в Звездном городке в России.

– В таком случае, для чая еще много времени. Если, конечно, вам удастся раздобыть приличный чай в России.

Брэдли вздрагивает и морщится.

Томас медленно отпивает чай и смотрит на него поверх своей чашки.

– С вами все в порядке?

Их взгляды встречаются.

– Глуррк, – произносит Брэдли.

– Что это значит? «Чай» по-русски?

Брэдли выкатывает глаза, прижимает руку к груди и соскальзывает со стула на пол. Теренс Брэдли, командир авиакрыла в прошлом. Живой в прошлом.

– Черт возьми, – вырывается у Томаса.

Брэдли, как кажется, уже не дышит. Томас делает все возможное, чтобы уложить астронавта в наиболее безопасное, по его представлению, положение, хотя это больше походит на укладывание спящего ребенка. Потом Томас бросается к двери. Он ищет Клаудию, но натыкается на охранника, играющего на телефоне.

– Он потерял сознание. Астронавт. Брэдли. Похоже, он мертв.

– Черт, – бросает охранник. Он убирает телефон и начинает кричать в свою рацию.

Двое мужчин с зеленой сумкой для первой помощи бегут по коридору и отодвигают Томаса в сторону. Они смотрят на Брэдли, потом друг на друга и одновременно говорят:

– Черт.

Один из них хватает телефон, висящий на стене, и кричит в трубку. Другой начинает стаскивать с Брэдли оранжевый скафандр.

Затем Томас вновь оказывается в глубине маленькой комнаты, когда в нее врываются мужчина и женщина в медицинской одежде. Мужчина сжимает руки в замок и принимается ритмично надавливать на грудь Брэдли. Женщина распахивает пластиковый чемоданчик и достает оттуда дефибриллятор. Мужчина останавливается, наклоняется, чтобы прижать свой рот к губам Брэдли, и делает три сильных выдоха. Потом он смотрит на женщину и говорит:

– Черт.

– В сторону, – говорит женщина, в то время как мужчина разрывает на Брэдли его белую майку. Тело астронавта содрогается, когда женщина прижимает к его телу электроды и дефибриллятор дает разряд. Оба медика поднимают руки, требуя тишины, после чего переглядываются.

«Черт».

Появляются еще двое медицинских работников с носилками, после чего четверо медиков, двое санитаров первой помощи и охранник уходят, забрав Брэдли и оставив Томаса наедине со скомканным оранжевым скафандром, выглядящим так, словно его обладатель, собиравшийся стать первым человеком на Марсе, каким-то образом вдруг испарился.

Томас смотрит на него некоторое время. Ему кажется, будто нужно что-то сказать, но единственное, что приходит ему в голову, уже было произнесено много раз всеми другими.

Вдруг звонит телефон на стене. Это Клаудия.

– М-м-м-м, – произносит Томас.

– Все готово. Ведите его сейчас.

Томас чувствует, что должен рассказать ей обо всем случившемся, но ему удается лишь выпалить:

– Дэвид Боуи умер.

– Да, – раздраженно отвечает Клаудия. – Об этом мы уже говорили.

Затем телефон умолкает. Томас смотрит на лежащий на полу скафандр.

«Ужасно? Отправиться на Марс навсегда? Подальше от всего на нашей планете?»

Он сует руку в карман своего лабораторного халата и достает конверт, полученный этим утром, – единственная его корреспонденция на день рождения. Это письмо от Дженет. Вернее, от ее адвоката. Документы на развод. И еще бумажка-стикер с написанным ее рукой коротким посланием. «Надеюсь, ты не будешь упрямиться, Томас. Я встретила человека. Пришло время двигаться дальше. Время для новых горизонтов».

Он знал, разумеется, что этот момент наступит. Они расстались уже пять лет назад. А до того три года практически не разговаривали. Первая пара лет их брака тоже была тернистой. В действительности, размышляя об этом теперь, Томас приходит к выводу, что, вероятно, был лишь один год – как раз в самой середине всего этого, – когда их отношения были близки к тому, что их можно было хотя бы с натяжкой назвать счастливыми. Он всегда знал, что она встретит кого-нибудь другого. «Она заслуживает быть счастливой, – думает он, но тут же перечеркивает эту мысль. – Нет, не заслуживает. Никто не заслуживает быть счастливым. Люди заслуживают пищу, и воду, и кров, и соблюдение всех этих основных человеческих прав, но не счастья. Оно не является жизненно важным». Он же как-то научился обходиться без счастья – с тех пор как ему было всего восемь лет.

Телефон снова звонит, но Томас его игнорирует. Он засовывает письмо обратно в карман своего халата, после чего раздевается до нижнего белья и облачается в оранжевый скафандр. Затем он спокойно покидает комнату и проходит по коридору до двери, возле которой стоит молодая женщина.

– Это… что… такое?.. – говорит она, но, прежде чем ей удается произнести что-либо еще, Томас проскальзывает мимо нее, открывает дверь и устремляется навстречу нетерпеливому гулу конференц-зала.

Начинают щелкать вспышки фотокамер, и гул голосов становится еще громче, когда директор Бауман объявляет со своего места за столом в переднем ряду:

– А теперь с огромным удовольствием представляю вам человека, которому предстоит первым ступить на Марс…

Томас выступает вперед и машет журналистам.

– Томас Мейджор, – громко произносит он.

На какое-то мгновение повисает тишина. Томас кидает взгляд на побледневшую Клаудию. Брови Баумана вновь начинают на его лбу ожесточенную схватку. Еще троих человек в костюмах Томас смутно узнает по их фотографиям в вестибюле. На стене за столом президиума висят флаги Великобритании и БриСпА.

Клаудия поднимается и машет всем рукой:

– Э-э-э, прошу вашего внимания… у нас есть анимированная инфографика нашего проекта… эм-м-м… запланированного полета и это…

Однако все внимание прессы уже обращено на Томаса. Он сгибает руку, напрягая мышцы под своим скафандром. Приятное ощущение. Потом один из репортеров в переднем ряду говорит:

– Томас Мейджор? Майор… Том?

Вспышки камер возобновляются с новой силой, все начинают кричать одновременно, задавая вопросы, и Томас отчетливо слышит, как Бауман тихо произносит: «Это что – какая-то шутка?»

7

Снайперская винтовка правды

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, но каждая ненормальная, несуразная, несчастливая семья ненормальна, несуразна и несчастлива по-своему», – так размышляет Элли, сидя на скамейке у банка, где она, укрываясь от периодически накрапывающего дождя под длинными, веретенообразными деревьями, высматривает счастливые семьи. Элли представляет себя снайпером, какие были в Сталинграде. Они проходили Сталинград по истории. Средняя продолжительность жизни бойцов Красной армии в Сталинграде была двадцать четыре часа. Элли прищуривает глаза и прочесывает площадь через свой воображаемый оптический прицел. Каждый раз, когда ей удается заметить счастливую семью (а вот и одна из них: подтянутый длинноногий мужчина, катящий детскую коляску-вездеход, и его спутница с парой пакетов из дорогого бутика в руках, с деловым видом разговаривающая по телефону), тогда снайперская винтовка Элли и пускает в них свою волшебную пулю.

Бах! Она прячет водку за отбеливателем и чистящим средством под раковиной. Он засиживается допоздна якобы для просмотра политической передачи «Question Time», а на самом деле просаживает деньги в онлайн-казино.

Прицел Элли скользит дальше и останавливается на паре, гуляющей с ребенком: держа малыша за руки с обеих сторон, они раскачивают его с криками «раз… два… три… у-у-у-ух!» и делают шаг вперед – издалека все это похоже на какое-то трехногое чудище, передвигающееся неуклюжей, но размеренной походкой.

Бах! Она ходит на свою работу и ничего не может с собой поделать – ворует деньги и безделушки из сумок и карманов своих сослуживцев. Он испытывает непонятные ему самому чувства к почтальону – волосатому валлийцу по имени Бобби.

Все они ненормальны, несуразны и несчастливы по-своему. «Анна Каренина», откуда Элли позаимствовала, перефразировав, свою новую мантру, увесистым грузом лежит сейчас в ее рюкзаке. Это центр Уигана, и все вокруг, похоже, куда-то целенаправленно и быстро идут. Большую рождественскую елку, поставленную муниципалитетом, все еще не убрали, и она выглядит грустной и поникшей – теперь, когда с окончанием праздников, до нее уже никому нет никакого дела. Люди снуют вокруг, изо всех сил стараясь не выбиваться из нормального течения жизни. У всех есть какая-то цель: куда-то прийти, с кем-то встретиться, купить что-то бессмысленное, что-нибудь съесть, выполнить какую-то работу. У всех, кроме нее. Эта книга, «Анна Каренина», возможно, действительно интересная, но когда ей все это читать? Она уже пробежала глазами краткое изложение сюжета в Википедии. И, наверное, можно было бы взять в библиотеке один из фильмов, снятых по этой книге. Элли берет свой рюкзак и, лавируя в толпе людей, вышедших прогуляться по магазинам, направляется в стоматологическую клинику. Девушка в регистратуре, сверившись с расписанием на компьютере, соглашается записать ее на осмотр на следующую неделю. Полученный от нее талон на прием к стоматологу поможет Элли оправдаться за свое отсутствие на уроках, и на следующей неделе ей нужно будет проделать то же самое. Затем Элли направляется в торговый центр «Гэллериз», проходя мимо магазинов с наклеенными на витринах стикерами, сообщающими о январских распродажах. Она останавливается перед книжным магазином «Уотерстоунз» и, прежде чем войти, смотрит на свое отражение в витрине. Это очень странное отражение – размытое и призрачное, как будто не совсем человеческое. Подбородок в прыщиках, собранные на затылке волосы, школьная форма, которую нужно было заменить на новую еще в начале учебного года, потертые туфли. Не то чтобы она слишком выделялась из общей массы; большинство ее одноклассников были из семей, «попавших в трудную жизненную ситуацию», как называли их вежливо, а если невежливо и потихоньку – то из отбросов общества. Элли рада, что им удалось устроить Джеймса в школу получше, хотя ему приходится ездить туда на автобусе, вместо того чтобы добираться пешком за пять минут, как делала Элли, когда ходила в маленькую начальную школу рядом с домом. Он смышленый мальчишка, хотя несколько странный. И он заслуживает получить тот шанс, которого не было у нее. Элли еще некоторое время изучает свое отражение в витрине. Прежде всего она выглядит очень усталой. В пятнадцать лет человек не должен выглядеть таким усталым, если только он не отрывался всю ночь на вечеринке. Да уж, иногда дела так плохи, что остается надеяться только на случай… Элли задумывается о том, почему люди так говорят. Остается надеяться на случай. Случай постоянно нарушал течение ее жизни, и в этом уж точно не было ничего хорошего. Можно сказать, по воле случая она осталась без родителей. И не случайно ли так получилось, что бабушка начала выживать из ума вскоре после того, как отец попал в тюрьму? Или всему виной какие-то химические или биологические процессы или что бы там ни было, вызывающее деменцию? Случай ли то, что способности Джеймса оказались замечены и ему предложили перейти в другую школу, тогда как Элли – в два раза способнее его, а то и в десять раз, усмехается она про себя, – была вынуждена ходить в ту же начальную и ту же среднюю школу, что и другие дети с их улицы? В общем, было ли все случаем или нет, это редко приносило что-то хорошее.

Элли бродит между стеллажами, проводя пальцами по корешкам книг. Она любит книги, любит, как они мягко трепещут под тяжестью наполняющих их слов. Как бы ей хотелось, чтобы у нее было время их читать! Она идет дальше, таща за собой рюкзак, и в конце концов оказывается перед стеллажом, где выставлена серия «Йорк Ноутс» – пособия с анализом литературных произведений. Там есть и книга по «Анне Карениной». Элли открывает ее и обнаруживает целую главу, посвященную цитате в самом начале романа (то есть эпиграфу), а именно: «Мне отмщение. Я воздам». Она перекатывает эти слова во рту, словно пробуя их на вкус и осторожно выпуская наружу:

– Мне отмщение. Я воздам.

Пенсионерка с обесцвеченными волосами и в спортивном костюме останавливается и смотрит на нее:

– Ты что-то сказала, детка?

– Мне отмщение, – повторяет Элли, хотя знает, что это не так и никогда так не будет.

Женщина смотрит на ее белую рубашку и галстук.

– Ты здесь работаешь, деточка? Я ищу «Сто лет одиночества». Мы собираемся обсуждать эту книгу в нашем книжном клубе.

Элли пожимает плечами.

– Никогда не слышала про такую.

– Я тоже. Звучит весьма мрачно. – Она больно толкает Элли своим костлявым локтем. – Я имею в виду, что «Сто лет одиночества» – это как будто про то, как проходит каждый вечер у меня дома. Он засыпает в своем кресле часов в семь. То есть не сказать, что мне так уж хочется, чтобы он не спал, когда я пытаюсь смотреть телевизор, и спрашивал меня, что происходит и кто есть кто каждые пять минут. Эти шведские фильмы хуже всего. Все в огромных джемперах, какие-то все убогие, и серийные убийцы повсюду. То есть я вообще-то люблю криминальные детективы, но ох уж эти субтитры. Мой муж совсем ничего не может понять. Каждые пять минут спрашивает: «а это кто такая?» или «а он тут что делает?» Так ты уверена, что никогда не слышала про такую книгу? По-моему, это какой-то испанский автор. Какое-то испанское имя, во всяком случае. Лучше бы мы взялись в клубе за «Пятьдесят оттенков серого». Такого у меня дома точно нет. – Женщина громко хихикает. – Ну ладно, детка, пойду спрошу про книгу на стойке.

Женщина уходит, и Элли некоторое время смотрит ей вслед, после чего переводит взгляд на книгу, которую держит в руках. Можно было бы пойти и взять ее в библиотеке. Но нет, закусив губу, Элли открывает свой рюкзак и запихивает туда книгу. Затем она направляется к выходу, высоко подняв голову и глядя всем сотрудникам магазина прямо в глаза, мысленно бросая им вызов, чтобы они остановили ее, отвели в подсобное помещение, вызвали полицию, вывернули наизнанку всю ее жизнь.

Остается надеяться на случай.

8

Телефонный звонок

Телефонный звонок застает Глэдис за просмотром новостей. Показывают репортаж об астронавте, который разговаривал с маленькой девочкой на Земле. Кажется, он довел ее до слез, хотя другой человек, с черными волосами, в костюме и галстуке, из космического центра, говорит, что она, видимо, просто переволновалась из-за разговора с настоящим астронавтом. В студии на диване сидит пара приглашенных гостей, а человек из космического центра находится на большом экране позади них. У него такие кустистые брови, что их просто невозможно не заметить.

– Дело в том, что теперь, когда у нас есть Тим Пик, мы ждем, чтобы наши астронавты были не просто астронавтами, – говорит блондинка в бежевом костюме, сидящая слева от ведущего. – Мы ждем, чтобы они были знаменитостями.

По другую сторону от ведущего сидит мужчина в толстых очках и с взъерошенными волосами. С виду он похож на ученого.

– Но он вовсе не знаменитость. Его задача – заниматься своей работой. Бо́льшую часть той половины года, что займет полет на Марс, он должен выполнять изо дня в день четко определенный круг обязанностей. Он отправился туда не для того, чтобы развлекать нас.

– Что ж, скажите об этом спонсорам этой миссии, – не унимается женщина. – Скажите об этом школьникам, чьи надежды и мечты летят сейчас вместе с «Арес-1». Британцу предстоит стать первым человеком на Марсе. На этом месте должен быть действительно достойный астронавт, а не какой-то там… брюзга.

Человек из космического центра на большом экране шевелит бровями.

Глэдис сидит в своем кресле у камина, пытаясь понять, сколько овсяного печенья она уже съела и не хочется ли ей еще.

«Кто это, интересно?» – щурясь, она смотрит на экран телефона. Там высвечивается какой-то номер – более длинный, чем те, с которых ей обычно звонят. Должно быть, это из-за границы. Ей нравится разговаривать с людьми из-за границы.

– Слушаю, – произносит Глэдис в телефонную трубку громко и медленно, на случай если действительно звонят из-за границы.

Раздается шипение, затем пауза, и наконец мужской голос произносит:

– Э-э-э. Это последний номер, который у меня был… А это, собственно?.. Нет, я уже понял, что это не она… но это телефон Дженет? Она где-то там?

– Кто говорит?

– А вы кто? – спрашивает голос.

Не сказать чтобы Глэдис очень нравился его тон.

– Нет, сначала вы ответьте. Это же вы мне позвонили.

– Слушайте, это телефон Дженет или нет?

О-о-о! Он разговаривает таким голосом, что Билл наверняка назвал бы его мерзким занудой.

– Дженет… – Глэдис копается в своей памяти. – Да, я знаю Дженет. А кто говорит, простите?

Голос в трубке становится довольно взволнованным, но потом человек, как кажется, старается успокоиться.

– Ну это я… Томас. Я могу с ней поговорить?

– А я только что видела по телевизору человека по имени Томас. – Глэдис решает все же съесть еще одно овсяное печенье. – Он сейчас в космосе. И он разговаривал с маленькой девочкой.

– Да! – восклицает человек. – Это я и есть! Томас Мейджор! Человек, летящий на Марс! Я муж Дженет. Она там?

Глэдис хмурится.

– Вы довели до слез маленькую девочку.

– Нет, это не так. Просто ей не пришло в голову ничего лучше, как задать банальнейший вопрос… А потом связь прервалась, когда мы разговаривали… Но с кем я все-таки говорю? Вы не могли бы позвать к телефону Дженет?

– А вы правда звоните из космоса? – Глэдис берет овсяное печенье и щурится на него. А что, если бы Луна была гигантским печеньем? Она откусывает кусочек. Вот теперь она убывает. Луна-печенье. Так ведь говорят, когда она становится меньше? Убывает.

– Да, я правда звоню из космоса, – говорит человек. Томас.

– И вы утверждаете, что вы муж Дженет? – Сейчас ей не помешала бы чашечка чая, чтобы запить печенье. – А не вешаете ли вы мне лапшу на уши?

Наступает короткая пауза.

– Что ж, если уж соблюдать предельную точность, если вы сотрудник полиции точности, которой Дженет поручила отвечать по своему телефону, то да, полагаю, вы правы – я на самом деле не ее муж. Полагаю, я ее бывший муж. То есть я хочу сказать, что это именно так – я ее бывший муж.

– Я так и думала, что вы вешаете мне лапшу на уши! – торжествующе восклицает Глэдис. – Дженет была замужем за другим типом. Не могу вспомнить сейчас его имя.

– Вы имеет в виду Неда? – спрашивает Томас через многие мили космического пространства. – Того человека, с которым она жила? О! Так значит… Постойте, вы сказали «была замужем» – получается, уже нет? Она вышла замуж и развелась? Кстати, кто вы все-таки? Ну в конце концов?

– Она не развелась, а овдовела. Он умер. Кажется, у него была эмфизема.

– Эмфизема. Черт побери. – Повисает долгая тишина. – Послушайте, еще раз спрошу. Кто вы? Я подумал было, что вы мама Неда, но, очевидно, нет. И почему у вас телефон Дженет? Вы с ней работаете?

– Это не телефон Дженет, – холодно отвечает Глэдис. – Это мой. Я сомневаюсь, что Дженет Кростуэйт умеет пользоваться подобными телефонами, если у нее вообще какой-нибудь есть.

– Дженет… Кростуэйт?

Глэдис снова начинает говорить громко и медленно. На этот раз все намного хуже, чем со звонками из-за границы.

– Дженет Кростуэйт. Мы с ней работали вместе на швейной фабрике. Я думала, что вы должны быть посообразительнее, раз вы космонавт. А почему вы вообще звоните сюда и спрашиваете про Дженет Кростуэйт?

– О боже! Этот номер принадлежал моей жене. Моей бывшей жене. Дженет Мейджор. Или Изон, полагаю, если она вернула себе свою девичью фамилию. Так, значит, вы вовсе не знаете ее?

– Она не работала воспитательницей, переводившей детей через дорогу, в начальной школе Святого Михаила?

– Нет. – Томас вздыхает. – Она адвокат. С какой стати ей переводить этих чертовых детей через дорогу?

– Что ж, я знала только этих двух Дженет, так что, думаю, с вашей я незнакома.

Нет, определенно, чашка чая сейчас не помешает.

– А, – говорит Томас. – Ну ладно. И… думаю, мне стоит извиниться, что побеспокоил вас.

– Я тоже так думаю. Знаете, вы весьма бесцеремонный тип. А вы действительно звоните из космоса? То есть правда-правда? Или это очередная ваша лапша?

– Да, – отвечает Томас. – Я звоню из космоса.

– И как там?

– Что?

– Как там, в космосе?

– Холодно. Безжизненно. Темно. Примерно так, как вы себе и представляете.

– Звучит так, словно это про Моркам, – фыркает Глэдис.

– Ладно, – говорит Томас. – Спасибо вам. И могу я попросить вас, чтобы вы никому об этом не рассказывали? А то, возможно, у меня возникнут какие-нибудь неприятности. Хотя если подумать, то по большому счету они вряд ли что-то могут мне сейчас сделать.

– Этот секрет останется при мне, – обещает Глэдис. – Буду держать рот на замке. Кстати, а что вы такого сделали?

– Сделал? Что вы имеете в виду?

– Для того, чтобы она вас оставила. Из-за чего вы развелись. С той вашей Дженет. Мужчины всегда что-то делают. Это было вранье? Или просто грубость?

Шипящая тишина длится так долго, что Глэдис начинает уже думать, что Томас положил трубку. Но в конце концов он произносит:

– Думаю, это, скорее, было из-за того, чего я не делал.

– Что ж, зато теперь вы кое-что сделали, – говорит Глэдис. – Вы полетели в космос. – Она направляет пульт на телевизор. – Ладно, тут скоро начнется шоу «Свободные женщины». Счастливого вам пути!

Она нажимает кнопку на телефоне, чтобы отключиться, после чего задумчиво разглядывает свое овсяное печенье.

Да, на этот раз было нечто совершенно ни на что не похожее.

Нужно сказать Элли, чтобы она не покупала больше печенье в темном шоколаде.

9

#ВызываюмайораТома

Через два дня после трагической смерти Теренса Брэдли, командира авиакрыла в прошлом, у всех на устах было имя Томаса Мейджора. Директор Бауман думал о том, насколько проще была бы жизнь, если бы все вышло наоборот: если бы это Томас Мейджор скончался от внезапной остановки сердца из-за невыявленной врожденной патологии (и Бауман сурово требовал бы ответа от начальника медицинской службы – человека с квадратной челюстью и фашистской выправкой учителя физкультуры, сидевшего в этот момент рядом с ним за овальным столом в зале совещаний, – почему врожденное заболевание сердца оказалось не обнаружено), а Теренса Брэдли чествовали бы как первого человека, отправляющегося на Марс.

Дождь барабанит в окна, а директор Бауман сидит во главе стола в ЗДЭСТУПе. На самом деле эта комната обычно носит более прозаическое название «Зал совещаний А» и выглядит примерно так же, как и все другие залы совещаний: синяя ковровая плитка, белый подвесной потолок с непременным следом подтека, широкие окна с открывающимся видом на парковки, круговые перекрестки и газоны вдоль дорог. Однако это не обычный зал совещаний, потому что директор Бауман некоторое время назад решил превратить его в комнату заседаний по особым случаям и придумал для него название ЗДЭСТУП, что означает «Зал для экстренных совещаний только уполномоченных представителей». Сокращение, правда, получилось весьма неуклюжее, и после того как Бауман разослал всем по электронной почте письма с распоряжением явиться в этот день на специальное заседание в ЗДЭСТУП, ему пришлось отвечать на телефонные звонки и объяснять каждому, что такое ЗДЭСТУП. Впрочем, директор Бауман уверен, что сотрудники привыкнут к этому названию, а оно, несомненно, придает особый вес – и да, надо признать, некий таинственный шарм в духе Джеймса Бонда – всему их проекту. А сейчас Бауман сидит и смотрит поочередно на всех руководителей отделов БриСпА, всех этих людей, находящихся под его началом и ответственных за работу Британского космического агентства. Все эти головы, по отдельности или вместе, должны найти решение, которое поможет вытащить БриСпА – и самого директора Бауман – из той задницы, где они оказались.

– Что ж, давайте проведем быструю перекличку. Это поможет нам освоиться с новыми названиями ваших должностей, которые я представил вам в прошлом месяце.

Клаудия из пиар-отдела с обреченным видом закатывает глаза.

– Инспектор по рекрутингу персонала?

Некогда просто начальник кадровой службы, маленькая полная женщина со стальным взглядом молча кивает.

– Руководитель мультиплатформенного обеспечения безопасности?

Некогда просто начальник службы безопасности, коротко стриженный здоровяк смотрит на Баумана.

– Служба обеспечения спутниковой связи?

Бородатый мужчина, охотно оставшийся бы просто Ай-Ти-специалистом, машет рукой.

– Руководитель проекта «Покорение Марса?

Все хихикают, а кудрявая женщина, двадцать пять лет упорно трудившаяся ради того, чтобы быть на переднем рубеже британских исследований космоса, хмурится, слыша это наименование, отдающее дешевой комедией.

Бауман поднимает глаза. «И наконец…».

Клаудия вскидывает руку:

– Руководитель пиар-отдела. Я не могу даже запомнить тот безумный набор слов, которым вы обозвали мою должность, но не будем об этом. Я руководитель пиар-отдела. И я здесь.

– Итак, – произносит Бауман с максимальным энтузиазмом, на какой он только способен. – Мы плывем вверх по реке дерьма, но весла еще не изобретены. Какие будут идеи?

Начальник Ай-Ти-отдела нерешительно поднимает руку. Его отдел размещается в цокольном этаже и, как кажется, представляет собой сборище заросших волосами мужчин, постоянно носящих крошки от сэндвичей и пирогов в своих бородах (и никто, кроме директора Баумана, не называет их Службой обеспечения спутниковой связи).

Бауман кивает:

– Да. Вы.

– Строго говоря, разве мы могли бы плыть вверх по реке, если бы у нас не было весла? Скорее мы плыли бы вниз по течению.

– Исчезните, – говорит Бауман.

Мужчина продолжает сидеть на своем месте, с недоумением озираясь. Бауман вздыхает:

– Ладно, впрочем, оставайтесь, только помалкивайте. У кого-нибудь есть какие-либо конструктивные предложения по решению проблемы с Томасом Мейджором?

Руководитель мультиплатформенного обеспечения безопасности проводит рукой по своей коротко стриженной голове и поднимает бровь. У него поросячьи глазки и внушительное прошлое в правоохранительных органах и армии. Его зовут Крэйг. Бауман не уверен, имя это или фамилия, но именно так все его называют. Бауман предоставляет ему слово, и Крэйг, внимательно посмотрев каждому из присутствующих в глаза, произносит:

– Несчастный случай. Может произойти.

Бауман округляет глаза.

– Вы предлагаете, чтобы мы… что? Убрали с дороги Томаса Мейджора? – он неистово машет молодому человеку, ведущему протокол заседания. – Ради бога, не записывайте этого.

Поросячьи глазки прищуриваются.

– Нет, я сказал «несчастный случай».

Бауман щиплет себя за нос большим и указательным пальцем.

– Клаудия. Уж вы-то можете высказать какое-то разумное предложение.

– Безусловно, – говорит Клаудия, откидывая волосы и проводя пальцами по своему айпаду.

– Слава богу, – восклицает Бауман. – И что вы предлагаете?

Клаудия улыбается.

– Мы его выпроводим.

Бауман широко открывает один глаз.

– Мы уволим Томаса Мейджора? Мы можем это сделать? Но на каком основании?

– Нет. Мы не уволим его. Мы его выпроводим. На Марс.

Бауман принимается перебирать бумаги, лежащие перед ним на столе, – не для того, чтобы навести в них порядок, а чтобы просто занять свои руки, жаждущие протянуться к чьей-нибудь ближайшей шее и сдавить ее изо всех сил.

– Прошу прощения, – говорит он как можно бодрее, – но на минуту мне показалось, что вы предлагаете, чтобы Томас Мейджор… – обычный технический сотрудник-химик, который, воспользовавшись моментом, решил нацепить на себя скафандр умершего астронавта и предстать перед мировой прессой под видом первого человека, отправляющегося на Марс, – чтобы он действительно стал первым человеком, полетевшим на Марс.

– Именно так. – Клаудия указывает пальцем с безупречным маникюром на пустой экран за спиной Баумана. – Вы не возражаете?..

Он машет рукой в знак согласия, и Клаудия, подключив свой айпад к экрану через беспроводное соединение, делает знак, чтобы погасили свет. Ее пальцы производят быстрые манипуляции с гаджетом, и ее ногти при этом стучат по сенсорному экрану, словно насекомые, отбивающие чечетку. Первое, что появляется на экране, – это видеорепортаж «Би-би-си» о пресс-конференции. Бауман издает тяжелый вздох, когда Клаудия делает звук громче и он слышит свой собственный голос:

– А теперь с огромным удовольствием представляю вам человека, которому предстоит первым ступить на Марс…

Затем камера скользит вправо, вспышки стихают и на экране появляется Томас Мейджор, который кажется слегка шокированным, но потом робко машет рукой и произносит свое имя.

Перед камерой вновь предстает Хув Эдвардс в студии, и вид у него почти впечатленный.

– И вот пожалуйста… первым человеком на Марсе станет британец… англичанин, конечно же… По имени Томас Мейджор. Журналисты уже окрестили его майором Томом… Он был представлен прессе в тот самый день, когда пришло известие о смерти Дэвида Боуи. – Эдвардс критически смотрит на листок бумаги, словно оценивая, верить ли тому, что там написано. – И все это, по заявлению Британского космического агентства, является чистым совпадением…

Затем Клаудия сворачивает видео и принимается демонстрировать подборку первых полос газет. Большинство из них представляют собой вариации на более чем очевидную тему.

«Миррор»: «ВЫЗЫВАЮ МАЙОРА ТОМА».

«Сан»: «ЗЕМЛЯ ВЫЗЫВАЕТ МАЙОРА ТОМА».

«Гардиан»: «БРИТАНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА МАРС ОТДАЕТ ДАНЬ ПАМЯТИ ЛЕГЕНДАРНОМУ БОУИ».

«Телеграф»: «В НЕБЕ ЖДЕТ ЗВЕЗДНЫЙ ЧЕЛОВЕК – И ОН ИЗ БРИТАНИИ».

И, конечно же, вполне предсказуемые отклонения.

«Мейл»: «НЕ ВЫЗОВЕТ ЛИ ПРОЖИВАНИЕ НА МАРСЕ РАК У МАЙОРА ТОМА?»

«Экспресс»: «ВЛИЯТЕЛЬНЫЙ ТОРИ ПРЕДЛАГАЕТ ОТПРАВЛЯТЬ МИГРАНТОВ НА МАРС».

«Стар»: «ПОЧЕМУ МЕСТО ВЫСАДКИ МАЙОРА ТОМА ПОХОЖЕ НА ПРИНЦЕССУ ДИАНУ?»

– Хештег #ВызываюмайораТома до сих пор в топе в Великобритании, – говорит Клаудия и, покопавшись в своем телефоне, показывает экран всем сидящим за столом в подтверждение своих слов. – Нас обсуждает весь «Фейсбук». Упоминания БриСпА в соцсетях просто зашкаливают, и на каждом новостном сайте есть фото с нашей пресс-конференции на главной странице. Нам звонят представители СМИ со всего мира с просьбами об интервью.

– Так, значит, теперь британскую космическую политику будет определять горстка постов в «Фейсбуке» и «Твиттере»? – произносит Бауман.

Клаудия снова проводит пальцем по своему айпаду, и на большом экране появляется фотография Томаса Мейджора из его личного дела.

– Нет, я такого не говорю. Но давайте уточним: речь идет вовсе не о «горстке» постов. Интернет буквально переполнен обсуждением всего этого. Томас Мейджор уже прочно поселился в национальном сознании как первый человек, отправляющийся на Марс. Образ майора Тома – это то, что обладает для всех особым очарованием. Все уже обсуждают, кто должен сыграть его в фильме. И вся эта ситуация с Боуи… на самом деле она сработала в нашу пользу, хотя мы ничего подобного не могли предвидеть.

Бауман опять пощипывает свой нос.

– Но… это все равно что выбирать астронавта на каком-нибудь шоу типа «Х-Фактора». С тем же успехом можно взять первого попавшегося на улице и отправить его на Марс.

Однако директор Бауман уже чувствует, что проиграл это сражение.

– Он химик, – говорит Клаудия. – Он здоров, – она многозначительно смотрит на начальника медицинской службы, – никаких врожденных и прочих заболеваний. Каждый день совершает пробежку. Никаких родственных уз – разведен, детей нет, родители умерли, братьев-сестер тоже нет… вернее, у него был брат, но он умер в раннем возрасте. Кроме того… – Клаудия покусывает губу. – Я провела опрос среди женщин в офисе – так сказать, неофициально, без претензии на какую-либо научную достоверность.

– И? – вопрошает Бауман.

– И… – произносит Клаудия, понижая голос до заговорщицкого шепота. – Он очень даже секси.

Бауман еще раз внимательно изучает фотографию Томаса на экране.

– Секси? Вы хотите сказать, что этот насупленный химик в возрасте хорошо за сорок, с торчащими волосами и коллекцией ручек в кармане лабораторного халата… – что он якобы кто?.. Главный Казанова БриСпА?

– Ну, на самом деле ни у кого с ним ничего не было, никаких таких отношений. И, думаю, до настоящего момента никто даже не рассматривал его в таком плане. Однако в нем все же что-то есть, что-то неуловимое. Возможно, его ранимость. Он слишком сварливый, это правда, но женщины в результате видят в нем частичку своих мужей, или парней, или даже отцов… а то, что он отправляется в путешествие в один конец, на Марс, делает его недосягаемым… так что они могут преспокойно рисовать его в своих мечтах, не беспокоясь о том, что им когда-нибудь придется спать с ним в реальности.

Бауман потирает подбородок, снова смотрит на фото и затем переводит взгляд на Клаудию.

– А вы рисуете его в своих мечтах?

На лице Клаудии впервые проскальзывает некоторое замешательство. Бауману еще не доводилось видеть в ней ничего подобного – он всегда считал ее своего рода Снежной королевой. Клаудия отмахивается от вопроса:

– Ну я же сказала, что мой опрос не претендует на какую-либо научную достоверность.

Инспектор по рекрутингу персонала подается вперед и стучит концом своей шариковой ручки по столу.

– Факт тот, что Мейджор поставил нас в весьма сложное положение. Никто из всех этих людей слышать не слышал о Теренсе Брэдли, никто даже не знает, что он когда-либо существовал. Но все любят майора Тома. Так что, если мы дадим задний ход, сделаем заявление, что на самом деле все это ужасная ошибка и Томас Мейджор вовсе не летит на Марс – мы будем выглядеть настоящими идиотами, к тому же нам все равно нужно будет искать человека для этого полета. Полета в один конец, если вы не забыли.

– Ничего подобного, – возражает руководитель проекта «Покорение Марса». – Согласно нашему плану, астронавт должен установить жилые модули и подготовить базу для последующих полетов и создания поселения. По нашим расчетам, при прочих равных условиях там можно будет выжить в течение десяти лет. Даже двадцати, если удастся быстро и эффективно наладить систему обеспечения жизнедеятельности.

– Ему потребуется специальная подготовка, – произносит Бауман, сдаваясь. – Он должен будет поехать в Россию. И нужно будет провести полное психологическое обследование, прежде чем вообще что-либо начинать.

– Мы уже приступили к этому, – говорит Клаудия. – Он прошел вчера предварительное обследование. И хотите знать, что самое забавное? Он говорит, что одним из решающих моментов его жизни был поход с отцом в кино на «Звездные войны», когда ему было восемь лет.

10

Вновь 11 февраля 1978 г

Во время сражения шпионам повстанцев удалось выкрасть секретные чертежи новейшего оружия Империи – ЗВЕЗДЫ СМЕРТИ – бронированной космической станции, способной уничтожить целую планету.

Преследуемая злобными агентами Империи, принцесса Лея спешит домой на своем звездолете вместе с похищенными чертежами, которые могут спасти ее народ и вернуть свободу Галактике…

Больше часа Томас сидит, завороженный фильмом, не отрывая взгляд от экрана и машинально засовывая в рот попкорн и «Ревелз», пока они не заканчиваются. Лишь когда призрачный голос Оби-Вана звучит в кабине Люка – Дарт Вейдер идет за ним по пятам, – Томас внезапно выныривает из теплой и всепоглощающей вымышленной реальности. Оби-Ван как будто вместо отца, которого Люк никогда не знал, и эта мысль заставляет Томаса вспомнить про своего собственного отца и, в то время как истребители повстанцев отправляются в свою последнюю атаку на Звезду Смерти, он начинает размышлять о том, куда делся отец.

Томас направляется вверх по покатому полу с липким ковром и уже находится на полпути к выходу, когда продавщица мороженого хватает его за воротник. «Ты куда?» – шипит она, светя ему в лицо пластмассовым карманным фонариком, словно на допросе. Томасу вспоминается фильм, где солдаты, попавшие в плен к немцам, говорят им только свое имя, звание и личный номер, и ему хочется сделать так же, но Дейрдре все-таки взрослый человек и даже что-то вроде надзирательницы, и он не уверен, что ему, восьмилетнему мальчишке, стоит с ней так шутить. Поэтому он предпочитает просто соврать: «Мне нужно в туалет».

Дейрдре щелкает языком – очевидно, мысленно взвешивая, тянут ли полученные ей два фунта (минус стоимость одного шоколадного мороженого) еще и на поход в туалет; но потом другой ребенок дергает ее за рукав, прося фруктовое мороженое на палочке, и она принимает решение: в конце концов, у нее есть своя работа, которую нужно выполнять, и она не нанималась следить за чужими детьми вместо где-то гуляющих отцов. Томас выскальзывает из дверей в вестибюль. Фильм, вероятно, должен скоро закончиться, потому что уже начали запускать новую очередь к кассе за билетами на следующий сеанс. Томас размышляет о том, удастся ли Люку уничтожить Звезду Смерти и узнает ли он когда-нибудь об этом вообще. Ему становится не по себе, когда он видит, что на улице уже совсем темно: сколько же времени он пробыл один? Опустив голову, Томас проталкивается через толпу людей, дожидающихся сеанса, и выбирается наружу – на холодный, колючий вечерний воздух.

Томас гадает, что это за сюрприз для мамы, из-за которого отец пропустил целый фильм. Было бы здорово, если бы мама пошла вместе с ними, но ей нездоровится каждое утро, и она бродит по дому, держась за живот или потирая поясницу. Все говорят, что Томас, конечно же, ждет не дождется братика, с которым они смогут вместе играть. Но сам Томас думает лишь о том, что этот братик, наверное, станет жевать его фигурки героев из «Звездных войн» и ломать его пластинки. Но, может быть, в отличие от Томаса, брат будет больше интересоваться футболом. Если бы Томас лучше разбирался в футболе, то отец, возможно, и не оставил бы его сейчас одного в кино. Но, увы, Томас совсем в нем не разбирается. Он пытался, делая все возможное, но имена игроков и названия команд совершенно не держатся у него в голове.

С музыкой же все наоборот. Это происходит как-то само собой, без усилий: артисты, песни, лейблы звукозаписи, места в хит-парадах, продюсеры, «Б»-стороны пластинок – все это легко находит место в его памяти. Томас читает надписи на конвертах пластинок с тем же увлечением, с каким его отец изучает турнирные таблицы в воскресных газетах. Музыка… и еще Периодическая таблица элементов. Он не помнит, когда впервые увидел ее; возможно, в старом пыльном комплекте энциклопедий, которые вручил ему дедушка: когда-то они были куплены для его отца, но Фрэнк Мейджор не проявил к ним в детстве особого интереса. Томаса же всегда очаровывали эти упорядоченные ряды химических элементов – как будто кирпичиков «Лего», предназначенных для строительства всей Вселенной. Он выучил наизусть их все – от водорода до нобелия – и рылся в энциклопедии, чтобы узнать о каждом элементе, что он собой представляет, для чего необходим, когда был открыт и как реагирует с другими веществами. Томас наловчился пристраивать стопку синглов на старый проигрыватель «Дансетт» и ставил одну за другой песни детства и юности его мамы: слушая их, он изучал глазами Периодическую таблицу, закрепленную кнопками на стене.

Вообще-то Томасу запрещено переходить дорогу самостоятельно, но парковка находится на другой стороне, и к тому же дорога небольшая и машин совсем нет. Однако на улице темно, и Томаса начинают пугать закрытые наглухо окна заброшенных магазинов. Они кажутся ему мертвыми. Это вызывает у него воспоминание о фильме, в котором на Земле выжил лишь один человек, а все остальные заболели и умерли или превратились в вампиров с белыми волосами и мутными глазами. Улицы там выглядели именно так – безлюдными и пустыми, а в домах за окнами тем временем прятались монстры. Тот же самый актер был и в «Планете обезьян», что тоже было в некотором роде о всемирной катастрофе, хотя это становилось понятно лишь в финале фильма, когда главный герой нашел на пустынном берегу разрушенную статую Свободы. Поворачивая за угол к тому месту, где была припаркована машина, Томас задумывается о том, что было бы самым-самым ужасом изо всех этих ужасов всемирной катастрофы. Если бы парковка оказалась полна тех существ из «Планеты обезьян» или вампиров из того фильма, который, как он вспомнил, назывался «Человек Омега»?

Но ему не о чем беспокоиться, потому что на том самом месте, где они оставили ее, стоит сейчас машина отца, вибрирующая и выбрасывающая выхлопные газы в прохладный вечерний воздух, а горящий плафон над передними сиденьями дает в салоне автомобиля бледный, тусклый свет. Томас поднимает взгляд на небо. Полная луна стоит высоко. Хотя этого не может быть. Ведь луна на самом деле спрятана в кармане его рубашки. Томас бежит к машине по заледеневшим буграм грязи, видит отца за рулем, но, прижав ладони к покрытому ледяной глазурью окошку пассажирского сиденья, вдруг обнаруживает, что там уже кто-то есть. Это мама. Так вот какой был сюрприз! Отец сидит, подавшись к ней, закрывая ее лицо своим и прижимая руку к ее груди. Но потом вдруг мама вскрикивает и отталкивает отца, крича: «Боже мой, Фрэнк, тут ребенок!»

И тогда Томас понимает, что это не мама.

И он понимает, что отец солгал. В кармане Томаса нет никакой луны.

И еще он понимает, какой самый-самый ужас из ужасов можно увидеть на парковке. И это не вампиры с белыми волосами и мутными глазами. Это не обезьяны с оружием и на лошадях, поработившие людей. Вот он, ужас, думает Томас, и горячие слезы льются из его глаз, а желудок, сжавшись, извергает на замерзшую землю поток мороженого, шоколада и попкорна.

Вот он, ужас.

11

Крестьянское восстание

Джеймс захлопывает входную дверь и направляется сразу наверх, игнорируя доносящиеся с кухни крики бабушки, спрашивающей, кто пришел. На середине лестницы слезы вновь одолевают его, и он останавливается, чтобы прижать к глазам кулаки. Внизу лестницы появляется бабушка и смотрит наверх.

– А, это ты.

Джеймс по-прежнему не обращает на нее внимания; глотая рыдания, он изо всех сил трет глаза, пока перед ними не начинают мелькать разноцветные звездочки.

– И ты только посмотри на свой пиджак, – с укоризной говорит бабушка. – Элли будет расстроена.

– Плевать на Элли.

Джеймс продолжает подниматься по лестнице и слышит, как бабушка со скрипом следует за ним. О боже, неужели нельзя оставить его в покое? Джеймс влетает в свою комнату, резко закрывает дверь и подпирает ее спиной. Там на крючке висит его халат, а под ним – толстый шерстяной джемпер отца. Он прижимается к джемперу лицом, вдыхая его запах – затхлости, цемента, старого пота. От этого ему становится еще хуже.

– Джеймс? – спрашивает бабушка, осторожно, тихонько постучав в дверь. – Что ты хочешь на ужин?

– Капусту. Брокколи. У нас есть кале?

Бабушка смеется.

– Кале. Какое смешное слово. И я никогда не слышала, чтобы ребенок просил на ужин капусту.

– Я хочу стимулировать выработку метана в своем кишечнике, – бормочет Джеймс, все еще уткнувшись лицом в джемпер.

– Замечательно, – слегка неуверенно произносит бабушка и осторожно пробует открыть дверь. – Кстати, у нас, наверное, есть еще остатки рождественского пирога, если хочешь. Можно войти? Если ты дашь мне свой пиджак, то, может быть, я смогу оттереть с него грязь, прежде чем Элли вернется.

– Мне плевать, что думает Элли! – кричит Джеймс, отходя от двери и бросаясь на кровать.

Бабушка входит и прислоняется к дверному косяку. Мальчик снова кричит:

– Она мне не мама! И ты мне не мама!

– Конечно же нет, глупыш, – мягко говорит бабушка. – Джули нас покинула. Твоя мама.

– Спасибо, что напомнила, теперь мне намного лучше, – произносит в подушку Джеймс.

Бабушка, в своих мягких тапочках, отваживается сделать еще один шаг в его комнату.

– Но как тебя угораздило так испачкать пиджак? Ты играл в нем в регби?

Продолжая лежать лицом вниз на кровати, Джеймс стаскивает с себя пиджак и бросает его на пол.

– Это еще что. Вот полюбуйся.

На спине его белой рубашки черным маркером написано слово «ДЕРЕВНЯ». Ниже нарисовано грустное лицо за вертикальными линиями – условное, но очевидное изображение человека, находящегося за решеткой. Джеймс бросает быстрый взгляд на бабушку. Она хмурится. Потом произносит скороговорку: «Я не ощипыватель фазанов, я сын ощипывателя фазанов; я просто ощипываю фазанов, пока не придет ощипыватель фазанов».

– Я могла бы сказать все это и после трех бутылок стаута, – широко улыбается она.

– О боже, оставь меня в покое, пожалуйста.

Бабушка поднимает с пола пиджак.

– Пойду приготовлю тебе капусту. И посмотрю, есть ли у нас это… как ты сказал? Кале? Это, должно быть, в пакетиках?

– Оставь меня! – кричит Джеймс и зарывается лицом в подушку до тех пор, пока бабушка не уходит.

Это его постоянные преследователи. Те, которые плюют в него жеваной бумагой через пустую ручку, ставят подножки в коридорах, толкают в столовой, возят лицом в грязи во время игры в регби. Те, которые считают себя выше его и которым не по нраву, чтобы к ним в школу возили мальчишку из бедной семьи, соображающего лучше, чем они сами. Они ловят его по дороге к автобусу.

– О, глядите-ка, деревенщина!

– Голубок!

– Ботан!

– Едешь домой в свой сарай, голубок? На деревенском автобусе?

– А чего твой отец не забирает тебя на машине?

– Да его папаша сидит в тюрьме. Он же уголовник.

– И тоже, наверное, голубок. Они ведь там в душе не только моются. Кое-что еще, да ведь?

– А где твоя мама, ботан?

Затем они, как и следовало ожидать, завывают вразнобой «Куда ушла твоя мама?» из песни «Chirpy Chirpy Cheep Cheep» и, ободренные внезапно хлынувшими в бессильной ярости слезами Джеймса, стаскивают с него пиджак, втаптывают его в грязь и рисуют что-то на спине его рубашки. Этот рисунок – как он только что видит, сняв испорченную рубашку, – изображает человека, сидящего в тюрьме.

Джеймс слышит, как хлопает входная дверь и Элли говорит:

– О боже, что это за смрад?

Она права, у них в доме стоит ужасный запах канализации и старых носков.

– Это капуста на ужин Джеймсу, – кричит бабушка. – Для выработки метана. А у нас есть кале? Или брокколи?

– Метана? – кричит в ответ Элли, и Джеймс слышит, как она с грохотом несется вверх по лестнице. Он даже не пытается сказать ей не входить. Элли стоит в дверном поеме и смотрит на него, лежащего лицом вниз на кровати, в одних брюках, потом ее взгляд останавливается на его рубашке.

– О боже! – восклицает она и приседает на корточки, чтобы поднять рубашку. – О боже! Ты испортил за один день две рубашки.

– Вообще-то я ничего не портил. Первую сожгла бабушка, а эту…

Джеймс поднимается на кровати и смотрит на Элли, которая сидит на корточках в своей школьной форме и, прищурившись, разглядывает изрисованную рубашку.

– Кто это сделал? В школе? Джеймс, тебя опять травят?

Он грустно кивает, чувствуя, как уголки его рта опускаются против его воли и слезы вновь льются из его глаз. Элли садится рядом с Джеймсом, заключает его в свои объятия, и запах ее кофты действует на него почти так же умиротворяюще, как джемпер отца.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – спрашивает он, уткнувшись ей в плечо и хлюпая носом.

– Тс-с, тс-с, все нормально, – шепчет Элли. – Нам нужно просто держаться…

– Но я хочу, чтобы ты что-нибудь сделала, – уже сердито говорит Джеймс. – Сходи в школу! Скажи им!

– Это невозможно, – мягко произносит Элли. – Нельзя ничего пока говорить… ты же видишь бабушку. С ней все хуже и хуже, понимаешь? Ты же знаешь, что будет, если мы привлечем к себе внимание…

Джеймс кивает.

– Они скажут, что бабушка не может опекать нас. Тогда ее сдадут в дом престарелых, а нас – в приют.

– Нас разлучат, – подтверждает Элли. – И я не хочу, чтобы это произошло.

– Но она все равно не может заботиться о нас. Это делаешь ты.

– Но я еще недостаточно взрослая. Мне всего пятнадцать. Бабушка, по крайней мере, имеет право быть нашим опекуном, – объясняет Элли.

Они некоторое время молчат, думая обо всем этом.

– Я ненавижу отца.

– Нет, неправда, – говорит Элли. – Ты злишься на него, мы все злимся. Он совершил ужасную глупость. Но нам нужно просто продержаться… он скоро освободится. Еще всего несколько месяцев.

– Почему мы не можем поехать повидаться с ним?

Элли вздыхает.

– Потому что они держат его в Оксфордшире, так как здесь не оказалось для него места. И если мы захотим организовать свидание, то бабушка должна будет поехать с нами, а в том состоянии, в каком она находится в последний месяц… мы просто не можем рисковать, Джеймс.

Джеймс отстраняется от сестры.

– Ну почему у нас не такая семья, как у всех?

Затем входит бабушка, несущая в руках тарелку, распространяющую отвратительный запах.

– А вот и капуста! – гордо объявляет она. – Я не смогла найти у нас брокколи или кале, поэтому положила туда еще мозгового горошка.

Джеймс хватается руками за голову.

– О боже!

Бабушка ставит тарелку на его прикроватный столик.

– О, а сейчас я тебя развеселю. Угадай, кто звонил мне сегодня по телефону.

– Санта-Клаус? – спрашивает Джеймс.

– Нет! Астронавт! Тот самый, из новостей.

Джеймс моргает, глядя на бабушку.

– Майор Том? Который летит на Марс?

– Он самый! – со счастливым видом подтверждает она.

– Но почему? – спрашивает Джеймс, вытирая слезы.

– Не знаю! Он хотел поговорить с Дженет Кростуэйт.

– Господи! – кричит Элли, поднимаясь и швыряя в Джеймса его скомканную рубашку. – Боже ты мой! Ни с каким майором Томом она не говорила! Она не разговаривает ни с кем, кроме нас с тобой, а все остальные – только у нее в голове.

Элли выбегает из комнаты, и потом слышно, как хлопает дверь ее спальни. Раздается далекий, глухой звук чего-то упавшего, и Элли снова кричит. Джеймс толком не слышит, что именно, но ему удается разобрать слова вроде «ненормальная», «несуразная» и «несчастливая».

12

Здесь жила Глэдис Ормерод

Глэдис Ормерод вовсе не глупа. Она понимает, что с ней происходит. Понимает, что на самом деле все это болезнь – какое-то нарушение в ее мозге, а не просто приступы забывчивости или рассеянности. Иногда ей так даже легче – знать, что все дело в болезни и она ничего не могла сделать, чтобы этого избежать. Иногда Глэдис тешит себя надеждой, что в конце концов для ее недуга найдут лекарство. Правда, до сих пор не умеют толком лечить даже простуду. На своем ноутбуке она часто ищет в Интернете информацию об этой болезни и читает все о белках и каких-то клубках и бляшках. Клубки – это звучит не так уж и страшно, Глэдис вспоминаются при этом спутанные волосы, которые мама в детстве с остервенением ей расчесывала. Именно это происходит теперь в ее голове – все стало каким-то спутанным. Глэдис представляет себе, что у здорового человека в мозгу тянутся прямые линии – начиная с момента рождения и до смерти – и более ранние воспоминания остаются где-то вдали, как рельсы железной дороги. А у таких, как Глэдис, эти линии перекручиваются и запутываются, завязываются узлами. Случай сорокалетней давности может сверкать, как новый пенс, а что-то, произошедшее этим утром, кажется далеким и смутным. Бляшки – это как будто синие памятные таблички, которые устанавливают на домах известных людей. Здесь жили умственные способности Глэдис Ормерод, 1946–2015.

Именно тогда она окончательно осознала свою болезнь. В 2015-м. Всего два года назад. Вероятно, эта напасть начала потихоньку подкрадываться к ней еще раньше, как киношный злодей, в черном плаще и с усами, которые он крутит своими длинными тонкими пальцами. Некоторое время болезнь сидела тихо, пока однажды не набросилась на нее – и Глэдис уже не могла вспомнить, что ела на завтрак, даже если как раз после него мыла посуду. Она знает, что дальше будет только хуже. В некотором смысле ей даже хочется, чтобы наступило время, когда она сможет жить полностью в своих старых воспоминаниях, до самого конца. Она, Глэдис Ормерод, никогда не была особо религиозной, ничего подобного, хотя мама всегда тянула ее в церковь по утрам в воскресенье, когда она была маленькой. Однако в последнее время, следует признать, Глэдис стала как будто перестраховываться… тихонько упрекать людей, когда они богохульствуют, и все такое. Так оно спокойнее. Иногда она размышляет о том, не это ли и есть рай – жить погруженным в свои воспоминания, только хорошие, только самые дорогие. Именно там сейчас Билл, а не в холодной, грязной могиле на кладбище Уигана. Он живет в ее воспоминаниях. Он живет там, дожидаясь ее.

Однако Глэдис знает, что она не может уйти – по крайней мере, сейчас. До тех пор пока Даррен не вернется домой. Она дала ему слово, что позаботится о детях, Элли и Джеймсе, пока он не освободится. Какой же он все-таки дурень, угораздило его так вляпаться. И такое несчастье с Джули. Да, а ведь некоторые говорили, что они не протянут долго вместе. Ее Даррен был ужасным мечтателем, а Джули всегда стояла обеими ногами на земле. Хотя как там говорят? Противоположности притягиваются. Какой там был ответ в той викторине, которую она смотрела на днях? Ей еще пришлось искать это в Интернете. Инь и что-то такое. Как два головастика. Big Yin[6]. А ведь это шотландский комик – такой, с бородой? Тот, который выступал в банановых ботинках. При воспоминании об этом Глэдис улыбается. Потом ее взгляд падает на конверты, лежащие на покрывале ее кровати, она закусывает нижнюю губу и улыбка пропадает с ее лица.

ЭТО НЕ РЕКЛАМНАЯ РАССЫЛКА.

Глэдис боязливо проводит ногтем большого пальца под клейким краем одного из коричневых конвертов и вытаскивает письмо. Оно напечатано красным шрифтом. Глэдис морщится и закрывает глаза. По телефону тоже уже звонили. Она выдернула телефонный шнур из розетки неделю назад, и дети, похоже, ничего не заметили. Они слишком поглощены своими мобильными телефонами. Глэдис открывает один глаз, и слово «ВЫСЕЛЕНИЕ» выскакивает перед ней, как розовый лосось. Она переворачивает письмо, чтобы не видеть ничего этого. Но уже поздно. Розово-лососевое слово пробирается в ее мозг, соединяясь со всеми ее клубками и бляшками.

«О, Билл, – произносит Глэдис. – Что же мне делать?»

«Мой дорогой принц Алуйси!

Как у тебя дела? Надеюсь, твои проблемы скоро будут решены. Видишь ли, у меня тоже сейчас возникли некоторые неприятности. Прошло уже много времени с тех пор, как ты впервые написал мне и поведал о своих трудностях, и, если честно, я не думала, что все это может так затянуться. Я понимаю, что у тебя, вероятно, нет возможности перевести мне все 4 миллиона долларов прямо сейчас, но, может быть, ты мог бы послать мне хотя бы немного? Скажем, тысяч пять? И желательно в английских фунтах, пожалуйста. Мои банковские реквизиты у тебя есть. Передавай привет своей прекрасной жене, принцессе.

С наилучшими пожеланиями,

Глэдис Ормерод (миссис)»

С современными детьми есть одна проблема: они не верят, что люди старшего поколения на что-то способны. И, вероятно, к «старшему поколению» они относят всех, кто старше двадцати – так же как для Глэдис сейчас люди лет пятидесяти всего лишь «парни» и «девушки». Когда Глэдис была маленькой, все было по-другому, это уж точно. Старших тогда уважали. Прежде всего потому, что они могли дать тебе подзатыльник, и никто при этом не бежал жаловаться в социальную службу или Эстер Ранцен. Но дело было не только в этом. Отец Глэдис воевал в Бирме, а мама работала на военном заводе в Бич-Хилл. Даже ребенку было понятно, что это заслуживало уважения. Дети вырастали на примере старших. Люди поколения Глэдис – из тех, кто всегда просто берет и делает. Она закрывает глаза, и в ее памяти всплывает майский праздник в 1972-м. Даррен тогда был еще в коляске, и Глэдис с сестрой Билла, Уинни, отправились за пять миль на рок-фестиваль в Бикершо, чтобы посмотреть на хиппи. Что-то там, кажется, организовывал тот телеведущий, который сейчас уже умер – тот, у которого были смешная борода и одна рука меньше другой… который делал на телевидении шоу с розыгрышами. Однако это было уже намного позже. Тогда, в 1972-м, Глэдис о нем даже не слышала, но ей понравилось выступление некоторых групп. Они ходили на фестиваль в субботу и воскресенье; в воскресенье «Grateful Dead» выступали пять часов подряд, но они с Уинни не смогли остаться на все время, потому что с ними был Даррен в коляске. Им пришлось изрядно понадрываться, таща через поля эту коляску. Шел дождь, и вокруг была сплошная грязь, как на болоте. Когда Глэдис вернулась домой, промокшая до нитки, Билл сказал, что ничего глупее она не могла придумать. Сам он работал все выходные в «Хайнц».

Билл принес домой целую сумку помятых банок с консервированным супом из заводского магазина. Глэдис сидела перед пышущим жаром камином, несмотря на май, а Билл приготовил для нее большую чашку куриного супа с грибами.

– Какая же ты дура, – говорил он, вытирая ее запотевшие очки краешком чайного полотенца. – Да еще и взяла с собой Даррена. Могло случиться все что угодно.

– Не думаю, что хиппи едят детей, – сказала Глэдис, прихлебывая суп с ложки. – Они оказались довольно милыми. Один парень, в джинсовом комбинезоне и цилиндре, пытался угостить меня и Уинни этой своей «травкой».

Билл ничего не сказал и уставился на оранжевое мерцание электрического камина.

– Думаешь, тебе лучше было бы выйти замуж за парня вроде того? Куда как веселее, чем жить со скучным стариной Биллом Ормеродом, работающим ночи напролет в «Хайнц».

Глэдис демонстративно задумалась на некоторое время.

– Что ж, наверное, это и могло бы произойти. Но я не уверена, что мне действительно хотелось бы прожигать жизнь с парнем в комбинезоне. К тому же скучный старина Билл Ормерод, как пели вчера «Kinks» – ты покорил мое сердце. Так что давай, иди, поцелуй меня, пока Даррен спит.

Это воспоминание сияет в ее памяти, как звезда в ночном небе, но Глэдис совершенно не помнит, в связи с чем она вообще начала думать об этом. Она рассуждала по поводу того, что дети сейчас понятия не имеют, на что способны люди старшего поколения. На что они были способны. И какую они прожили жизнь. Глэдис тогда было всего двадцать пять, когда она отправилась в Бикершо с годовалым ребенком в коляске, слушать выступления рок-групп и смотреть на хиппи, куривших марихуану. Она была способна на многое. Она и сейчас способна на многое. Ее взгляд останавливается на кипе коричневых конвертов. Билла нет рядом с ней, и Даррена нет, и этого чертова принца Алуйси тоже нет. Глэдис должна действовать сама. Элли сказала ей не выходить из дома, но ведь ей стукнет семьдесят один год в следующий день рождения. Так что это она должна заботиться обо всех. Да и что плохого с ней может случиться? Она живет в Уигане всю свою жизнь. И она же не ребенок. Она сможет справиться со всем этим. Она должна справиться. Глэдис отправляется за своим пальто. На улице тепло и сыро для января. Той весной, когда она ходила в Бикершо, тоже было тепло и сыро. Сейчас говорят, что раньше лето было жарким, а зима холодной. Но люди помнят только самые хорошие и самые плохие времена. А все, что между ними – теплое, сырое и обыкновенное, пока не происходит что-нибудь необычное.

13

1800 градусов по Фаренгейту

Лето 1988-го выдалось дождливым и серым, но Томаса Мейджора это не волновало. Школа была позади, выпускные экзамены тоже. Ему восемнадцать лет, и в сентябре он отправляется на учебу в университет Лидса. Длинные каникулы ползут с приятной скоростью улитки.

И еще Томас влюблен.

Более того – и он не перестает этому удивляться, – эта любовь взаимна.

Ее зовут Лора, и они неразлучны с Рождества, когда, развеселившись от рома с колой, она вытащила его на танцпол на вечеринке, куда Томас зачем-то отправился несмотря на свое полное нежелание. Они танцевали под «Stop Me If You’ve Heard This One Before» группы «The Smiths»: вернее, это Лора танцевала, выделывая замысловатые движения на полусогнутых ногах и зажав в кулаках рукава наполовину сброшенной кофты, а Томас всего лишь неуклюже раскачивался, не попадая в такт музыки. Когда песня закончилась, Лора попросила заказать ей напиток, а потом полчаса пламенно критиковала Тэтчер. Она такая пылкая, и умная, и забавная, и очень, очень привлекательная. Даже сейчас, летом, Томас думает о том, когда же наконец упадет пелена с ее глаз и она посмотрит на него, хмурясь и недоумевая, как так получилось, что одна пьяная ночь, закончившаяся поцелуем у дверей магазина с опущенными ставнями, могла так затянуться. Однако ничего подобного еще не произошло, и они оба подали документы и были приняты в университет Лидса: Томас – изучать химическую инженерию, а Лора – историю и политологию.

Когда Томас поднимается в то утро, идет дождь, как и все лето, но его это нисколько не огорчает. В кухне-столовой мама моет посуду и слушает окончание утреннего шоу на «Радио 1». Томас плюхается за кухонный стол и смотрит на стоящую у раковины маму: оранжевая юбка делает ее нижнюю часть практически незаметной на фоне кухонных шкафчиков из темной сосны. Утреннее шоу ведет Саймон Майо, который не слишком нравится маме – она не понимает, почему они убрали оттуда Майка Смита. В глубине души Томасу нравится Майо, хотя он молчаливо принимает ту истину, которую открыла ему Лора, что слушать «Радио 1» до начала вечернего шоу Джона Пила вообще «фу». Саймон Майо ставит «Heatwave» Марты Ривз и Ванделлас. Томас не слышал раньше эту песню и потом, после того что произошло в этот день, уже никогда не мог ее слушать.

«Остается только надеяться, что погода побалует нас жарой», – говорит мама Томаса. Терезе Мейджор лишь немного за сорок, но она выглядит старой и морщинистой – и это с тех пор, как два года назад умер отец Томаса. На похоронах она отвела его в сторону и спросила: «Скажи наконец, что произошло между вами? Вы же всегда были так дружны, когда ты был маленьким».

Два года назад, летом 1986-го, они стоят возле увенчанного куполом здания крематория на кладбище Кавершама, Хенли-Роуд, в ясный солнечный день. Собирается внушительная толпа людей – Фрэнк Мейджор был бы весьма доволен масштабом. Томас хмуро вглядывается во все лица. Здесь ли она? Та женщина, которая была тогда с отцом в машине у кинотеатра? Большинство присутствующих ему даже незнакомы. Среди них много женщин, и Томас думает о том, не отметился ли Фрэнк Мейджор с ними со всеми, если коллекционировать любовные интрижки в браке было для него таким же обычным делом, как строить планы о покупке новой машины, строительстве оранжереи и переделке чердака.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – отвечает Томас. Он одет в черные джинсы, черную футболку и куртку милитари.

– Нет, ты все понимаешь, – произносит Тереза Мейджор. Она крепко держит за руку Питера, которого одела в черный костюм и белую рубашку с галстуком на клипсе. Глаза у него заплаканные, с красными веками. Тереза выглядит измученной и бледной. – Вы же были с ним такими друзьями, когда ты был маленьким.

Томас говорит:

– Смотри, Питер, вон тетя Маргарет со своими детьми. Пойди поздоровайся с ними.

Питер грустно кивает и бредет в их сторону. Тереза смотрит на Томаса.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что ему не нужно слышать то, что я собираюсь тебе сказать.

На мгновение Томасу кажется, что он сделает это – расскажет маме про тот жуткий день, день «Звездных войн». Однако вместо этого он произносит:

– Во мне никогда не было того, что отец хотел видеть в сыне.

Тереза, кажется, шокирована его словами.

– Ты говоришь что-то ужасное. Отец в тебе души не чаял.

– Да, пока не появился Питер. Питер больше похож на отца. Он любит футбол, и лазать по деревьям, и машины, и прочие мальчишечьи дела. Отец никогда не понимал меня. Никогда не принимал всерьез мои увлечения. Не интересовался наукой, не любил музыку, не читал книги. Он считал меня странным. В его глазах я был размазней. По-моему, он подозревал, что я гей.

Тереза смотрит на здание крематория.

– Даже если бы это и было так, для него ничего бы не изменилось. Он любил тебя. – Она делает паузу. – А это так?

Томас невесело смеется.

– Откуда мне знать? Мне шестнадцать. У меня не было девушки, но и парня тоже не было. Так что не беспокойся.

– Я и не беспокоюсь, – тихо произносит Тереза. – Во всяком случае, не из-за этого. Что меня тревожит, так это… это вы с Питером. Как вы будете теперь без отца. – Она долго смотрит в чистое голубое небо. – И еще я переживаю, что будет со мной. Через пару лет ты уедешь учиться в университет. Я знаю, что это эгоистично, но мне страшно остаться одной.

– С тобой всегда будет Питер. Ему всего восемь. Так что он еще долго никуда не уедет. А к тому времени, когда и он соберется покинуть дом… что ж, кто знает. Возможно, у меня тогда уже будет семья, дети, и я буду жить с ними здесь, в Кавершаме.

Тереза улыбается, и эта первая улыбка, которую Томас видит на ее лице за последнюю неделю.

– Ты правда так думаешь?

В дверях крематория появляется викарий и делает знак Терезе. Она говорит:

– Мы готовы.

Томас берет ее за руку, и Тереза крепко ее сжимает. Она выглядит постаревшей, опустошенной и высохшей, и Томас испытывает чувство вины из-за того, что он не чувствует себя, как она, что он не чувствует… вообще ничего. В его сердце нет ни облегчения, ни печали, ни чувства утраты. Камень не свалился с его души. Потому что – как вдруг ему стало ясно – Фрэнк Мейджор не забрал свои тайны с собой в могилу, он просто передал их Томасу, возложив на него тяжкий груз своих измен.

– Спасибо, папа, – бормочет Томас.

Тереза смотрит на него и вновь слабо улыбается.

– Я знала, что между вами все-таки все наладится.

Толпа почтительно дожидается, пока Тереза, Томас и Питер не войдут гуськом, держась за руки, в крематорий; затем все остальные тоже просачиваются внутрь, слушают хвалебную речь о том, какой любовью и уважением пользовался Фрэнк Мейджор среди своих друзей, родных и близких, после чего его тело отправляется в печь с температурой 1800 градусов по Фаренгейту.

Томас начинает ненавидеть своего отца еще немного сильнее. Сейчас, в 1988-м, он должен быть здесь, а не в могиле. Он должен быть рядом с мамой, они должны были стареть вместе. А теперь ей остается лишь ждать, как дети вырастут и покинут ее. Томас знает, что для нее будет большим ударом, когда в конце лета ему придется уехать. Но так уж заведено, что всем детям приходит время покинуть родительское гнездо. И именно этого хотят для них все родители. Чтобы они добились успеха в жизни. Чтобы они были счастливы.

Тереза оборачивается и улыбается Томасу, вытирая руки кухонным полотенцем. Дождь яростно стучит в стекло, делая размытым открывающийся из окна вид на сад.

– Доброе утро, соня. Вот когда будешь в университете, там уж тебе придется вставать пораньше.

Томас кивает и заглядывает в холодильник за завтраком. Намеренно ли она так делает или нет, но его из-за этих слов захлестывает жгучее чувство вины за то, что он собирается уехать и оставить ее одну с Питером. Лучше бы она пока не упоминала об этом.

– Что будешь делать сегодня?

– Встречаюсь с Лорой, – говорит Томас в глубь холодильника. – Может, зайду в магазин пластинок. Прогуляюсь немного.

– А когда ты собираешься уходить?

Томас высовывает голову из холодильника.

– Не знаю. Где-то в обед. А что?

– Мне нужно отвести Питера к зубному. Он сейчас на пруду с друзьями. Ты можешь сходить за ним где-то через полчаса? Я говорила ему, во сколько нужно вернуться, но он оставил свои часы на буфете.

Томас кладет два печенья «Поп-тартс» в тостер и наливает себе стакан апельсинового сока. Потом берет часы с буфета и кладет их в карман.

– Хорошо, сейчас позавтракаю и схожу за ним.

Оглядываясь впоследствии на тот момент, с такой ясностью сохранившийся в его памяти, словно в янтаре, Томас жалеет о том, что не может перенестись назад, через все эти годы, затрясти себя и закричать изо всех сил: «Иди! Иди прямо сейчас! Беги! Не медли!»

14

Письмо

Джеймс приходит домой первым и, толкнув плечом дверь, вскрикивает: его кость стукается о деревянное полотно, не желающее перед ним отступать. Должно быть, бабушка закрылась изнутри на защелку. Он колотит в дверь и ждет некоторое время, после чего приоткрывает большим пальцем прорезь для почты и кричит туда: «Бабушка! Это я, Джеймс! Открой дверь!»

Однако бабушка так и не появляется, и Джеймс, вздохнув, роется в сумке в поисках ключей, отпирает дверь и заходит в дом. Наверное, она спит у себя наверху или сидит в комнате отца, колдуя над радиоприемником. Однажды он застал ее за тем, как она долго и упорно крутила колесико настройки, а потом, отчаявшись, сердито шлепнула по крышке радиоприемника и сказала Джеймсу: «Поможешь мне найти, где передают про Дика Бартона?» Он понятия не имел, кто это такой.

На кухне бабушки тоже нет, и Джеймс некоторое время стоит там в раздумье. Линолеум на полу загибается по краям, и холодильник, вибрируя, издает грохочущий звук. Стены там ужасного желтого цвета, а стол шаткий и почти такой же старый, как сама бабушка. Но все равно Джеймсу нравится кухня, нравится окно, выходящее в узкий дворик, заваленный разным хламом – инструментами отца, досками и мешками с цементом. Возможно, именно поэтому ему так нравится кухня. Оттуда видны остатки прежней жизни, напоминающие об отце.

Сегодня его опять задирала школьная банда, когда он разговаривал с друзьями на перемене, но потом… Джеймс вытаскивает из своей сумки конверт и разглаживает письмо на столике. Ему не терпится рассказать обо всем Элли. Он открывает холодильник и заглядывает внутрь, ощущая себя словно в трансе. Нет, он не сможет дождаться ужина. Ему попадается на глаза наполовину полная банка фасоли, затянутая пищевой пленкой, и кусок сыра. Джеймс шлепает сыр на тарелку, вываливает сверху фасоль и ставит разогреваться, а сам тем временем усаживается за стол и перечитывает письмо снова и снова, пока не раздается писк микроволновки.

Однажды, думает Джеймс, перемешивая вилкой расплавившийся сыр с фасолью в желтую клейкую массу, он станет известным ученым. У него будет много денег и квартира где-нибудь в Манчестере. Или, может быть, даже в Нью-Йорке. Отец вернется домой, Элли не придется работать ночами, а Джеймс будет заботиться о них. Возможно, он напишет книгу – такую же знаменитую, как «Краткая история времени» Стивена Хокинга: Джеймс уже три раза ее читал, хотя ему пока мало что там понятно. И конечно, у него будут брать интервью на телевидении и спрашивать, как ему удалось достичь таких высот в науке, а он будет отвечать ведущему – Джонатану Россу, или Грэму Нортону, или кому-то там еще, что это было нелегко, ох как нелегко. Он ходил в хорошую школу, но его там ужасно травили, потому что он был из бедной семьи. Но потом, в один прекрасный день, его жизнь изменилась, когда он получил в школе письмо…

Джеймс снова перечитывает его. Вот оно. Вот тот день, с которого у него начнется новая жизнь. Он слышит хлопок входной двери и крик Элли:

– Привет!

– Я здесь, – говорит Джеймс, набив рот фасолью с сыром.

Элли заглядывает на кухню, высунув голову из-за двери. Лицо у нее очень усталое. Она выглядит старше своего возраста, но не в хорошем смысле – не так, как девушки, которых он видит на автобусной остановке – в подвернутых юбках и с толстым слоем макияжа на лицах. Они стараются казаться двадцатилетними, а Элли просто выглядит так, как будто не спит ночами. Похоже, это и в самом деле так. Она работает в бургерной, в сварочной мастерской и в польском магазине. Джеймс не представляет, как она успевает делать домашние задания и делает ли она их вообще. Но ничего, теперь все будет в порядке; он станет известным ученым и всех их спасет.

– Где бабушка? – Элли смотрит на стоящую перед Джеймсом тарелку с месивом. – Это что – твой ужин?

– Я принес из школы письмо, – сообщает Джеймс. Почему-то в этот момент его охватывает волнение.

– Где бабушка?

Джеймс пожимает плечами.

– Наверное, наверху. Так вот, я принес письмо.

Элли скидывает с себя куртку, бросает ее на диван и проходит на кухню.

– Надеюсь, они не требуют за что-нибудь деньги… Она спит?

Джеймс протягивает Элли письмо, она берет его и разглядывает, потирая ладонью лоб. Потом безучастно смотрит на брата:

– Что это?

– Прочитай, – говорит Джеймс. – Прочитай вслух.

Родителю/опекуну Джеймса Ормерода

Скоро состоится финал Национального научного конкурса школьников, который ежегодно проводится в выставочном центре «Олимпия» в Лондоне. Школы могут направлять на этот конкурс команды и отдельных участников после предварительного отбора в местных и региональных состязаниях.

В связи с правительственной инициативой поддержки молодых людей, по той или иной причине оказавшихся в трудной жизненной ситуации ввиду неблагоприятных социальных или экономических условий, рады Вам сообщить, что нам была предоставлена возможность непосредственно выбрать одного ученика или команду для участия в финале конкурса.

Этот конкурс может дать не только престиж и прекрасную возможность для дальнейшего развития карьеры, но и денежное вознаграждение как для школы, так и для команды/ученика.

Поскольку Джеймс отлично проявил себя на уроках естествознания, мы рассмотрели его кандидатуру и приняли решение выдвинуть его для участия в финале Национального научного конкурса школьников, который состоится в текущем месяце.

Очевидно, у Вас возникнут некоторые вопросы по этому поводу, и мне бы хотелось пригласить Вас к нам в школу для детального обсуждения, чтобы мы могли в скором времени взяться за выполнение всех необходимых процедур для участия Джеймса в данном мероприятии.

Для него этот конкурс – замечательный шанс, и мы уверены, что ему удастся блестяще выступить. Вы можете связаться со мной через секретаря в любое время, чтобы договориться о встрече, но я настоятельно рекомендую Вам сделать это как можно скорее, поскольку до конкурса остается немного времени и Джеймс должен подготовить для этого соответствующий проект.

С уважением,

Миссис С. Бриттон, директор

– Это же просто потрясающе! – говорит Джеймс.

Элли все еще не поднимает глаз от письма.

– Э-э-э. Ну да, наверное. – Она смотрит на Джеймса таким долгим взглядом, что ему становится не по себе, затем вытаскивает из-под столика стул и садится. – Но мы и так знаем, что у тебя блестящие способности. Тебе не нужно участвовать ни в каком конкурсе, чтобы доказать это.

Джеймс чувствует, что горячие слезы уже готовы брызнуть из его глаз.

– Но я хочу участвовать!

Элли постукивает по письму тыльной стороной пальцев.

– «…молодых людей, по той или иной причине оказавшихся в трудной жизненной ситуации ввиду неблагоприятных социальных или экономических условий…». Джеймс, это же подачка из жалости. Они поступают так, чтобы выглядеть благородными, но на самом деле они считают нас отбросами общества. Но мы не отбросы общества. И мы выше всего этого. Ты выше всего этого. И ты можешь делать все сам по себе, без того, чтобы кто-нибудь гладил тебя по голове и жалел тебя.

Джеймс вскакивает, и его стул с грохотом падает на покрытый линолеумом пол.

– Но я хочу! Я хочу участвовать в конкурсе!

Лицо Элли делается суровым.

– Джеймс. Они хотят, чтобы твой родитель-слеш-опекун пришел в школу поговорить об этом. Каким образом мы сможем это устроить?

– Пусть бабушка сходит, – хмуро бормочет Джеймс. – Ведь она наш опекун, разве не так?

– Ты хочешь, чтобы она все испортила? Чтобы ее поместили в дом престарелых? Чтобы нас разлучили и отправили в приемные семьи или в приют? – Элли оглядывается. – А где все-таки бабушка?

Элли выходит из кухни, все еще держа в руках письмо, и Джеймс следует за ней по пятам, как щенок. Они бегом поднимаются по лестнице, но бабушки в ее комнате нет. В ванной ее тоже нет. Ее нет нигде.

– Вот черт, – говорит Элли. – Она вышла из дома.

Элли, с Джеймсом за спиной, мчится обратно вниз, роется в кармане своей куртки и достает телефон. Набрав номер мобильного бабушки, она ждет некоторое время, потом сердито нажимает «отбой» и пробует снова. Элли пристально смотрит в глаза Джеймсу.

– Линия занята. Где она, черт возьми, и с кем разговаривает?

Элли ходит взад и вперед по маленькой гостиной, снова и снова набирая номер бабушки и пытаясь пнуть корзину с бельем, стоящую за диваном.

– Бабушка, – настойчиво произносит она в трубку. – Ты где? Почему твой телефон все время занят? Перезвони мне, как только это получишь.

– Может быть, она просто пошла в магазин, – предполагает Джеймс.

Элли трет рукой глаза.

– Ей вообще нельзя никуда выходить. Джеймс, если она вдруг заговорит с кем-нибудь, с кем не следует…

– Элли, так насчет конкурса…

– Джеймс. Не сейчас. Мы должны найти бабушку. Наверное, нам нужно пойти ее искать…

Раздается резкий стук в дверь. Джеймс и Элли переглядываются.

– О боже, – говори Элли. – Кто это еще?..

Джеймс собирается пойти открыть, но Элли его останавливает.

– Стой, я сама. А ты только ничего не говори, понял?

Она набирает полную грудь воздуха, закрывает на секунду глаза и в конце концов открывает дверь.

На пороге стоит бабушка, прижимающая к уху свой телефон.

– Да, да, теперь все в порядке. Я дома. Спасибо вам большое…

– Бабушка! – вскрикивает Элли. – Где ты была? И с кем это ты разговариваешь?

Бабушка торопливо заходит в дом, прижимая ладонь к груди.

– О, Элли, ты не представляешь, что со мной было. Мне пришлось выйти из дома, чтобы уладить кое-какие дела, но потом я немного заблудилась. Я не могла вспомнить, где нахожусь и как добраться домой. И мои ключи тоже куда-то делись. Но он помог мне найти дорогу.

Элли смотрит на телефон.

– Кто? Кто помог тебе найти дорогу?

– Астронавт!

Элли поворачивается к Джеймсу, и по ее искаженному лицу он видит, что она в бешенстве.

– Видишь? – произносит она сквозь зубы. – Видишь, почему она не может пойти на встречу с твоим директором? Теперь понятно, почему ты не можешь участвовать в этом тупом конкурсе?

Элли комкает письмо и швыряет его через всю комнату в мусорную корзину, стоящую возле бабушкиного кресла, а затем бросается к лестнице. Бабушка же тем временем продолжает улыбаться и повторяет:

– Это был астронавт. Это астронавт помог мне вернуться домой.

15

Это Глэдис!

Земля теперь еще дальше. До Марса остается пять миллионов миль по Гомановской траектории. Томас быстро узнал, что для полета на Марс недостаточно просто запустить корабль туда, где находится планета. К тому времени, когда корабль достигнет этой точки пространства, Марса уже там не будет. Поэтому кораблю задаются координаты, в которых Марс будет находиться – в соответствии с планом полета «Арес-1» – через двести восемнадцать дней. Так что теперь космический корабль мчится в пустоту, навстречу неизвестности. Томас не уверен, что именно он чувствует по этому поводу. Он испытывает смутное ощущение головокружения и отпадения от мира, но без того страха, какой можно испытывать, например, падая с вершины Блэкпульской башни. Впрочем, падение – это нечто весьма приятное, похожее на полет; что неприятно – так это удар о Землю. Но Томасу не предстоит никуда шлепнуться еще целых семь месяцев.

Он подплывает к иллюминатору и смотрит на незаметно удаляющуюся Землю. Томас ощущает внутри себя какую-то бесконечную пустоту, хотя он должен был бы переполняться ужасом или тоской, счастьем или волнением. Он не чувствует ничего подобного. О, иногда в его памяти всплывают залитые солнцем луга, сверкающее море, каштаны на сырой земле под деревом, звон бутылок в электромобиле, развозящем свежее молоко, шипение иглы на виниловой пластинке, запах новой книги, прикосновение чьих-то губ к его шее – и тогда его охватывает нечто, отдаленно похожее на чувство утраты, но по большому счету он не чувствует… ничего. В голове лишь пустота, которая возникает, когда стоишь в длинной очереди в банке, сжимая в руках свои документы и бездумно дожидаясь продвижения вперед. Томас находится сейчас как будто в процессе рождения. Словно мир выносил и вскормил его в своей утробе, и теперь пришло время ему выйти наружу, преодолев семимесячный путь по родовому каналу без воздуха, – и оказаться наконец там, где ему суждено провести остаток своих дней.

Потом Томас думает: «ну и ерунда лезет мне в голову» – и берет телефон «Иридиум», сердито звонящий на приборной панели. Разумеется, это директор Бауман.

– Связи пока нет, – радостно сообщает он. – Мы ждем сегодня специалиста, которого нам должно прислать «И-Эс-Эй».

Европейское космическое агентство. Ну конечно же, бюджет проекта не потянет приглашения кого-нибудь из НАСА или русских, которые и строили этот чертов корабль.

– А вы точно положили деньги на счет телефона? – спрашивает Томас.

– Ха-ха, как смешно, – отвечает Бауман. – Я абсолютно уверен, что сегодня нам удастся привести все в полный порядок. А пока мы пришлем вам по электронной почте соответствующие инструкции, чтобы вы могли осуществить проверку жилых модулей в грузовом отсеке.

– Жду с нетерпением. Кстати, сколько времени этот телефон будет в зоне покрытия?

Томас задумывается о том, не следовало ли ему упомянуть о своем случайном звонке той странной старушке, но потом решает не делать этого. Конечно же, он не имел права использовать «Иридиум» для того, чтобы пытаться позвонить своей бывшей жене, а тем более разговаривать с совершенно незнакомым человеком, оказавшимся новым владельцем телефонного номера, некогда принадлежавшего Дженет. Она сменила телефон, чтобы Томас не мог ей дозвониться?

– Максимум пару недель, – отвечает Бауман. – Но это не имеет значения, ведь очень скоро у нас снова будет нормальная связь.

От монитора доносится звук входящего сообщения.

– А это, наверное, пришли ваши инструкции. – Томас подплывает к компьютеру и щелкает пальцами по клавиатуре, чтобы вывести его из спящего режима. – О нет, я немного ошибся – это кто-то пытается продать мне «Виагру». Но, боюсь, вряд ли она могла бы мне здесь понадобиться.

Впрочем, если подумать, то и там, на Земле, она вряд ли могла бы ему пригодиться.

Бауман некоторое время хранит молчание.

– И как вам это удается? Быть одновременно таким вздорным типом и таким шутником?

– Это особый дар. Я поделюсь с вами этим секретом как-нибудь за кружкой пива. Я дам вам знать, когда у меня на Марсе откроется паб, и вы сможете заглянуть туда, чтобы пропустить несколько кружек. Хотя, с другой стороны, – с сомнением добавляет Томас, – атмосфера там не самая подходящая…

Когда Бауман отключается, Томас за тридцать секунд пробегает глазами достаточную часть письма, чтобы принять решение игнорировать остальное. Он вытаскивает свою музыкальную библиотеку, разглядывает ее некоторое время и выбирает «Gold Mother» группы «James». Это оцифровка оригинальной записи 1990 года. Томасу не по душе то, что группа перевыпустила этот альбом годом позже, добавив в него ремикс «Come Home» и еще две песни; альбом должен переживать взлет или падение в своей изначальной концепции. Это настолько ему не по душе, что Томас сомневается, стоит ли вообще слушать этот альбом, но все же там хорошие песни и в конце концов он смягчается и нажимает кнопку воспроизведения. Затем Томас достает свой сборник кроссвордов, пристроенный теперь в кармане на липучке у приборной панели, тогда как первоначально хранившаяся там брошюра плавает где-то в воздухе. Что-то о закрытых оросительных системах. Нужно будет пролистать ее, когда корабль выйдет на орбиту Марса. Пожевывая кончик карандаша, Томас читает следующую загадку.

18 по вертикали: То, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость (7).

Он размышляет об этом, паря в горизонтальном положении по отсеку, рассеянно отталкиваясь от стен пальцами ног. Может разрывать сердце? Как гласит мудрость? Томас вздыхает, когда вновь раздается звонок телефона. Ну, и что нужно Бауману на этот раз?

– Да? – говорит он, вися вниз головой и все еще изучая кроссворд.

– Майор Том! – слышится в трубке задыхающийся, испуганный голос. – Майор Том! Это я, Глэдис!

16

Все будет хорошо

Ранее: «Кто победит в битве – Железный человек или Бэтмен?»

Этот вопрос занимает Джеймса и его друзей, Карла и Джейдена, которые стоят, держа руки в карманах, на игровой площадке начальной школы Святого Матфея, укрываясь от сырого, холодного ветра за альпинистской стенкой и спортивными снарядами, установленными для поддержания физической активности детей, ведущих малоподвижный образ жизни.

– Во-первых, следует признать, что подобная битва никогда не могла бы произойти, – говорит Джеймс. – Учитывая, что они обитают в совершенно разных вселенных.

– Да, да, – соглашается Джейден. – Все знают, что Железный человек из вселенной Марвел, а Бэтмен – из «Ди-Си».

– Тогда почему бы не взять, например… Железного человека и Железного патриота? – предлагает Карл.

Его отец инженер, и Карл говорит, что он сделает ему костюм как у Железного человека. Джейден, чей отец юрист, возражает, что это будет нарушение авторского права и на него за это подадут в суд. Джеймс, чей отец строитель, пребывающий в настоящее время в казенном доме, не поддерживает этот разговор, но пытается вернуть его в прежнее русло.

– В этом нет никакого смысла, потому что оба костюма были разработаны Тони Старком. Железный человек против Бэтмена – это куда интереснее, потому что они оба люди без суперспособностей, но их сила – в использовании технологий для борьбы со злом.

Никто из ребят не замечает, что они не одни, пока не раздаются смешки и из-за деревянной альпинистской стенки не появляются четверо мальчишек. У Джеймса замирает сердце. Это Оскар Шеррингтон.

– Как дела, Стиг со свалки? – спрашивает он, кивая в сторону Джеймса.

– Ты это о чем? – спрашивает один из мальчишек.

– Был такой сериал, который моя мама смотрела в детстве. Про пещерного человека, который живет на свалке. Прямо как наш Ормерод.

– Смотрите, он отстирал свою рубашку, – говорит еще один.

Оскар Шеррингтон, самый высокий и задиристый из всех десятилетних мальчишек в школе Святого Матфея, уже обладатель прыщей на подбородке, засовывает руку в карман своего пиджака.

– Отлично. Чистый холст. Что бы такое на нем написать сегодня?

Джеймса в буквальном смысле спасает звонок и крики воспитателей, зовущих всех на урок.

Оскар убирает маркер обратно в карман.

– Ладно, пожалуй, в другой раз.

Карл и Джейден смотрят себе под ноги, стараясь казаться невидимыми. Джеймс спрашивает:

– Почему ты цепляешься только ко мне? Почему других не трогаешь?

Оскар ухмыляется.

– Но другие ведь могут пожаловаться учителям. А ты нет. Потому что, как говорит мой отец, за вами сейчас смотрит ваша бабка, которая выжила из ума, и если об этом узнают, то тебя и твою сестру отправят в приют. – Его рот растягивается в неприятную улыбку. – Может быть, я и сам сообщу об этом в социальную службу. Ведь это, наверное, мой долг и все такое.

Когда Оскар и его приятели уходят, Джеймс смотрит на Карла и Джейдена.

– А вы даже не пытались заступиться.

– Извини, – бормочет Джейден. Потом его лицо проясняется. – Знаешь, а приходи ко мне на обед сегодня? Карл придет. Как раз сможем продолжить наш разговор про Железного человека и Бэтмена.

Обед для Джеймса – это еда в полдень. То, что имеет в виду Джейден, для него это ужин.

– О, это было бы здорово!

Джейден вытаскивает свой «Айфон 6», на который Джеймс смотрит с завистью, и быстро набирает сообщение. Старая «Нокия» Джеймса вибрирует у него в кармане, но он не достает ее.

– Я скинул тебе наш адрес и номер домашнего телефона. Пусть твоя бабушка позвонит моей маме и скажет, что не против. Мы обедаем в шесть тридцать. – Джейден делает паузу. – А то, что сказал Оскар о твоей бабушке… Это правда?

– Все в порядке, – говорит Джеймс. – Все отлично. Увидимся после школы.

После того как ей пришлось разочаровать Джеймса с его конкурсом, Элли чувствует, что не может не согласиться на его поход в гости к школьному другу. Она смотрит на его адрес – шикарный район. И нужно ехать на автобусе. Элли звонит по указанному телефону, чтобы поговорить с мамой Джейдена.

– О, здравствуйте! – говорит женщина в трубке. – Джейден сказал, что пригласил Джеймса к нам на обед. Замечательно, никаких проблем… Да, кстати, у него нет на что-нибудь аллергии?

«Разве что на здравый смысл» – хочется сказать Элли, но она сдерживается и обещает привезти Джеймса в ближайшее время. Джеймс молчит почти всю дорогу, и она знает, что он дуется из-за конкурса. Но сейчас им меньше всего нужно привлекать к себе внимание. Джейден живет в коттедже с просторной площадкой перед домом, усыпанной гравием, и гаражом на две машины. К тому времени, когда они добираются туда, на улице уже темно. Огромный сад усеян огоньками гирлянд, увивающих кустарники.

Дверь им открывает мама Джейдена – женщина с волосами словно из сахарной ваты и в платье, которое кажется Элли более подходящим для вечернего выхода, чем для ужина с мальчишками. Она оглядывает Элли с головы до ног.

– О, а ты?..

– Я Элли, – говорит она. – Сестра Джеймса.

– А, значит, я разговаривала с твоей мамой?..

Элли натянуто улыбается.

– Нет, это была я. Наша мама…

Рядом с женщиной появляется мальчик, который слегка машет рукой, приветствуя Джеймса, и говорит:

– Их мама умерла.

– О, – произносит мама Джейдена. – Мне очень жаль. Значит, вы живете с отцом?..

– Их отец в тюрьме, – сообщает Джейден.

Его мама не делает ни малейшей попытки пригласить гостей в дом, и у нее такое выражение лица, как будто рядом дурно запахло.

– А, вот оно что… А кто же тогда?..

– Их бабушка, – спешит сообщить Джейден. – Правда, она уже немного тронулась головой. Джеймс, ну, заходи, чего ты стоишь? Карл уже наверху. Мы болтали про Бэтмена.

Элли и мама Джейдена смотрят друг на друга некоторое время. Потом женщина наконец произносит:

– Джейден, нехорошо так говорить – «тронулась головой». – Она постукивает пальцем по своему подбородку. – Да… вот оно как. – Затем она снова смотрит на своего сына. – Джейден, послушай… если бы ты раньше обо всем рассказал… то… ну, мы могли бы купить побольше еды…

– Хорошо, – сквозь стиснутые зубы говорит Элли. – Я все понимаю.

Женщина смотрит на нее, как кажется, с облегчением.

– Правда?..

– Да. Вы элитная корова, которая думает, что бедный ребенок, у которого отец сидит в тюрьме, обчистит ваш замечательный дом или собьет с пути вашего сына.

– Элли… – мямлит Джеймс.

Мама Джейдена прижимает руку к груди.

– Боже мой, да разве я что-то сказала…

– И без слов все понятно. – Элли хватает Джеймса за руку выше локтя. – Пойдем. Мы едем домой.

– Но Элли…

Она тащит его обратно, через гравийную площадку, на автобусную остановку.

– Спасибо тебе! – кричит он.

– Зачем ты рассказал им про маму и про отца? Да еще и про бабушку? – кричит Элли в ответ. – Сколько раз мы с тобой говорили об этом?

– Я ничего им не рассказывал! – протестует Джеймс, вырывая руку из крепкого захвата Элли. – А ты все испортила. Все испортила! Знаешь, сколько у меня было друзей? Двое. И они оба были в этом доме. Так что теперь у меня нет ни одного. Тебе мало того, что я не буду участвовать в конкурсе? Ты хочешь разрушить всю мою жизнь?

Элли снова хватает его за руку и притягивает к себе. Джеймс сопротивляется, но в конце концов, на автобусной остановке, позволяет себя обнять.

– Ш-ш-ш, – говорит Элли. – Не нужны нам никакие конкурсы. Не нужны нам никакие друзья. Нам и так хорошо. И так все прекрасно. Мы сами по себе, как и всегда. Все будет хорошо.

17

П-О-Д-М-О-Г-А

В трубке звучит какое-то трудноразличимое бормотание – как ему кажется, с северным акцентом. Томас спрашивает:

– Кто говорит? Это Центр управления?

Раздается подавленное всхлипывание, а следом – глубокий вздох. До слуха Томаса доносится шум автомобильного движения.

– Это я. Глэдис.

Томас сильно сжимает пальцами переносицу.

– Глэдис. Послушайте, Глэдис, вы, очевидно, ошиблись номером. Всего доброго.

– Я знаю, что позвонила не по тому номеру, – говорит Глэдис, и ее голос становится громче. – Я хотела позвонить Элли, нажала на последний номер, который был у меня в телефоне, а тут вы. Астронавт.

– Ладно, я кладу трубку, – произносит Томас и важно добавляет: – Я должен держать эту линию свободной.

– Я заблудилась, – всхлипывает Глэдис. – И никто не придет на подмогу…

– Всё, я отключаюсь. Не звоните сюда больше.

Томас нажимает «отбой» и кладет трубку на место.

То, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость. Семь букв.

Он снова смотрит на телефонную трубку.

Семь букв. Семь букв.

Она сказала, что заблудилась и никто не придет на подмогу.

Томас вписывает в кроссворд едва заметно, самым кончиком карандаша, слово П-О-Д-М-О-Г-А. По количеству букв подходит, но по смыслу все же не то. Он криво улыбается.

Судя по голосу, она совсем старушка, эта Глэдис. И сейчас она в панике. Томас думает о своей маме – какой она была в самом конце. Напуганной. Отчаявшейся. Потерянной.

Вздохнув, он снова берет телефон «Иридиум» и внимательно его изучает. На нем есть кнопка с изображением двух противоположно направленных и замыкающихся в кольцо стрелок, напоминающих двух змей, кусающих друг друга за хвост. Томас нажимает эту кнопку и слышит щелчки и жужжание, пока сигнал проходит свой путь по спутниковой сети, после чего раздаются шипящие гудки. На другом конце почти сразу же берут трубку.

– Элли? – кричит уже знакомый ему голос.

– Глэдис? – осторожно спрашивает Томас. – Это вы только что мне звонили?

– Я не знаю, где нахожусь, – сообщает она. – Мне нужно было сходить в мэрию, чтобы все уладить, но когда я пришла на Родни-стрит, то выяснилось, что ее там уже нет. Я не знала, куда идти. Поэтому я села в автобус и поехала домой, но оказалось, что в том доме живут другие люди. По-моему, они поляки. Я просто забыла. Я поехала в тот дом, где жили мы с Биллом. Я забыла, что мы там больше не живем. Я забыла, что Билл умер.

Речь Глэдис прерывается громкими, отчаянными рыданиями.

– Понятно. Но теперь вам нужно успокоиться. Вы знаете, кто я?

В трубке раздается шмыганье, а затем оглушительное сморкание.

– Вы астронавт. Майор Том, – тихим голосом произносит Глэдис. – Вы звонили мне вчера и спрашивали про Дженет Кростуэйт.

Томас снова сжимает пальцами переносицу – с такой силой, что на коже остаются следы. Эта женщина явно нездорова.

– Да, – медленно говорит он. – Это майор Том. А теперь подумайте, пожалуйста: кому еще вы можете позвонить? Вы говорили про Эллен. Это ваша дочь?

– Элли. Она дочь нашего Даррена. Понимаете, мне очень нужно вернуться домой. Я должна приготовить им ужин. Джеймс уже вот-вот придет.

Томасу становится ясно, что заставить ее позвонить по другому номеру, скорее всего, нереально.

– Знаете что? Я могу связаться с Центром управления полетами. Они вам помогут.

– Нет! – в ужасе вскрикивает Глэдис. – Нет! Никто не должен знать! Ведь Элли мне твердила… Мне нужно просто вернуться домой.

Прижав телефон к уху плечом, Томас фиксирует себя перед компьютером и заходит в Гугл, с раздражением убрав с экрана ленту «Твиттера», в котором Клаудия завела для него аккаунт. Он открывает Гугл-карты и спрашивает Глэдис:

– Итак, где вы находитесь?

– Я на Пулсток-лейн. Мне нужно попасть на Сантус-стрит. Дом 19.

– Какой это город?

Глэдис произносит нечто вроде «Васспи Мэинс».

Томас с сомнением уточняет:

– Это город?

– Это в Уигане. – Ее голос теперь звучит спокойнее.

– Хорошо. – Томас набирает на клавиатуре название улицы и «Уиган». Карта показывает ему густую сеть дорог в районе, обозначенном как Уорсли Мэснс. Томас встряхивает головой. И как это вообще произносится? – Кажется, я вижу, где вы.

– О! Вы можете видеть меня оттуда, из космоса? У вас там есть телескоп?

– Ну конечно же нет! – фыркает Томас. – Я использую… – Он делает паузу, размышляя, достаточно ли у него времени и терпения для того, чтобы попытаться растолковать про Интернет этой женщине, у которой явно не просто винтика в голове не хватает, а вообще не все дома. В конце концов он вздыхает: – Ну да, телескоп. Специальный такой телескоп. А теперь можете еще раз назвать мне адрес, по которому вы действительно живете сейчас, а не когда-то там жили, бог знает сколько лет назад?

После недолгого молчания Глэдис бормочет:

– Сантус-стрит.

Томас набирает это название на компьютере и изучает пунктирную линию, соединяющую обе точки на карте.

– Вы в десяти минутах ходьбы от дома. Вам нужно идти прямо по той дороге, где вы сейчас находитесь, потом в конце повернуть налево, перейти на другую сторону, затем второй поворот направо и чуть дальше – первый поворот налево. И вот он, ваш дом. Запомнили?

Глэдис пытается воспроизвести вслух эти инструкции, но у нее получается нечто, мало похожее на тот маршрут, который только что описал ей Томас.

– А вас не затруднит подождать на телефоне, пока я не доберусь?

– Ну как не затруднит… Учитывая, что я вроде как в космосе и все такое.

Глэдис вновь начинает всхлипывать, и Томас бормочет себе под нос: «О, боже мой!» Затем как можно более бодрым голосом он говорит:

– Хорошо. Начинайте идти прямо сейчас. Вперед, до конца дороги. И как можно быстрее.

– Мне, между прочим, пошел семьдесят первый год, – обиженно сообщает Глэдис.

– Вы уже дошли до конца дороги? – спрашивает Томас спустя пять минут.

– О, я просто смотрела на дом 29. Они тут поменяли облицовку на фасаде. Совсем мне не нравится.

– Господи Иисусе! – на этот раз Томас даже не пытается понизить голос.

– Я бы на вашем месте не употребляла таких выражений, – укоризненно произносит Глэдис. – Не стоит поминать имя Господа нашего всуе.

– Уж простите! – кричит Томас. – Я просто пытаюсь помочь вам добраться до дома, чтобы я мог спокойно вернуться к своим обязанностям на космическом корабле! Так вы еще не перешли дорогу?

– Еще немножко, подождите чуть-чуть, – говорит Глэдис. – Ведь мне пошел…

– Да, да, вам пошел семьдесят первый год, это я понял. Но вы не могли бы все же двигаться немного шустрее?

На экране появляется уведомление о новом письме от Баумана с темой «ПОЧЕМУ У ВАС ЗАНЯТ ТЕЛЕФОН?». К письму прикреплен pdf-файл с протоколами «И-Ви-Эй» – инструкциями по работе в открытом космосе. Томас удаляет уведомление.

– Вы говорили первый или второй поворот направо?

– Второй. Потом первый налево.

В трубке слышатся шум транспорта, пыхтение и сопение, и наконец Глэдис восклицает:

– О, вот теперь порядок! Я дома! Спасибо вам большое.

– Отлично. Тогда я отключаюсь. И вы не могли бы сказать Эллен – или как там ее зовут, – чтобы она удалила этот номер с вашего телефона? Я не могу отвечать на ваши звонки каждый раз, когда вы заблудитесь.

Пока его большой палец тянется к кнопке выключения телефона, Томас продолжает слышать Глэдис и журчание других, молодых голосов. «Это был астронавт, – счастливо говорит Глэдис. – Это астронавт помог мне вернуться домой».

В конце концов Томас отключается и долго смотрит на телефонную трубку, игнорируя настойчивый писк входящих писем от Центра управления.

18

Застой

– Итак, сталкиваясь с испытаниями, герои Толстого имеют три выбора, – говорит мисс Барбер. Она сидит на краешке своего стола, держа в одной руке открытую «Анну Каренину» в мягкой обложке. Она окидывает взглядом класс, – есть желающие?

Элли сползает пониже на своем стуле. Только не я, только не я. Она оглядывается вокруг. Половина ее одноклассников украдкой играют или переписываются на своих телефонах под партами, остальные просто глазеют по сторонам или перешептываются. «Есть желающие?» Мисс Барбер лет под тридцать, она довольно симпатичная, с темными волосами, собранными в хвост на затылке. Она носит узкие юбки и блузки с расстегнутой верхней пуговицей. Элли замечала, какие странные взгляды кидают на нее мальчишки, и думают они при этом явно не о Толстом.

Мисс Барбер улыбается. «Дэлил».

Элли оборачивается и смотрит через плечо на мальчика, сидящего за последней партой. У него афрокопна курчавых волос и очки в черной оправе, слишком большой для его лица. Дэлил Аллейне. Иногда некоторые идиоты поют «почему, почему, почему, Дэлил?», когда он идет по коридору. И еще Элли припоминает один шокировавший ее случай: тогда, несколько лет назад, когда они были в седьмом или восьмом классе, работница столовой, женщина с лошадиным лицом, назвала его «Пятницей» за то, что он слонялся по залу во время обеда. С некоторым стыдом Элли вспоминает, что тогда она просто опустила голову и прошла мимо. Впрочем, бо́льшую часть времени она его даже не замечает – так же, как и всех остальных.

– Ну, первый выбор – это преодоление испытаний, борьба, – говорит Дэлил.

Кто-то бросает в него ластик, он застревает у Дэлила в волосах, и все смеются.

– Ботан, – противным голоском произносит кто-то из мальчишек.

– Ш-ш-ш, – говорит мисс Барбер. – Хорошо, Дэлил. И кто из героев является воплощением этого принципа?

– Константин Левин. Он занимается своим хозяйством, много размышляет… он всегда чем-то занят.

Мисс Барбер снова улыбается.

– Да, все верно. Хорошо, Дэлил. Кто может продолжить? – Ее взгляд останавливается на Элли, которая пытается вжаться в стул, чтобы быть как можно незаметнее. – Элли?

– Я не знаю, – бормочет она.

– Я могу сказать, – снова подает голос Дэлил. Со всех сторон раздается презрительное шиканье. Элли никогда прежде не замечала, какой смрад идет от всех этих потных мальчишек, с их разбушевавшимся тестостероном. – Другие люди сдаются и умирают. Как Анна.

– Спойлеры! – вопит один из мальчишек, и на Дэлила обрушивается град колпачков от ручек, жвачек и скомканной бумаги.

– Успокойтесь! – кричит мисс Барбер. Потом говорит: – Отлично, Дэлил. И молодец, что прочитал вперед. – Она смотрит в свою книгу. – Итак. Герои Толстого могут бороться с обстоятельствами или опускать руки. Что еще? Кто-нибудь, кроме Дэлила, на этот раз.

В классе повисает тишина, нарушаемая время от времени пиканьем телефонов или приглушенной отрыжкой.

– Застой, – в конце концов сама произносит мисс Барбер. – Когда человек ничего не предпринимает. Все время ведет себя пассивно. Как Каренин. Как Вронский. – Она обводит глазами класс и останавливает свой взгляд на Элли. – Как и некоторые из вас.

Кто-то произносит: «Чудесно». Мисс Барбер подходит к своему столу и склоняется над компьютером. Большинство мальчишек в классе затаивают дыхание. На интерактивной доске появляется домашнее задание.

– «Почему герои Толстого должны пройти через примирение со смертью, чтобы понять жизнь?» – зачитывает она. – На выполнение задания у вас неделя. И я хочу, чтобы на этот раз вы поработали в парах.

Все начинают разбиваться на уже сложившиеся пары. Элли опять старается слиться со своим пластиковым стулом. Если повезет, то мисс Барбер не заметит, что у нее нет пары, и она сможет выполнить задание сама по себе. Однако учительница говорит:

– Нет, нет, на этот раз я сама вас распределю.

В классе раздается недовольный гул, а мисс Барбер начинает называть пары.

– Элли Ормерод и Дэлил Аллейне.

– Порядок, – откликается Дэлил.

Элли, нахмурившись, смотрит на мисс Барбер, и та поднимает бровь:

– Что-то не так, Элли?

– Ну, он же чудак, – Элли скрещивает руки на груди и смотрит в окно.

Группа мальчишек в углу класса принимается горланить: «Чудак! Чудак! Чудак!» и бросать в Дэлила мусор. Когда мисс Барбер удается их успокоить, она пристально смотрит на Элли:

– Давай поговорим после урока.

– Не ожидала такого от тебя, Элли, – говорит мисс Барбер. В классе уже пусто – все умчались, едва прозвенел звонок. Стулья и парты стоят как попало, брошенные убежавшими детьми: им дела нет и до стараний мисс Барбер, которая, пытаясь пробудить в учениках интерес, расклеила на облупившихся стенах цитаты из своих любимых книг.

– Извините, – бормочет Элли. – Я не хотела никого обидеть.

– Хм. Еще того не лучше. Каково, думаешь, Дэлилу от всего этого? Ему и так не дают покоя все они, – учительница машет рукой в сторону пустых стульев. – А тут еще ты подливаешь масла в огонь. И он вовсе не чудак. Он просто немного другой. Я думала, что ты способна его понять.

Глаза Элли вспыхивают.

– Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что я тоже со странностями?

– Я хочу сказать, что ты не такая, как все остальные.

– Вы ничего не знаете обо мне, – недовольно надувает губы Элли.

– Как тебе «Анна Каренина»? – спрашивает мисс Барбер, меняя тему разговора.

Элли пытается вспомнить, что она прочла в книге серии «Йорк Ноутс», прихваченной из «Уотерстоунз», но пока ей едва удалось ее полистать. Она смотрит на свои туфли – ободранные и разваливающиеся, – и что-то все-таки всплывает у нее в голове.

– Этот роман отличается необыкновенной насыщенностью и глубиной, верно?

Мисс Барбер натянуто улыбается.

– Да, книги «Уодсворт Классикс» всегда снабжены краткой аннотацией на обороте, не правда ли? Что ж, хорошо запомнила.

Элли смотрит в окно, стараясь не обращать внимания на то, что мисс Барбер сверлит ее взглядом. В конце концов она пожимает плечами:

– На самом деле у меня просто не было времени, чтобы как следует взяться за книгу.

Когда она переводит взгляд на учительницу, та смотрит ей прямо в глаза.

– Я надеюсь, ты не обидишься на меня Элли, но ты выглядишь очень усталой. Я знаю, тебе уже пятнадцать, ты не ребенок, но высыпаться – это очень важно. Ты вовремя ложишься спать?

Элли уклончиво пожимает плечами. Мисс Барбер покусывает нижнюю губу, явно колеблясь, и потом спрашивает:

– Может быть, у тебя какие-то проблемы? Ты можешь откровенно поговорить со мной, когда захочешь. Я знаю, что такое быть молодым. Знаю, сколько вокруг всяких соблазнов. И эта жажда все попробовать… И еще я знаю… что у нас тут не так сложно достать наркотики…

Элли закрывает глаза и вздыхает. Если бы все так легко объяснялось. Иногда она задумывается о том, не пойти ли ей раздобыть чего-нибудь, типа героина, – чего-то такого, что позволило бы ей отключиться и забыть обо всем, пусть даже на несколько часов. Мисс Барбер, очевидно, принимает ее молчание за согласие продолжать этот разговор.

– Элли… в прошлом году я без малейшего сомнения могла бы сказать, что ты одна из лучших учеников по литературе. Я готова была бы поспорить на что угодно, что ты будешь делать большие успехи. Но сейчас… – Она не договаривает, и эта неоконченная фраза напряженно повисает в тишине пустого класса. – Да, да, я прекрасно понимаю, что значит быть молодым.

Элли смотрит на учительницу.

– Перестаньте так говорить. Может быть, вы и знаете, каково это – быть молодым, но вы понятия не имеете, каково это быть мной.

Мисс Барбер подается вперед, пристально глядя ей в глаза.

– Так расскажи мне.

Элли так долго держала все в себе. Ей не с кем было поговорить. А ведь можно выпустить все наружу, позволить плотине прорваться. Слова так и рвутся с ее губ.

«Моя мама умерла. Мой отец в тюрьме. Моего брата травят в школе. У моей бабушки проблемы с головой. Я работаю на трех работах – и это помимо школы, – чтобы хоть как-то сводить концы с концами. У меня нет друзей. Я никуда не хожу. Я изо всех сил стараюсь сохранить нашу семью вместе, но теперь уже не знаю, стоит ли оно того. Я просто хочу лечь и спать целый день. Целую неделю. Целую вечность».

Однако ничего этого Элли не говорит вслух. Она снова смотрит на свои потрепанные туфли и тихо бормочет:

– У меня всё в порядке, мисс.

Мисс Барбер вздыхает и хлопает себя ладонями по бедрам, показывая своим видом, что сдается.

– Ладно. Можешь идти.

Элли направляется к двери, таща за собой свой рюкзак, и оборачивается, когда мисс Барбер добавляет:

– Но я всегда готова тебя выслушать… Может, все-таки скажешь мне что-нибудь? Что хочешь. Хотя бы о чем ты сейчас думаешь.

Элли критически оглядывает ее несколько секунд и говорит:

– Наверное, вам стоит подумать о том, чтобы застегивать верхнюю пуговицу на своей блузке, если вы не хотите, чтобы все мальчики, сидящие в этом классе, отжаривали вас в своих мечтах по ночам.

Потом Элли уходит и отправляется на последний урок, который ей осталось отсидеть в сомнамбулическом состоянии, прежде чем можно будет пойти домой.

19

Шесть миллиардов «да» и одно «нет»

«Конурник-1» (Томас не может иначе называть эту груду металлолома) придерживается гринвичского времени, но, разумеется, самому Томасу от этого ни жарко ни холодно, когда вся его жизнь проходит в небольшом отсеке корабля, где он спит, ест, ходит в туалет и работает. Помимо основной кабины имеются еще небольшие отсеки, в которых хранится все необходимое и размещаются также какие-то гудящие и мигающие электронные панели. Корабль уже покинул земную орбиту и вышел на Гомановскую траекторию, то есть он летит с Земли на Марс не по прямой, а должен сделать своего рода петлю. Путь на Красную планету действительно поражает воображение. Конечно, Томас знает, что он не должен смотреть прямо на Солнце, учитывая отсутствие защитного фильтра земной атмосферы: для этой цели на корабле имеется специальный, сильно затемненный иллюминатор, но иногда он все же не может удержаться и быстро, краешком глаза, поглядывает в сторону светила, чтобы убедиться, что оно все еще там и все так же сияет в бесконечной ночи, не создавая теней в меланхолической зимней Англии.

Звонит директор Бауман.

– У вас какие-то проблемы с телефоном? Мы пытались дозвониться до вас несколько раз, но линия почему-то была занята.

– Да? Очень странно. – Томас не имеет ни малейшего желания пускаться в объяснения и рассказывать историю про Глэдис из Уигана. – Ну, наверное, это… из-за солнечных вспышек.

– Что ж, ладно, у меня для вас хорошая новость и еще… другая новость, – с чрезмерным энтузиазмом сообщает Бауман, что сразу же заставляет Томаса насторожиться.

– Давайте сначала плохую новость.

– Я не говорил, что она «плохая». Томас, вам представляется потрясающая возможность.

Возможности никогда не бывают потрясающими, когда тебе их кто-то навязывает. Так подсказывает Томасу его жизненный опыт.

– Продолжайте, – тоном человека, смирившегося со своей участью, говорит он.

– С нами сейчас находится гость, желающий поговорить с вами. В идеале, конечно, мы бы предпочли сделать это по видеосвязи, но… что поделаешь.

– Это что – опять та маленькая девочка? Из моей старой школы? На этот раз она придумала вопрос получше?

– Сейчас вы все узнаете. Я передаю трубку.

Следует пауза, а затем знакомый голос произносит:

– Томас. Это огромная, огромная честь!

«Интересно, для кого именно честь он имеет в виду», – задумывается Томас, но человек продолжает быстро говорить:

– Вы узнали, кто это?

Еще бы. Томас всегда старается избегать телевизионных шоу, к которым приложил руку этот человек, но он настолько вездесущ и влиятелен, что кажется коварным осьминогом, чья миссия состоит в том, чтобы доставать своими щупальцами до каждого уголка мира, распространяя повсюду торжество посредственности и фальши.

– О, Саймон Кэллоу! Вы один из моих самых любимых актеров!

После едва заметной паузы человек в трубке разражается смехом:

– Ха-ха-ха! Меня предупредили, что вы большой шутник, Томас. И еще мне сказали, что вы в некотором роде фанат музыки?..

– Да. Настоящей музыки.

– Именно так. Настоящей музыки. И как раз об этом я хочу поговорить с вами. Как вы смотрите на то… – здесь человек делает глубокий вдох, словно расстилая перед Томасом красную дорожку, – как вы смотрите на то, чтобы записать для нас из космоса кавер-версию абсолютно легендарного хита «Space Oddity»?

На несколько секунд Томас лишается дара речи.

– Да вы шутите!

В трубке снова слышится смех.

– О, нет, ничего подобного, Томас. Я говорю совершенно серьезно. Вы. Сидя в своей жестяной банке. Поете «Space Oddity». И я вам гарантирую, что к Рождеству эта песня будет в самом топе по всему миру.

– Нет.

– О, да! – восклицает человек в трубке. – И не одно «да», а шесть миллиардов «да». Это будет хорошо продаваться, Томас. Я уверен в этом на миллион процентов. Это будет настоящая бомба. Абсолютный, грандиозный, оглушительный успех!

– Нет.

– Да, да и тысячу раз да. Мы сделаем вас звездой, Томас Мейджор. Я собственной персоной, здесь и сейчас, жму на свою «Золотую кнопку». Если бы у меня был триллион «Золотых кнопок» и триллион рук, я давил бы ими всеми на эти кнопки. Вам предстоит не просто полет в один конец на Марс, а настоящий звездный путь к славе и овациям.

– Я должен сказать вам две вещи, – произносит Томас, прижимая трубку к уху плечом и подплывая к компьютеру. – Во-первых, вы не можете быть уверены на миллион процентов, поэтому бессмысленно так говорить. А во‐вторых, я говорил «нет» не потому, что не мог поверить своему счастью. Мое «нет» значит «нет», no, nein, non, ни за что, и отвалите от меня наконец!

Отыскав на компьютере то, что искал – «Spend Spend Spend», три минуты восемнадцать секунд едкого, диссонансного антиконсьюмеризма из дебютного альбома «The Slits» 1979 года, – Томас прикладывает телефонную трубку к компьютерному динамику и проигрывает песню до тех пор, пока у него не остается сомнений в том, что его омерзительный собеседник отключился.

Потом Томас ненадолго задумывается о том, какова была вторая новость, которую директор Бауман собирался ему сообщить, и тут же ему на почту приходит новое сообщение. «ПОДГОТОВКА К РАБОТЕ В ОТКРЫТОМ КОСМОСЕ» – обозначено в теме письма. Томас быстро удаляет сообщение и оглядывается в поисках своего кроссворда.

20

Вот что могло быть твоим

Когда Элли выходит из школьных ворот после уроков, дует сильный ветер, и она сильнее кутается в свое слишком узкое пальто. На душе у нее нехорошо из-за того, что она сказала мисс Барбер. Учительница не заслуживала этого. Она ведь просто хотела помочь. Однако что-то в мисс Барбер вызывает у Элли неприязнь, заставляя все внутри нее кипеть от раздражения. Ну конечно, мисс Барбер не пришлось хлебнуть ничего подобного. Ей все в жизни досталось на блюдечке. Хорошая школа, возможность учиться, университет, педагогическая подготовка. Все то, чего никогда не будет у Элли.

Ее телефон пикает, и приходит сообщение в «Снэпчат». Элли сама не понимает, почему она до сих пор не вышла из этого чата с друзьями – с ее бывшими друзьями, – обсуждающими там встречи и походы по магазинам и прочие мелкие, незначительные дела, на которые у Элли теперь просто нет ни времени, ни сил, ни желания. Они постоянно постят фотографии того, что они купили и где побывали. Элли смотрит на все это с непреодолимой злостью – заставляет себя смотреть. Вот что могло быть твоим! Вот та жизнь, которой ты могла бы жить. Смотри, смотри! А сейчас пришло сообщение от Алекс. Они с Элли всегда были большими подругами, еще с начальной школы. Но когда ты перестаешь встречаться с друзьями, постоянно отказываешься от приглашений, то в конце концов становишься для всех призраком, существующим где-то в другом мире, где-то далеко, в стороне. Друзья все больше и больше забывают тебя, и с каждым днем ты становишься все менее реальным, как и их воспоминания о тебе.

Хочешь поехать в Манчестер в сб? Типа шопинг-терапия?

Элли с изумлением осознает, что сообщение адресовано лично ей. Телефон снова пикает, и еще одна подруга присоединяется к чату. Мэйзи.

Да, Элли, сто лет тебя не видела.

Что ж, может быть, она еще и не совсем перестала существовать для своих друзей. Может быть, они и не совсем еще ее забыли. Наверное, где-то там, далеко все же по-прежнему есть жизнь. В любом случае приятно, что тебя куда-то еще приглашают, но, конечно же, она не может пойти. Элли набирает ответ, быстро перебирая большими пальцами.

Эх-х-х, дел выше крыши, на следующей неделе может быть, пока-пока.

Элли опускает голову под порывами холодного ветра и едва не сталкивается с Дэлилом Аллейне, который околачивается у школьной ограды. Он встречает ее широкой улыбкой.

– Привет, напарница!

Элли проходит мимо.

– Ты меня караулил, что ли?

– Ага, – отвечает он. – Хочешь – приходи ко мне домой, будем делать вместе наше задание?

Элли корчит недовольную мину.

– Нет уж, спасибо.

– Ну тогда, может быть, я к тебе зайду?

Элли идет дальше, не замедляя шаг.

– Плохая идея.

Дэлил не отстает, вприпрыжку шагая рядом с ней.

– Тогда, может, в библиотеке? Завтра на большой перемене?

Элли наконец останавливается, и волосы от порывов ветра падают ей на лицо.

– Слушай, – говорит она, – ты, похоже, неплохо шаришь во всей этой русской хрени. Так что давай ты сам сделаешь задание, а мы скажем, что сделали его вместе, идет? Оставь на листе место наверху, а я потом впишу туда свое имя.

Не дожидаясь ответа, Элли разворачивается и идет дальше, опустив голову под первыми каплями дождя. Ей кажется, что на этом все должно закончиться, но Дэлил в конце концов снова кричит ей вслед:

– Так, может, зайдем завтра в бургерную после школы, чтобы все обсудить?

– Мы можем себе это позволить? – спрашивает Джули. Она сидит на диване с бокалом пино – все еще в деловом костюме, который носит на свою работу в автомобильном дилерском центре. Даррен стоит перед ней, в рабочих брюках, заляпанных краской и штукатуркой, и размахивает рекламными брошюрами.

– Просто дети сейчас как раз в подходящем возрасте. Элли одиннадцать, скоро она начнет уже интересоваться мальчиками, краситься и наряжаться. А Джеймс все еще верит в Санта-Клауса.

Джули отпивает глоток вина.

– Хм. Элли – умная девочка, ты же знаешь. Ее ждет будущее не какой-то там куклы Барби.

Даррен приседает на корточки перед женой.

– Ну, ты же понимаешь, что я ничего такого не имел в виду. И да, мы можем себе позволить эту поездку. Я работаю с утра до ночи в эти последние месяцы. У меня сейчас столько работы, что я даже не знаю, как со всем этим справляться.

Джули берет из рук Даррена брошюру и смотрит на нее.

– Парижский Диснейленд. Наверное, это было бы здорово.

– Еще бы! – говорит Даррен. – Мы не ездили в отпуск целую вечность. – Он окидывает взглядом комнату: – Кстати, а где дети?

Джули снимает резинку, стягивающую ее каштановые волосы, и встряхивает головой.

– Наверху. Джеймс играет со своим химическим набором. А Элли, наверное, сидит в Интернете – смотрит там что-нибудь типа «Урбан Дикей».

Даррен хмурится.

– Это еще что такое? Надеюсь, это не имеет отношения к наркотикам? Может, нам нужно поговорить с ней?

Джули бросает в Даррена брошюру.

– Это марка косметики, дурачок! И вообще это была шутка. – Она снова отпивает глоток вина. – А ты заезжал к своей маме в обед?

Даррен кивает.

– Честно говоря, я начинаю беспокоиться за нее. Похоже, с головой у нее что-то не то. Она упоминала про отца так, как будто разговаривала с ним этим утром.

– Ей тяжело, она там совсем одна, – говорит Джули. – Конечно, дом у нас небольшой, но у нас есть свободная комнатушка…

Даррен кривит лицо.

– Нет, мама слишком независима. В этом вся проблема. Она думает, что может справляться со всем сама. Знаешь, куда она дела телефон, который я ей купил? Положила в масленку. И в холодильник. Бог знает, куда делось тогда масло.

– Как думаешь, она еще сможет присматривать за детьми на летних каникулах?

– Ну она же не выжила из ума! По крайней мере, пока. Это всего лишь… В общем, ладно. Давай позовем детей?

Элли и Джеймс мчатся вниз по лестнице, услышав, как их зовет отец. В сентябре Элли пойдет уже в среднюю школу, и Джули думает о том, как сильно она выросла за последний год.

Пройдет лето, и она превратится уже в расцветающую юную девушку. Такую яркую и такую очаровательную. Джули беспокоится за Элли, беспокоится за предстоящие ей подростковые годы, но ведь, слава богу, она, со своим опытом, будет в это время рядом с дочерью и поможет ей преодолеть этот бурный период. А Джеймс… что ж, Джеймс – это Джеймс. Пока в его распоряжении есть пробирки и что-нибудь вроде раствора медного купороса – он будет абсолютно счастлив. Это Даррен настоял на том, чтобы Джеймса устроили в школу Святого Матфея: ведь это настоящий шанс для мальчика. И, похоже, он действительно делает большие успехи.

Дети стоят перед ними, и Даррен прячет брошюры за спиной.

– Что мы такого сделали? – спрашивает Элли, глядя то на маму, то на отца.

Даррен делает строгое лицо.

– Это я от вас хочу услышать.

Элли и Джеймс виновато переглядываются, и потом Джеймс кричит:

– Это все Элли! Это она поставила чашку с мокрицами в морозилку, чтобы посмотреть, что с ними будет!

– Врешь, мелкий ботан, – говорит Элли, тыкая его кулаком.

– Такая проделка уж точно заслуживает наказания, – объявляет Даррен. – Как насчет поездки в парижский Диснейленд?

Дети смотрят на него в изумлении, потом радостно взвизгивают, и Джеймс бросается на шею Джули, которая едва успевает убрать в сторону бокал, чтобы не расплескалось вино. Элли заключает в свои объятия Даррена и выхватывает у него из рук брошюры.

– Я пойду оформлять тур завтра в обеденный перерыв, – говорит Джули. – У нас в торговом центре есть большое туристическое агентство.

– А сейчас, может, перекусим? – предлагает Даррен. – Мне нужно еще вернуться сегодня доделывать крышу, пока погода сухая.

– В морозилке есть пицца.

Все задумываются, вспоминая про замороженных мокриц, и потом в один голос говорят:

– Закажем на дом!

– Если не любишь бургеры, то можно сходить и в «Кей-Эф-Си», – кричит Дэлил. – Точнее, там не совсем «Кей-Эф-Си». Кажется, называется «Саузерн стайл чикен». Это возле парка. Но там вроде то же самое, что «Кей-Эф-Си». Я слышал, что они кладут крысиное мясо в свои блюда – якобы на вкус оно такое же, как курятина. Но тогда вообще что угодно может сойти за курятину. Говорят даже, что человеческое мясо похоже на курятину! В общем, можем пойти куда угодно, нет проблем!

Элли продолжает идти вперед, не оборачиваясь. Ну и дела. Ее зовут на шопинг? Приглашают в забегаловку, чтобы сделать домашнее задание? За кого они вообще ее принимают? За нормального человека?

21

Экстремальная, крайне стрессовая ситуация

Из «Подготовки к космосу», Бюллетень Европейского космического агентства, № 128, ноябрь 2006:

Во время выхода в открытый космос («И-Ви-Эй») астронавты покидают космический корабль в автономных скафандрах для работы, например, на Международной космической станции (МКС) или с космическим телескопом «Хаббл».

Выход в открытый космос является одним из наиболее сложных видов деятельности астронавта. Это трудная и нестандартная задача, ставящая астронавта в экстремальную, крайне стрессовую ситуацию, требующую от него высочайшей степени концентрации и координации при максимальном уровне эффективности работы. Для безопасного и успешного выхода в открытый космос необходима тщательная и интенсивная подготовка астронавта. Тренировки на Земле проводятся в водной среде, поскольку нейтральная плавучесть обеспечивает имитацию условий невесомости. Подготовка астронавтов осуществляется на специальных базах – таких как Лаборатория нейтральной плавучести («Эн-Би-Эль») в Космическом центре имени Линдона Джонсона, НАСА («Джей-Эс-Си», Хьюстон), Гидролаборатория в Центре подготовки космонавтов имени Гагарина (Москва), а в последнее время также Камера нейтральной плавучести Европейского центра астронавтов, «И-Эс-Эй» («И-Эй-Си», Кёльн).

Во время базовой подготовки все астронавты проходят обучение погружению с аквалангом, что является обязательной ступенью тренировки для «И-Ви-Эй». Астронавты НАСА и партнеры по МКС, проходящие специальную подготовку к космическому полету, приступают на следующем этапе к программе тренировки для «И-Ви-Эй» в «Джей-Эс-Си», на основании чего впоследствии отбирают наиболее подходящих для «И-Ви-Эй» членов экипажа.

Успешный выход в открытый космос требует определенных психомоторных, когнитивных и поведенческих навыков. Развитие психомоторных навыков включает разнообразную тренировку: от умения двигаться в скафандре, перемещаться по поверхности МКС, держась за поручни, и преодолевать препятствия до обучения различным операциям, прохождения инструктажей и выполнения упражнений в воде, предназначенных для имитации работы в условиях открытого космоса.

«Ну и чушь! – Томас смотрит на первую страницу брошюрки. – 2006 год?» Он начинает писать гневное письмо Бауману: раз уж БриСпА действительно хочет, чтобы он выполнял работу в открытом космосе, то неужели нельзя было предоставить ему литературу не десятилетней давности? Однако очень быстро Томасу это надоедает, и он просто рвет брошюрку на мелкие кусочки и подбрасывает их над головой, где они зависают, как конфетти.

И это вновь возвращает его к мыслям о Дженет.

Внезапно опять звонит телефон, от которого никуда не деться. Вероятно, Бауман решил отчитать его за нелюбезность с тем жутким типом. Томас берет трубку и кричит в нее:

– И я нисколько не сожалею!

На другом конце повисает короткое молчание, после чего голос произносит:

– Э-э-э. Здравствуйте! Это майор Том?

Говорит явно ребенок. Томас вздыхает.

– О, это опять… слушай, я забыл твое имя. Шэрон? Или Стефани? Девочка из моей бывшей школы? Ты хочешь задать мне вопрос?

Опять возникает пауза.

– Нет. Это Джеймс.

– Странное имя для девочки.

– Это Джеймс. Д-Ж-Е-Й-М-С! И я мальчик!

– А, извини. Просто у тебя такой писклявый голосок. Но какой еще Джеймс? От тебя-то они чего хотят?

– Я Джеймс Ормерод, – говорит ребенок. – И никто от меня ничего не хочет. Никто не знает, что я вам звоню.

Томас отрывает трубку от уха и озадаченно смотрит на нее, прежде чем вернуться к разговору.

– Боже мой, неужели кто-то запостил этот номер в «Фейсбуке» или где-то там еще? Здесь я получаю больше непрошеных звонков, чем когда был на Земле.

Мальчишка начинает шмыгать носом. О, нет, только не это. Хватит с него плачущих детей.

– Моя бабушка сказала, что разговаривала с вами, но Элли думает, что это все ее выдумки из-за деменции. Она сейчас легла вздремнуть, а я взял ее телефон и набрал последний номер, по которому она говорила. Это ведь правда вы? Тот самый майор Том?

– Да, – вздыхает Томас. – Я тот самый майор Том. Только на самом деле я вовсе не майор, и вообще-то меня зовут Томас. Так, значит, говоришь, бабушка? То есть Глэдис? Старушка, которая заблудилась?

– Да. Спасибо, что помогли ей найти дорогу домой. У нас могли возникнуть из-за нее большие проблемы. Если уже не возникли.

Томас потирает висок.

– Слушай, Джеймс. Ты не должен мне больше звонить. И у меня есть к тебе еще одна просьба. Удали этот номер с телефона своей бабушки, хорошо?

– Но я просто хотел поговорить с вами, – робким голосом произносит Джеймс. – Я прочитал в Википедии, что вы химик.

– Техник-химик. Был, во всяком случае. А теперь я астронавт. И у меня дел по горло. – Томас пытается вспомнить, куда делся его сборник кроссвордов. – Так что мне пора работать. А ты удали этот номер, договорились?

– Я хочу быть ученым. Я прошел в финал Национального научного конкурса школьников. Но Элли говорит, что я не могу в нем участвовать.

– Ну что ж, это здорово… молодец. – Томас делает паузу и вместо того, чтобы положить трубку, как ему бы хотелось, продолжает: – А что значит «не можешь в нем участвовать»? И кто такая Элли?

– Это моя сестра. Противная корова. Но вообще это все из-за того, что дела у нас совсем плохи. И, похоже, бабушка все-таки что-то натворила, но я пока не знаю, что именно.

Томас встряхивает головой. Нет. Нет, нет, нет. Он не должен во все это влезать, его это не касается.

– А, все ясно. Неприятно, конечно… В общем, ладно. Давай, пока.

– Ну конечно, вам этого не понять. В Википедии написано, что у вас не было ни брата, ни сестры. Вы не знаете, что это такое.

Томас ничего не говорит, но так и не кладет трубку. Он молча парит в воздухе с телефоном в руке, и ему кажется, будто у него в кармане вновь лежат те большие электронные часы, как в то дождливое лето, много лет назад.

В конце концов Джеймс говорит:

– Можно задать вам один вопрос? И я от вас отстану. Обещаю, что не буду больше вас беспокоить. Я просто хотел узнать, правда ли то, что сказала бабушка. Один вопрос, ладно?

– Ну, давай свой вопрос, – вздыхает Томас.

Джеймс откашливается.

– Что будет, если поджечь на космическом корабле выхлоп из кишечника?

Томас открывает и закрывает рот. Он чувствует, как кровь приливает к его голове и в его скальп словно вонзается множество иголок. Он зажимает ладонью рот и, не сказав больше ни слова, тихо кладет трубку в держатель, оборвав соединение.

22

Мы будем богаты!

После такого дня в школе Элли меньше всего хочется отправляться на свою работу в магазин. Но им очень нужны деньги, так что ей просто никак нельзя остаться дома, какой бы обессиленной она ни была. К тому же мистер Возняк рассчитывает на нее. Она едет, заледенев от холода, в автобусе без отопления и в конце концов входит в дверь магазина «Польски Склеп», где мистер Возняк стоит возле трех касс – как всегда, в своем безупречном костюме и с намазанными бриолином волосами.

– Добрый вечер, Элеанор, – произносит он. Мистер Возняк держится очень официально и всегда называет ее полным именем. Он говорит, что только так нужно вести дела, особенно поляку. Мистер Возняк боялся, что его депортируют, после того как Британия проголосовала за выход из Евросоюза, однако этого не случилось. Напротив, его бизнес идет в гору: теперь у него уже три магазина, где продаются товары из Восточной Европы – всякая всячина, рассчитанная как на иммигрантов, так и на местное население. «Вот он, ключ к успеху, – говорит мистер Возняк: – Всё для всех!» В его планах не что иное, как превращение в «Польский Моррисонз». «Всё для всех!» – любит повторять мистер Возняк.

Элли прекрасно его понимает.

– Добрый вечер, мистер Возняк, – здоровается она, стаскивая свое пальто, и отправляется в раздевалку для персонала. Магазин довольно большой – достаточно большой для того, чтобы можно было нанять дюжину человек для работы в каждую смену. Элли изучает расписание и с облегчением обнаруживает, что в этот раз ее очередь работать на складе и на выкладке товара: неизвестно вообще, как бы она выдержала, если бы ей пришлось в этот вечер сидеть на кассе. Элли останавливается перед информационной доской, где мистер Возняк разрешает покупателям вывешивать объявления о продаже чего-либо или о потерявшихся кошках. Вот кому-то требуется бэбиситтер, недалеко от Сантус-стрит; Элли записывает номер себе в телефон. Любая мелочь может пригодиться.

– Не слишком тяжелый был день, Элеанор? – спрашивает мистер Возняк, когда Элли возвращается в торговый зал с большой металлической тележкой, наполненной молочными продуктами, которые предстоит выложить на стеллажи.

Элли собирает все свои силы, чтобы изобразить на лице улыбку.

Вернувшись домой на Сантус-стрит в двенадцатом часу ночи, Элли с удивлением обнаруживает, что Джеймс с бабушкой до сих пор не спят. Она бросает свой рюкзак возле корзины с бельем.

– Эй ты, а ну-ка спать! Уже очень поздно, а завтра в школу. А я хочу еще поговорить с бабушкой насчет того, куда это она ходила сегодня.

Потом Элли замечает выражение лица Джеймса. Он сидит, поджав под себя ноги, возле бабушкиного кресла, а у самой бабушки такой вид, как будто она плакала. На журнальном столике перед камином лежит гора коричневых конвертов.

– Элли, ты только не взрывайся, – говорит Джеймс. – Дай слово, что не взорвешься. Пожалуйста.

Элли чувствует, что ее лицо мертвенно белеет.

– Как я могу тебе это пообещать, Джеймс? Ты же знаешь, что не могу. Что вообще происходит? Это как-то связано с тем, что бабушка выходила сегодня из дома?

Джеймс мрачно кивает.

– Я зашел к ней в комнату сегодня вечером, а она сидит на кровати и плачет, со всеми этими письмами вокруг.

– Почему вы говорите обо мне так, как будто меня здесь нет? – обиженно произносит Глэдис.

– Ага, сейчас сама же будешь делать вид, что тебя здесь нет, – бормочет себе под нос Джеймс.

Элли садится на диван и начинает вынимать из конвертов письма, словно горох из стручков, и в конце концов у нее на коленях образуется внушительная стопка. Все эти письма – от жилищной ассоциации, которой принадлежит их дом. Она читает их одно за другим, чувствуя, как от Джеймса и бабушки исходит все нарастающее напряжение. Элли делает глубокий вдох, стараясь подавить ярость, кипящую внутри нее и грозящую вырваться наружу.

– Бабушка, – говорит она как можно спокойнее. – Почему у нас не вносилась квартплата в последние шесть месяцев?

Глэдис закрывает лицо руками и качает головой.

– Бабушка. Шесть месяцев! У нас же были оформлены постоянные платежи. Что произошло?

– Я отменила их, через Интернет, – всхлипывает бабушка, не отнимая рук от лица. – Через этот самый… Интернет-банк… там все было так непонятно, и мне показалось, что это такая огромная сумма денег, поэтому я все отменила. Нужно было нажать всего одну кнопку.

Элли потирает виски и смотрит на письмо, лежащее поверх остальных.

– И потом ты все это прятала?

Бабушка печально кивает.

– Но я не понимаю, почему они даже не звонили и не приходили сюда?

– Звонили и приходили, – говорит бабушка. – Но я отключила телефон. И какой-то человек приходил три раза. В первый раз я сказала ему, что мы здесь больше не живем. Во второй раз я прикинулась иностранкой и сделала вид, что не понимаю его. А в последний раз…

Джеймс протягивает Элли письмо, которое он все это время сжимал в руках.

– В последний раз он бросил нам через дверь вот это.

– О боже, – вскрикивает Элли. – Они подали на нас в суд. Нас собираются выселить из дома через… – Она снова пробегает глазами письмо. – Боже мой. Меньше чем через три недели.

Элли смотрит на Джеймса: лицо у него сморщивается, и он начинает плакать. Бабушка сидит бледная как полотно.

– Три. Три недели! – Элли встает и принимается ходить взад и вперед по их маленькой гостиной. Она бросает письма на столик и сжимает голову руками. – Ладно. Нужно думать. Думать. – Потом она снова хватает постановление о выселении. – Здесь говорится, что если мы погасим задолженность до указанной даты, то все претензии к нам будут отозваны.

Элли сжимает кулак и стучит им по своему лбу:

– Вот и отлично. Мы решим эту проблему.

Она присаживается на корточки рядом с Джеймсом, который уже плачет вовсю, не пытаясь сдерживать слез.

– Все в порядке, – мягко говорит Элли. – Мы все разрулим. Бабушка, нам нужно будет войти в твой Интернет-банк. Реквизиты для платежа есть в этом письме. Деньги ведь на месте, они просто не были переведены куда надо, верно? Так что нам нужно сейчас просто оплатить задолженность за шесть месяцев и восстановить платежное поручение. Наверное, это все можно будет сделать онлайн. Если нет, то завтра я позвоню в банк и поговорю с ними, представившись тобой. У тебя же записаны где-то все пароли и кодовая информация, верно?

Глэдис лишь моргает в ответ. Элли встряхивает головой:

– Что? Что еще?

– А, так это ты про деньги…

– Да, – произносит Элли, стараясь говорить как можно спокойнее и изо всех сил прогоняя ощущение того, что она стоит на вершине очень высокого и очень тонкого столба. – Деньги. Все те деньги, которые выплатили по маминой страховке после ее смерти. Деньги, которые отец перевел на твой счет, прежде чем сесть в тюрьму. Там были оформлены все платежные поручения для оплаты счетов. И там были все деньги. Все эти тысячи фунтов.

Лицо Глэдис проясняется:

– О, точно! А я что-то совсем забыла про это!

Элли закрывает глаза и издает сдавленный вздох.

– Ты, наверное, просто перевела их на другой счет, правда? Положила под проценты, что-то такое? Ты можешь вернуть их?

Глэдис смеется.

– Ну конечно, я могу их вернуть! И больше! Намного больше! Я их инвестировала!

Элли снова чувствует себя на вершине столба, раскачивающегося на ветру.

– Инвестировала, – в оцепенении повторяет она и, взяв в руки кипу писем, смотрит на них, словно можно было бы изменить их содержание одним усилием воли.

– Да! – восклицает Глэдис. – И возврат денег гарантирован. Я получила по Интернету письмо от одного милого человека. Принца. Из Нигерии. Мы стали с ним хорошими друзьями. – Она хихикает. – Я даже называла его своим бойфрендом. Но в шутку, конечно же. Ведь он женат. В общем, все дело в том, что у него на родине какие-то проблемы. Мне не удалось толком все уяснить, но суть в том, что у него есть деньги, с которыми он хочет выехать из страны, но его не выпускают. Кто-то там его не выпускает. Поэтому ему нужно перевести эти деньги на какой-нибудь другой счет за границей.

Элли чувствует, что земля уходит у нее из-под ног. Ей кажется, что она потеряет сознание.

– Пожалуйста, скажи, что ты не…

Глэдис поднимает руку:

– Подожди! Сейчас я тебе все расскажу. Так вот, я сообщила ему свои банковские реквизиты, и он просто попросил меня перевести ему некоторую сумму, чтобы он мог взяться за улаживание своих дел. И в общем я всем этим занимаюсь вот уже несколько недель.

– И сколько ты перевела? – слабым голосом спрашивает Элли.

– Ну вообще-то всё. – Глэдис останавливается и хмурится. – Вернее, почти всё. Но самое главное, угадай, сколько мы получим назад?

Элли ничего не говорит. Она лишь смотрит на Глэдис немигающим взглядом. Джеймс, закрыв лицо руками, плачет.

– Четыре миллиона долларов! – торжествующе объявляет Глэдис. – Четыре миллиона! Мы будем богаты, Элли, богаты! – Она начинает петь: – Кто хочет стать миллионером? Я хочу! Кто хочет стать миллионером? Мы хотим!

Джеймс продолжает рыдать, а Элли просто стоит как вкопанная, и письма падают из ее рук, словно осенние листья. Глэдис подскакивает со своего кресла и начинает пританцовывать, все напевая и напевая. Джеймс поднимает голову и смотрит на Элли красными от слез глазами.

– Мы ведь не получим никаких миллионов, да?

– Кто хочет стать миллионером? Мы хотим! – продолжает петь Глэдис.

– Нет, конечно. Ее кинули. Просто кинули. Никогда не думала, что кто-то действительно попадается на такое.

– Элли, – говорит Джеймс, – Элли, что же теперь будет?

Она не смотрит на него. Ее взгляд прикован к стоящей на камине свадебной фотографии родителей. Элли даже не узнает собственного голоса, звучащего так ровно и безучастно, когда она наконец начинает говорить:

– Что теперь будет? Меньше чем через три недели в наш дом придут какие-то люди. Они заберут у нас ключи и выставят все наши вещи на улицу. Нам негде будет жить. Но это не имеет значения, потому что на нас тут же обрушатся социальные службы. И когда они увидят, в каком она состоянии, то ее сразу же заберут от нас. Упекут куда-нибудь. А нас тоже куда-нибудь отправят. Отдадут в приемную семью. Или в приют. Если нам повезет, то мы сможем остаться вместе, но не стоит на это особо рассчитывать. И все это будет продолжаться до тех пор, пока отец не выйдет из тюрьмы.

Джеймс рыдает в голос и всхлипывает. Бабушка пританцовывает вокруг него, распевая свою песню. А Элли просто стоит и смотрит на фотографию родителей. Ее охватывает необыкновенное, очень странное спокойствие.

– Мы в дерьме, – тихо говорит она. – По самые уши.

Часть II

23

Лето 1988 г. Пруд

Этот пруд или, как его называли многие поколения детей, место влюбленных парочек и любителей «кайфануть». Пруд находился в двадцати минутах ходьбы от дома Мейджоров. Для Томаса это был уже их третий дом – и каждый из них был все просторнее и грандиознее по меркам среднего класса, чем предыдущий, – и все это стараниями его отца, упорно карабкавшегося наверх по карьерной лестнице в страховой компании, где он работал до своей смерти. Всю жизнь в Кавершаме, и всю жизнь вверх по лестнице. Фрэнк Мейджор не давал своей семье долго задерживаться на одном уровне, чтобы ни у кого не было возможности остановить на нем слишком пристальный взгляд и заметить несообразности в лоскутном одеяле его личной жизни. Где я был в пятницу вечером? Да какая разница, вы лучше взгляните на это! Новый дом! Новая машина! Кожаный диван «Честерфилд»!

Прежде чем увидеть Питера и его друзей, Томас слышит их голоса. Дождь временно перестал накрапывать, но тяжелые тучи все равно нависают над головой, когда он идет среди высокой сверкающей травы по тропинке, ведущей к рощице вокруг пруда. Этот водоем на самом деле не больше широкой канавы, но при этом очень глубокий. Он находится неподалеку от коттеджного комплекса, и красная телефонная будка, притулившаяся на тротуаре, словно обозначает вход на эту территорию – излюбленное место стольких поколений мальчишек.

Если бы у Томаса не было Лоры и ему не предстояло бы в этот день свидание с ней, его сердце, наверное, кольнула бы зависть к тому, с какой легкостью его младший брат, которому в этом августе исполнится всего десять, обзаводится друзьями. Питер, конечно, не хватает звезд с неба в школе, но его способность без какого-либо труда всех очаровывать – абсолютная загадка для Томаса: его брат мгновенно устанавливает контакт с абсолютно незнакомыми людьми и легко может завести разговор с кем угодно. Томас – способный, прилежный и делает большие успехи в учебе, но социальные навыки для него – нечто крайне сложное, а иногда и совершенно недоступное, так же как футбол, бросание «блинчиков» по воде и расстегивание бюстгальтера одной рукой. То, что ему довелось попробовать – хоть и безуспешно, – проделать этот последний трюк, наполняет его некоторой гордостью.

Пробравшись между деревьями, Томас наконец видит Питера и четверых или пятерых его друзей – ему не удается подсчитать, сколько их на самом деле, поскольку они ни секунды не стоят на месте: все они раздеты до трусов и мокрые. Измочаленная толстая веревка привязана к ветке дерева, нависающей высоко над прудом, с его темными и глубокими водами, простирающимися, однако, лишь на тридцать футов в ширину. Мальчишки явно купались, несмотря на запреты взрослых. Пруд, как поговаривали, таил в своих черных глубинах множество опасностей: его дно превратилось в настоящую свалку, где лежали тележки из супермаркета, велосипеды и даже оранжевая «Лада».

Мальчишки собрались гурьбой вокруг Питера, который сидит, прижавшись своей голой спиной к стволу дерева и раскинув ноги. Томас останавливается, встревоженный.

– Раз, два, приготовились! – кричит Питер, и один из его друзей поджигает спичку из коробка, очевидно, украденного у матери из кухни, и подносит ее к провисающей мокрой ластовице трусов Питера. Тот зажмуривается и издает громкий звук. Спичка гаснет, и все разочарованно выдыхают.

– Эй, пойдем, – говорит брату Томас. – Мама отправила меня за тобой. Тебе нужно к зубному.

Питер недовольно кривится.

– Почему не было вспышки, когда я газанул, Томас? Ну-ка, скажи! Ты же ученый!

Томас наклоняет голову набок и принимается рассуждать.

– Сероводород, который, кстати, и придает неприятный запах кишечным газам (а твои уж воняют так воняют), является горючим.

Мальчишка, который держал спичку, а теперь натягивает футболку на свое худое белое тело, говорит:

– Это точно, Пит. Вонь была просто убойная.

– Метан так же горюч. Равно как и кислород. Остальная часть кишечных газов состоит главным образом из азота, углекислого газа и водорода.

– Но почему оно не загорелось, Томас? – спрашивает Питер, провожая глазами одного из мальчишек, который, взявшись за веревку, пролетает над прудом и с громким всплеском плюхается в воду.

– Может быть, трусы у тебя были слишком мокрые. Оттуда полетела вода и погасила спичку. И вообще, на самом деле нужно, чтобы было высокое содержание метана: вот тогда получится красивое голубое пламя. Ладно, все, пойдем уже, тебе ведь к зубному.

– А как ты думаешь, на космическом корабле такой выхлоп загорелся бы?

– Кто его знает, – говорит Томас. – Давай, пошевеливайся. У меня скоро встреча с Лорой.

– Еще один прыжок! – Питер ускользает, прежде чем Томас успевает его остановить. Схватив веревку, Питер вытаскивает ее обратно на берег, и через секунду, обхватив сделанный на ее конце измочаленный узел своими тонкими, как спички, ногами, уже взлетает над водой. С криком «Джеронимо!» он отпускает веревку и, раскинув в стороны руки и ноги, летит над прудом, а потом, вытянувшись в последний момент в тонкую стрелу, пронзает ногами поверхность воды и погружается в нее почти без всплеска.

Томас испытывает внезапный укол зависти к Питеру – такому беззаботному и бесстрашному, так непохожему на него самого. Томас никогда в таком возрасте не рискнул бы полетать на веревке над прудом, ему никогда бы не хватило смелости так, очертя голову, броситься в воду. Не потому ли, думает Томас, отец всегда любил Питера больше? Потому что Питер – настоящий мальчишка, бойкий, отчаянный, безрассудный, из тех, кто может перепачкаться в грязи с головы до ног и мчаться куда угодно, не думая об опасности. Возможно, Фрэнк Мейджор видел в Питере часть самого себя, то, чего он никогда не находил в Томасе. Бесшабашность. Отец так легко перенес свою любовь с Томаса на Питера. Младший сын оказался гораздо ближе ему, намного понятнее. Питер не прикалывал к стене Периодическую таблицу, не заслушивался старой музыкой. Он мог уверенно обсуждать футбол и стал уже одним из своих парней. Однако после смерти Фрэнка отношения между братьями поменялись: Томасу кажется теперь, что разница в возрасте между ним и Питером гораздо больше, чем восемь лет, и он все больше скатывается к роли его отца, чему их мама, похоже, только рада. Но мне ведь всего восемнадцать, думает Томас. Я еще не готов быть отцом. Его смутно беспокоит мысль о том, не придется ли ему однажды поговорить с Питером об «этом», о «птичках и пчелках». Хочется верить, что удастся этого избежать.

Томас вспоминает про электронные часы Питера, лежащие у него в кармане, и достает их. Почему-то одновременно с этим в его памяти всплывает та старая песня, звучавшая этим утром по радио. Посмотрев, сколько времени, Томас начинает насвистывать, думая о Лоре. Потом он снова бросает взгляд на часы и смотрит на мальчишек, которые отчаянно копошатся в большой куче кое-как сваленной и перепутавшейся одежды, пытаясь выудить из нее свои джинсы и джемпера.

Питер, появившись на поверхности воды, кричит:

– Еще разок!

Вздохнув, Томас решает позвонить Лоре и предупредить ее, что он может опоздать. Он бежит по короткой тропинке к телефонной будке и роется в карманах в поисках мелочи.

Телефон Лоры занят. Томас стоит, наполовину высунувшись из будки, и некоторое время слушает короткие гудки. Он видит сквозь ветви деревьев худую фигурку Питера, снова взлетающую над прудом. Со вздохом повесив трубку, Томас пробирается назад через заросли и вдруг осознает, что Питера до сих пор не видно.

Он смотрит на часы в своей руке и пытается вспомнить, сколько секунд прошло с тех пор, как он видел Питера, пролетающего на веревке.

На сколько времени человек может задержать дыхание?

Томас окидывает взглядом пруд, неподвижный, как Саргассово море, и хмурится.

Он пытается припомнить, как долго ему самому удавалось задерживать дыхание под водой в бассейне. Секунды неумолимо бегут. Может быть, Питер уже выплыл на другой берег?

Откуда-то издалека доносится лай собаки.

Над водой плывет запах горящих углей: кто-то из ближайших домов, очевидно, разжег у себя во дворе огонь для барбекю, спеша воспользоваться прекращением дождя.

Томас хлопает по плечу одного из мальчишек.

– Где Питер?

Тот, оглядевшись по сторонам, пожимает плечами и продолжает бороться со своими носками, не желающими натягиваться на мокрые ноги. Томас чувствует, как внутри у него все сжимается.

Питер так и не вынырнул из воды. Это совершенно точно. Томас увидел бы его. Но, может быть, он просто решил пошутить? Может, он незаметно выбрался из воды, худой, как тростинка, и прячется сейчас где-нибудь за деревом, посмеиваясь над ним?

Томас вновь смотрит на часы.

Над тихими водами пруда порхает стрекоза: ее крылья двигаются так быстро, что их невозможно разглядеть, а ее переливающееся голубое брюшко сверкает на солнце, чьи лучи внезапно и совершенно неожиданно пробились сквозь нависающие ветви деревьев.

– Питер! – кричит Томас. – Питер!

Он видел, как тот нырнул в пруд. В этом нет никаких сомнений. Словно вонзился в воду, как лезвие ножа, едва подняв брызги.

Но Томас больше не видел его на поверхности.

– Питер! – кричит он, и его голос срывается.

Привлеченные отчаянным криком Томаса, мальчишки собираются вокруг него, как собаки.

– Пит не вынырнул!

– Пит в пруду!

– Он утонул! Утонул!

– Он должен нырять!

– Почему он ничего не делает?

– Он должен его вытащить!

Томасу кажется, как будто он только что вылетал из своего тела, но не смог вырваться и вынужден был вернуться, словно притянутый назад невидимой эластичной нитью. До него доходит, что они говорят о нем.

Он должен нырять.

Он ничего не делает.

Он должен его вытащить.

Томас знает, что следует делать, но его будто парализовало. Он просто стоит и смотрит на воду – черную из-за отражающихся в ней туч – и следит взглядом за единственной стрекозой, лениво и беспорядочно порхающей над тихой поверхностью пруда.

– Бегите за помощью, – шепчет он, чувствуя, что все его тело заледенело, кроме сухих, потрескавшихся губ. – Вызовите «Скорую».

Мальчишки, как единое целое, бросаются сквозь заросли, оставив Томаса наедине с водой, тишиной и электронными часами, неумолимо отсчитывающими на своем сером дисплее каждую секунду его бездействия. В конце концов он сдвигается с места и заходит в холодный пруд, бредя сначала по мелководью и бессмысленно размахивая в воде руками, словно Питера можно было бы отыскать где-то совсем рядом. Потом дно резко уходит у него из-под ног, и он уже не чувствует под собой ничего, кроме слабого сопротивления водной толщи. Когда его голова оказывается полностью в воде, Томас закрывает глаза, и его щеки раздуваются от набранного воздуха: он судорожно шарит руками повсюду, пока его пальцы не вцепляются во что-то мягкое. Он начинает тянуть это изо всех сил, и тут чьи-то руки крепко хватают его за плечи и вытаскивают на поверхность. Вода и водоросли мешают ему четко видеть, но ему удается разглядеть, что в воду заходит множество людей, пришедших на помощь.

– Я нашел его, – сдавленно произносит Томас, вспомнив наконец, что нужно дышать. Его руки все еще сжимают свою находку, но, опустив глаза, он видит, что это всего лишь какая-то тряпка, утопленный старый халат. А вовсе не его брат Питер.

Когда Томаса вытаскивают из воды и полицейские водолазы достают наконец тело Питера – бледное, раздувшееся от воды и посиневшее от холода, ему говорят, что он сделал все, что мог – его брата было уже не спасти. На дне пруда действительно лежала старая «Лада», и нога Питера застряла в ее разбитом окне, на глубине пятнадцати футов. Конечно, это была не та бездонная пропасть, которой пугала местная легенда, но и эта водная илистая ловушка стала могилой для его брата. В связи с этим, конечно же, проводят дознание, и Томасу приходится давать свидетельские показания, так же как и мальчишкам, которые были на пруду вместе с Питером. Следователь хвалит его за то, что он послал детей за помощью и сам попытался спасти брата. Однако потом, когда все показания свидетелей складываются в единую картину, становится ясно, что прошло целых две минуты с момента исчезновения Питера под водой до того, как Томас наконец вошел в пруд, чтобы его найти. Стоя за полированной деревянной свидетельской трибуной, Томас чувствует на себе тяжелый взгляд своей матери. Питер оставался живым под водой, вероятно, лишь около минуты. Потом уже никто ничего не мог сделать.

Почему же ты не бросился в воду раньше?

Томас сотни, тысячи раз задавал себе этот вопрос. И этот вопрос он читает в неподвижных, красных глазах своей матери, устремленных на него из зала.

Почему ты не бросился в воду раньше? Ты мог бы его спасти. Почему ты пошел к телефонной будке?

– Пит не вынырнул!

– Пит в пруду!

– Он утонул! Утонул!

– Он должен нырять!

– Почему он ничего не делает?

– Он должен его вытащить!

Томасу разрешили взять с собой небольшую пластиковую коробку личных, дорогих для него вещей: она закреплена под спальным местом, где он проводит, пристегнувшись ремнями, те несколько часов, что ему удается поспать ночью. Томас подплывает к этому месту и, приоткрыв крышку, быстро засовывает внутрь руку, чтобы лежащие в коробке вещицы не выскользнули наружу. Нащупав нужный предмет, Томас вытаскивает его и, защелкнув крышку, возвращает коробку на место. Он долго разглядывает это, после чего надевает на руку: гибкий металлический ремешок плотно обхватывает его запястье. Томас смотрит на циферблат электронных часов, до сих пор необъяснимым образом показывающих правильное время. Часы Питера.

Почему ты не бросился на помощь раньше? Ты мог его спасти. Ты опоздал.

Часы продолжали отмерять ход времени после смерти Питера – бег секунд, и минут, и часов, и дней. Недель, и месяцев, и десятилетий. Томас не может оторвать глаз от циферблата. Что, если часы отсчитывают теперь уже не время с той старой трагедии, а неуклонно приближают момент какой-то новой?

И что если на этот раз еще не поздно прийти на помощь?

24

Пять тысяч фунтов

Элли набросала на листе А4 некоторые заметки и созвала экстренное домашнее совещание. Она уселась в кресло бабушки у камина, а Глэдис с Джеймсом устроились на диване, выжидательно глядя на нее, как дети, вызванные к директору.

– Итак, пункт первый. На самом деле первый и единственный. Можем ли мы выбраться из того, во что вляпались, и если да, то как?

– А что… – медленно произносит Джеймс, – если мы заплатим деньги, которые задолжали, то все будет в порядке?

– Я просмотрела все письма, – говорит Элли. – В общем, да. Если мы погасим долги до даты выселения, то нас оставят в покое. Плюс еще нужно оплатить некоторые их расходы, связанные с тем, что они подавали на нас в суд и заваливали нас письмами. – Она многозначительно смотрит на Глэдис. – Что ж, какие будут предложения?

– Может быть, нам взять кредит? – предлагает Джеймс.

Элли рада, что он, по крайней мере, высказал эту идею, но вынуждена отвергнуть ее:

– Нет. Кто же даст нам кредит? Для этого нужно сначала доказать, что сможешь вернуть эти деньги.

– А вот эти, которые рекламируют по телевизору? Займы до зарплаты?

– Нет. Это настоящая западня. Там такие проценты… Короче, мы вляпаемся тогда еще хуже, чем сейчас. Кроме того, эти займы неспроста называются «до зарплаты». Предполагается, что человек должен вернуть их, получив зарплату. Но ни у кого из нас нет зарплаты.

– Но ты ведь работаешь на трех работах, – замечает Джеймс.

Элли вздыхает.

– Но с этих денег мы должны покупать еду и вещи. Платить за газ и электричество. И даже если нам удастся как-то тут выкрутиться, у нас обязательно должны быть еще деньги на то, чтобы вносить новую квартплату. Но мы и сейчас живем в режиме строжайшей экономии. Никаких конфет, никаких комиксов, ничего вообще.

Джеймс вздыхает и откидывается на спинку дивана.

– Я пыталась добраться до мэрии, чтобы как-то уладить этот вопрос, – говорит Глэдис. – Может быть, стоит снова попробовать?

– Абсолютно исключено. Это худшее, что можно было бы сделать. Слушайте, у нас есть два варианта. И сейчас мы проголосуем. Мы можем, во‐первых, просто сдаться, обратиться в социальные службы и позволить им нас разлучить, а во‐вторых, мы можем побороться еще три недели и попытаться найти каким-то образом эти деньги, чтобы платить за дом, пока отец не освободится. Итак… кто за то, чтобы сдаться?

Элли обводит глазами комнату. Джеймс с решительным видом сидит на своих руках. Глэдис демонстративно скрещивает руки на груди.

– Отлично. В таком случае мы будем продолжать бороться. У кого-нибудь есть еще какие-нибудь предложения?

– Элли, – подает голос Джеймс. – А что насчет моего научного конкурса?

Она потирает лоб.

– Джеймс. Хороший мой. Послушай, это действительно очень здорово, что они выбрали тебя, но в данный момент у нас есть проблемы посерьезнее. Так что тебе лучше просто выбросить все это из головы.

– Но…

– Джеймс. Нет. Я сказала – нет.

– Но…

Телефон Глэдис внезапно оживает, заиграв старую песню «Diamonds and Rust». Элли бросает на бабушку предостерегающий взгляд.

– Если опять кто-то будет просить перевести деньги, то сразу же отключайся и блокируй номер.

– Да? – вежливо произносит Глэдис в трубку. – Глэдис Ормерод у аппарата.

Она слушает некоторое время, что ей говорят, после чего передает телефон Элли.

– Он хочет поговорить с тобой.

– Кто это еще? – спрашивает Элли.

– Астронавт. Майор Том.

– О боже, бабушка! – восклицает Элли. – Нам сейчас совсем не до этих глупостей!

– Но это правда! – выпаливает Джеймс. – Я сам ему звонил. Когда тебя не было дома. Это на самом деле он.

Элли смотрит на Джеймса и берет телефон.

– Это какой-то глупый розыгрыш. Наверное, это те мальчишки, которые издеваются над тобой в школе.

Она смотрит на последовательность цифр на экране телефона и прикладывает трубку к уху.

– Слушайте, я не знаю, кто вы, но нам сейчас совсем не до шуток.

– Это Элли? – спрашивает мужской голос.

– А вы кто?

Элли смотрит на остальных и включает громкую связь.

– Это я. Томас Мейджор. Тот самый, которого газеты называют майором Томом. Я лечу на Марс.

– О, а слышно так, как будто он в соседней комнате, – с удивлением произносит Глэдис.

– Откуда я знаю, что это не надувательство? – говорит Элли. – А то, знаете ли, в последнее время в нашем доме просто беда с этим.

– Никакое это не надувательство, – произносит Томас. – Я помог вашей бабушке добраться до дома, когда она заблудилась. Так получилось, что накануне я совершенно случайно ей позвонил. У нее оказался номер моей бывшей жены.

– Ну, и чего вы хотите? – спрашивает Элли.

– Э-э-э… – Томас, кажется, пытается подобрать столь непривычные для него слова: – Думаю, я просто хочу помочь.

Элли бросает рассерженный взгляд на бабушку с Джеймсом.

– Что вы ему рассказали? Я же говорила вам не распространяться о нашей жизни.

– Я ничего такого не говорил! – протестует Джеймс. – Я просто сказал… я сказал, что, похоже, у нас дома какие-то серьезные проблемы. Это было еще до того, как я узнал всю эту историю с квартплатой. У меня просто было ощущение, что что-то не так. Так вот все-таки насчет моего конкурса…

– Тс, – шикает Элли. – Хорошо, астронавт. И что вы хотите знать?

– Все, – говорит Томас.

И Элли – вопреки здравому смыслу и лишь потому, что наконец она может поговорить с кем-то, кроме брата и бабушки, рассказывает ему все. Сначала ей удается с трудом выжимать из себя слова, но потом они начинают литься все свободнее и свободнее, и когда плотина оказывается прорвана, Элли уже не может остановиться и рассказывает незнакомцу обо всем: о долгах по квартплате и мошенничестве «принца из Нигерии», о том, что их мамы больше нет, а отец в тюрьме и всё в их жизни, абсолютно всё, оказалось теперь в полной, полнейшей заднице.

Бабушка укоризненно качает головой.

– Что за выражения, Элли!

Когда иссякают слова, на смену им приходят слезы. Элли закрывает лицо руками и тихо рыдает. Потом, успокоившись, она говорит:

– Вот такие дела. А что – у вас там, в космосе, есть волшебная палочка, чтобы нам помочь?

– Почему ваш отец в тюрьме? – спрашивает Томас.

– Это имеет значение? – говорит Элли. – Вы не станете нам помогать из-за того, что наш отец за решеткой? Он оказался в тюрьме по своей собственной глупости. Он строитель или, вернее, был. Ему все время приходилось искать заказы. И вот однажды в пабе какие-то его знакомые предложили ему работу. Всё потому, что у него был фургон. Они решили обокрасть склад-магазин, а его взяли водителем. Они вытаскивали коробки с выпивкой и грузили их в машину. Может быть, все бы и обошлось, но этих типов застукал охранник, и один из них ударил его по голове молотком. Потом их всех поймали. Этих идиотов. Ну конечно же. Надо же быть такими идиотами!

– Но почему вы ни к кому не можете обратиться за помощью?

– Ну, как почему, – говорит Элли, досадуя на то, что приходится все это объяснять. – Отец оставил нас с бабушкой, чтобы она была нашим опекуном. Мне пятнадцать, а Джеймсу десять. Но проблема в том, что с головой у нее сейчас все хуже и хуже. У нее деменция. Если об этом узнают, к нам явятся социальные службы и нас всех разлучат. Так что никто не должен об этом знать, понимаете? Ни одна живая душа. Пообещайте, что никому не расскажете!

– Обещаю, – говорит Томас. – А сколько вы сейчас должны по квартплате?

– Около пяти тысяч фунтов, – вздыхает Элли и после паузы спрашивает: – Вы можете дать нам эти деньги? Ведь вам, наверное, сколько-то заплатили за то, чтобы вы полетели на Марс?

– Разумеется, заплатили. Но я отдал бо́льшую часть этого своей жене. Точнее, я отправил чек ее адвокату. Она мне даже ничего не ответила. А остальное я пожертвовал РоСПА[7], Королевскому обществу по предотвращению несчастных случаев.

– Почему? – спрашивает Элли.

– Что почему? Почему Дженет или РоСПА?

– Он посылал деньги Дженет Кростуэйт? – с подозрением спрашивает Глэдис.

– Элли, – бормочет Джеймс. – Так насчет научного конкурса…

– Тихо, бабушка, – говорит Элли. – И ты, Джеймс, помолчи. Я имею в виду это, по несчастным случаям, РоСПА.

– Это… из-за моего брата, – говорит Томас. – Это долгая история. Но в общем денег у меня нет. Я не думал, что они могут мне здесь понадобиться. Но, может быть, мне стоит обратиться по этому поводу к Центру управления?.. Правда, они захотят узнать, зачем мне понадобились деньги. Им придется тогда рассказать всю историю.

– Нет, – твердо говорит Элли. – Нам нужно найти какой-то другой способ раздобыть деньги.

– Элли! – выкрикивает Джеймс. – Я весь день пытаюсь тебе это сказать! Почему ты не хочешь слушать? Национальный научный конкурс школьников!

– Джеймс! – кричит в ответ Элли. – Может, успокоишься уже со своим дурацким конкурсом? Ты никуда не поедешь и точка!

– Стойте! – говорит Томас. – Стойте. Джеймс, и что там с этим конкурсом?

– Денежный приз – пять тысяч фунтов! – вопит он и затем, закрыв глаза, откидывается на диване. – Я весь день пытался тебе об этом сказать.

Все молчат. В конце концов Элли произносит:

– Пять тысяч фунтов?

– И что ты должен сделать, Джеймс? – спрашивает Томас.

– Поставить эксперимент. Оригинальный эксперимент. Вот. Что-то такое, от чего все ахнут. Мне дали возможность участвовать в финале, потому что я оборванец, ребенок из бедной рабочей семьи. И теперь мне осталось только придумать какой-то эксперимент, который сможет победить.

После нескольких секунд молчания Томас говорит:

– Знаете что… У меня на корабле полно всякой рутины. Предполагается, что я должен каждый вечер проводить пару часов за чтением каких-то там руководств по выращиванию картофеля. И честно говоря, все это для меня настоящий ужас. Так что, наверное, я мог бы использовать это время для того, чтобы разговаривать с Джеймсом о науке. Обсуждать с ним его эксперимент. Может быть… наверное, я мог бы вам чем-то помочь.

И Элли, ощущавшая в последние несколько дней, что вокруг нее все сильнее сгущается тьма, а будущее представляет собой нечто бесформенное и непроглядное, вдруг видит вдалеке маленькую, но очень яркую вспышку.

– Да, – медленно говорит она, беря телефон. – Очень хотелось бы в это верить.

25

Выход в открытый космос

Положив трубку, Томас чувствует себя очень… странно. Ему требуется некоторое время, чтобы осознать эти необычные ощущения – покалывание на загривке, легкость в голове, непроизвольное изгибание рта. Неожиданно для самого себя он делает кувырок в тесном пространстве кабины.

Настроение у него просто замечательное.

Он понятия не имеет, что из всего этого выйдет – если вообще что-то выйдет, – но его переполняет такое новое для него ощущение появившегося смысла. Это нечто совершенно непривычное для Томаса Мейджора. Ощущение того, что он нужен. Что он действительно может кому-то помочь. Телефон «Иридиум» снова звонит. Томас хватает трубку, почти задыхаясь, и выкрикивает: «Приветствую! «Конурник-1» на связи!»

Повисает короткая пауза, после чего директор Бауман произносит:

– Э-э-э. Томас?

– А кто же еще? – кричит в ответ Томас. – Кого вы ожидали услышать? Бака Роджерса?

– Вы что, надышались закиси азота? – с подозрением спрашивает директор Бауман.

– А у нас есть закись азота?

– Да. Она используется в качестве окислителя в ракетных двигателях. Впрочем, забудьте об этом. Мне нужно с вами поговорить. Помните, я сказал вам, что у меня есть для вас хорошая новость и еще другая новость?

– Конечно! И какова же хорошая новость?

– Что?

– Хорошая новость. Я полагаю, безумное предложение спеть «Space Oddity» было другой новостью. То есть плохой новостью.

– Это было как раз хорошей новостью, – раздраженным тоном произносит Бауман. – А сейчас будет другая новость. Это касается наших неполадок со связью. Эксперты из «И-Эс-Эй» сейчас над этим работают. Им удалось установить, в чем проблема. Помните, я говорил, что рядом с вами ожидается микрометеоритный дождь?

– Да, смутно припоминаю. – Томас чувствует, что его хорошее настроение постепенно улетучивается. – И, помнится, вы говорили, что это не должно доставить мне никаких проблем.

– Да. Что ж. К сожалению, это оказалось не так. Возникли какие-то проблемы со спутниковой антенной. Мы полагаем, что там что-то сбилось и все это нужно просто отрегулировать.

– Ну, так отрегулируйте, – говорит Томас.

– Мы не можем сделать это удаленно. Это должны будете сделать вы.

Томас вздыхает.

– А где инструкция – в какой-нибудь из брошюр, которыми меня снабдили? Между прочим, половина из них на русском, вы в курсе?

– Томас, – говорит Бауман. – Вам нужно будет совершить «И-Ви-Эй».

Томас никак не реагирует, и Бауман продолжает:

– Это означает…

– Я знаю, что это означает.

Выход в открытый космос. Он смотрит в иллюминатор на чернильную темноту, простирающуюся в бесконечность. Космическая прогулка. Они хотят, чтобы он вышел туда. При одной мысли об этом его бросает в дрожь. Томас почти ощущает, как вакуум сжимает его в своих тисках, затягивая в небытие. Он представляет себе, как летит в темноту, глядя, как его космический корабль постепенно превращается в крошечную точку, прежде чем окончательно исчезнуть из виду. Ну уж нет, ни за что он туда не выйдет!

– Если вы думаете, что я стану это делать, вы явно не в своем уме, – произносит Томас, прежде чем бросить трубку. – Директор Бауман, можете засунуть себе это «И-Ви-Эй» в свою блестящую корпоративную задницу.

26

Бьющееся сердце мультикультурного Уигана

Из всего, что приходится делать в бургерной, Элли больше всего нравится работать на гриле. Ее захватывает такой бешеный ритм, что она начинает чувствовать себя словно вне своего тела: весь этот механический процесс позволяет ее мыслям блуждать где-то далеко, в то время как она выкладывает на гриль в два ряда замороженные котлеты, снимает уже готовые, отскребает пригоревшее мясо и жир, посыпает заготовки солью и луком, переворачивает по вспышке таймера наполовину изжарившиеся котлеты, выкладывает новый ряд полуфабрикатов и раскладывает уже поджаренные котлеты в подготовленные для них булочки.

Она может делать это весь день, сгорбившись над грилем и двигаясь как автомат в соответствии с отлаженным механизмом, в функционирование которого вовлечены все работники кухни. Но это очень тяжелый труд, и к концу смены мышцы ее предплечий вздуваются и болят.

Меньше всего Элли нравится работать на кассе – особенно по вечерам, когда компании мужчин, шатающихся из паба в паб, заходят к ним, чтобы утопить в своих желудках, наполненных пивом, что-то съестное: они шумно толпятся у стойки, делая непристойные жесты и спрашивая, какого размера у нее булочки. Согласно инструкциям, персонал в таких случаях не имеет права что-либо отвечать; конечно, по вечерам в зале дежурит охранник, следящий за тем, чтобы веселье подвыпивших посетителей не переходило в нечто более серьезное, однако он обычно закрывает глаза на то, что считает лишь безобидным подшучиванием.

Где-то посередине на ее шкале находится то, что в их рабочем графике значится как «хозяйка зала», и именно этим ей предстоит заниматься, согласно расписанию, в эту вечернюю смену. При мысли об этой работе в воображении Элли рисуются холеные мужчины с усами а-ля Пуаро, стоящие с внимательным видом в фойе роскошных отелей, но на самом деле все это не имеет ничего общего с ее обязанностями. Ее работа главным образом состоит в том, чтобы убирать со столов горы стаканов с недопитыми напитками и смятых картонных упаковок от бургеров, а также очищать столешницы от пятен соуса и прилипших кусочков огурца. Иногда под предлогом того, что нужно наполнить дозатор для мыла или держатель для бумажных полотенец, она прячется в туалете, чтобы передохнуть, или растягивает на полчаса поход на склад за черными пакетами для мусора или трубочками для напитков.

Проблема с выполнением обязанностей хозяйки зала, так же как и с работой на кассе, состоит в том, что Элли постоянно чувствует себя как на иголках, боясь, что ее может увидеть кто-нибудь из знакомых, особенно кто-то из школы. Чтобы устроиться на работу в бургерную и в магазин, Элли представила липовые документы, изготовленные Джеймсом на компьютере. На третьем месте работы – в мастерской по сварке металлических корзинок для супермаркетов, где ей платят наличными из рук в руки, так же как и дюжине других разношерстных работников, приходящих каждое воскресенье на десятичасовую смену, – у нее никто не спрашивал никаких документов, а она и не предлагала. Элли вообще сомневается, что вся их пестрая компания, трудящаяся в этом месте, официально числится хоть в каких-то бумагах у распоряжающегося там небритого мужчины с неизменной самокруткой, свисающей с его сухих губ. Всегда, в любую погоду он ходит в одной и той же футболке с грубым изображением голой женщины и надписью «HOOTERS»[8]. Как бы то ни было, больше всего Элли боится, что кто-то из школы – особенно учителя – увидит ее работающей за кассой. Ей ни в коем случае нельзя потерять работу – тем более сейчас.

Элли трет упрямое пятно засохшего кетчупа на одном из столов в верхнем зале и думает о майоре Томе. Если бы у нее было время сесть и поразмыслить обо всем как следует, то она, возможно, пришла бы к выводу, что вся эта история была совершенно неправдоподобной. Однако у нее нет времени. У нее три работы и школа, где Элли думает только о том, чтобы не заснуть, и еще ей нужно заботиться о Джеймсе и бабушке… – так что она должна быть постоянно в движении, и ни на что другое у нее времени нет. Однажды она смотрела по телевизору про акул: оказывается, переставая двигаться, они тонут. Именно так Элли сейчас себя ощущает. Если она остановится, то утонет. Они все утонут. Кто-то слегка стучит ее по плечу, и она подпрыгивает от неожиданности.

– Привет. Я тебя сразу узнал!

Это Дэлил. На нем бордовый джемпер с V-образным вырезом, надетый поверх мятой рубашки, и черные джинсы «скинни». Он выглядит довольно стильно без своей школьной формы, но, скорее всего, как кажется Элли, это получилось у него случайно, а не потому, что он тщательно подбирал свой гардероб. Когда улыбка Дэлила становится все более неуверенной, Элли устало улыбается ему в ответ и произносит:

– А, привет.

В руках Дэлил держит поднос с оставшимися от еды упаковками. Он окидывает взглядом почти безлюдный верхний зал и говорит:

– А я и не знал, что ты здесь работаешь. Даже не думал, что в нашем возрасте уже можно сюда устроиться. Как ты думаешь, они возьмут меня тоже?

– Нет, – резко говорит Элли и снова сосредотачивается на пятне от кетчупа. Дэлил продолжает стоять рядом в ожидании, и она, повернувшись к нему, тихо произносит: – Меня здесь быть не должно. Пожалуйста, никому не рассказывай.

Дэлил кивает и постукивает себя по одной стороне носа своим длинным пальцем.

– Порядок! – Он оглядывается по сторонам, но не выказывает ни малейшего намерения сдвинуться с места. – Кстати, много уже прочитала «Анны Карениной»?

Элли прищуривает глаза.

– Это мисс Барбер попросила тебя меня контролировать?

Едва эти слова слетают с ее губ, она осознает, как глупо это звучит.

Глаза Дэлила моргают за стеклами его очков.

– Что? С чего бы это? Мне просто было интересно, читала ли ты. Мне нравится эта книга. А ты много читаешь?

– Я… ну я люблю читать, – говорит Элли, чувствуя себя обезоруженной и застигнутой врасплох. – У меня просто нет столько времени, сколько хотелось бы. Так тебе, значит, нравится книга? Эта «Анна Каренина»?

– Да, она потрясающая. Я вообще обожаю читать. – Он наклоняет голову набок и некоторое время смотрит на Элли. – Ты выглядишь удивленной.

– Ну… никто про тебя ничего не знает. Ты ни с кем не общаешься в нашем классе.

Дэлил пожимает плечами.

– Стоит мне открыть рот, как на меня сразу же кто-нибудь набрасывается. Людям, которые выглядят, как я, лучше особо не высовываться. Это я отлично усвоил в школе. Нас ведь вряд ли можно назвать бьющимся сердцем мультикультурного Уигана?

У Элли невольно вырывается смешок.

– Откуда ты это взял?

– Из «Гардиан». Каждый день читаю эту газету. Мечтаю после школы стать журналистом. Может быть, когда-нибудь даже напишу книгу.

– Вот как, – говорит Элли. – Значит, ты у нас творческая личность?

Она берет из рук Дэлила поднос и ставит его на стол.

– Спасибо. У нас вся семья такая. Мой брат Ферди занимается музыкой, у них грайм-группа. Он рэпер. Они организуют большую вечеринку в городе на следующих выходных.

– Потрясающе.

Дэлил смотрит на часы.

– Ладно, мне пора идти. Вот. – Он отрывает уголок от одной из бургерных коробок и пишет на ней что-то карандашом, выуженным из кармана рубашки под джемпером.

Элли берет клочок картона.

– Это что?

– Мой номер, что же еще? Я же не рассчитываю на то, что ты будешь разговаривать со мной в школе, так что просто позвони мне по телефону.

– Зачем?

– Что ж, во‐первых, нам все еще нужно приготовить наше домашнее задание. Вообще-то, если честно, я уже почти все сделал. Но мне казалось, что ты, может быть, тоже захочешь как-то поучаствовать. А во‐вторых, я смогу рассказать тебе подробности про вечеринку, на которой будет выступать мой брат, – поясняет Дэлил, как будто разговаривает с ребенком. – Ну, пока, увидимся!

Элли провожает его взглядом, пока он идет к лестнице, после чего смотрит на номер телефона и встряхивает головой. Что это только что было? Скрутив кусочек картона, она бросает его на поднос и направляется к ближайшей мусорной корзине.

27

Здесь больше никого нет

– Это майор Том? – спрашивает Джеймс.

– Здесь нет никого, кроме меня, ты разве не знаешь? И перестань называть меня все время майором Томом. Я правда не хочу, чтобы ты так меня называл. Я никакой не майор. И меня зовут Томас.

– О… – Бабушка дремлет в кресле, и Джеймс переписал номер майора Тома в свою старую «Нокию», доставшуюся ему от Элли (еще один повод для насмешек над ним в школе). – Но мне нравится называть вас майором Томом.

– Ты знаешь, что это из песни?

– Ага, – говорит Джеймс. – Ее пел тот чувак, который умер в прошлом году.

– Тот чувак? – восклицает Томас, и его голос начинает источать, как кажется Джеймсу, негодование. – Тот чувак? Ты имеешь в виду Дэвида Боуи, одного из величайших музыкальных гениев, когда-либо рождавшихся в Британии?

– Ну да. Его. Ведь это он пел «Major Tom», разве нет?

В ответ на это из трубки доносится вздох.

– Эта песня называется не «Major Tom». Она называется «Space Oddity». Разве это так трудно запомнить?

– Ну и прекрасно! – кричит Джеймс. Бабушка что-то бормочет во сне и начинает пускать слюну. – Замечательно! Я позвонил вам, просто чтобы сказать спасибо за то, что вы пообещали помочь мне с моим научным экспериментом. Не знаю, чего это вы сегодня такой надутый.

Повисает долгая тишина, и Джеймс начинает уже думать, что соединение прервалось, но Томас в конце концов говорит:

– Ладно. Хорошо. Спасибо, что позвонил. Это очень вежливо с твоей стороны. Дети твоего возраста обычно не отличаются особой вежливостью. И вообще, судя по моему опыту, большинство из них – маленькие мерзкие монстры.

– А вы часто имели дело с десятилетними детьми?

– Ну, с моим братом… а потом уже нет. В общем-то не особо. Как-то так. Не в последнее время, во всяком случае.

Джеймс вздыхает.

– Но, наверное, вы все-таки правы. Большинство из них и правда мерзкие монстры. Особенно те, которые учатся в моей школе.

– Они делают тебе что-то плохое? – спрашивает Томас. – Тебя травят?

– Все в порядке! – вскрикивает Джеймс. – Если вы тоже начнете занудствовать, как какой-нибудь чертов взрослый, то вообще не нужно ни о чем говорить!

– А я и есть взрослый! – кричит в ответ Томас. – И следи за своим языком!

– Нет, вы не чертов взрослый! Вы чертов астронавт! – говорит Джеймс. – Взрослые занимаются всякими скучными делами – ходят на свою чертову работу, и у них никогда нет на тебя времени, а потом они еще и попадают в тюрьму, как чертовы идиоты! А вы летите на свой чертов Марс!

– Перестань говорить «чертов», или разговор окончен – договорились, маленький сквернослов? – кричит Томас.

– Хорошо! – Джеймс глубоко вздыхает: – Ладно, а как вы собираетесь помочь мне выиграть конкурс?

– Что ж, на самом деле я не могу помочь тебе выиграть, ты понимаешь? Я не могу сделать это за тебя. Ты должен выполнить все самостоятельно, или это будет нечестно.

– И что тогда делать? – с отчаянием произносит Джеймс. – Я не могу сам придумать эксперимент, от которого жюри просто обалдело бы. Я же вообще никто.

– Скорее всего, тебя не отправили бы в финал конкурса, если бы считали, что ты не справишься, – замечает Томас.

– Да нет, я же из категории социально незащищенных. Только поэтому мне и дали возможность участвовать в финале. Это улучшает имидж школы. Так все они думают.

– Хм.

– Что значит «хм»?

– Это значит «хм», – говорит Томас. – То есть я не знаю, что можно предпринять, если ты сам не станешь выполнять свою работу. Какие у тебя вообще были мысли насчет того, что можно сделать?

– Я не знаю! Не имею ни малейшего понятия! Я просто хочу устроить что-то грандиозное! Потрясающее!

– Так. Ладно. Какой у тебя номер дома?

– Что? А зачем вам это?

– Хочу заглянуть к тебе сегодня на обед! Просто скажи мне номер своего дома.

– 19.

– Хорошо. И какой элемент имеет порядковый номер 19?

– Что? О боже… Аргон?

– Неплохо. Близко, – говорит Томас. – Аргон – порядковый номер 18. А следующий элемент, с атомным номером 19, – это Калий.

– Потрясающе, – вздыхает Джеймс. – Теперь первое место в конкурсе мне уж точно гарантировано.

– Хватит ныть. А теперь скажи мне, что произойдет, если бросить калий в воду?

– Откуда, черт возьми, мне это знать?

– Вас что – ничему не учат в школе? – кричит Томас. – И хватит уже чертыхаться! Я серьезно!

– Но я все равно не знаю. И какое это имеет отношение к моему делу?

– Я просто хотел узнать, что ты вообще знаешь и с чего нам с тобой начинать, – говорит Томас. – Итак, что тебе известно о калии?

Джеймс вытирает нос тыльной стороной ладони. Что ж, кое-что он помнит.

– Это элемент, который образует щелочь? – отваживается он.

– Да, щелочной металл. Очень хорошо, – ободряет его Томас. – Что еще?

– У него один электрон. Который… который он может легко отдавать. О, я вспомнил. Это называется «окисляется» – он быстро окисляется!

– Ты и это знаешь? Отлично. Что ж, на этом наш урок завершен.

Джеймс хмурится.

– И что это значит? К чему вообще это все?

– На сегодня этого достаточно, – говорит Томас. – И все это нужно для того, чтобы заставить тебя думать. Думать о реакциях. Потому что это и есть наука – изучение реакций. Как одно вещество тем или иным образом соединяется с другим и образуется нечто третье. Сейчас тебе нужно продумать, какую реакцию ты хотел бы провести, почему и что из этого получится.

– А может быть, вы просто сами скажете, что мне нужно сделать? – просит Джеймс.

– Нет, так не пойдет, – отрезает Томас. – А сейчас мне пора. Позвони мне завтра, когда хорошенько обдумаешь все, о чем мы говорили сегодня. И вообще, разве ты не должен уже спать в это время? Где там у вас все остальные?

– Элли на работе, а бабушка спит. Так, значит, я могу позвонить вам завтра?

– Да. Если тебе будет что сказать. А сейчас марш в кровать! Конец связи.

– Конец связи, черт побери! – говорит Джеймс и поспешно нажимает кнопку отбоя, чтобы отключиться.

28

Не могу спать ночами

Глэдис жалеет, что позволила себе вздремнуть раньше, потому что теперь она сидит совершенно без сна в своем кресле, кутаясь в две кофты, поскольку, как говорит Элли, они должны экономить и не включать отопление или камин без особой необходимости, несмотря на разгар зимы. Она подумывает о том, не включить ли камин хотя бы на самую слабую мощность, но он сильно гудит, когда нагревается, а Элли всего полчаса как улеглась и может проснуться, притом, что выглядела она совсем обессиленной после своей работы. Уже далеко за полуночь, и Глэдис размышляет, что делает в это время астронавт. Наверное, ему тоже нужно когда-то спать, как и всем людям, но если он там совсем один, кто будет тогда управлять космическим кораблем? Может быть, он просто паркует его где-нибудь ненадолго, чтобы вздремнуть? На каком-нибудь астероиде, например, или вроде того.

Глэдис переключает каналы телевизора, пытаясь найти что-то такое, что могло бы ее усыпить, и вдруг до ее слуха доносится скрип шагов на лестнице.

– Я не включала камин, – спешит сообщить она. – Хотя, честное слово, в таком холоде можно отморозить себе все что угодно.

Однако на лестнице появляется не Элли, а Джеймс с всклокоченными волосами и сонными глазами, закутанный во флисовое одеяло, волочащееся за ним по полу.

– Я не могу уснуть, – произносит он, сдерживая зевок.

– Иди сюда ко мне, я потеснюсь, – Глэдис похлопывает по мягкому сиденью своего кресла. Джеймс забирается рядом с бабушкой, закутывая ее тоже в свое одеяло. – Ладно, рассказывай, что там у тебя.

Джеймс снова зевает.

– Ничего, просто не спится.

– Нет, меня не проведешь. Я же вижу, что-то случилось. Уж я-то знаю, что ты готов спать даже подвешенным на прищепках на бельевую веревку. Так что давай, рассказывай. Это что – опять те дрянные мальчишки?

Джеймс кивает и уныло смотрит в телевизор.

– Что там за фильм?

Глэдис, прищурившись, глядит на экран.

– О, это «Таксист». Тысячу лет его не видела. Мы с твоим дедушкой Биллом ходили в кино смотреть этот фильм. Твой отец тогда был совсем маленьким. Мы оставили его с сестрой Билла, а сами пошли. В первый раз тогда выбрались в кино после его рождения. Он плакал всю ночь. Из-за колик.

Джеймс смотрит первые кадры, на которых машина трогается с места, оставляя за собой облако выхлопных газов, после чего на экране появляется название фильма.

– А это кто? – спрашивает он про темноволосого мужчину с выдающимся носом. – Это и есть таксист?

– Это Роберт де Ниро. Какой он был красавец!

– Он похож на папашу из «Знакомства с Факерами», – говорит Джеймс. – Только здесь он моложе.

– По-моему, тебе еще рано такое смотреть! – возмущенно замечает Глэдис. – Где ты это нашел – в Интернете?

«И с чего это ты решил таксовать, Бикл?» – спрашивает какой-то парень с усами и в очках.

«Не могу спать ночами», – говорит Роберт де Ниро.

– Прямо как ты! – произносит Глэдис, стискивая Джеймса в объятиях.

– Этот фильм просто про парня, который работает таксистом? Звучит как-то не очень увлекательно.

– О, это захватывающий фильм, – говорит Глэдис, но потом цокает языком: – Но все-таки он тоже не для детей. Ему, таксисту, не нравится то, что он видит вокруг, и он начинает стрелять в людей – в грабителей, ну и так далее. Он вроде как этот… – как их называют – мститель.

– Как Бэтмен? А он носит маску?

Глэдис задумывается.

– Нет. Нет, маски у него нет. Зато он делает себе крутую стрижку.

– Вообще-то мстители должны носить маску, – говорит Джеймс. – А как его зовут? У него крутое имя?

– Ну не слишком. Его зовут Трэвис Бикл.

Джеймс зевает.

– Смешное имя. Но я бы не отказался, чтобы у меня был такой Трэвис Бикл. Пусть бы он разобрался с этими придурками в школе. Они узнали сегодня про научный конкурс. И говорят, что меня туда отправляют только потому, что я из отбросов общества.

– Сами они отбросы общества, – говорит Глэдис. – Когда-нибудь пройдет настоящий дождь и смоет всю грязь с наших улиц. – Она прищуривает один глаз и направляет вытянутые пальцы на телевизор: – Пиф-паф!

Джеймс смотрит некоторое время на экран, но глаза у него начинают слипаться.

– Всё, – говорит Глэдис. – Живо в кровать. Если ты хочешь победить в этом конкурсе, тебе нужно высыпаться.

Джеймс сонно целует бабушку в щеку и плетется наверх, волоча за собой одеяло. Глэдис смотрит фильм еще некоторое время, до слов Трэвиса Бикла «В моей голове бродят плохие мысли», после чего она в задумчивости отправляется к себе в спальню.

29

Слау, у нас проблема

Томас размышляет над своим кроссвордом. То, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость. Вся остальная решетка кроссворда уже безупречно заполнена, но остается лишь одно, последнее слово, черт бы его побрал. Так-так. Семь чертовых букв. Только и всего. Семь букв. Может разрывать сердце. Как гласит мудрость. Томас морщится. Семь. Семь букв.

От компьютера доносится непривычный звук, и когда Томас касается пальцем тачпада, на экране появляется зернистое, прыгающее изображение. Центр управления. Бауман с Клаудией и ряды технических сотрудников позади них. Раздается нестройный приветственный гул: очевидно, как подозревает Томас, они полагают, что именно так Центр управления должен встречать астронавта, когда все идет более-менее нормально. Похоже, они насмотрелись фильмов.

Бесформенная груда пикселей превращается наконец в лицо Баумана. Томас прячет свой кроссворд в карман на липучке и говорит:

– А, вам все же удалось отрегулировать антенну оттуда? Значит, мне не нужно уже выходить в открытый космос? Наконец-то хорошие новости.

– Нет, ничего мы не отрегулировали, – сердито отвечает Бауман, и движения его губ не совпадают со звучащими словами, как в плохо дублированном иностранном фильме. – Мы установили с вами соединение по «Скайпу».

Томас кивает.

– А я все думал, когда же вам наконец придет в голову эту идея?

Бауман смотрит на Клаудию, потом снова в камеру.

– Что? Вы знали, что мы можем держать связь по «Скайпу», но ничего не сказали?

Томас пожимает плечами.

– Вообще-то это было вполне логично. У меня по-прежнему есть Интернет-соединение – вероятно, по той же спутниковой связи, которую использует телефон «Иридиум». Так что, разумеется, у меня была мысль о такой возможности, но я не счел нужным упомянуть об этом, поскольку, раз уж на вас работают лучшие умы БриСпА, я решил, что кто-то, скорее всего, уже высказывал подобное предложение, но оно было отвергнуто. К тому же мне больше нравится разговаривать по телефону. В этом случае я избавлен от необходимости смотреть на вас.

Бауман поправляет свой галстук.

– Хм. Что ж. Как бы то ни было, мы пришли теперь к этому решению. Правда, это лишь временная мера, поскольку вы будете вне зоны покрытия через… – он смотрит на свой планшет, – примерно через две недели или даже меньше. Так что вам в любом случае придется совершить «И-Ви-Эй». Томас, вы должны осознать, что это дело первостепенной важности. Сделать это нужно непременно и как можно скорее. Иначе вы просто потеряете связь с нами… с Землей. Если что-то у вас пойдет не так, мы не сможем уже ничего исправить. Конечно, вокруг Марса имеется сеть спутников, и, вероятно, вы сможете использовать их, когда выйдете на орбиту Марса, но до этого момента связь с вами будет потеряна на целых шесть месяцев. Так что решить эту проблему сейчас жизненно необходимо. Вы должны сделать это.

– Нет.

– Да.

– Отстаньте от меня, – говорит Томас. – Я не выйду туда, понятно?

Клаудия отодвигает локтем Баумана, чтобы самой занять передний план.

– Боже мой, вы ведете себя как мальчишки на детской площадке.

Томас подается вперед, всматриваясь в изображение на экране. В Клаудии что-то изменилось со времени их последней видеосвязи.

– Вы что-то сделали с волосами?.. – спрашивает он.

Клаудия делает паузу и смущенно проводит рукой по своей шевелюре.

– Э-э-э, да. Я вчера сделала стрижку. Но я не думала, что вы… А вам нравится?..

Затем уже Бауман, в свою очередь, оттесняет Клаудию в сторону. Его брови так и ходят ходуном.

– Что это вообще такое? Вы разговариваете, как в какой-то рекламе кофе!

Клаудия поднимает бровь, и Томас невольно улыбается. Уж не ревнует ли директор Бауман? Как интересно. Выходит, он неровно дышит к Клаудии? Внутри у Томаса просыпается ехидство, и он говорит:

– Да, мне нравится. Вам очень идет. А вы еще и покрасили волосы?

– Боже ты мой, – брови Баумана совершают еще несколько замысловатых движений. – Клаудия, скажите ему нашу новость.

– Что еще за новость? – спрашивает Томас, подозрительно прищуривая глаза.

Клаудия смотрит в свой айпад.

– Мы сообщили СМИ, что вам предстоит совершить выход в открытый космос на следующей неделе. Мы рассказали, что на корабле возникли некоторые проблемы. Добавили, конечно, немного драматизма. Эта история очень хороша для нашего пиара.

– Очень жаль, но вам придется всех разочаровать и сказать, что все отменяется. Я не собираюсь ничего подобного делать ради кого бы то ни было.

Бауман снова теребит свой галстук.

– Томас… неужели вы хотите, чтобы все считали вас… трусом?

Томас с трудом удерживается от того, чтобы не расхохотаться.

– Это не «Назад в будущее», и я не Марти Макфлай. Со мной этот номер не пройдет. Потому что – так уж получилось – это сущая правда. Да, я трус. И именно поэтому оказался там, где я сейчас.

Прежде чем отключиться, Томас успевает заметить, как Бауман озадаченно смотрит на Клаудию и произносит: «Назад в будущее?»

– Здравствуйте, майор Том.

– Здравствуйте, Глэдис, – отвечает Томас, прижимая трубку к уху плечом. – Надеюсь, на этот раз вы не бродите где-нибудь неприкаянной?

– Не больше, чем обычно. Ну да ладно, я просто вот о чем размышляла. Когда вы ложитесь спать, где вы паркуете свой космический корабль?

– Паркую? – удивляется Томас. – Это же вам не дом на колесах. И в космосе нет придорожных стоянок. Мой корабль все время летит вперед. И он не остановится до тех пор, пока не выйдет на орбиту Марса дней через двести.

– Понятно, – говорит Глэдис. – Мне просто было интересно. Кстати, вы уже поужинали?

– Ну, я съел какую-то гадость из тюбика, так что можно считать, что да. – Томас чувствует, что следует, вероятно, проявить взаимную вежливость: – А вы?

– Не помню! Но я не отказалась бы сейчас от жареной картошки с гороховой жижицей и хрустяшками.

– Единственное, что я понял из всего этого, – жареная картошка. А что, черт возьми, такое «гороховая жижица»?

– Это жидкость от варки гороха, – растолковывает ему Глэдис, как дурачку. – А хрустяшки – это кусочки жареной рыбы в кляре. И самое главное, вы платите только за жареную картошку, а гороховую подливу и хрустяшки вам дают бесплатно. Это такая вкуснятина! Вам обязательно нужно попробовать.

– Боюсь, у меня уже не будет такой возможности, если только провизию для меня собирали не ваши земляки из Уигана.

– Ну ладно, пожалуй, мне пора, – говорит Глэдис.

– Подождите… Вы случайно не сильны в разгадывании кроссвордов?

– Кроссвордов?.. Хорошие головоломки я люблю, это да. Всегда покупала себе сборник головоломок каждый год в отпуск. Однажды, помнится, сидела я на пляже в Саутпорте – моря почти не видно было, такой сильный был отлив. И еще накрапывал дождик. В результате вся страница моих головоломок намокла.

– Интересно, – говорит Томас. – Но все же вот, послушайте. То, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость, семь букв. Не то чтобы у меня какая-то надежда на вас, но все же, может быть, голова у вас работает как-то по-другому…

– Знаете, вы это сказали, и мне вдруг вспомнилась воскресная школа. И еще мы ходили на гуляния в праздник Пятидесятницы. Моя мама всегда готовила для меня новое платье и сумочку, чтобы люди клали мне туда монетки. Вот… а мой Билл умер от сердечного приступа, знаете?

– Все ясно, – говорит Томас. – Не сочтите за грубость, но, похоже, не стоило мне вас спрашивать.

– Нет, сочту за грубость! Вы очень, очень грубый. Но вы помогаете Джеймсу – это так мило с вашей стороны. Ах, да, я тут еще вспомнила, о чем хотела с вами поговорить. Конечно, Джеймсу сейчас всего десять, но ему уже надо начинать думать о будущем. И вот что я подумала: хорошо бы ему стать таким бравым астронавтом, как вы. Вы не могли бы замолвить там за него словечко?

– Ну вообще-то нет. Здесь это так не делается. Это же не то что пристроить знакомого на работу куда-нибудь на местный завод.

– Эх, жаль, – говорит Глэдис. – Я думала, это даст ему какие-то надежды на будущее. Он ведь у нас очень силен в науках. А если он победит в этом конкурсе, ему тогда могут предложить работу у вас?

– Что ж, возможно, когда он вырастет.

– А сами вы как устроились астронавтом?

– Человек, который должен был полететь, умер от остановки сердца.

– Ну надо же! Не успело освободиться место – а вы тут как тут! Прямо как на заводе. А вы говорите, ничего подобного. Но, скорее всего, там было что-то еще. Они не отправили бы в космос первого попавшегося старину Тома, Дика или Гарри. Наверняка была еще какая-то причина.

– Как ни странно, действительно была, – говорит Томас.

30

Главная задача

Прежде чем Томас вновь был официально представлен СМИ, после той катастрофической пресс-конференции (что ж, катастрофической, по крайней мере, для самого Теренса Брэдли), за короткий промежуток времени прошло больше совещаний в ЗДЭСТУП, чем когда-либо прежде проводилось в БриСпА.

– У нас есть одна проблема, – объявил на одном из этих заседаний директор Бауман, – нам во что бы то ни стало нужно объяснить, почему мы выбрали Мейджора – и не только прессе, но и нашим акционерам и спонсорам. И еще в Звездном городке в России спрашивают, какой у него был опыт, прежде чем он приступил к космической подготовке. У него есть вообще сколько-то часов налета?

Инспектор по рекрутингу персонала смотрит в свои записи и говорит:

– Честно говоря, опыт полетов у него разве что с «Райнэйр».

Бауман оживляется.

– Он был пилотом в коммерческой авиакомпании?

– Нет, – отвечает инспектор по кадрам. – Он однажды летал в отпуск. И судя по всему, ему это совсем не понравилось.

Бауман потирает виски. В последнее время он постоянно так делает. А вдруг у него случится инсульт? Что ж, тогда он, по крайней мере, будет избавлен от всего этого кошмара.

– Нужно найти что-то, – говорит Клаудия. – Что-то такое, что звучало бы красиво и вписывалось в концепцию нашей миссии.

Повисает недолгая тишина, и инспектор по кадрам произносит:

– Можно попытаться подойти с другой стороны. Какова его главная задача на Марсе?

– Помимо того, чтобы быть объектом вожделений для женщин? – Бауман чувствует, что его виски снова вздуваются. Он начинает уже ненавидеть Томаса Мейджора. Да, да, по-настоящему ненавидеть. Разные мысли мелькают у него в голове: что будет, например, если «Арес-1» столкнется с астероидом или просто взорвется? И вообще: существует ли механизм, позволяющий уничтожить корабль с Земли? Некая красная кнопка в Центре управления? Можно ли нажать ее, но так, чтобы никто не узнал?

– Успокойтесь, Боб, – говорит Клаудия. – Хватит уже об этом. Вы как будто слегка зациклились. Вы уверены, что у вас нет никаких подавленных чувств, о которых стоило бы поговорить?..

В воображении Баумана внезапно возникает Клаудия в чулках и корсете, манящая его к кровати в полумраке комнаты в каком-то, несомненно, отеле. Он отгоняет от себя это видение – возможно, чтобы изучить его внимательнее потом, в одиночестве, и произносит:

– Ладно. Главная задача Мейджора на Марсе – подготовить базу для последующих экспедиций, которые планируется отправлять туда когда-нибудь в следующем десятилетии.

Клаудия постукивает ногтями по столу.

– Что ж, это как раз то, что должно понравиться публике. Мейджор – великий первопроходец, основатель первого поселения. Его забрасывают в безжизненную пустыню, где не ступала еще нога человека, и он должен проторить дорогу для колонизации Марса землянами. В этом есть что-то… от Дикого Запада, правда?

– Значит, теперь он еще и Клинт Иствуд, черт побери? – бормочет Бауман.

Инспектор по кадрам качает головой.

– Да, да, это все замечательно, но ведь у него нет соответствующего опыта, верно? Он далеко не Беар Гриллс. Хотя, по-моему, в его личном деле было кое-что, что зацепило мое внимание. Директор, какие задачи он должен будет там выполнять?

– Установить несколько связанных между собой жилых модулей, посадить и выращивать ряд растений и сельскохозяйственных культур, проводить некоторые эксперименты, вести наблюдения за погодой и вносить данные в журнал, построить оросительную сеть для закачки пресной воды и отведения использованной из жилых модулей. – Бауман кривит лицо. – Так что на самом деле это, скорее, Боб-Строитель, чем Клинт Иствуд.

– Вот оно! – восклицает инспектор по кадрам. – Это, последнее. Здесь нам повезло.

– Орошение? – спрашивает Бауман. Пульсирование в его висках затихает. – Правда? У него есть в этом опыт?

– Он целое лето занимался рытьем траншей для комитета по водоснабжению.

31

Лето 1988 г

На следующий день после похорон Питера Томас встретился с Лорой в «Дредноуте», на берегу Темзы. Это был удивительно солнечный день, достаточно сухой для того, чтобы студенты, байкеры и прочие завсегдатаи паба могли сидеть снаружи, постелив кожаные куртки на влажную траву, как импровизированные одеяла. Томас и Лора сидят за столом, потягивая «снейкбайт» и черное пиво. На ней черные ботинки «Доктор Мартинс», полосатые черно-белые колготки и жилет «пейсли», надетый поверх фиолетового бюстгальтера. Томас долго разглядывает ее.

– Ты покрасила волосы.

Лора дергает свою челку.

– Просто в более темный оттенок розового. Ну, и как все прошло?

Томас пожимает плечами.

– Как и следовало ожидать. А ты могла бы прийти.

Томас произносит «ты могла бы прийти», но он имеет в виду – и Лора это слышит – «ты должна была прийти».

Она отворачивается и смотрит на людей, сидящих на траве.

– Это было семейное дело. Тебе нужно было быть рядом со своей мамой. А не рядом со мной.

Из динамиков, закрепленных на наружной стене паба, несутся неистовые звуки гитары, сопровождаемые бешеным ритмом гаражной музыки. Лора начинает покачиваться из стороны в сторону.

– Вот это просто класс!

Томас хмурится. Он никогда раньше не слышал эту песню. Откуда она ее знает?

– Кто это?

– «Nirvana», – говорит она, закрывая глаза. – Это песня «Love Buzz». Они из Сиэтла. Лидер группы, вокалист, у них немного не от мира сего.

У них взяты билеты на фестиваль в Рединге в конце августа. Там будут выступать Игги Поп и «Ramones». Они слушали их пластинки у Томаса в комнате, безудержно целуясь: руки Томаса при этом забирались под слои жилеток и футболок Лоры, пока она мягко не отстраняла его. «Не здесь, – всегда говорила она. – Тут же твоя мама».

Между тем на горизонте маячит Лидс, ждущий их осенью. Лидс, где они наконец будут вместе. Где нетерпеливые руки Томаса уже не будет сдерживать присутствие его мамы в гостиной. Вернее, их ждал Лидс. Томас собирается заговорить, когда к ним подходят двое студентов, трясущих ведерко. «Мы собираем деньги для семей, пострадавших от катастрофы на «Пайпер Альфа». Томас роется в кармане и кидает в ведерко монету в двадцать пенсов.

– Мама хочет, чтобы я остался в этом году с ней, – не видя иного способа начать этот разговор, выпаливает Томас, когда студенты уходят. – У нее ведь теперь никого, кроме меня, нет. Теперь, когда нет ни отца, ни Питера.

– Я понимаю, – говорит Лора, и ее глаза все еще закрыты, как будто звучащая музыка значит для нее не меньше, чем слова Томаса – а то и больше.

– Я узнавал в университете в Лидсе, – говорит Томас. – Я могу отложить все на год. Просто начать учебу в следующем сентябре. – Он делает паузу и кусает губу. – Они сказали, что ты тоже можешь. Начать позже.

На этот раз Лора смотрит на него, и в ее глазах мелькает быстрая вспышка.

– Что? Ты спрашивал у них, могу ли я начать учебу на год позже?

Томас кивает.

– Я подумал, что… ну, мы же хотели поехать вместе… и это всего один год. Мы же все равно можем хорошо провести это время, правда? Можем найти работу.

– Я люблю тебя, Томас, – говорит Лора.

– Чувствую, что за этим последует «но»…

– Я хочу во что бы то ни стало выбраться из Рединга. Мне казалось, что ты тоже. Я так мечтала о том, как мы поедем с тобой в Лидс – вместе, только ты и я, и никаких родственников. А там совершенно новое место, новая жизнь. Настоящее приключение.

– Но это и будет приключение, – настаивает Томас. – Только в следующем году…

Лора снова смотрит в сторону и отпивает свой «снейкбайт».

– Я не хочу ничего откладывать, Томас. И я все понимаю – тебе пришлось пережить настоящий ад, поэтому я не буду с тобой ссориться, но у тебя не было никакого права звонить в Лидс и спрашивать у них насчет меня. Это вообще не твое дело.

– Ты нашла кого-то другого?

Лора хмурится, потом улыбается и касается ладонью его щеки.

– Нет. Конечно же нет, дурачок! Но я действительно хочу кого-то найти. Я хочу найти себя. Не думаю, что это возможно в Рединге. Поэтому мне нужно уехать. Мне нужно уехать сейчас.

– Так, значит, ты едешь в Лидс? В этом году? – оцепенело произносит Томас.

Лора едва заметно пожимает плечами.

– Да.

Он смотрит на свою кружку с пивом.

– Но мы же можем продолжать видеться? Ты могла бы приезжать домой на выходные. И я тоже могу ездить к тебе туда на поезде.

– Конечно, – говорит Лора, и у Томаса возникает ощущение, что она произносит это так, словно соглашается с чем-то весьма туманным, чему на самом деле никогда не суждено произойти.

Она допивает свое пиво.

– Ладно. Мне пора. Я тебе позвоню, хорошо?

Томас чувствует, будто земля под ним сотрясается и идет трещинами, в которые проваливается все вокруг – столы и кожаные куртки, студенты и пиво. Он пытается найти деньги, чтобы расплатиться, но ему это никак не удается. Однако Лора кажется абсолютно спокойной, невозмутимой. Металлическим и каким-то далеким голосом Томас спрашивает:

– Куда тебе нужно идти?

Лора наклоняется вперед и по-дружески целует его в щеку, после чего накидывает на плечо свою черную сумку, украшенную индийской зеркальной вышивкой.

– Это тебе нужно идти. Ты должен быть сейчас со своей мамой, помнишь? Я тебе позвоню.

Томас провожает ее взглядом и проваливается в разверзшуюся под ним черную яму.

32

Решиться и остаться

В августе черные ямы под ногами Томаса становятся постоянным явлением, потому что он устраивается на работу в комитет по водоснабжению. Это было за год до того, как Маргарет Тэтчер провела приватизацию региональных водных управлений и на их месте образовалось множество частных компаний, которые стали поставлять ту же самую воду по тем же самым трубам. Таким образом, на тот момент Томас мог считаться государственным служащим, правда, стоящим на самой низшей ступеньке лестницы: он был временным рабочим, взятым в бригаду, которая должна была раскапывать траншеи вдоль дорог, устранять протечки и ремонтировать трубы, после чего снова закапывать их. Обязанности Томаса главным образом состояли в том, чтобы возить туда-сюда тачку со щебенкой и землей. Иногда ему поручали управлять на дороге знаком «стоп-вперед», что давало ему некоторое ощущение власти, до этого момента совершенно отсутствовавшее в его жизни. Все в бригаде, состоявшей из бывалых тружеников системы водоснабжения, временных рабочих и начальника с планшетом, окрестили его Споком, когда узнали, что он смышленый парень и собирается учиться в университете.

В течение лета и к началу осени Томас чувствует, что его тело меняется и крепнет, становится более стройным и подтянутым, в то время как ему приходится работать в любую погоду – орудовать кайлом, вскапывая им дорожное покрытие или твердую землю.

– Кто, по-твоему, победит в лиге, Спок? – спрашивает жилистый человек с загрубевшим лицом, известный Томасу лишь под прозвищем Пять-Пинт, потому что после пяти кружек пива он непременно затевает драку или начинает лезть к женщинам.

Томас понятия не имеет, какую лигу Пять-Пинт имеет в виду, и говорит наугад:

– Э-э-э. «Шпоры»?

Пять-Пинт задумчиво кивает, словно это какое-то серьезное предположение, за что Томас очень ему благодарен. Тот отхлебывает чай из пластикового стакана – крышки своего термоса.

– Тебе так кажется из-за того, что они заплатили бешеные деньги за Стюарта из «Ман-Сити». Но я думаю: посмотрим на «Арсенал» после их игры со «Шпорами» в выходные.

Томас уклончиво пожимает плечами.

– Что ж, пока еще рано делать какие-то выводы, – произносит он, надеясь, что это именно то, что уместно говорить в таких случаях.

– Это да, – соглашается Пять-Пинт и, выплеснув в водосточный желоб остатки чая, закручивает крышкой термос. – И еще я думаю, не поставить ли пять фунтов на то, что «Челси» выйдет в первый дивизион в этом году? Как ты считаешь?

Томас поднимает кайло.

– Ну, думаю, это можно попробовать.

Пять-Пинт прищуривает глаза.

– Ладно. Хорошо. Так и сделаю. Но смотри, если я не выиграю, ты будешь должен мне пять фунтов. – Он трясет своим термосом. – У меня закончился чай. Спок, сходи принеси мне чего-нибудь из кафешки через дорогу. Давай-давай, может, ты и был умником где-то там, откуда пришел, но здесь, у нас, ты в самом низу, сынок.

К следующему маю Томас уже не работает в комитете по водоснабжению, потому что в преддверии предстоящей приватизации все временные работники были уволены. Его мать смирилась с его желанием отправиться в университет. Однако Томас не собирается ехать в Лидс: он отказался от места, которое было сохранено за ним. Еще Томас с удовлетворением узнает, что «Челси» действительно пробивается наверх.

С Лорой он не виделся и не разговаривал с тех самых пор, как она уехала в Северную Англию. В ночь перед тем, как отец отвез ее на машине в Йоркшир, они тихо, без особого сумасшествия, занимались любовью у него в комнате. Это было – как он понимал даже на пике страсти, задыхаясь и замирая в изнеможении, – прощальное свидание. На следующее утро она сказала, что напишет ему, как только устроится в Лидсе.

Ни одного письма от нее так и не пришло.

Из-за того, что Томас затянул с поступлением в университет, у него остался не слишком большой выбор, куда он мог бы подать документы. Ему хотелось отправиться куда-нибудь, где он мог бы спрятаться от всего, изучать химию и не думать о Лоре. И вообще Томас хотел быть как можно дальше от Лидса и Лоры. Однажды, вернувшись домой с работы, он застал свою мать сидящей на кухне с брошюрами университета Рединга.

– Я знаю, ты хотел куда-нибудь поехать, – говорит она. – Но я подумала… ты мог бы остаться и дома, если бы стал учиться в Рединге. Или, если ты хочешь жить в общежитии, ты мог бы приезжать домой на выходные. Может быть, даже иногда по вечерам.

Томас без особого энтузиазма смотрит на брошюры.

– Но я даже не знаю, есть ли у них химическая инженерия.

– Есть. Я сегодня звонила им.

Он резко выдыхает, издав нечто похожее на короткий смешок. Вот она, ирония судьбы. Или это наказание за то, что он осмелился позвонить в Лидс, чтобы узнать насчет возможности отложить ее учебу? Да, она была права. Это не очень приятно, когда кто-то пытается решать за тебя.

Однако, в отличие от Лоры, Томас просто кивает.

– Ладно, я им позвоню.

В результате спустя неделю дело решено: его принимают в университет.

Когда работа Томаса в комитете по водоснабжению подходит к концу, он и другие уволенные временные рабочие отправляются со своей бригадой выпить пива. Среди зыбкости и непостоянства окружающего мира в Томаса вселяет некоторое умиротворение то, что существуют люди, которые всегда остаются верны себе и другим, и Пять-Пинт лучше, чем кто-либо, это доказывает.

Голова у Томаса затуманивается от пива, а язык развязывается, и он даже не помнит, что именно он произносит оскорбительного, но, очевидно, что-то произносит, потому что, едва допив свою пятую кружку лагера, Пять-Пинт бьет его кулаком в лицо.

– Без обид, Спок, – говорит он, тогда как Томас, совершенно оглушенный, сидит на полу, и кровь стекает ему на рубашку. – Теперь твоя очередь, если не ошибаюсь.

33

Звонок в дверь

У Элли нет работы в этот вечер, что тревожит ее – ведь у них теперь каждый пенни на счету, – но в то же время она испытывает чувство виноватого наслаждения. Она совершенно обессилена, и ей хочется просто сидеть на диване и ничего не делать или, может быть, даже взять «Анну Каренину» и заняться тем, чем она в общем-то должна бы заниматься – своим домашним заданием. На самом деле Элли, конечно, хотелось бы делать то, что делают все ее друзья: откладывать подальше домашнее задание и просто смотреть «Улицу Коронации», а потом обсуждать все это в соцсетях. Она хочет думать о сериалах и друзьях, об одежде, косметике и парнях. И ей совсем не хочется думать о грозящем их семье выселении из дома. Ей нужен какой-то план, но пока ей не удается придумать ничего дельного. Нужно подождать неделю. Посмотреть, как пойдет дело у Джеймса с его научным конкурсом. Может быть, они выиграют в лотерею. Может быть, у бабушки на какое-то время прояснится в голове, и она сможет связаться с банком, чтобы попытаться вернуть деньги, отправленные мошенникам. Правда, Элли уже изучала этот вопрос и знает, что это маловероятно без вмешательства полиции. И если они пойдут этим путем, катастрофа для их семьи наступит еще быстрее. Ведь полиция первым делом натравит на них социальные службы.

– Элли, – говорит Джеймс, сбегая вниз по лестнице. – Мне нужен калий.

– Съешь банан. – Элли сидит, поджав ноги, на диване, с раскрытой книгой, лежащей обложкой вверх у нее на коленях. Бабушка смотрит по телевизору что-то вроде ситкома, но не смеется, а, напротив, следит за происходящим на экране очень серьезно и сосредоточенно, словно это какой-то документальный фильм по антропологии. Элли сделала послабление и согласилась включить отопление на час, чтобы прогреть дом.

– Я имею в виду не этот калий, – говорит Джеймс и останавливается, опершись руками на спинку дивана. – Вернее сказать, это тот самый калий. Только не в таком виде. Ты можешь его достать?

– Где я его достану? Его можно купить в супермаркете?

– Нет, конечно же, Элли! Его нужно раздобыть в школе. В нашей его нет. Я спрашивал. В больших школах он должен быть. Тебе, наверное, придется позаимствовать его из кабинета химии.

– Никогда не берите и не давайте в долг, – изрекает бабушка, не отрывая глаз от экрана.

– Вот это она выдала! – бормочет Джеймс.

– Я не собираюсь ничего красть из школы.

Элли поворачивает книгу страницами к себе. Все счастливые семьи похожи друг на друга, но каждая ненормальная, несуразная, несчастливая семья ненормальна, несуразна и несчастлива по-своему.

– Так, значит, ты не достанешь мне калий? – спрашивает Джеймс. – Он нужен для моего эксперимента. Разве ты не хочешь, чтобы я победил и мы выбрались из всего этого дерьма?

– Следи за языком, Джеймс, – говорит бабушка.

– Из этого дерьмового дерьма!

– Хватит уже, – вздыхает Элли.

Джеймс перегибается через диван и выхватывает у нее книгу. Она рявкает и бросается вдогонку, а Джеймс, заливаясь смехом, обегает вокруг дивана и ныряет в кухню, где Элли удается поймать его в углу возле холодильника.

Раздается звонок в дверь. Джеймс и Элли смотрят друг на друга пару секунд, а бабушка кричит: «Я открою!»

– Черт возьми, – произносит Элли. Джеймс сует ей в руки книгу, и они оба, толкаясь, спешат из кухни в гостиную. Каждый раз, когда в их дверь звонят, сердце Элли обрывается, и она чувствует, как кровь отливает от ее лица и оно становится мертвенно-бледным.

Это социальные службы.

Это проверка из школы.

Это кто-то, видевший бабушку бродящей по улицам.

Это кто угодно из всех тех людей, которые могут прийти и разрушить их мир.

Бабушка уже выглянула за дверь и, снова прикрыв ее, повернулась обратно к ним с каким-то странным выражением на лице.

– Это к тебе, Элли.

– О боже.

Смогут ли они произвести впечатление нормальной семьи?

– Там у двери паренек, – говорит бабушка. – И…

– И что? – спрашивает Джеймс.

Бабушка изо всех сил старается сообщить им что-то, не произнося этого вслух: она выразительно шевелит губами и смотрит, уверенная в том, что ей вполне удалось передать свое сообщение этой смесью гримас и пантомимы. ОН. ЧЕРНЫЙ.

«ЧТО?» – тоже одними губами переспрашивает Джеймс.

Бабушка трет руками щеки, словно втирая в них крем. ЧЕРНЫЙ. ОН. ЧЕРНЫЙ.

– По-моему, она хочет сказать «Джек», – говорит Джеймс Элли. – Ты знаешь какого-нибудь Джека?

Обойдя диван, Элли подходит к двери и мягко отодвигает бабушку в сторону. Та разочарованно опускает плечи и произносит вслух:

– Да почему же вы двое такие непонятливые? Я пытаюсь вам сказать, что там к Элли пришел мальчик…

Элли снова открывает дверь и видит на пороге Дэлила, в школьной форме и с велосипедом – старым гоночным великом с опущенным изогнутым рулем и тонкими колесами.

– Привет! – говорит он, широко улыбаясь.

– …и он черный, – громко заканчивает свою фразу бабушка. – Темненький.

34

Куда ушла Джули Ормерод

– Извини, мне очень жаль, – уже в пятнадцатый раз говорит Элли.

Она, Дэлил и Джеймс сидят за маленьким кухонным столом и пьют колу собственного супермаркетового бренда. Глэдис была оставлена в гостиной со строгим наказом сидеть и смотреть телевизор и ни в коем случае не мешать им.

– Да ладно, порядок. – Дэлил окидывает взглядом кухню. – У меня бывало и хуже.

– Просто она старая, – говорит Джеймс. – И немного того… – Он крутит пальцем у виска.

Элли кидает на брата сердитый взгляд.

– Джеймс. Не говори так.

– Но это правда, – возражает Джеймс и ойкает, когда Элли пинает его под столом.

– Она человек своего поколения, – пожимает плечами Дэлил. – Когда она росла, в Уигане было не так много этнических меньшинств. Я видел демографические данные. Здесь почти не было темнокожих даже в 1980-е. Разве что среди торговцев на рынке.

– Ты изучаешь демографию просто так, для интереса? – спрашивает Джеймс.

Дэлил снова пожимает плечами и смотрит на Элли.

– Мы проходили это на географии перед Рождеством. А ты разве не помнишь?

– Ладно… – говорит Элли, – лучше скажи, зачем ты пришел?

Дэлил передает ей по столу листочек бумаги.

– Мой номер телефона. Чтобы ты могла позвонить мне насчет вечеринки на следующей неделе. Просто там, в бургерной, я видел, как ты случайно смяла бумажку с моим номером и выкинула ее в мусорную корзину.

Лицо Элли краснеет, и Джеймс уставляется на нее:

– Ты идешь на вечеринку?

– Мой брат Ферди – рэпер, – говорит Дэлил. – Он очень крутой. Но, боюсь, ты еще слишком молод, чтобы тоже туда пойти.

– Ни на какую вечеринку я не собираюсь. И вообще, как ты узнал, где я живу? – лицо Элли хмурится. – Ты что, следил за мной?

Дэлил звонко смеется.

– О нет, конечно, ничего подобного. Я раздобыл твой адрес в школьных документах.

Элли удивленно моргает.

– Что? Ты пробрался в комнату с документами, чтобы узнать мой адрес?

– Нет, – говорит Дэлил, отпивая глоток колы. У него выходит отрыжка, и он подмигивает Джеймсу. – Я работаю там иногда во время обеденного перерыва. Привожу в порядок бумаги, папки и все такое.

Лицо у Элли вытягивается.

– Работаешь там? В обеденный перерыв?

Дэлил весело кивает.

– Если ты вообще когда-нибудь замечала меня в школе – в чем я, конечно, сомневаюсь, – то ты обратила бы внимание, что меня никогда не видно на перемене или во время обеда. Это потому, что я всегда чем-нибудь занят. В школе у меня не сказать чтобы много приятелей. То есть на самом деле их вообще нет. Поэтому я занимаюсь волонтерством везде, где только можно. В школьном офисе, в отделе искусства, в библиотеке, в учебных лабораториях… Я навожу там порядок, все перебираю, раскладываю и вообще просто болтаюсь. И представь себе – я могу достать все что угодно из папок и никто даже не обратит на это внимания. Большинство учителей вообще иногда забывают, что я нахожусь рядом. Слышала бы ты их разговоры!

Элли поднимает руку.

– Подожди. Значит, ты раздобыл мой адрес в школьном офисе. Да ты прямо шпион. И что тебе от меня все-таки нужно?

Дэлил пожимает плечами.

– Ну даже не знаю. Просто хотелось снова увидеть тебя. Ты не заметила, что я смотрел на тебя весь урок на литературе?

Элли смущенно поеживается.

– Хм. Что ты хочешь этим сказать, Дэлил?

– Да не знаю! – ослепительно улыбается он. – Наверное, дело в гормонах. Это они, похоже, разбушевались. Вообще у меня все это как-то поздно началось. Я даже какое-то время подозревал, что, может быть, я гей, но потом понял, что я ведь не думаю о мужчинах. Но сейчас я ничего не могу с собой поделать и все время думаю о тебе. – Дэлил разводит руки ладонями вверх. – Ну вот, как-то так.

– Подожди-ка, – говорит Джеймс. – Ты сказал, что у тебя есть доступ в учебные лаборатории?

– Ага. И кстати, завтра в обеденный перерыв я как раз буду там.

– А ты можешь достать для меня немного калия?

– Джеймс! – возмущенно произносит Элли. – С какой стати ты просишь Дэлила воровать для тебя?

– Конечно, – беззаботно отвечает Дэлил. – Я возьму для тебя калий. Не думаю, что его там кто-то хватится. В лаборатории всегда такой беспорядок. А для чего тебе этот калий?

– Для моего эксперимента. Я буду участвовать в Национальном научном конкурсе школьников. Меня взяли в финал.

Дэлил хлопает ладонью по столу.

– Значит, оно стоит того. Ну тогда заметано. Завтра тебе его принесу.

– Постой, – говорит Элли. – Я не говорила, что ты можешь зайти к нам завтра после школы. Вообще-то я не в восторге от того, что ты раздобыл мой адрес в школьном офисе. И я могу пожаловаться на тебя.

Дэлил откидывается на спинку стула.

– Можешь, но ты этого не сделаешь.

Элли смотрит на него испепеляющим взглядом.

– Почему ты так в этом уверен, мистер Гормон?

Дэлил допивает свой стакан колы.

– Не знаю точно. Но мне кажется, что есть что-то такое… что-то странное в вашей жизни. Достаточно странное, чтобы ты не хотела привлекать к себе внимание.

Элли комкает клочок бумаги, который вручил ей Дэлил, и бросает в него. Скомканная бумажка отскакивает от его очков.

– Убирайся, – говорит Элли.

Дэлил примирительно поднимает руки, отодвигает свой стул и встает.

– А что насчет моего калия? – спрашивает Джеймс.

Дэлил открывает дверь, и Глэдис, согнувшаяся в три погибели, почти вваливается на кухню. Взглянув на него, она громко заявляет:

– И вовсе я не подслушивала!

Дэлил поднимает бровь, вопросительно глядя на Элли, которая, закрыв лицо ладонями, бормочет:

– О боже.

Джеймс дергает Элли за рукав:

– Так он все-таки достанет мне калий?

Глэдис выпрямляется и, оглядев Дэлила с головы до ног, кричит ему:

– А ты откуда?

– С Джидлоу-лейн, – кричит в ответ Дэлил.

– Как забавно! – медленно выкрикивает Глэдис. – У нас тут тоже есть Джидлоу-лейн. Недалеко отсюда!

– Я знаю, – отвечает Дэлил. – Я как раз оттуда.

– Бабушка, а почему ты кричишь? – спрашивает Джеймс.

– Он же иностранец. С ними только так получается разговаривать.

– Бабушка, он родился в Уигане. Он учится в школе Элли. И он прекрасно тебя понимает, да ведь, Дэлил?

– Вот как, – уже нормальным голосом произносит Глэдис. – Дэлил. А что это за имя?

– Мои бабушка с дедушкой приехали с Барбадоса. Это было еще в пятидесятые годы. Они хотели интегрироваться в местное общество, поэтому дали своим детям типичные британские имена. Но это второе поколение уже назвало своих детей так, как принято на Барбадосе. Возвращение к своим корням и все такое, надо полагать. А я, наверное, назову своих детей Альф и Мэйбл.

Глэдис смеется и говорит Элли:

– О, а он забавный. – Потом она снова смотрит на Дэлила: – Ты еще к нам придешь?

Он прикладывает ладонь ко рту и громким шепотом, имитируя американский акцент, заговорщицки сообщает:

– Я должен доставить завтра нелегальную партию калия, но, если что, вы меня не видели, договорились?

Бабушка смеется, и Дэлил направляется к двери. У буфета он останавливается и берет фотографию Даррена и Джули.

– Это твои родители? – спрашивает он Элли.

Она отводит глаза.

– Да.

– А где они?

Элли ничего не отвечает.

– Папа в тюрьме, – говорит Джеймс.

– Понятно, – говорит Дэлил, аккуратно ставя на место рамку с фотографией. – Это совсем не весело. А мама?

Элли всегда носит с собой эту газетную вырезку – уже потрепанную и пожелтевшую. И, когда у нее появляется новый кошелек – что случается нечасто, – это первое, что она туда перекладывает. Элли достает вырезку и протягивает ее Дэлилу.

МАТЬ ДВОИХ ДЕТЕЙ ПОГИБЛА ПО ВИНЕ ПЬЯНОГО ВОДИТЕЛЯ

Уиган Ивнинг Пост, 13 июля, 2013 г.

Мать двоих детей погибла, получив тяжелейшие травмы в автомобильной аварии, спровоцированной другим водителем, который выехал на красный сигнал светофора, будучи в состоянии алкогольного опьянения после четырех пинт крепкого лагера, как стало известно следствию.

Авария произошла в июне, когда Джули Ормерод, 41 год, администратор автосалона из Уорсли Мейнз (Уиган), ехала домой со своей работы.

Тревор Блэкмен, бухгалтер, 52 года, в тот день рано закончил работу и отправился в паб с коллегами, прежде чем поехать домой. Согласно его показаниям после аварии, он не заметил, что на Пулсток-роуд горел красный свет и потому продолжил движение.

«Бэ-Эм-Вэ» Блэкмена двигался со скоростью 43 мили/ч на участке с ограничением до 30 миль, при этом, как было установлено, алкоголь в его крови превышал допустимую норму почти в три раза.

«Воксхолл-Корса», за рулем которого находилась миссис Ормерод, был смят в результате столкновения, и медики лишь констатировали смерть женщины, после того как спустя полчаса спасателям наконец удалось достать ее из искореженного автомобиля.

У погибшей остались муж, строитель Даррен Ормерод, и двое детей – Элли, 11 лет, и Джеймс, 6 лет.

По словам следователя из Уигана Говарда Смита, этот трагический случай жестоко оборвал счастливую жизнь: в тот день в обеденный перерыв миссис Ормерод забронировала для своей семьи тур в парижский Диснейленд.

Блэкмену были предъявлены обвинения в причинении смерти в результате вождения в нетрезвом виде, и в следующем месяце он должен будет предстать перед судом.

Элли ничего не говорит, пока Дэлил читает заметку. Потом он задумчиво кивает и протягивает ее обратно. Кажется, он впервые не знает, что сказать. В конце концов Дэлил тихо произносит:

– Это как-то неправильно.

– Да, – говорит Элли, провожая его до двери. – Это совсем не правильно.

35

В поисках голубого ангела

– Почему ты была с ним такая злая? – спрашивает Джеймс, после того как Элли проконтролировала, чтобы он почистил зубы. Он чувствует, что внутри у него все распирает, как будто ему нужно в туалет, но он сдерживался весь день. Живот у него даже слегка побаливает. Похоже, внутри накопилось немало газов. И это хорошо.

– Он раздобыл наш адрес в школьном офисе и заявился без приглашения, тоже мне! – фыркает Элли, прислонившись к дверному косяку в ванной. – Без таких визитов мы уж как-нибудь обойдемся.

– Но вообще-то он вроде ничего.

– Ну конечно – ведь он пообещал спереть для тебя калий. И кстати, зачем он тебе понадобился?

– Для моего эксперимента. А этот Дэлил твой парень?

– Нет, вот еще! Даже если бы мне нужен был парень, если бы у меня было для этого время, то, уж конечно, я не выбрала бы его. Он с приветом. Да еще и шпионит.

Джеймс вытирает лицо своим фланелевым полотенцем и вешает его на держатель у батареи.

– А мне он понравился.

– Потому что он согласился украсть для тебя этот твой калий, – устало повторяет Элли. – А сейчас марш в постель.

После того как Элли целует его в лоб и через некоторое время слышится, как скрипит ее кровать, когда она в нее забирается, Джеймс откидывает свои одеяла и роется под матрасом, чтобы достать одноразовую зажигалку, спрятанную там в маленькой записной книжке. Живот у него распирает уже невыносимо, и он раскидывает в стороны ноги, задрав их вверх. Джеймс целую неделю откладывал свои крохи карманных денег, чтобы позволить себе пообедать в школе. Он мог бы получать бесплатные обеды, но Элли слишком гордая, чтобы оформить это. Она говорит, что тогда им станут задавать слишком много вопросов. Так что в этот день он вытащил в столовой горсть медных и десятипенсовых монет и попросил дать ему самую большую тарелку капусты, какую только можно, и его просьбу охотно выполнили, удивленные, конечно, столь необычным желанием десятилетнего мальчика.

На самом деле у Джеймса есть тайная цель. Метан. Он вырабатывал и копил его в своем кишечнике целый день, надеясь, что этого будет достаточно для осуществления его опыта – поджигания газов, или «голубого ангела».

Джеймс заглядывает в блокнот, дожидаясь, пока его газы в кишечнике придут в окончательную готовность. Последняя запись была сделана неделю назад, когда ему удалось произвести пламя длиной около семи сантиметров, однако не голубого цвета, как ему хотелось. Недостаточно продуктов, богатых серой, для выработки метана. Но на этот раз он набил живот капустой, и все это перерабатывалось и копилось у него в животе со времени обеда. В кишечнике у него настоящий ураган. Как будто у него там разогнался Большой адронный коллайдер.

«Готовность к пуску», – тихо говорит Джеймс сам себе. Он заводит руку за свои поднятые ягодицы, щелкает зажигалкой, пока она не загорается, и подносит ее настолько близко, насколько возможно, к шву своих пижамных штанов «Капитан Америка».

Реакции. Вот что сказал майор Том. Наука – это всё про реакции. Химия – это реакции, вроде калия с водой. Физика – это тоже реакции: откуда берется свет, когда вы щелкаете выключателем. Даже биология – это тоже реакции: вот, например, Элли – ее губы сказали одно, когда он спросил про Дэлила – не парень ли он ее, но покрасневшие щеки и мгновенно расширившиеся зрачки сказали обратное. Всё это – реакции.

Джеймс чувствует, что ему начинает жечь большой палец, и затаив дыхание выпускает из себя весь запас скопившихся газов. Вытянув шею, он видит быструю вспышку – желтоватую, а не голубую, но более длинную, чем ему доводилось производить когда-либо раньше.

Джеймс откидывается на подушку, обессиленный. Ему почти удалось. Почти удалось получить этого мифического «голубого ангела». Результат обнадеживает. Он сделает это, он победит! Он получит приз пять тысяч фунтов и спасет их дом. Спасет их семью.

Джеймс улыбается и записывает результаты эксперимента в свой блокнот, после чего засовывает его вместе с зажигалкой под матрас. Потом он принюхивается.

– Ого, – говорит он. – Ну и воняет.

– Это точно, маленький негодник, – произносит голос Элли, и Джеймс подпрыгивает от неожиданности.

Он включает свою лампу на прикроватном столике и видит сестру, которая стоит, прислонившись к стене у самой двери.

– А ты здесь давно?

– Достаточно. – Она присаживается на краешек кровати. – Пожалуйста, скажи мне, что это что-то научное, а не какое-то глупое извращение.

– Это научный эксперимент. А ты знаешь, что у каждого человека свой уникальный состав кишечных газов? Это зависит от индивидуальной биохимии. Так что, если я подожгу твои газы, они, возможно, будут отличаться по цвету от моих, представляешь?

Элли треплет Джеймса по волосам, и на этот раз он даже не пытается отстраниться.

– Ты сможешь это сделать? Правда? Я насчет конкурса.

– Думаю, да.

– Я сейчас думаю только об этом, больше ничего не идет в голову. И я не вижу никакого другого выхода. Твоя победа в этом конкурсе – наш единственный шанс. И это пугает меня, Джеймс, потому что я привыкла полагаться только на себя и ни на кого больше. С тех самых пор как отца посадили в тюрьму. Я все делала сама. Заботилась о тебе. О бабушке. Работала. Ходила в школу. А сейчас я ничего не могу сделать, Джеймс. Мне остается только надеяться на то, что ты сделаешь это, ты справишься. И это выводит меня из себя, мне грустно и страшно одновременно.

Джеймс начинает тихонько похрапывать. Элли снова слегка проводит пальцами по его волосам, потом осторожно поднимается, поправляет одеяло в том месте, где она сидела, и выходит из комнаты. Все это время Джеймс уже спал. Она говорила сама с собой. Опять она одна, наедине со всеми проблемами. Как всегда.

«А этот Дэлил весьма приятный парень для иностранца», – размышляет Глэдис, разглядывая свое отражение в полный рост в большом зеркале на внутренней стороне двери платяного шкафа. На ней черная кофта, спортивные штаны Джеймса и ботиночки на молнии, с мехом поверху. Впрочем, не с настоящим мехом. С искусственным. Рот и нос она замотала шарфом, который Элли купила ей на ярмарке на Рождество, а до бровей натянула сеточку для волос.

«Ты кому мелешь эту чушь? – спрашивает Глэдис свое отражение. Она делает паузу и окидывает взглядом свою спальню. – Здесь больше никого нет. Так ты мне это мелешь?»

Ее левый рукав угрожающе оттопыривается, а указательным пальцем правой руки она тычет себе в грудь.

«Так ты это мне говоришь? – Глэдис снова оглядывается. – Ты мне говоришь? С кем еще, черт побери, тебе здесь говорить?»

Она надела шарф и сеточку для волос, потому что Джеймс однозначно заявил, что мститель непременно должен носить маску, а она не смогла найти в доме ничего более или менее похожего. А это вполне годится. Даже Билл не узнал бы ее в таком виде.

Глэдис зловеще улыбается, хотя из-за шарфа это выглядит не столь эффектно. Потом она встряхивает левой рукой, и из оттопыренного рукава выскальзывает скалка, ловко попадающая ей прямо в ладонь.

«Слушайте, вы, подонки, вы, тупые уроды, – говорит Роберт де Ниро в ее голове. – Перед вами бабушка, которая не будет больше все это терпеть».

Глэдис снова засовывает скалку в рукав и репетирует маневр еще пару раз, пока не остается окончательно удовлетворена той гладкостью, с какой ее оружие оказывается у нее в руке. Потом она снимает с себя свой наряд, аккуратно складывает его, положив сверху сеточку для волос и скалку, после чего убирает все это под кровать, а сама облачается в свою байковую ночную рубашку, служащую ей еще с 1973 года, и забирается под одеяла.

36

По сути, хороший человек

По возвращении домой из школы Элли не слишком удивлена, видя Дэлила в кресле бабушки. Джеймс сидит на диване, перебирая белые баночки.

– Значит, ты снова решил нас навестить, – говорит Элли.

– И не с пустыми руками, – отвечает Дэлил.

– Он столько всего принес! – сообщает Джеймс. – Калий, перекись водорода, литий…

Элли неодобрительно качает головой.

– Как бы у нас не было из-за этого проблем, Дэлил.

– Никто этого даже не хватится.

– Можно я пойду уже ставить эксперименты? – спрашивает Джеймс. – Пожалуйста?

– Только если ты будешь очень осторожен. – Элли смотрит на Дэлила: – Эти вещества не опасны?

– Откуда мне знать? – говорит он. – Но, думаю, они не держали бы все это в школе, если бы это было опасно.

– А где бабушка? – спрашивает Элли, пока Джеймс собирает свои баночки.

– Спит. Я заглядывал к ней в спальню, но она и не думает просыпаться.

Джеймс убегает наверх, и Элли кидает свой рюкзак в угол.

– Может, чаю? – спрашивает Дэлил.

– Знаешь, ты лучше иди уже, – говорит она, не глядя на него, и потом добавляет: – Спасибо, что принес эти вещества для Джеймса. Но я не хочу, чтобы из-за этого всего были проблемы.

Дэлил бросает на нее быстрый взгляд.

– А у вас уже есть какие-то проблемы?

– Что тут Джеймс тебе наболтал?

– Ничего. Думаю, ничего особенного. Он сказал, что разговаривает с тем человеком, который летит на Марс. – Дэлил качает головой: – Чего только дети не придумают, да?

– Да, и у нас все в полном порядке. А ты-то как вообще сюда добрался? Это твой велосипед стоит у стены на улице?

– Ну да. Так быстрее, чем на автобусе. – Он треплет пальцами свои волосы. – А почему ты так много работаешь в этой бургерной?

– Не только там. Еще я работаю в польском магазине. Мне нужно быть там сегодня вечером. И завтра. А в воскресенье я занимаюсь сваркой корзинок.

– Похоже, ты тащишь всю семью на себе, – говорит Дэлил. – А ваша бабушка… она ведь это… немного того, да?

– А это вообще не твое дело.

– А почему твой отец в тюрьме?

Джеймс с грохотом сбегает по лестнице, шмыгает на кухню и через несколько секунд появляется оттуда с миской, наполовину наполненной водой.

– Пора бы тебе уже научиться держать рот на замке, – говорит ему Элли.

Джеймс смотрит на Дэлила:

– Можно я позаимствую твои очки?

– Он уже собирается уходить.

– Конечно, бери, – говорит Дэлил, снимая очки и отдавая их Джеймсу. – Для чего они тебе?

– Техника безопасности, – бросает Джеймс, прежде чем снова умчаться наверх по лестнице.

Дэлил, прищурившись, смотрит на Элли.

– А ты такая хорошенькая, когда на мне нет очков.

– Да пошел ты! – Она садится на диван: – Мама погибла в автомобильной аварии. А отец в тюрьме. Вот и все, о чем тут еще говорить?

– Но почему он в тюрьме?

Элли отправила Джеймса в школу, но сама не пошла, попросив бабушку позвонить и сказать, что она заболела. Их отцу в этот день должны были вынести приговор в Ливерпульском суде короны за участие в ограблении склада-магазина неподалеку от Скелмерсдейла. Суда присяжных не было, потому что все пятеро сообщников полностью признали свою вину в совершении преступления, когда были задержаны на следующий день после налета. В то утро Даррен Ормерод позвал Элли и бабушку в гостиную, чтобы поговорить.

– Кое-что случилось, – говорит он. – Не хочу вдаваться в подробности, но, в общем, я перевел все деньги со своего счета на твой, мама, и оформил платежные поручения на квартплату, оплату счетов и так далее. Так что просто оставь все это как есть. Там достаточно денег на все расходы на то время, пока… короче, на долгое время. Там к тому же и деньги, полученные по страховке.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Элли. – Что случилось?

– Я потом тебе расскажу. А сейчас иди в школу. Может быть, это все ерунда.

– Ты будешь сегодня работать? – спрашивает Элли. Фургон Даррена стоит перед домом, а его инструменты сложены на кухне. В последнее время у него было мало работы.

– Поговорим вечером.

Когда Элли возвращается домой из школы, бабушка сидит в своем кресле и плачет.

– У нас была полиция, – говорит она, глядя на нее красными от слез глазами. – Они забрали его. Твоего отца.

Судья в Ливерпульском суде короны надевает очки и изучает лежащие перед ним записи. Элли смотрит из зала на своего отца, которого держали в камере с тех самых пор, как он был арестован четыре недели назад. На дворе июль, почти конец учебного года. Даррен Ормерод выглядит бледным и напуганным, стоя у скамьи подсудимых вместе с четырьмя другими мужчинами, которых Элли никогда раньше не видела.

Судья откашливается.

– Как стало совершенно ясно из этого и предыдущих слушаний, данное преступление поражает своей нелепостью с самого начала. Итак, вы пятеро задумали вскрыть склад и похитить партию алкоголя, чтобы затем продать его и сорвать неплохой куш. Если бы вы заранее изучили свой объект, то, надо полагать, были бы в курсе, что на складе имелся охранник, обходивший территорию ночью. Однако, очевидно, присутствие охранника оказалось для вас полной неожиданностью, и вы лишь несколько минут складывали похищенное в машину, когда были обнаружены.

– Если бы в тот момент вы остановились, то, вероятно, сейчас не стояли бы в этом зале суда. Однако, столкнувшись с охранником, мистером Стефенсоном, один из вас, подсудимый Гэри Уилкинс, ударил его молотком, причинив ему тяжелые телесные повреждения.

Между вами возник спор, и, как часто случается в подобных плохо спланированных налетах, вы в панике покинули место преступления, прихватив то немногое, что успели погрузить в свой фургон. Вы поставили фальшивые номера на машину, но сделали это плохо: когда вы в спешке ретировались, одна из табличек отвалилась, и, несмотря на свое серьезное ранение, мистер Стефенсон смог записать настоящий номер.

Судья смотрит поверх очков поочередно на каждого из подсудимых и продолжает:

– Короче говоря, ваш налет провалился, господа. Помимо того, из-за нападения подсудимого Уилкинса на охранника мистера Стефенсона вы оказались замешаны в куда более серьезном преступлении, чем кража. В вашу пользу говорит то, что все вы сразу признали свою вину, и суд учтет это при вынесении приговора.

Судья вновь откашливается и на некоторое время погружается в изучение своих бумаг. Элли чувствует себя так, словно вот-вот взорвется или потеряет сознание. Бабушка крепко сжимает ее руку. В конце концов судья говорит:

– Сначала я рассмотрю дело Даррена Ормерода. Вас, мистер Ормерод, полагаю, можно считать наименее значимой фигурой в этом преступлении. Вас втянули в это остальные подсудимые, до этого едва вам знакомые: они знали, что у вас есть подходящая машина, которую вы использовали для своей работы строителем, и, кроме того, им было известно, что в последнее время у вас были некоторые финансовые затруднения и работы было недостаточно.

Судья снимает очки и пристально смотрит на Элли и Глэдис, а потом снова переводит взгляд на Даррена.

– Я знаю, что некоторое время назад вы потеряли свою жену и теперь вам приходится одному растить двоих детей. И я понимаю, что у вас сейчас тяжелые времена, мистер Ормерод. Но это не оправдание для того, чтобы позволить втянуть себя в преступление – даже ради того, чтобы обеспечить лучшую жизнь своим детям.

Элли никогда не была религиозной, но в тот момент она вдруг обнаружила, что обращается к неведомому богу – бесформенной и размытой фигуре, извлеченной из недр детского воображения. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, сделай так, чтобы они не отправили моего папу в тюрьму».

– Вы полностью и чистосердечно во всем признались в полиции, и я твердо убежден, что на вас оказывалось немалое давление, чтобы втянуть вас в это преступление, – говорит судья. – Однако это лишь мое впечатление и мое мнение; сами вы не дали никаких показаний против своих сообщников – что ж, как известно, в преступном мире тоже существует свое понятие о чести. Как бы то ни было, тогда как суд руководствуется исключительно фактами, я не могу не высказать своего собственного ви́дения ситуации. Конечно, вы, Даррен Ормерод, оказались втянуты в это преступление в силу обстоятельств. Ваши сообщники знали, что у вас в последнее время трудности с работой и вы нуждаетесь в деньгах, чтобы содержать своих детей и свою мать, которая помогает вам заботиться о них. Они воспользовались вашим отчаянием и сделали вам предложение, от которого вам трудно было отказаться. Однако вы должны были отказаться, потому что, по сути, вы ведь хороший человек, мистер Ормерод. Но вы этого не сделали. Вы ввязались в эту преступную авантюру, и, хотя это было сделано из лучших побуждений – ради семьи, вы ступили на путь преступления.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – думает Элли. – Я буду ходить в церковь каждое воскресенье».

Судья перебирает свои бумаги и кладет их перед собой.

– По изложенным мной причинам я склонен проявить снисхождение.

Элли чувствует, что перестала дышать на какое-то время, и начинает медленно выдыхать.

– Однако закон прежде всего должен не только защищать общество от преступников, но и удерживать других людей от соблазна совершить нечто противоправное. Даррен Ормерод, я приговариваю вас к двум годам заключения.

Элли не может больше сдерживаться, и из глаз у нее льются слезы отчаяния.

– А когда это было? – спрашивает Дэлил. – Наверняка ему придется отсидеть лишь половину.

– Летом, – говорит Элли. – То есть он, может быть, освободится через шесть месяцев.

Дэлил улыбается. Его глаза кажутся маленькими без очков.

– Вот и порядок. Значит, не так уж долго придется ждать.

– Нет, это очень долго. Кстати, что это за словечко у тебя – «порядок»? Ты все время его говоришь.

Дэлил пожимает плечами.

– А, это баджан. Наш барбадосский диалект. Мой дедушка так всегда говорил. Порядок. Значит хорошо, здорово. Мне нравится это слово. Оно такое… надежное. Широкое. Порядок. От старых людей можно многому научиться.

– Только не от моей бабушки, – говорит Элли.

Дэлил внимательно на нее смотрит.

– А твоя бабушка действительно в порядке и может быть твоим опекуном?

– У нас нет выбора, – отвечает Элли, вставая. – У нее все это началось, когда отца посадили. Но ты только никому об этом не рассказывай, хорошо? Никто не должен об этом знать… – Она оглядывается вокруг и вдруг хмурится: – Слушай, очень странно, что бабушка сейчас еще спит.

Элли направляется к лестнице, Дэлил следует за ней. Подойдя к спальне бабушки, она открывает дверь. Дэлил стоит прямо за ее спиной, и она чувствует на своей шее его дыхание. Шторы в комнате бабушки задернуты, и на кровати под одеялами видна лежащая фигура.

– Бабушка, – шепотом произносит Элли. Фигура на кровати не шевелится. Бабушка, – повторяет она громче.

– Думаешь, это она?.. – тихо спрашивает Дэлил.

Элли охватывает паника. Так же как тогда, во время приговора отцу. Ее бросает то в жар, то в холод, в голове стучит, и ей кажется, что она вот-вот потеряет сознание.

– Бабушка! – уже кричит она.

Элли вбегает в спальню, откидывает одеяла, и в этот момент дом сотрясается – раздается взрыв, и ей кажется, что это взорвалось что-то внутри нее, ее мир в конце концов рухнул, все кончено. Однако Дэлил все это время крепко сжимает ее руку, и он тоже все это слышал. Элли наконец смотрит на кровать: вдоль матраса лежат две подушки, прикрытые одеялами. Старый добрый трюк. Из своей комнаты появляется Джеймс, и Элли с Дэлилом смотрят на него, словно выплывающего из белого облака, с покрытыми штукатуркой волосами и заляпанными очками Дэлила.

– Это. Было. Круто! – сияет Джеймс.

Затем слышится звук открывающейся входной двери, и бабушка весело кричит снизу:

– Привет! Есть кто дома?

37

Свободное падение

– Я в полном дерьме, – говорит Джеймс в телефон. Он лежит в своей кровати, разглядывая дыру на потолке.

– Следи за языком, – говорит Томас. – И что ты там натворил?

Джеймс рассказывает, как он поставил миску с водой на пол в своей комнате и бросил туда немного калия.

– Что? – вскрикивает Томас. – Боже мой! Ты же мог сжечь себе лицо! Какого черта ты вообще решил это сделать?

– Да вы же сами мне сказали! – возмущается Джеймс.

– Ничего подобного! – кричит в ответ Томас. – Я спросил тебя, знаешь ли ты, что будет, если бросить калий в воду? Я не говорил тебе это сделать. Ну и ну! Ты же мог еще и дом взорвать.

– Да, чуть было не взорвал. Но как бы я узнал, что произойдет, если бы я этого не сделал?

– Это называется теория, – размеренно произносит Томас, а потом отрывисто напевает: – Альберт говорит, что Е = mc^2.

– Это еще что?

– Теория относительности Эйнштейна, – вздыхает Томас. – О боже, ты что – вообще ничего не знаешь?

– Я знаю, что значит E=mc 2, – кричит Джеймс. – Я имел в виду эту глупую песенку, которую вы напевали.

– А, это «Einstein A Go-Go» группы «Landscape». Не думаю, что ты ее знаешь.

– Я слушал Майо… то есть «Space Oddity». Дэвида Боуи. На «Ютьюбе», – говорит Джеймс. – Очень даже ничего песня. Правда, немного грустная. Мне понравилась еще другая, «Starman». И «Life on Mars» тоже. У него все песни такие, космические?

– У него был такой период. Ты слышал его альбом «Diamond Dogs»?

– Период? Типа как подростковый период? Элли говорит, что у меня он скоро начнется, и поэтому я такой несносный. А я ей сказал: пусть побольше пообщается с вами – тогда поймет, что такое по-настоящему несносный.

Джеймс слышит, как Томас делает глубокий вдох. Ведь он там совсем один, этот майор Том, в своей «консервной банке», далеко-далеко от всего мира, прямо как в той песне, – вдруг думает Джеймс и, прежде чем Томас успевает что-то ответить, поспешно спрашивает:

– А как вас готовили в астронавты?

После некоторой паузы Томас говорит:

– Я ездил в Россию. Там есть такое место – называется Звездный городок.

– А вы летали на «Рвотной комете»? – спрашивает Джеймс.

– Так и знал, что ты об этом спросишь, – ворчливо произносит Томас. – Что еще может интересовать мальчишек, кроме физиологических подробностей?

– А как будет по-русски «not a buggering chance»[9]? – спрашивает Томас.

– Русский тут ни к чему, – со смеющимися глазами говорит здоровяк с бритой головой и пышными усами. – У меня и с английским полный порядок. И никаких «not a buggering chance» тут быть не может, раз уж вы летите на Марс.

Здоровяка зовут Сергей, но ему нравится, чтобы его называли Миркат – с тех пор как его предыдущий подопечный астронавт сказал, что он похож на этого персонажа из британской рекламы сайта страховых услуг («куда катится мир со всей этой рекламой!» – обычно сетует Томас). Миркат подробно описал тренировку полета в невесомости, который должен состояться этим утром в подмосковном Звездном городке. Томасу предстоит провести здесь следующие полгода, проходя подготовку к его историческому полету на Марс. Если, конечно, ему удастся преодолеть ждущее его испытание.

Стоит ужасный холод, и ледяной ветер гуляет по взлетной полосе аэродрома рядом с Закрытым военным городком номер 1. Перед ними возвышается громада самолета «Ил-76», уже заправленного и готового к полету. Миркат с гордостью произносит:

– А вот и наша «Рвотная комета». Идем.

Внутренняя часть военно-транспортного самолета полностью убрана, в результате чего он напоминает коридор из научно-фантастических фильмов семидесятых годов. Вдоль стен на уровне пояса и выше головы расположены поручни; Томас облачен в зеленый полетный костюм, и Миркат велит ему надеть шлем, когда двигатели, словно проснувшись, начинают реветь. Томас кричит ему сквозь шум:

– А почему в вашем шлеме есть забрало, а в моем – нет?»

Миркат усмехается, в то время как самолет начинает набирать скорость и Томас повисает на поручнях.

– Увидите, – он опускает пластиковое забрало своего шлема. – Это параболический полет, через некоторое время будем быстро набирать высоту под углом сорок пять градусов. На вершине параболы перед снижением и будет состояние невесомости. Всего двадцать-тридцать секунд, но все действительно как в космосе».

Когда самолет взмывает, Томас вцепляется в поручень, чтобы не съехать вниз по полу кабины. Миркат нажимает кнопку на висящем на стене старом Си-Ди-проигрывателе. Из маленьких динамиков доносится дребезжащий звук «Dancing On The Ceiling» Лайонела Ричи, в то время как самолет набирает высоту и достигает пиковой точки. Томас чувствует, как его подбрасывает и переворачивает в воздухе. Он вновь хватается за поручень, а Миркат громко хохочет:

– Космос! Невесомость!

Затем самолет начинает снижаться, и желудок Томаса, сжавшись, извергает из себя свое содержимое, которое попадает Миркату прямо на шлем.

– Теперь понятно, зачем забрало? – смеется тот, вытирая шлем рукавом.

– О боже! Сколько раз мы еще должны это сделать?

Самолет начинает снова набирать высоту.

– Пока не перестанет выворачивать! – кричит в ответ Миркат.

Следующая запись на диске Мирката – «Freefallin» Тома Петти, нечто более сносное, чем Лайонел Ричи, но это не удерживает желудок Томаса от бунта во второй раз, когда они опять начинают снижаться.

Лишь после седьмого пребывания в невесомости, ощущать которую становится уже весьма интересно, и под звуки «Space Oddity» Дэвида Боуи Томасу наконец удается сдержать то немногое, что осталось в его желудке от завтрака. Миркат крепко, по-медвежьи обнимает его и ревет:

– Вот так-то! Simples![10]

– Вот это да! – восклицает Джеймс. – Мне бы так!

– Запишись на программу подготовки астронавтов в БриСпА, и, может быть, у тебя появится такой шанс.

– Правда? Вы так думаете?

– Что ж, все возможно. Особенно если ты победишь в этом конкурсе. Ну давай, какие у тебя идеи?

Джеймс задумывается.

– Кроме устроенного взрыва, пока особо никаких. А вы не можете просто сами сказать, что мне нужно сделать?

– Нет. Потому что в этом случае победителем конкурса буду я, а не ты.

Джеймс снова уставляется на дыру в потолке.

– Но у меня ничего не получается. Я не могу придумать ничего такого, что еще никому не приходило в голову. Это невозможно.

– Значит, ты не ученый, – говорит Томас. – Извини, но это правда. Если ты сдаешься, то так и скажи, потому что меня ждет кроссворд.

– Вам просто наплевать на нас! – вопит Джеймс. – Мы для вас никто! Какая-то бедная семья из Уигана! А вы там, наверное, смеетесь над нами из космоса!

Повисает долгая пауза, после чего Томас произносит:

– Я не смеюсь над вами.

– Но вам на нас наплевать.

– Что ты хочешь от меня услышать? – кричит Томас. – Тут нет ничего личного. Почему я должен из-за кого-то переживать? В этом нет никакого толку. Наука ни о чем не переживает. Она просто делает. Она решает задачи. Давай сейчас подумай об этом. Наука решает задачи. Какие задачи наука может решить для тебя? Что могло бы сделать твою жизнь лучше сейчас, в данный момент? Подумай о задаче, а потом постарайся найти такое решение, до которого прежде еще никто не додумался. Итак, что могло бы сделать твою жизнь лучше?

Джеймс думает, уставившись в дыру в потолке. Потом тихим голосом говорит:

– Если бы отец вернулся домой.

38

Может быть, ты будешь первым человеком на Марсе

Когда Томас понимает, что отец уже никогда не вернется домой, он идет навестить его в больнице. Фрэнк Мейджор лежит в кровати, иссохший и изможденный. Рак начался у него в легких, спровоцированный тридцатью «Вудбайнз»[11] в день, и затем со временем распространился по всему телу, превратившись в огромного и ненасытного монстра.

Томас размышлял об этом угрюмо, с поэтической мрачностью, на какую способны только шестнадцатилетние. Он не принес с собой ни цветов, ни конфет. Он просто явился сам, в своих рваных джинсах и куртке милитари, сел, ссутулившись, на пластиковом стуле рядом с кроватью и устремил на отца свой хмурый взгляд исподлобья. В больнице стоит запах дезинфицирующих средств, туалетов, смерти и угасающей надежды.

– Мне конец, – хрипит Фрэнк: каждый вдох дается ему с трудом, каждое слово оказывается Эверестом. – Такие дела.

– Да, – говорит Томас.

– И это все? – произносит Фрэнк. – Это все, что ты хочешь мне сказать?

Мама водила Питера попрощаться с отцом этим утром, и они вернулись домой заплаканные, с красными глазами. Она очень просила Томаса тоже сходить. Это была их последняя возможность увидеться. «Чтобы все уладить», – говорит она, хотя и понятия не имеет, что именно они должны были уладить. Просто половину своей жизни Томас обожал отца, любил его так, как будто он был самый-самый лучший в мире папочка, какого ни у кого больше не было. А потом, вторую половину из своих шестнадцати лет, он, казалось, его ненавидел.

Томас сжимает верхнюю губу указательным и большим пальцами и неподвижно смотрит на зеленое одеяло, прикрывающее исхудавшее тело отца. Больше всего ему хотелось бы быть в этот момент где-нибудь в другом месте. Или чтобы все это было когда-нибудь потом – завтра, на следующей неделе, в следующем году. Или чтобы все это было уже позади.

– Мы же… мы были с тобой… так дружны.

– Да? – равнодушно говорит Томас. – Не помню.

Печаль затуманивает слабый свет в глазах Фрэнка. Он берет кислородную маску, лежащую на его впалой груди, прижимает ее к лицу и начинает судорожно вдыхать. Томас окидывает взглядом крошечную палату и впервые замечает отсутствие капельниц, которые прежде непрерывно вкачивали в организм его отца целый коктейль лекарств.

Проследив за его взглядом, Фрэнк убирает с лица кислородную маску и говорит:

– Я сказал врачам, что отказываюсь от лечения.

Томас впервые за все это время встречается с ним глазами.

– Почему?

Отец едва заметно пожимает плечами.

– Я чувствовал себя ужасно от всего этого.

– Но это продлевало тебе жизнь.

Фрэнк делает еще один шумный вдох, прижав маску к лицу.

– Задерживая… неизбежное. Что толку в нескольких лишних днях?

Томас вспоминает, как этим утром мама, вернувшись с Питером из больницы, сказала: «Он скоро уйдет, Томас. Очень скоро. Если бы он мог еще хотя бы несколько дней побыть с нами. Это все, чего я хочу».

– Это твое решение, – говорит Томас отцу.

Фрэнк кладет свою костлявую руку на рукав его куртки, и Томас вздрагивает.

– Ты должен рассказать мне… пока еще есть время, – говорит отец. – Что произошло между нами?

Томас усмехается.

– Ты правда пытаешься убедить меня в том, что не знаешь этого?

– Скажи мне, – говорит Фрэнк, и его пальцы слабо сжимаются. – Пожалуйста.

Томас закрывает глаза.

– «Звездные войны».

Фрэнк отпускает его руку, чтобы в очередной раз приложить кислородную маску к лицу и набрать в легкие кислорода.

– А. Это. Но я даже не думал… я не думал, что ты помнишь об этом.

Глаза Томаса округляются.

– Ты не думал, что я могу это помнить? Не помнить, как ты оставил меня одного в кинотеатре? Как я вышел один в темноту, чтобы тебя найти? Как я увидел тебя в машине… с этой женщиной?

Фрэнк молча смотрит на своего сына, делая глубокие вдохи через кислородную маску. Томас продолжает:

– По дороге домой ты сказал мне, что вы с той женщиной друзья, а там, в машине, вы просто боролись. Потому что друзья иногда так делают. Играют, борются – просто так, в шутку. Неужели ты полагал, что это сработает? Ты считал меня умственно отсталым или что?

– Но ты же был еще совсем ребенком… – бормочет Фрэнк. – И я думал…

– Ты думал, что можешь запудрить мне мозги любой глупостью. «Только не говори ничего маме, – сказал ты. – Это сюрприз. Она не знает, что я упражняюсь в борьбе без нее». Ты правда, правда думал, что я в это поверю? Серьезно, папа?

– Но ты все же… ничего ей не рассказал, – говорит Фрэнк. – Почему?

Томас взмахивает руками, потрясая ими в воздухе.

– Потому что, хотя мне было всего восемь, я знал, что ты совершил мерзость да еще и врал, чертов ублюдок, и я понимал, что для мамы все это будет ударом. Только поэтому я и держал свой рот на замке… А ты, значит… что? Ты думал, что я поверил во все это вранье? Боролись они! Боже мой!

Фрэнк ничего не говорит. Томас раскрывает перед ним свои ладони.

– Теперь твоя очередь. Почему? Почему ты это сделал?

Фрэнк грустно качает головой.

– Я не знаю. Не могу объяснить. Твоя мама… она тогда была беременна Питером. И вот, все как-то… В общем… я не жду, что ты поймешь это сейчас. Может быть, потом… когда ты станешь старше. Возможно, ты сможешь меня хоть немного понять, когда у тебя появятся свои дети.

Томас смеется сухим, лающим, невеселым смехом.

– Дети? У меня? Это вряд ли.

– Тебе всего шестнадцать. Ты еще очень молод…

Томас подается вперед, придвинув свое лицо к лицу Фрэнка настолько близко, насколько возможно, и сквозь стиснутые зубы произносит:

– Думаешь, я буду заводить детей, зная, что могу стать таким же никудышным отцом, как ты?

– Томас… – говорит Фрэнк, но тот уже поднимается.

– Я ухожу, папа.

– Томас. – Дыхание Фрэнка становится частым и прерывистым. – Ты должен… ты должен заботиться о маме. Обещаешь?

Томас пожимает плечами.

– Что стоят для тебя обещания? Да и вообще, ни к чему тебе было говорить мне это.

– Занимайся наукой, как ты хотел, – говорит Фрэнк и пытается улыбнуться: – Может быть, однажды тебе удастся найти лекарство от рака.

– Может быть, – усмехается Томас. – Или, возможно, я стану первым человеком на Марсе. Чудеса иногда случаются.

– Твоя мама… она хочет, чтобы я продолжал принимать лекарства, – говорит Фрэнк.

– Делай как знаешь. Ты ведь всегда так делал.

– Я буду продолжать лечение, если ты захочешь, – шепчет Фрэнк. – Если ты скажешь, что простишь меня или, по крайней мере, поговоришь со мной еще. Если ты… выслушаешь меня. Позволишь мне… все объяснить.

Томас отворачивается.

– Думаю, мы уже все друг другу сказали.

Проходя через зал ожидания, он видит там маму. Она поднимается ему навстречу и хватает его за руки.

– Ну как он? Ты говорил с ним?

Томас оглядывается.

– А где Питер?

– Он у миссис Дженкинс из двенадцатого дома. Я договорилась с ней, что ты заберешь его, когда вернешься. Отец сказал тебе… что он решил прекратить лечение?

Томас кивает, и мама говорит:

– Я умоляла его продолжать лечение. Просто чтобы он хоть еще несколько дней побыл с нами. Я знаю, что он плохо себя чувствует от всего этого, но… Он говорил тебе что-нибудь об этом?

– Это его решение, – резко произносит Томас, не глядя в глаза матери, не в силах вынести ее неистового взгляда. Он знает, что ему нужно всего лишь вернуться и сказать отцу, что он готов выслушать его, и Фрэнк Мейджор снова будет принимать лекарства, хотя от них ему делается так плохо, и тогда мама сможет провести еще несколько дней с ним. Однако вместо этого Томас говорит: – Я лучше пойду за Питером.

Мама кивает и зажимает ладонью рот. Томас быстро идет к выходу из больницы и, выбравшись наружу, бросается бежать – прямо через парковку, через ворота, по направлению к дороге. Никогда еще он так не бегал. Он бежит и не может остановиться. Томас чувствует, что чувство вины и тоска улетучиваются, словно им невыносимо находиться внутри него. И он знает, что если перестанет бежать, то вернется в больницу и скажет отцу продолжать лечение, чтобы исполнить желание мамы. Но Томас не хочет этого. Он хочет, чтобы Фрэнк Мейджор ушел и был забыт. Поэтому он продолжает бежать, оставляя все позади, чувствуя незнакомую ему прежде радость от бьющих через край эндорфинов, заставляющих его мчаться вперед, невзирая на колющую боль в боку и огонь в легких. Он мог бы бежать так до бесконечности, если бы только это избавляло его от всех страхов. И он решает, что именно так он и будет делать. Все время бежать. От всех.

– Он оступился всего один раз, – говорит Джеймс. – Он же не должен расплачиваться за это всю жизнь, правда? И другие тоже не должны из-за этого страдать.

– Нет, конечно. – Томас молчит некоторое время, прежде чем до его сознания доходит, что Джеймс имеет в виду своего отца, Даррена Ормерода, а не Фрэнка Мейджора. Он встряхивает головой, чтобы прогнать свои воспоминания, и говорит: – Ладно. Давай подумаем над этим. Ты хочешь, чтобы твой отец вернулся домой, но он в тюрьме. Что можно в этом случае сделать?

После некоторой паузы Джеймс произносит:

– Может быть, так: достать вертолет, подлететь к тюрьме и выстрелить по ней из гранатомета, чтобы пробить дыру в стене и отец мог выбраться, а потом бросить ему веревочную лестницу…

– Но это какое-то кино, а не научный эксперимент! – возмущенно прерывает его Томас.

– Отлично! – кричит Джеймс. – Может быть, тогда у вас есть какие-нибудь блестящие идеи?

– Нет, – уже более спокойным голосом отвечает Томас. – Они есть у тебя. Тебе нужно просто их развить. Ну же, думай. Давай немного порассуждаем. Твой отец в тюрьме, но вообще он хороший человек – так ты говоришь, верно?

– Он просто замечательный человек! – восклицает Джеймс. – Самый лучший в мире папа. Только он поступил как идиот, и я ненавижу его.

– Хорошо. Итак, он в тюрьме. Но… что? Ты считаешь, что его не должны были наказывать за его поступок?

– Нет, – тихо отвечает Джеймс. – То есть я имею в виду, я так не считаю. Его должны были наказать. Но, может быть, он не должен был бы сидеть в тюрьме. Во всяком случае, не все это время.

– Почему нет? – настаивает Томас. – Расскажи мне об этом.

– Потому что как он может показать, что он хороший человек, если он в тюрьме? Он сидит там вместе со всякими ворами и убийцами. Никому там нет дела до того, хороший он или нет. Они просто хотят, чтобы он сидел, ел хлеб и пил воду и смотрел сквозь решетку на солнце.

– Итак, если твоему отцу удастся показать себя с хорошей стороны… что тогда?

– Может быть, тогда его выпустят раньше.

– А как твой отец может показать, что он хороший человек?

– Для этого он должен делать что-то хорошее, все, что делают хорошие отцы! – с нотками отчаяния в голосе произносит Джеймс. – Мы с вами тут просто ходим по кругу.

– Вовсе нет. Мы продвигаемся по прямой – от проблемы к ее решению.

– Он не должен сидеть в тюрьме, – опять повторяет Джеймс. – Ему должны были назначить… как это называется, когда тебя приговаривают к заключению, но ты остаешься дома?

– Наверное, домашний арест?

– Точно. Они должны были посадить его под домашний арест. Тогда он мог бы оставаться со своей семьей, и все бы видели, что он хороший человек. Он мог бы…

Повисает пауза, и Томас улыбается. Похоже, Джеймса осенила какая-то мысль. Томас чувствует легкое покалывание на задней стороне шеи.

– Ага, вот как! – тихо говорит Джеймс.

39

В два раза сильнее как минимум

День похорон Джули Ормерод выдался жаркий и солнечный. Джеймсу тогда было всего шесть лет. Люди переговариваются над его головой приглушенными голосами, скорбящие друзья и дальние родственники то и дело начинают тискать его и гладить по волосам, приговаривая, какое горе, какое горе, но ты, малыш, конечно, еще не все понимаешь.

Джеймс все прекрасно понимает. Плохой человек врезался в машину его мамы, и теперь мамы больше нет.

– Она теперь на небесах, – произносит женщина, облаченная, несмотря на жару, в шубу, когда они стоят на участке пересохшей земли, где была вырыта прямоугольная яма для гроба Джули. – Она теперь ангел.

Джеймс смотрит на нее с любопытством.

– Я не верю в Бога, – говорит он.

Женщина прижимает ладонь ко рту и кивает.

– Я все понимаю. Я понимаю, ты сердишься.

Джеймс пожимает плечами.

– Я не сержусь. Но Земля возникла четыре с половиной миллиарда лет назад. А не была создана Богом за шесть дней. Я верю в науку. – Он делает несколько шагов вперед, чтобы взять горсть сухой земли – скорее даже пыли, – и бросает ее на гроб в могилу. Потом снова смотрит на ту женщину, чьего имени даже не знает: – Я вовсе не сержусь. Мне просто очень грустно.

Элли плакала не переставая, с тех пор как умерла мама. Она стоит рядом с отцом, а вереница людей проходят мимо них от могилы, похлопывая Даррена по плечу и целуя Элли в макушку. Все они поедут потом на Сантус-стрит, где бабушка наготовила бутербродов, и они будут пить теплое пиво из банок и рассказывать истории о Джули, и они будут смеяться и плакать до полуночи. Джеймс встает рядом с отцом и Элли, и Даррен обнимает их обоих.

– Я хочу, чтобы мама снова была с нами, – говорит Элли.

Сильные руки Даррена еще крепче прижимают к себе детей.

– Я тоже этого хочу. Но пока мы будем помнить ее, она всегда будет с нами.

Джеймс отряхивает пыль со своей ладони.

– Но ничего уже не будет, как раньше.

– Нет, – говорит Даррен. – Не будет. Но мы должны постараться справиться с этим, и делать это нужно всем вместе. Мы должны быть рядом. Ты, я и Элли.

Джеймс задумывается.

– А кто будет кормить нас ужином, когда мы приходим из школы? Ты не будешь теперь работать?

– Я бы с радостью. Но мне придется работать еще больше, чем раньше. И я подумал… что, если бабушка теперь станет жить с нами?

– А она будет заставлять нас пить выдохшуюся колу, как тогда, когда мы заходим к ней на День подарков?

Даррен улыбается.

– Нет. Никакой выдохшейся колы. Обещаю.

Элли поднимает на него глаза и спрашивает:

– А почему тебе придется работать больше?

Даррен целует ее в макушку.

– Потому что теперь у нас только одна зарплата. Так что я должен буду работать в два раза больше. Но вы не переживайте. У нас все будет хорошо.

Последние участники траурной церемонии идут мимо надгробий к выходу. Джеймс спрашивает:

– Если тебе придется работать в два раза больше из-за того, что мамы больше нет, значит, ты и любить нас теперь должен в два раза сильнее?

И Даррен Ормерод, сгорбившись, прижимает к себе своих детей и дрогнувшим голосом говорит:

– Да, именно так. В два раза сильнее. Как минимум.

– Мне нужно кое-что для эксперимента, – заявляет Джеймс Элли, когда она спускается в гостиную в своей униформе для магазина. Этим утром ей нужно отправиться на работу, и она с беспокойством смотрит на брата, скачущего на диване.

– Я сделал это! – продолжает Джеймс. – Я придумал эксперимент. Он просто потрясающий. Но для него мне кое-что потребуется.

– Надеюсь, ты не собираешься снова взорвать дом, – говорит бабушка из своего кресла.

Элли бросает на нее сердитый взгляд. Глэдис толком не объяснила, зачем скрылась вчера из дома таким странным образом: сказала, что «просто хотела прогуляться». Элли все это кажется чрезвычайно подозрительным, но, как бы то ни было, никаких плохих последствий это не имело, и бабушка ведь, в конце концов, сама вернулась домой. Конечно, ее трюк с подушками не может не вызывать беспокойства, но Глэдис уверяет, что ей просто нужно было пойти подышать воздухом и она не хотела, чтобы они волновались.

– Бабушка права, – говорит Элли Джеймсу. – Больше никаких взрывов.

– Мне просто нужно немного пластилина, – сообщает Джеймс. – И несколько коробок. И еще светодиоды. Наверное, Дэлил может раздобыть их в школьной лаборатории.

– Я могу принести тебе коробки из магазина, – говорит Элли. – И пластилин там тоже есть, в отделе игрушек. А что ты придумал?

Джеймс излагает свой план, и бабушка приходит в восторг:

– По-моему, здорово!

– Да, – соглашается Элли. – Идея вроде хорошая.

Она читала на сайте условия конкурса, и там было написано, что претендующий на победу эксперимент должен быть «полезным в практическом и социальном плане». Идея Джеймса, как кажется, вполне отвечает этим требованиям.

– Это майор Том тебе подсказал?

– Нет! – восклицает Джеймс. – Это я сам придумал! Он просто подтолкнул меня к этому.

Элли задумывается на минуту.

– Знаешь, на самом деле идея отличная. Ты молодец, Джеймс! – Она покусывает губу. – Черт возьми, ведь это правда наш шанс!

– Но нам еще нужно подтвердить в школе, что я буду участвовать, – напоминает Джеймс. – Они ведь приглашали на встречу нашего родителя или опекуна.

Элли кивает.

– Я схожу туда в понедельник утром. Мы попросим бабушку написать письмо с согласием, и я скажу им, что она не смогла прийти сама, потому что занята… какой-нибудь благотворительной работой или чем-нибудь в этом роде.

Бабушка издает радостный возглас из своего кресла и запевает: «We are the champions, my friends! We’ll keep on fighting to the end!»

Элли смеется и, подтолкнув локтем Джеймса, присоединяется:

«We are the champions, we are the champions!»

«No time for losers!» – выкрикивает Джеймс, потрясая в воздухе кулаками.

«Because we are the champions of the world!»[12] – заканчивают они все вместе, и бабушка распевает вибрато, держа последнюю ноту, которая обрывается лишь тогда, когда раздается резкий, официально звучащий стук во входную дверь.

Элли и Джеймс переглядываются.

– Интересно, кто бы это мог быть? – произносит бабушка.

Джеймс осторожно выглядывает из-за занавески и замечает сначала машину, припаркованную за фургоном их отца на улице, а потом видит фигуру, стоящую у двери. Он смотрит на Элли и судорожно сглатывает.

– Это полиция.

40

Неизвестное лицо

Полицейский – высокий мужчина средних лет. Когда он снимает свою фуражку, пристроив ее на согнутой руке, Элли видит, что волосы у него седые и редкие. Она знает его – по крайней мере, его лицо ей знакомо. Он стоит у двери, окидывая взглядом их маленькую гостиную и поочередно глядя на Элли, Джеймса и Глэдис.

– Вы не возражаете, если я присяду? – Полицейский кивает в сторону дивана.

Лицо Глэдис морщится.

– А я вас знаю. Вы приходили арестовывать нашего Даррена.

Так вот откуда Элли его знает. Он давал показания в суде, но очень кратко – просто чтобы сообщить, что Даррен Ормерод сразу же признал свою вину в совершении преступления и с самого начала согласился сотрудничать со следствием. Но зачем он пришел к ним сейчас?

Внезапно ее лицо становится мертвенно бледным. О боже! Неужели что-то случилось с отцом? Воображение рисует ей ужасающие картины, мелькающие одна за другой: драки, избиения в душевой, самодельные ножи, вонзающиеся в живот, Даррен, лежащий весь в крови в своей камере. Элли опирается рукой о буфет, чтобы не упасть.

Что же теперь будет, если он действительно умер? Что с ними будет? Их отправят в приют навсегда. А не только до времени освобождения отца. Затем на нее обрушивается шквал других мыслей. Есть ли там страховка? Выплатят ли им что-нибудь? Выдержит ли бабушка этот шок? И, о боже, если отец умер, то должны быть похороны. Где его похоронят? В тюрьме? Или его можно будет похоронить рядом с мамой? И кто будет заниматься всем этим? Она должна взять это на себя? Нет, она больше не может, не может. Она прямо сейчас, прямо там упадет на пол, и все. Это выше ее сил.

– Так я могу присесть? – снова спрашивает полицейский.

Элли вспоминает его имя. Полицейский констебль Кэлдербэнк. «Но почему он не просит меня присесть? – думает она. – Ведь так всегда делают в фильмах, когда приходят сообщить плохую новость». Констебль Кэлдербэнк улыбается Глэдис:

– И я бы не отказался от чашечки чая.

Глэдис откидывается на спинку своего кресла:

– Джеймс, иди поставь чайник.

Полицейский смотрит на Джеймса.

– Давай, парень, поставь чайник и возвращайся. С тобой мне тоже нужно поговорить.

– Да что случилось? – спрашивает Элли. – Что-то с отцом или нет?

Констебль Кэлдербэнк откашливается и вытаскивает крошечный черный блокнот.

– К нам поступила жалоба. Весьма серьезная жалоба. Поэтому я зашел к вам, чтобы во всем разобраться.

«Боже мой, – думает Элли. – Это из-за тех реактивов, которые Дэлил стащил из школы. Его поймали, и он все рассказал». Кэлдербэнк смотрит на Глэдис и переводит взгляд на Элли.

– Я получил заявление о нападении.

– Что? – переспрашивает Элли, сбитая с толку. – О нападении? И кто же такое заявил?

Полицейский листает свой блокнот.

– Заявитель – мистер Нейл Шеррингтон. Дело касается его сына, Оскара.

– О боже! – вскрикивает Джеймс, стоящий в проеме кухонной двери.

Элли пристально на него смотрит.

– Джеймс, – говорит она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. – Что ты натворил?

– Ничего! Клянусь! Но этот Оскар Шеррингтон… – он кусает губу и смотрит на Глэдис. – Он один из тех, которые… он их главарь.

Кэлдербэнк прищуривает глаза.

– Чей главарь?

– Той банды, которая преследует меня в школе, – бормочет Джеймс. Раздается свист чайника, стоящего на плите, и он бросается на кухню.

– Но что он все-таки сделал? – Элли кажется, будто пол под ними предательски трещит, угрожая разверзнуться и заставить их провалиться в бездну. Как он мог? Как он мог так глупо поступить? И именно сейчас, когда у них, казалось бы, появился шанс выкарабкаться?

– Что ж… – протягивает констебль Кэлдербэнк, уставившись в свой блокнот. Он надувает щеки и медленно выдыхает: – Вообще-то эта жалоба не на самого Джеймса. Вот что… а вы Элли, верно?

Она кивает. Джеймс появляется из кухни с чашками на подносе.

– Я не знал, нужен ли вам сахар, поэтому положил три ложки, – сообщает он, ставя поднос на столик перед камином.

– Отлично, – говорит полицейский, беря чашку. Отпивая глоток обжигающего чая, он обращается Элли: – На самом деле, Элли, эта жалоба может быть против вас.

Элли изумленно смотрит на него.

– Против меня? Может быть против меня? Что это вообще значит? Может быть? И я ничего не делала! Я впервые слышу об этом…

– Оскар, – поясняет констебль Кэлдербэнк, – Оскар Шеррингтон. Он ходит в начальную школу Святого Матфея, где также учится ваш младший брат Джеймс, как мы только что выяснили.

– Элли, – говорит Джеймс, глядя на нее с выражением то ли восхищения, то ли негодования. – Элли, что ты сделала?

– Ничего!

Кэлдербэнк кивает и продолжает:

– Согласно полученной мной жалобе, вчера днем, около трех пятнадцати, на Оскара Шеррингтона и троих его друзей, неподалеку от школьных ворот совершило нападение неизвестное лицо, которое, судя по всему, имеет отношение к вашей семье. Они сказали, что этот неизвестный человек…

– Как это может быть… неизвестный человек? – отчаянно восклицает Элли.

– Они сказали, что этот неизвестный человек, – продолжает полицейский, – был в какой-то маске, закрывающей лицо, и весь в черном. Скорее всего, это была женщина, хотя, учитывая время года и вчерашнюю погоду, Оскар Шеррингтон не уверен, что он хорошо разглядел нападавшего, и, кроме того, тот постарался изменить свой голос… – Кэлдербэнк смотрит в свои записи и поднимает бровь, – и говорил с американским акцентом, похожим на нью-йоркский.

Элли встряхивает головой, ничего не понимая, и смотрит на Джеймса. Джеймс, в свою очередь, ошеломленно смотрит на Глэдис. Констебль Кэлдербэнк говорит:

– Нападавший в маске, согласно заявлению мистера Нейла Шеррингтона, нанес Оскару удар каким-то тупым предметом.

– Какая чушь! – в конце концов восклицает Глэдис, скрещивая руки на груди и оттопыривая нижнюю губу. – Какой еще тупой предмет? Это была самая обычная скалка. И никакой это был не удар, а так, легкий шлепок.

Все с изумлением смотрят на Глэдис, и на этот раз у полицейского поднимаются уже обе брови. Джеймс застывает с открытым ртом, а Элли защипывает пальцами кончик носа.

– Бабушка, – говорит она, – что ты такое сделала?

41

Спасибо Господу за дождь

Уложив подушки вдоль кровати и прикрыв их одеялами, Глэдис задергивает шторы и потихоньку облачается в свой наряд, припрятанный под кроватью. Потом она критически оглядывает себя в зеркале, кладет шарф и черную сеточку для волос в пластиковый пакет вместе со скалкой, после чего берет свое пальто и зонтик и выходит из дома навстречу мрачному январскому дню, с перспективой дождя, судя по потемневшему небу, затянутому тяжелыми тучами.

Чтобы добраться до школы Святого Матфея, нужно сначала пройти десять минут пешком, потом проехать на автобусе и идти еще десять минут. Глэдис не понимает, почему Джеймс не может ходить в школу в двух шагах от их дома, как это делала Элли, но у Даррена были на этот счет большие планы. Он отправил Джеймса в лучшую школу, чтобы тот получил возможность реализовать свои способности. Однако в этом вопросе Глэдис была, скорее, на стороне Элли: у той ведь тоже светлая голова, но ей никто не дал подобного шанса. Джеймс, конечно, унаследовал способности от Джули. Она была невероятно умной. Глэдис никому этого не говорила, но для нее всегда было загадкой, что́ Джули нашла в ее Даррене. Вот Элли как раз-таки пошла в отца. Трудолюбивая. Упорная. Ответственная. Иногда, правда, немного импульсивная. Ее стихия – книги, слова и чувства, а не всякие там науки и математика, как у Джеймса. Даррен тоже был такой. Никогда не отличался… как там обычно о нем говорили в школе? Никогда не отличался особым прилежанием. Но какие замечательные сочинения он писал! Мог бы, наверное, даже стать писателем, думает Глэдис, правда, она не уверена, может ли кто-то сейчас быть писателем по профессии и зарабатывать этим на жизнь. Есть, конечно, эта женщина, написавшая «Гарри Поттера» – Глэдис видела ее по телевизору, – вот у нее-то всё в полном порядке. Хотя Глэдис подозревает, что это во многом благодаря тому, что по ее книгам снимали фильмы.

Водитель автобуса терпеливо ждет, пока она осторожно спускается на тротуар, уже мокрый и блестящий от дождя. День еще в самом разгаре, но уличные фонари уже оживают, и Глэдис с удовольствием наблюдает за тем, как они из темно-фиолетовых делаются оранжевыми, как раскаленные угли в камине. Она скучает по настоящему камину. Эти электрические совсем не то. Единственное, чем они хороши, так это тем, что их не нужно чистить каждое утро. А раньше, когда она была маленькой, это было ее обязанностью, и мама не давала ей завтрак, пока она не сделает этого.

На улице, где находится школа Джеймса, уже выстроились в ряд дорогие автомобили, ожидающие детей с уроков. Лицо каждого родителя в машине освещено прямоугольником света: все сидят, уткнувшись в телефоны – не иначе как обновляя свои статусы в соцсетях. В эти времена все вокруг помешаны на статусе. Зачем еще нужно приезжать на таких шикарных машинах, чтобы забрать ребенка из школы? Почему дети не могут ездить на автобусе, как Джеймс, или даже ходить пешком? Глэдис в детстве всегда ходила пешком. Потому-то у нее и были такие красивые ноги и она так потрясающе выглядела в мини-юбке, чем и привлекла внимание Билла.

Машины стоят вдоль улицы, не подъезжая к самой школе, перед которой выставлены конусы, чтобы там никто не парковался. Очевидно, это сделано для того, чтобы дети не бегали между припаркованными машинами, рискуя быть сбитыми – как тот кролик или белка, которую показывали в социальной рекламе, когда Даррен был маленьким. Как ее звали? Тэффи? Тоффи? Ах да, Тафти. Глэдис запомнился ролик, в котором эта белка выбегает на дорогу и ее маленький мячик оказывается раздавленным всмятку под колесами машины.

У главных ворот школы находится уличный фонарь, но он не горит. На улице становится уже по-настоящему темно благодаря сгустившимся на небе тучам. Отличная погода для возмездия. Глэдис достает из своего пластикового пакета шарф, обматывает им лицо и натягивает сеточку для волос до глаз. Затем она прячет в рукав скалку.

В конце тупика разворачивается автобус, и Глэдис видит кучку мальчишек в утепленных куртках, притаившихся у металлических ограждений. Они явно кого-то караулят. Глэдис интуитивно чувствует, что это те самые мальчишки. Джеймс говорил, что они всегда поджидают его на автобусной остановке, прежде чем как ни в чем не бывало отправиться по машинам своих родителей. Она расправляет свои худые плечи как можно шире и приближается к ним.

Мальчишек четверо, и один из них значительно выше остальных. Он выше Глэдис на целую голову. Этот тип поворачивается к ней и, подняв бровь, смотрит на нее из-под нависающего капюшона.

– Всё в порядке? – спрашивает он.

– Ты смотришь на меня? – шипит Глэдис, стараясь подражать Роберту де Ниро, и оглядывается по сторонам. Мальчишки смеются и толкают друг друга локтями. – Я больше никого здесь не вижу. Ты смотришь на меня?

– Понятия не имею, на что я смотрю, – отвечает мальчишка. – На бродяг почему-то не вешают бирки.

Остальные хохочут, и один из них говорит:

– Ладно, Шерро, оставь ее. Это какая-то сумасшедшая.

Глэдис поднимает глаза – в этот момент раздается удар грома и с неба обрушивается ливень.

– Настоящий дождь, – провозглашает Глэдис, произнося слова уголком рта и говоря голосом де Ниро, – смоет всю грязь с наших улиц.

– Кого это ты называешь грязью? – сверкнув глазами, спрашивает мальчишка.

– Шерро, пойдем позовем учителя, она точно чокнутая, – говорит другой из их компании.

Шерро прислоняется к ограждению.

– Э нет! Мы еще не поболтали с нашим деревенщиной.

– А вот его вы больше не тронете! – пронзительно кричит Глэдис. – Вы, мерзкие мальчишки, оставьте его в покое!

Шерро смеется отвратительным смехом прямо ей в лицо:

– А то что?

Глэдис встряхивает рукой дважды, и выскользнувшая из рукава скалка оказывается прямо в ее ладони. Глаза мальчишки расширяются, и он даже не пытается пошевелиться, в то время как Глэдис поднимает скалку и резко ударяет его по лбу.

– О! – вопит Шерро. – Больно же!

В этот момент слышатся крики, и Глэдис, обернувшись, видит толпу детей, выбегающих из школьных ворот. Она резко поворачивается и со всех ног ковыляет прочь, стаскивая с себя по пути шарф и сеточку для волос. Домой она доберется позже Джеймса и Элли, так что нужно придумать какое-то объяснение. Можно сказать, что она хотела сходить на могилу Билла. Женщина в светоотражающем жилете, переводящая детей через дорогу к автобусной остановке, с любопытством смотрит на Глэдис.

– Всё в порядке, мадам? – Она кидает взгляд на мальчишек. – Эти ученики вам не нагрубили?

– Вовсе нет, милая, – любезно отвечает Глэдис.

Учительница, с намокшими от дождя и прилипшими ко лбу волосами, машет рукой, управляя потоком детей через дорогу, и снова смотрит на Глэдис.

– Отвратительная погода.

Глэдис кивает и, наклонившись к женщине, произносит своим лучшим голосом де Ниро:

– Спасибо Господу за дождь, ведь он смоет всю грязь с наших улиц.

– Миссис Ормерод… – говорит полицейский, – вы признаете, что нанесли Оскару Шеррингтону удар по голове скалкой?

Глэдис пожимает плечами и вытягивает руки в сторону Кэлдербэнка, подставляя ему запястья.

– Я признаю свою вину. Забирайте меня. – Она смотрит на Элли: – Может, меня посадят в камеру по соседству с твоим отцом. Это было бы здорово, правда?

Констебль Кэлдербэнк делает пометку в своем блокноте и говорит:

– Миссис Ормерод, вы не возражаете, если я спрошу, сколько вам лет?

– В следующий день рождения исполнится семьдесят один.

Полицейский кивает, задумчиво постукивает карандашом по подбородку и закрывает свой блокнот. Элли хватает его за рукав черной куртки:

– Вы арестуете бабушку? За нападение?

– Я сделаю вот что, – говорит констебль Кэлдербэнк, – нанесу еще один визит мистеру Шеррингтону. Не знаю, известно ли тебе, Джеймс, что-нибудь о семье Оскара, но его отец – полковник-лейтенант в отставке.

– О боже! – Элли закрывает руками лицо. – Значит, он точно будет настаивать на разбирательстве?

– Он из тех, кто любит требовать соблюдения закона, – соглашается Кэлдербэнк. – Все закрутилось после того, как один из тех мальчишек рассказал своему отцу о случившемся, а тот сообщил все это мистеру Шеррингтону – наверное, во время встречи в каком-нибудь гольф-клубе. Шеррингтон получил подтверждение этой истории от своего сына и явился с жалобой к нам. Однако дело в том, что… скажем так, в истории Оскара нападавший был значительно крупнее, моложе и агрессивнее, чем, похоже, было на самом деле.

Элли смотрит на полицейского сквозь пальцы, не отрывая рук от лица:

– И?..

– Я отправлюсь к мистеру Шеррингтону, полковнику-лейтенанту в отставке, и сообщу ему, что человек, напавший на его сына, – это, по всей видимости, семидесятилетняя старушка ростом метр с кепкой, в своих меховых ботиночках и весом от силы сорок килограммов. Также я скажу, что если он решит продолжать это дело, то в результате, скорее всего, может возникнуть и серьезное разбирательство по поводу травли Джеймса Оскаром и его друзьями. – Констебль Кэлдербэнк улыбается. – Что-то мне подсказывает, что дальше все это не пойдет.

Полицейский допивает свой чай и поднимается. Элли, неожиданно для самой себя, обнимает его.

– О, спасибо вам! Спасибо!

Констебль Кэлдербэнк делает серьезное лицо.

– Миссис Ормерод, думаю, мне не нужно объяснять вам, что это не тот способ, которым можно решать подобные проблемы. И если Джеймса травят в школе, то администрация должна принять соответствующие меры. Ведь вы являетесь опекуном Джеймса, пока Даррен находится в тюрьме, верно?

Глэдис гордо улыбается:

– Совершенно верно.

– Что ж, я бы посоветовал вам сходить в школу и поговорить с директором. Они в состоянии пресечь все это на корню. Сейчас не так, как в прежние времена. Стараются следить, чтобы такого не было. – Констебль надевает свою фуражку. – Но, думаю, после моего разговора с мистером Шеррингтоном его сын Оскар вряд ли снова станет досаждать Джеймсу.

Кэлдербэнк кивает Джеймсу и Элли:

– Прощаюсь, не провожайте.

В дверях он останавливается и снова поворачивается к Глэдис:

– И пожалуйста, миссис Ормерод, не нужно больше играть ни в каких мстителей, хорошо? Забудьте все эти настоящие дожди, смывающие грязь с наших улиц. Мы ведь все прекрасно помним, чем заканчивается тот фильм.

Глэдис рассудительно кивает, и когда констебль Кэлдербэнк закрывает за собой дверь, Элли падает на диван, закинув голову назад и глядя в потолок:

– О боже!

Глэдис подается вперед в своем кресле.

– Мне очень жаль. Я не должна была этого делать. Но просто я очень разозлилась, когда Джеймс говорил мне об этих хулиганах, и я смотрела «Таксиста», и… о, Элли, мне очень, очень жаль, честное слово.

Элли смотрит на бабушку.

– А ты правда приложила его скалкой по голове?

Глэдис кивает, и глаза ее смеются.

– Видела бы ты его лицо!

И тут Элли тоже начинает смеяться, и ей делается от этого так хорошо, так легко. Она смеется не переставая, и слезы текут по ее щекам – но на этот раз это не слезы отчаяния, и для нее это очень странное и непривычное ощущение. Словно она, казалось, забыла, что такое смеяться, а теперь, снова вспомнив, не может остановиться.

Но в конце концов Джеймс, стоящий у двери на кухню, кричит:

– Вы что, совсем ничего не понимаете?

Элли делает глубокий вдох:

– Что?

– Чего вы смеетесь? – вопит он.

– Джеймс, солнышко, – говорит Глэдис, – все хорошо, никто меня не арестует.

– Вы думаете, на этом все закончится? – говорит Джеймс, и слезы ручьем бегут из его глаз. – Думаете, они теперь остановятся, как сказал полицейский? Да вы просто не знаете их. Они никогда не остановятся! И если Оскар Шеррингтон получит взбучку от своего отца, вы думаете, на ком он захочет отыграться?

Джеймс бросается к лестнице. Элли кричит ему вслед, и он, поставив ногу на нижнюю ступеньку, останавливается и смотрит на Глэдис.

– Ты сделала все еще хуже, бабушка! Спасибо тебе. Ты сделала все в тысячу раз хуже!

Часть III

42

Томас Мейджор сделан из очень тонкой материи

Когда руководитель мультиплатформенного обеспечения безопасности БриСпА Крэйг служил в Королевском военно-морском флоте, он был известен всем под прозвищем Кувалда, потому что у него была привычка бить своей головой двери, стены и другие головы, когда много выпьет. Те дни остались уже в прошлом, так же как и его прозвище, хотя он иногда использует его вариацию в качестве ника на некоторых интернет-форумах, требующих определенной анонимности. По крайней мере, до назначенной встречи в темном ночном клубе или иногда на природе при лунном свете, куда он всегда берет с собой в целях идентификации собачий поводок, хотя, конечно же, никакой собаки у него нет. У Крэйга есть две кошки – Этель и Фрэнк. Он будет уверен, что перед ним его настоящая любовь, когда встретит кого-то, кто знает, что это имена родителей Джуди Гарленд. И он до сих пор ждет.

Хотя те времена, когда он был Кувалдой, уже давно прошли, Крэйгу иногда хочется тряхнуть стариной из-за Боба Баумана. Крэйг всегда был человеком, знающим, что такое дисциплина, и он никогда не бил головой стену, дверь или человека без веского на то основания. Кроме того, будучи человеком военным, он всегда соблюдал субординацию. Однако когда Боб Бауман со своими идиотскими бровями переименовал его из начальника службы безопасности в руководителя мультиплатформенного обеспечения безопасности, Крэйг был так потрясен, что в какой-то момент едва не слетел с катушек, как в свою бытность Кувалдой. Кто такой начальник службы безопасности – это все знают. А «руководитель мультиплатформенного обеспечения безопасности» звучит так, как будто он отвечает за что-то вроде страховочных сеток в цирке. Хотя, размышляет Крэйг, возможно, это станет когда-нибудь весьма неплохим описанием его работы в БриСпА.

Именно поэтому Крэйг решил пойти со своими новостями не к директору Бауману, а к Клаудии, руководителю пиар-отдела.

Клаудии никогда прежде не доводилось бывать в отделе службы безопасности, до того как Крэйг прислал ей по электронной почте таинственное письмо, сообщая, что у него есть для нее какая-то важная информация. Крэйг всегда носит одежду, похожую на военную форму, и его квадратная челюсть и коротко остриженные волосы придают ему вид, как будто у него такой избыток тестостерона, что ему приходится откачивать излишки и хранить в бочках в своем подвале. Клаудия полагала, что отдел службы безопасности окажется норой, пропахшей носками и спортивными бандажами, где происходят самые непристойные вещи, не без помощи журналов для взрослых и сайтов, посещение которых непозволительно на рабочем месте.

«О!» – вырывается у нее, когда она входит в просторное помещение службы безопасности, где сидят около полудюжины в основном молодых и весьма привлекательных мужчин, работающих за компьютерами. Начальник службы безопасности приветствует ее из дверей своего кабинета, находящегося за стеклянной перегородкой в глубине офиса. Тихо играет музыка; Клаудия морщит лоб и прислушивается. «Erasure»?

– Честно говоря, я ожидала увидеть нечто другое, – говорит она, когда Крэйг закрывает за ней дверь своего кабинета и жестом приглашает присесть на стоящий перед его столом стул. На столе стоит ваза со срезанными цветами и булькающий, слегка кипящий кофейник. Крэйг что-то ворчит себе под нос, повернувшись спиной и торопливо вешая на стену рядом с дверью календарь БриСпА. Поверх его широкого плеча Клаудии удается мельком разглядеть нечто вроде черно-белой фотографии Адонисов Герба Ритца, исчезнувшей под намного более прозаической картинкой БриСпА.

– Я знаю четырнадцать способов убить человека, – говорит Крэйг, подходя к столу и касаясь одного из цветков. – Это так, к сведению. Кофе?

Клаудия показывает через стеклянную перегородку на ряды рабочих столов в офисе.

– Почему мне никогда не встречались в нашем здании эти интересные молодые люди?

– Потому что они сотрудники службы безопасности. – Крэйг наливает две чашки кофе. – Они здесь работают не для того, чтобы на них любовались. Мы ведь не кто-нибудь, а Британское космическое агентство. Так что мы можем быть потенциальной мишенью.

– Вы темная лошадка, это уж точно. – Клаудия отпивает свой кофе. – Так о чем таком важном и секретном вы хотели со мной поговорить?

– Речь идет о… возможном нарушении безопасности. Это связано с Мейджором.

Клаудия поднимает одну бровь.

– И директор Бауман попросил вас обсудить это со мной?

– Я пока еще ничего не сообщал Бауману.

Клаудия откидывается на спинку стула.

– Но я ведь всего лишь руководитель пиар-отдела. Думаю…

– Я не случайно пошел с этим не к нему, а к вам. Я не доверяю ему. Из-за него мне иногда очень хочется снова стать Кувалдой.

– Что?

– Да так, ничего. Но суть в том, что мне кое-что стало известно и я понятия не имею, что с этим делать. Я доверяю вам и поэтому решил дать вам это послушать.

– Послушать? А что это?

Крэйг делает знак, чтобы Клаудия подошла к нему, и поднимается со своего места. Затем он подключает наушники к компьютеру и передает их ей.

– Нажмите «воспроизвести», когда будете готовы, – говорит он, указывая на проигрыватель на экране. – А я сделаю вам еще кофе. Вам он потребуется.

Два часа спустя Клаудия снимает наушники.

– Черт возьми. Вы можете прислать мне по электронной почте копии этих файлов?

Крэйг кивает.

– Ну и, как вы думаете, что тут следует предпринять?

– Не могу сказать ничего определенного. А вам удалось установить, кто это?

– Да. Я воспользовался своими связями, и для меня отследили номер. – Крэйг открывает один из ящиков своего стола, достает листочек бумаги и протягивает его Клаудии. – Вот адрес. Вы пойдете с этим к Бауману?

– Мне кажется, – глядя на листок, говорит Клаудия, – что директора Баумана пока не стоит всем этим беспокоить. Это ведь золото. Настоящее золото для пиара. А он вряд ли сможет правильно этим распорядиться. – Она снова смотрит на Крэйга: – А как вы думаете, что все это означает?

Крэйг пожимает плечами.

– Думаю, он в каком-то смысле хочет отдать все долги своему прошлому. Сказать всем последнее «прости».

– Кому?

– Вы читали его личное дело?

Клаудия кивает. Крэйг продолжает:

– Своему брату. Матери. Отцу. Девушке, уехавшей от него в университет. Своей жене. Да, особенно жене. И ребенку.

Они смотрят друг на друга несколько секунд, после чего одновременно хмурятся и закусывают губы со вздохом «оу», словно осознав в этот момент, что Томас Мейджор, оказывается, сделан из очень тонкой материи.

43

Новый 2000 год

В первый день нового года Томас просыпается без похмелья, поскольку он ничего не отмечал. Поэтому он делает то же, что и всегда: отправляется на пробежку.

В этом году ему должно исполниться тридцать, однако он стройнее и подтянутее многих его коллег, с которыми работает в биохимическом исследовательском центре. Его коллеги того же возраста уже лысеют и толстеют, выглядят бледными и усталыми из-за недостатка солнечного света и неправильного питания. Томас работает в составе большой команды, занимающейся генетической модификацией гавайской папайи для получения более сочных, крепких и долго хранящихся плодов. Иногда перед их зданием собираются люди в ярких «тай-дай» футболках и мешковатых куртках, сотканных, как можно предположить по их текстуре и запаху, из какой-нибудь шерсти яка: они выстраиваются перед оградой, потрясая плакатами с надписями вроде «Франкенфуд» и «Нет ГМО!», но Томасу кажется, что это лишь меньшинство, которое скоро потеряет к этому интерес и рассосется. Если уж британцы свыклись с полуфабрикатами и куриными бургерами, приготовленными неизвестно из каких отбросов, то с какой стати им воротить носы от продуктов, которые усилиями ученых стали более крупными и вкусными и медленнее портящимися?

Однажды, когда Томас подъезжал к работе на своей потрепанной старой малолитражке, держащейся как будто уже на одной ржавчине и оставляющей позади себя черные выхлопы, ему показалось, что среди протестующих мелькнуло лицо Лоры, однако когда он посмотрел снова, ее там уже не было. Да и быть не могло, решил Томас. Вернее, он не хотел, чтобы она там была. Ему невыносима была мысль о том, чтобы встретиться с ней снова.

На работе начались двухнедельные выходные в связи с празднованием Рождества и Нового года, учитывая грандиозность такого события, как наступление нового тысячелетия. Томас устал растолковывать всем, что второе тысячелетие будет продолжаться еще до конца 2000 года, но никто не желает слушать. Все хотят отметить это событие в конце 1999-го. Томас сидит все время дома, слушая Дэвида Боуи на виниле, и ложится спать в десять вечера, пряча голову под подушку и горячо молясь о том, чтобы предсказываемая «Проблема 2000 года» действительно разразилась и выключила все компьютеры, ввергнув весь мир обратно в каменный век. Тогда Томас смог бы наконец послать всё к чертям, уйти куда-нибудь далеко-далеко и найти себе пещеру, где можно было бы спокойно жить, не видя ни одной живой души до конца своих дней. Однако, проснувшись первого января нового года, он с разочарованием обнаруживает, что конец цивилизации не состоялся. Томас решает, что эту неделю он будет бегать, читать, слушать музыку и в целом держаться подальше от людей.

Томас бежит трусцой по тротуару вдоль длинной авеню, мимо таунхаусов с их палисадниками, и у него есть прекрасная мотивация не сбавлять темп. В плеере, пристегнутом к поясу его шорт, играет последняя песня на этой стороне кассеты, и если он хорошенько поднажмет, то как раз успеет к ее окончанию вернуться домой с ощущением приятной усталости во всем теле и огромным желанием принять душ. Потом можно будет пообедать, а остальную часть дня – читать и, возможно, попытаться найти какой-нибудь интересный фильм в праздничной телевизионной программе.

Томас уже ступает одной ногой на проезжую часть, чтобы пересечь дорогу, когда вдруг краем глаза замечает черный «Фиат-Пунто»; в следующую секунду раздается визг тормозов, и он чувствует холодное прикосновение оклеенного пленкой бампера к своей ноге прямо под коленом. Томас резко бросается в сторону, с трудом удержав равновесие; его наушники падают, и он свирепо смотрит через лобовое стекло на женщину, которая сидит, сгорбившись, за рулем, глядя перед собой широко раскрытыми глазами.

– Вы ненормальная, что ли?.. – выкрикивает Томас, и его голос разносится по всей улице, отскакивая от стен домов.

Женщина заглушает двигатель и, опустив боковое стекло, кричит в ответ:

– Это вы ненормальный!

Томас, ковыляя, приближается к машине со стороны водительского сиденья и говорит:

– Вы меня чуть не сбили.

Женщина морщит нос и хмурится.

– Это вы неожиданно выбежали на дорогу!

Томас упирает кулаки в бедра и только в этот момент замечает, насколько он выдохся после пробежки.

– Послушайте, – произносит он.

– Ну вот, начинается, – говорит женщина, закатывая глаза. – Всегда, когда мужчина начинает свою речь с «послушайте», он собирается произнести для женщины какое-то снисходительное разъяснение.

Томас игнорирует это замечание. Она явно хочет выставить его виноватым.

– Послушайте, – повторяет он. – Я не знаю, когда вы сдавали экзамен на права…

– Как я и говорила, – женщина тянет ручной тормоз и скрещивает руки на груди. – Зануда со снисходительными наставлениями.

– Но, – говорит Томас, стараясь не обращать на нее внимания, – возможно, вам хотя бы мельком все же встречалось правило, согласно которому автомобиль, поворачивающий направо на боковую улицу, должен уступить дорогу пешеходу, уже ступившему на проезжую часть…

– Ага! – торжествующе восклицает женщина.

Томас обрывает свою речь на середине фразы:

– Что вы хотите сказать своим «ага»? Похоже, вы не поняли толком, что я вам сказал, и продолжаете сильно заблуждаться насчет собственной правоты.

– А я действительно права. Я уже начала поворачивать, когда вы были еще на тротуаре. Так что это вы должны были уступить дорогу мне.

У Томаса вырывается смешок. В это время другая машина пытается повернуть на эту же улицу и начинает сигналить женщине. Томас машет водителю руками и кричит:

– Мы пытаемся решить вопрос. Тут, может, даже до суда дойдет.

Женщина смотрит на него с насмешливым огоньком в зеленых глазах, что повергает Томаса в еще большее смущение.

– Дойдет до суда? – говорит она. Томас видит, как ее левая нога – стройная, белая, затянутая в черную юбку, – выжимает педаль сцепления и женщина включает передачу. Он чувствует себя совершенно обезоруженным, глядя на ее бледное лицо с веснушками вокруг носа и на щеках, на ее медные волосы, падающие на плечи черного делового костюма. – В таком случае вам потребуется адвокат.

Она сует руку в карман своего пиджака и, достав визитку, протягивает ее Томасу через окно.

– Позвоните мне завтра днем. – Женщина заводит машину. Водитель из стоящего сзади автомобиля снова сигналит.

Томас смотрит на визитку. Дженет Изон. Младший партнер. Адвокатская контора Кирби. Номер телефона. Мобильный телефон. Факс. Он переводит вопросительный взгляд на Дженет Изон.

– Зачем это?

– Чтобы сказать мне, куда вы приглашаете меня на ужин завтра вечером, – говорит она, и Томас едва успевает отпрыгнуть, когда ее машина трогается с места и устремляется вперед по улице, а следом за ней другой автомобиль, водитель которого, проезжая мимо, бросает на него свирепый взгляд.

Однако Томас находится как будто в ступоре. Он стоит посреди дороги, пуская ртом завитки пара в теплом для января воздухе, и смотрит на визитку. Дженет Изон. Ужин. Завтра вечером. Его первая мысль, что, конечно же, он не пойдет: он никогда не ходит на подобные встречи, он понятия не имеет, что там говорить, как туда одеваться, оплачивать счет самому или делить его и нужны ли какие-то действия с его стороны, пока они ждут такси.

Но потом Томас решает, что лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном, и впервые в новом тысячелетии думает о том, что, возможно, не так уж и плохо, что не наступил конец света, как ожидалось.

44

Безумная жажда спастись

Элли сидит на скамейке перед приходской церковью, кутаясь в связанный бабушкой шарф и пальто, служащее ей уже два года: оно жмет ей в плечах, и руки сильно торчат из рукавов. Потом можно пойти поглазеть в витринах магазинов на новые пальто, которые она никогда не сможет себе позволить. Элли прижимает к себе рюкзак и наводит свою воображаемую мушку на тридцатилетнюю парочку, весело прогуливающуюся по небольшому саду в тени башни с часами: они держатся за руки, как двое выживших после кораблекрушения, качающихся на морских волнах и панически боящихся потерять друг друга.

Бах! Он сидит вечерами допоздна за выпивкой и просмотром старых фильмов, потому что ему невыносимо ложиться с ней в постель.

Бах! Она дважды за последний месяц едва не заказала себе билет в какое-нибудь жаркое и далекое место, но лишь в последний момент остановилась, убрав кредитку и закрыв сайт. Но она это сделает. Она оставит его. Она убежит.

День холодный, и небо черное и тяжелое, грозящее снегом – вернее, говорящее о том, что он мог бы пойти, если бы было на один-два градуса холоднее. Шарф Элли натянут по самые уши, поэтому она не слышит, как подходит Дэлил, и подпрыгивает от неожиданности, когда он усаживается рядом в своей стеганой куртке.

– Ты всегда так делаешь? – непринужденно спрашивает он, разглядывая сосиску в тесте, завернутую в бумажный пакет «Греггз». – Я имею в виду воображаешь, будто стреляешь в людей. По-моему, это как-то не очень нормально. Хочешь откусить?

Элли берет сосиску в тесте и с аппетитом откусывает от нее, после чего возвращает ее Дэлилу.

– Я не воображаю, что стреляю в людей, – говорит она с набитым ртом, полным наполовину пережеванного мяса и слоеного теста. – Это всего лишь моя снайперская винтовка правды. Она показывает, что люди, которые кажутся счастливыми, на самом деле лишь притворяются. Вся их счастливая жизнь – сплошной обман. Никто не счастлив, если говорить правду.

– Я счастлив, – хмурится Дэлил. – По крайней мере был, пока ты не отхватила половину моей сосиски в тесте.

– Нет, ты не счастлив, – возражает Элли. – Никто не счастлив.

Дэлил задумывается.

– Нет, ты все-таки ошибаешься. Я счастлив.

– Ты только думаешь, что счастлив, – настаивает Элли.

– Но если я думаю, что счастлив, значит, я и правда счастлив, – говорит Дэлил, откусывая сосиску в тесте. – Декарт, верно?

– Ты не можешь быть счастлив. – Элли еще сильнее прижимает к себе свой рюкзак. – Потому что это будет нечестно. Снайперская винтовка правды – это все, что у меня есть. Единственное, что не дает мне сойти с ума. Мне нужно верить в то, что никто на самом деле не счастлив, а если это не так, то от этого я буду только несчастнее. – Она смотрит на Дэлила умоляющими глазами. – Не лишай меня этого.

Он пожимает плечами, закидывает в рот остатки сосиски в тесте и сворачивает бумажный пакетик.

– Ты права, – жуя, говорит он. – Я действительно ужасно несчастлив. Особенно из-за того, что ты не сможешь пойти на вечеринку в пятницу вечером.

– Я правда не могу, – вздыхает Элли. – Ты прекрасно это знаешь. Джеймс едет в Лондон рано утром в субботу. А я должна работать в пятницу в польском магазине, и сейчас это особенно важно. – Она смотрит на Дэлила. – Я потеряла свою работу в сварочной мастерской.

«Есть кое-какие проблемы», – говорит Хутерс со свисающей с его сухих губ самокруткой, вытирая жирные после завтрака руки о свою футболку с нарисованной на ней голой женщиной с пустыми глазами, отвечающей на его внимание своей застывшей глупой улыбкой. Он собрал всех своих воскресных работников в мастерской вокруг электрического обогревателя – единственной уступки, на которую Хутерс пошел, чтобы сделать это место хоть немного более комфортным для работы в разгар зимы. Это большое, гулкое помещение из бетона и профнастила, с выстроенными по периметру скамейками. Работа Элли заключается в том, чтобы собирать металлические сетки и сваривать их в аппарате точечной сварки, нажимая ногой на педаль: в результате получаются заготовки, которым впоследствии предстоит превратиться в тележки для супермаркета. Это тяжелая и грязная работа, и ее руки постоянно усыпаны маленькими ожогами, лицо перепачкано маслом, а пальцы покрыты занозами от стоящих рядом с ее рабочим местом грубых деревянных поддонов, на которые свалена металлическая проволока, предназначенная для сварки. Элли работает таким образом все воскресенье и в конце дня получает коричневый конверт с двадцатью фунтами внутри. Однако, похоже, эта сварочная подработка теперь для нее накрылась.

Где-то в глубине мастерской из радио доносятся «Воскресные песни о любви» Стива Райта. Хутерс трет нос и кричит: «Выключите эту хрень на минуту!» Элли оглядывается вокруг, окидывая взглядом разношерстную компанию своих товарищей по воскресной работе: несколько мужчин среднего возраста в потрепанной одежде, разговаривающих о футболе, пиве и женах; несколько с виду студентов, количество которых весьма уменьшилось после рождественских каникул, и несколько групп иммигрантов, держащихся обособленно, только со своими, за исключением одного блондина-австралийца, охотно болтающего со всеми, кто окажется рядом, но ни разу так и не ответившего на восхищенные взгляды Элли.

– Тут в последнее время МТП стало совать свой нос, – говорит Хутерс. В глубине мастерской начинает звучать «Lady in Red». Хутерс кричит: – Я же сказал, выключите эту хрень! – Потом он поворачивается к кучке латышей, одетых все, как один, в кожаные куртки: – М-Т-П, – раздельно произносит он. – Министерство труда и пенсий. Вечно лезут куда не просят, черт бы их побрал. Только мешают честным бизнесменам хоть что-нибудь заработать.

Хутерс похлопывает себя по карманам в поисках зажигалки и пытается вернуть к жизни свою погасшую самокрутку. Он сухо кашляет дважды и говорит:

– Так вот. Мне придется некоторых из вас уволить. В основном иностранцев. – Хутерс смотрит на латышей и начинает объяснять им, размахивая руками: – Я должен уволить. Вас. Уволить. Нет документов, понимаете? Нет государственного страхования. Мы больше не друзья с ЕС… А я вам плачу наличкой. – Он кривит лицо. – Короче говоря, я рискую. Понятно?

Австралиец машет рукой.

– Нам лучше смываться прямо сейчас? Они следят за нами?

– Тебя это не касается, парень, – говорит Хутерс. – Это иностранцам нужно на время исчезнуть.

– А я из Австралии.

Хутерс хмурится.

– Ну, это не то чтобы уж совсем иностранец, верно? Не то что настоящие иностранцы.

– Но у меня нет рабочей визы, – радостно сообщает австралиец.

– Черт возьми. – Хутерс встряхивает головой и смотрит на Элли: – А ты? Никогда вообще не слышал, чтобы ты разговаривала. Надеюсь, ты не откуда-нибудь типа Узбекистана?

Элли отрицательно качает головой.

– Это хорошо, – говорит Хутерс. – Тогда вот что, детка. Просто нужно твое государственное страхование. У тебя есть карточка и все такое?

Элли снова мотает головой. Хутерс прищуривается.

– А водительские права? Тебе ведь есть семнадцать, детка? В объявлении же у меня было написано: от семнадцати лет.

Элли вновь качает головой.

– О боже. Надеюсь, тебе хотя бы есть шестнадцать?

Элли опять лишь качает головой.

Хутерс шлепает себя ладонью по макушке.

– Всё, проваливайте отсюда. Латыши. Австралийцы. Чертовы малолетки. Никчемный сброд, вы все. Идите-ка отсюда подальше, пока я не огреб из-за вас проблем.

– Грубо, – говорит Дэлил. – Но, в общем-то, ничего особо хорошего в этой работе и не было.

– Дело не в этом, – отвечает Элли, продолжая прижимать к себе рюкзак. – Просто мне очень нужны деньги. Нам нужны деньги.

– Почему ты так всегда беспокоишься насчет денег? – спрашивает Дэлил: – О, смотри, вон они идут.

– Кто?

– Счастливая пара. Вон они, там. Давай, стреляй в них из своего воображаемого ружья.

Элли внимательно смотрит на пару: мужчина в стеганой куртке и натянутой на уши шерстяной шапке шагает впереди женщины, которая тащит обеими руками коричневый бумажный пакет «Примарк». Элли отворачивается.

– Они даже не пытаются притворяться счастливыми.

– Как, по-твоему, делаю я? Притворяюсь счастливым, я имею в виду.

– Есть только один способ выяснить правду. – Элли поднимает свою воображаемую снайперскую винтовку правды и, прищурив один глаз, смотрит на Дэлила в невидимый прицел.

– Ну и? – Дэлил сидит с закрытыми глазами, дожидаясь решающего «бах!».

Элли опускает винтовку.

– На тебе это не работает. Потому что ты какой-то сумасшедший.

– А мне интересны только сумасшедшие люди, – говорит Дэлил, подскакивая со скамейки.

– Сядь, идиот.

Дэлил начинает размахивать руками, как будто пытаясь взлететь.

– Те, в ком есть безумная жажда жить, жажда говорить, жажда спастись, кто жаждет всего и сразу.

– Дэлил, – шипит ему Элли. – На нас смотрят из-за тебя.

– Кто никогда не зевает и не говорит банальностей, – произносит он, откидывая голову.

– Вообще-то мы должны быть в школе, – сквозь зубы бросает Элли.

– Но горит, горит, горит, как умопомрачительные желтые римские свечи, разлетающиеся под звездами на множество лучей, – кричит Дэлил, размахивая руками. Пожилая женщина, везущая за собой тележку, останавливается и с любопытством смотрит на него. Дэлил театрально раскланивается перед ней, приподнимая невидимую шляпу.

Элли качает головой.

– И что это было, черт возьми?

– Джек Керуак. «В дороге». Ты читала?

– Нет. Не читала. А что ты вообще здесь делаешь? Помимо того, что занимаешь меня странной болтовней?

Дэлил роется в кармане своей куртки и вручает ей сложенный конверт.

– Я принес светодиоды для Джеймса.

Элли берет их и кладет в свой рюкзак.

– А как ты узнал, что я здесь?

– Шел за тобой, как же еще? – пожимает плечами Дэлил. – Я видел, как ты забирала свое пальто на перемене. А ты никогда не забираешь пальто на перемене. Ты никогда не выходишь во двор. Ты всегда сидишь в столовой или в библиотеке. Так что я сразу понял, что ты куда-то собралась.

– О, да ты у нас юный Шерлок?

– Мне нравится наблюдать за людьми. Именно поэтому я хочу стать писателем. Хотя, пожалуй, мог бы стать и детективом – это ты верно подметила. А что? Это было бы здорово! Мы могли бы вместе расследовать преступления. Прямо как в сериале «Супруги Харт». Я смотрел его на «UK Gold». Вообще класс! Ты смотрела?

– У меня почти нет времени на телевизор.

Дэлил бросает взгляд на часы.

– Слушай, а не пора ли нам возвращаться? У нас ведь физкультура после обеда.

– Я сегодня не пойду. У меня критические дни. И есть записка от бабушки.

Дэлил кивает.

– Тогда я тоже пропущу физкультуру. Я останусь с тобой – ведь не могу же я бросить своего лучшего друга в трудную минуту. Живот болит, голова раскалывается, настроение плохое. Да я как будто сам все это чувствую!

Элли пытается пнуть его, но он ловко уворачивается.

– Если бы у мужчин тоже были критические дни, для этого уже давно придумали бы лекарство.

Она встает. Дэлил тоже поднимается.

– Куда мы идем?

– Я иду в школу своего брата. А ты идешь обратно. – Элли смотрит на него несколько секунд, склонив голову набок. – Ты умный, Дэлил. Достаточно умный, чтобы найти себя. Найти в чем-то действительно стоящем. Так что не позволяй мне тянуть тебя вниз. Возвращайся в школу.

Дэлил пожимает плечами.

– Меня уже ничему не могут там научить. По крайней мере, тому, что мне действительно интересно. Готов поспорить, мисс Барбер даже не читала Джека Керуака. Так зачем мы идем в школу Джеймса?

Элли вздыхает.

– Ну ты и липучка. Никак от тебя не избавиться. Ладно, пойдем. Нам нужно подготовиться.

45

Игра во взрослых

Полчаса спустя Элли и Дэлил сидят в приемной в начальной школе Святого Матфея. На стенах висят объявления, информирующие о том, что при посещении школы запрещается фотографировать детей и следует иметь при себе удостоверение личности; все остальное место занято рисунками и картинами в рамках, с самыми разнообразными сюжетами – от дня рождения королевы до футбольных турниров, а на одной из них – дети всех рас, держащиеся за руки вокруг Земли.

– Смотри, – Дэлил показывает на белую девочку с темными волосами и улыбающегося черного мальчика на последней картине. – Это мы.

– Тс-с-с, – шикает Элли. Прежде чем сесть в автобус до школы Джеймса, она зашла на остановке в туалет и вернулась оттуда, облаченная в черные брюки и голубую блузку, с собранными на макушке волосами. Кроме того, Элли накрасила губы темно-красной помадой и подвела глаза карандашом. Затем она велела Дэлилу снять школьный галстук и пиджак и, убрав их в рюкзак, вместе со своей формой, критически его оглядела.

– И кто мы по нашей легенде? – спросил Дэлил.

– Я – сестра Джеймса, только старше, чем на самом деле, – ответила Элли.

– А я?

– Думаю, ты должен изобразить моего парня – что-то в этом роде.

Когда они сидят в приемной, Дэлил смотрит на нее через листья папоротника, стоящего на столике между их стульями.

– Порядок. Приступаем к секретной операции, – с довольным видом говорит он.

– Прекрати, – шипит Элли. Перед ними появляется элегантно одетая женщина с коротко остриженными седеющими волосами. Элли поднимает на нее глаза и улыбается: – Миссис Бриттон?

Женщина кивает.

– А вы мисс Ормерод? И?..

– Дэлил Аллейне, – представляется Дэлил, поднимаясь и пожимая руку миссис Бриттон. – Я жених Элеанор. Мы собираемся пожениться летом.

– Как замечательно, – говорит директор. Элли тоже поднимается и попутно пинает Дэлила в лодыжку, но он даже бровью не ведет.

– Пожалуйста, пройдемте ко мне в кабинет, – продолжает миссис Бриттон.

Кабинет директора просторный и светлый, с большим столом, детским творчеством на стенах и сертификатами в рамках, удостоверяющими несомненно высокую квалификацию миссис Бриттон. Она приглашает их присесть на удобные стулья перед столом, а сама усаживается напротив, подавшись вперед и держа перед собой руки с соединенными пальцами.

– Что ж, – начинает разговор директор. – Мы очень рады тому, что Джеймса пригласили участвовать в финале Национального научного конкурса школьников. Чрезвычайно рады. И мы с ним уже обсуждали его задумки, которые он хотел бы представить. Должна сказать, он действительно хорошо постарался и приложил много усилий. И все это вполне отвечает требованиям социальной ориентированности, которой придается большое значение на этом конкурсе.

– Это да, – Элли выдавливает из себя натянутый смешок. – Уж Джеймсу-то не нужно объяснять про социальную ориентированность.

Миссис Бриттон делает серьезное лицо.

– Разумеется. Мы понимаем, что у вас были некоторые… трудности в семье.

– Да, можно и так сказать.

– Это несчастье… с вашей мамой. А ваш отец… ваш отец…

– В тюрьме? – подсказывает Элли.

– Да. В… заключении, – кивает миссис Бриттон. – Однако должна отметить, что все это никак не отразилось на успеваемости Джеймса.

– К счастью, нет, – улыбается Элли. – Несмотря на все старания некоторых его одноклассников.

Улыбка миссис Бриттон сползает с ее лица.

– Да, тут имели место некоторые… проблемы, это правда. Я собиралась обсудить сегодня с вами и это тоже. Но, насколько я понимаю, все уже уладилось.

– Вы имеете в виду, что отец Оскара Шеррингтона решил отказаться от разбирательства по поводу того, что на его сына напал возле школы какой-то… ниндзя?

– Что ж, да. Именно так. Сегодня ко мне приходили из полиции. Конечно же, как вы понимаете, мы не могли оставить это дело без разбирательства, но, как выяснилось, тот мальчик, похоже, выдумал всю эту историю. Не знаю, откуда он все это взял. Никто другой не видел там человека в маске. Мне очень жаль, если эта ситуация доставила вам неприятности. Честно говоря, не понимаю, почему так произошло…

– Возможно, потому, что Оскар Шеррингтон со своими приятелями постоянно травили Джеймса.

– Хорошо, мы будем держать это на контроле, – кивает миссис Бриттон. – Однако, полагаю, мне следовало бы говорить об этом с официальным опекуном Джеймса. – Она бросает взгляд на монитор своего компьютера: – Миссис Глэдис Ормерод, верно? Я думала, это она придет сегодня на встречу со мной.

– Бабушка сейчас… немного не в форме, – с улыбкой поясняет Элли. – Поэтому она попросила меня сходить в школу к Джеймсу и поговорить насчет конкурса.

– Не в форме? – хмурится миссис Бриттон.

– Ничего серьезного. Она просто подвернула ногу. Когда занималась благотворительной работой. Она… готовит суп. Для бездомных.

– Она поскользнулась на картофельной кожуре, – добавляет Дэлил. Элли пинает его под столом.

– Понятно, – говорит миссис Бриттон.

Элли роется в рюкзаке, стараясь, чтобы не была видна лежащая там школьная форма.

– Мне пришлось отпроситься с работы (я менеджер по работе с клиентами в страховой компании), чтобы зайти к вам. Бабушка попросила меня передать вам письмо.

Элли протягивает конверт миссис Бриттон. Делил поправляет на носу очки.

– А я журналист. Пишу для «Гардиан». Можете найти мое имя на их сайте, если хотите.

Миссис Бриттон улыбается и, открыв конверт, читает письмо, написанное Глэдис под диктовку Элли.

– Что ж, это все, конечно, хорошо. Но, думаю, мне все же следует поговорить с миссис Ормерод лично, как с опекуном Джеймса. Я могла бы сама зайти к вам, если ваша бабушка сейчас не в состоянии выходить из дома. Может быть, сегодня после школы?

– Думаю, не стоит, – поспешно отвечает Элли.

Повисает недолгая пауза, и Дэлил решает ее заполнить:

– А вы не могли бы рассказать немного подробнее о том человеке в маске, который напал на детей возле школы?

Миссис Бриттон непонимающе моргает.

– Что, простите?

– Я тут подумал, – продолжает Дэлил, – что из этого может получиться неплохая заметка. «Ниндзя в маске вышел на охоту у школьных ворот».

– Но мы ведь уже выяснили, что это была всего лишь выдумка мальчика…

Дэлил улыбается.

– Знаете, дыма без огня не бывает. Так какая была маска на том человеке?

Миссис Бриттон хмурится.

– Не думаю, что «Гардиан» может заинтересовать что-то подобное…

– Я пишу также для «Дейли Мейл», – говорит Дэлил, ослепительно улыбаясь. – И для «Сан». Кого-нибудь это непременно заинтересует…

Миссис Бриттон снова сдвигает брови.

– А вы уверены, что работаете в «Гардиан»? Как-то слишком вы молодо выглядите…

Дэлил закрывает лицо руками.

– О, это моя проблема. У меня врожденная недостаточность гормона роста. В последнее время мне почти удалось с этим смириться. Но тут вы опять мне об этом напомнили. Наверное, теперь мне снова придется проходить терапию.

Миссис Бриттон смотрит на него в замешательстве.

– О, я вовсе не хотела…

– Все в порядке! – сквозь стиснутые зубы произносит Дэлил. – Но только представьте, каково это тридцатичетырехлетнему мужчине иметь внешность пятнадцатилетнего подростка? Это просто ад. Настоящее проклятие.

Миссис Бриттон переводит взгляд с Дэлила на Элли и обратно.

– Честное слово, я и не думала…

Дэлил поднимает руку, прося ее не продолжать, потом сжимает пальцами переносицу и делает глубокий судорожный вдох.

– Я же говорю, все в порядке. Пожалуйста, не нужно больше об этом. Давайте лучше вернемся к нашему школьному ниндзя. Будем называть его так, пожалуй?

Элли подается вперед.

– По-моему, это все ни к чему. – Потом она показывает на письмо, которое миссис Бриттон продолжает держать в своих дрожащих руках: – Так, значит, с письмом от бабушки все в порядке?..

Миссис Бриттон смотрит на Дэлила, потом снова на письмо.

– Э-э-э. Ну да, думаю, да.

Дэлил откидывается на спинку стула.

– Что ж, наверное, ты права. Никакой интересной истории из этого не получится.

Миссис Бриттон сворачивает письмо и кладет его обратно в конверт.

– Ладно. Хорошо. Замечательно. Мы планируем выехать рано утром в субботу. Я и мой заместитель по учебной работе, мистер Уоддингтон. Билеты на поезд уже заказаны. Мы можем заехать за Джеймсом к вам домой?..

– Наверное, вам будет лучше забрать его от школы, – говорит Элли. – Так будет удобнее. Спасибо.

– Он сможет подготовить свой эксперимент к пятнице? – Миссис Бриттон выглядит несколько растерянной, словно смутно ощущая, что участвует в чем-то не до конца ей понятном. – Если ему нужно для этого дополнительное время, мы готовы пока освободить его от занятий.

– Это было бы очень кстати, – кивает Элли. – Что ж, думаю, мы уже все обсудили. Спасибо, что уделили нам время.

Миссис Бриттон протягивает Элли конверт.

– Здесь подробная программа мероприятия. Конкурс в возрастной группе Джеймса состоится в одиннадцать часов.

Затем они все поднимаются и жмут друг другу руки. Миссис Бриттон смотрит на Дэлила с некоторым сомнением:

– Вы уверены, что не хотите все же поговорить?..

Дэлил широко улыбается.

– Я свяжусь с вами, если почувствую в этом необходимость. Но, надеюсь, этого не случится.

– Это было гениально, – говорит Элли, прислоняясь спиной к ограде, когда они оказались за воротами школы. – Я уже испугалась, что она будет настаивать на том, чтобы явиться к нам домой. Это была бы катастрофа. Но, по-моему, ты все же переборщил с этой своей выдумкой про гормон роста.

– А может быть, ты все-таки расскажешь мне, что происходит? – спрашивает Дэлил. – Что это за персонаж в маске? И почему ты все время так озабочена деньгами? И что такого важного для тебя в этом конкурсе? Ведь это все не только ради Джеймса, верно?

Элли смотрит на него.

– Я не могу тебе этого сказать. По крайней мере, сейчас. Но спасибо тебе за все, что ты сделал.

– А мы пойдем обратно в школу? Мне лично нравится играть во взрослых.

Элли смотрит на небо, где сгущаются мрачные тучи.

– Нет. Что там делать?

– Чем будем тогда заниматься? Можно, например, пойти в библиотеку.

– О, ты умеешь придумывать увлекательные приключения, – говорит Элли, роясь в своем рюкзаке. – Подожди. У меня пищит телефон.

– Библиотека – это и есть увлекательное приключение, – говорит Дэлил. Он размахивает руками перед собой, словно фокусник, раскрывающий свою самую тонкую иллюзию. – Это ворота в миллион разных миров. Это…

– Ну, с этим я согласна… Слушай, мне нужно домой, – говорит Элли, глядя на свой телефон.

– Я пойду с тобой.

Элли встает и кладет свою ладонь ему на грудь.

– Нет. Нет, Дэлил. Ты не можешь идти со мной.

– Я пойду.

– Нет. Ты. Не пойдешь, – отчеканивает Элли и, резко повернувшись, направляется к автобусной остановке. Она оборачивается один раз, чтобы убедиться, что Дэлил не следует за ней, а потом снова смотрит на сообщение Глэдис. Ее дыхание становится быстрым и прерывистым, и она с отчаянием ищет глазами автобус. Может быть, хватит денег на такси? Элли перебирает мелочь в своем кошельке. Одни медяки. Пожалуйста, не впускай никого – говорит она сама себе. Пожалуйста, не говори ни слова. Нужно позвонить Глэдис и проинструктировать ее, как себя вести – лучше всего вообще сделать вид, что никого нет дома. Элли начинает прокручивать в своей голове все те речи, которые она заранее заготовила на случай визита полиции или социальных служб, или еще кого-нибудь, у кого есть власть, чтобы их разлучить. В конце концов подъезжает автобус, и Элли, запрыгнув в него, снова смотрит на свой телефон и перечитывает сообщение.

У ДВЕРЕЙ СТРАННАЯ ЖЕНЩИНА. ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

46

Я была в Уигане

18 по вертикали: то, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость (7).

Сетка кроссворда практически заполнена, но эти семь пустых клеточек в середине не дают ему покоя, и даже соседние разгаданные слова не несут никакой подсказки. Томас, скрестив ноги, парит, как левитирующий йог, в пространстве главной кабины, залитой белым светом: в одной руке он держит свою книгу кроссвордов, а в зубах сжимает карандаш. Нет, хоть убей, он не может разгадать эту загадку. Это начинает точить его изнутри. Томас закрывает глаза и пытается отпустить свои мысли, позволить им превратиться в бескрайнее черное озеро, из которого он, возможно, в конце концов сумеет выловить, как рыбак удочкой, то самое слово.

Однако эту его попытку прерывает настойчивый, раздражающий звонок по Скайпу. Томас, прищурившись, смотрит на циферблат электронных часов на приборной панели: уже больше десяти вечера по Гринвичу. Это слишком поздно даже для Баумана с его занудством по поводу крайней необходимости выхода в открытый космос. Значит, тут кроется еще нечто более ужасное. Что, черт возьми, там еще стряслось? Томас подплывает к компьютеру и фиксирует себя на стуле. Негромкий шум двигателей звучит так же, как и всегда, и датчики всех приборов показывают не больше и не меньше, чем обычно. Для советской рухляди «Конурник-1» работает весьма неплохо.

Томас отвечает на звонок и, к своему удивлению, видит на экране лицо Клаудии. И, что еще более удивительно, она звонит, похоже, не из Центра управления – если только Бауман не свихнулся, разрешив ей устроить там все по-своему: шторы, декоративные подушки, книжный шкаф из Икеи и… да, еще и кинопостер в рамке на стене с нижней подсветкой.

– Клаудия… – Томас устраивается на стуле так, чтобы лицезреть свое изображение на маленьком экране в углу монитора – то, каким его видит Клаудия. На секунду в его голове мелькает мысль, что стоило бы причесаться, но тут же он сам удивляется, с какой стати его это должно волновать. – Уже поздно. Что там стряслось – какая-то пиар-катастрофа? Журналисты узнали про труп, закопанный у меня во дворе?

Клаудия издает смешок, после чего откидывает назад свои темные волосы безупречно наманикюренными пальцами, и уголки ее полных красных губ опускаются.

– Хм. А у вас там закопан труп?

– Возможно, – говорит Томас. – Только я не имею к этому никакого отношения.

Клаудия вздыхает, и ее лицо становится расслабленным.

– Даже если бы это было и так, все равно уже вряд ли кто-то мог бы что-то вам сделать.

– Это уж точно. В прошлом году у меня в квартире была попытка взлома. Полиция приехала по моему обращению только спустя неделю. Так что сомневаюсь, что они пустились бы за мной в погоню на Марс, даже если я и вправду закопал труп во дворе.

– Но, конечно же, вы этого не делали?..

– Мне нравится ваша неуверенность по этому поводу. – Томас пытается разглядеть, что висит на стене за ее спиной, но изображение делается нечетким и рассыпается на цветные квадратики. – А что там у вас?.. Постер «Эта замечательная жизнь»?

Клаудия бросает взгляд назад.

– А, это… Ну да.

– Мой любимый фильм. – Томас сам не понимает, зачем ведет этот разговор. Если бы он не знал себя так хорошо, то подумал бы, что на самом деле флиртует с Клаудией. Он снова поднимает глаза на приборную панель – возможно, возникли какие-то неполадки с подаваемым воздухом. Может быть, в нем недостаточно кислорода или слишком много закиси азота?

Изображение вновь делается более четким, и Клаудия прищуривает глаза.

– Ваш любимый фильм? Я думала таким людям, как вы – погруженным в науку, – нравятся только фильмы вроде «Дня независимости» или «Войны миров». А этот не слишком ли сентиментален для вас? Да, майор Том, вам нужно быть осторожнее. А то люди могут подумать, что у вас есть сердце.

Возникает короткая, но лишенная неловкости – как с удивлением отмечает Томас – пауза, во время которой они с Клаудией смотрят друг на друга.

– Вы звоните мне из дома, насколько я понимаю? Это ваш дом?

– Квартира. Вернее даже, комната в квартире, где проживают еще шесть человек. Ну, вы понимаете, вполне приемлемый вариант для Лондона.

Томас открывает рот, но потом закрывает его, осознав, что собирался спросить, есть ли у нее парень или муж. Какое ему до этого дело? С какой стати это вообще ему пришло в голову? В результате Томас спрашивает:

– Почему вы звоните мне, Клаудия?

Она смотрит на него долгим взглядом.

– Клаудия, что вы сделали?

– Я была в Уигане, – наконец говорит она.

Крэйг останавливает свою «Ауди» возле старого белого фургона, на узкой улице с домами блокированной застройки: их стены, выложенные из красного кирпича, потемнели от копоти за многие годы, а двери выходят прямо на тротуар.

– Приехали, – говорит он, ставя машину на ручной тормоз. – Сантус-стрит, номер 19. Мне пойти с вами?

Клаудия протирает отпотевшее стекло и бросает через него взгляд на дом. Занавески на окнах отдернуты, и внутри заметен тусклый свет лампы.

– Думаю, со мной все будет в порядке, – говорит Клаудия. – Если что, я буду кричать. Но, насколько мне известно, мы имеем дело с семидесятилетней женщиной, девочкой-подростком и десятилетним мальчиком, верно?

– Но кто знает, чего можно ждать от этих северян? – с умудренным видом заявляет Крэйг. – Был у нас на службе один офицер по снабжению, родом из Ланкашира. Из Престона. Гэри-Ратуша его называли. Совершенно непредсказуемый тип. Выпил однажды бутылку уксуса, когда мы направлялись в Белиз. Вот так просто, безо всякой причины.

– Хорошо, – говорит Клаудия, – я буду следить за тем, чтобы они не схватились за уксус.

Выйдя из машины, Клаудия разглаживает свою юбку и бросает быстрый взгляд через окно внутрь дома. Там сидит женщина в кресле, и ее лицо освещено экраном включенного телевизора. Она замечает Клаудию и удивленно смотрит на нее. Клаудия улыбается, машет ей рукой и показывает на дверь. Женщина выглядит испуганной и торопливо хватается за телефон, лежащий на столике рядом с креслом.

Клаудия подходит к двери и смотрит в свой айпад, дожидаясь, пока ей откроют. Это, должно быть, Глэдис Ормерод – женщина, которой Томас Мейджор позвонил по случайному стечению обстоятельств. Очевидно, у Глэдис теперь телефонный номер, прежде принадлежавший бывшей жене Томаса. Интересно, зачем она поменяла номер, думает Клаудия, чтобы избегать звонков Томаса?

За деревянной зеленой дверью не слышно никакого движения, и Клаудия настойчиво стучит. Затем она отступает на шаг назад и, заглянув в окно, успевает увидеть Глэдис, спрятавшуюся за занавеской. Клаудия бросает взгляд на Крэйга, сидящего в машине, но тот поглощен чтением своего журнала. Она снова стучит в дверь и в конце концов слышит звук открываемого замка. Дверь приотворяется на дюйм, и Глэдис Ормерод выглядывает в щель поверх цепочки.

– Нам ничего не нужно, – говорит Глэдис и пытается закрыть дверь.

Клаудия быстрым, но мягким движением задерживает ее ладонью.

– Миссис Ормерод?..

– Нет. Они здесь больше не живут. Они уехали… – Глэдис на секунду задумывается. – В Болтон. Да, да, в Болтон. Так что ищите их там.

– Миссис Ормерод, – улыбается Клаудия и смотрит на припаркованный перед домом фургон, на грязном белом боку которого видна надпись «Даррен Ормерод, строительные услуги». – Не волнуйтесь. Я здесь не для того, чтобы доставить вам неприятности.

– Вы из жилищной ассоциации? Мы отправили вам чек по почте.

Она снова пытается закрыть дверь, но Клаудия успевает просунуть в щель ногу, морщась от того, что дерево начинает царапать ее туфлю. Да, не надо было надевать туфли от Бланик для поездки в Уиган.

– Послушайте, я вовсе не из жилищной ассоциации. Мне просто нужно с вами поговорить. Меня зовут Клаудия Таллерман. Я из БриСпА.

Глэдис непонимающе смотрит на нее.

– Вы что-то продаете? Денег-то у меня нет.

– Да нет, нет. – Клаудия умолкает на секунду. – Что ж, в некотором роде я всегда что-то продаю, такова моя работа, но сейчас я здесь как сотрудник Британского космического агентства. Вы знаете Томаса Мейджора? Майора Тома?

Лицо Глэдис расплывается в широкой улыбке.

– Майора Тома? Ну конечно! Что ж вы сразу не сказали? А вы с ним друзья?

– Да! – радостно подтверждает Клаудия. – Мы очень хорошие друзья с майором Томом! Можно мне войти?

– Нет. – Глэдис выталкивает ее ногу с порога кончиком своего тапка. – Вам придется подождать, пока вернется Элли. – С этими словами она захлопывает дверь перед лицом Клаудии.

– Это было нечто, – говорит Крэйг, когда Клаудия садится обратно в машину. – Знаете, я бы обеспечил вам доступ в дом в течение пяти минут. А через три минуты эта старая птичка у меня бы запела.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, коммандер Бонд. Нам просто нужно дождаться Элли. – Она смотрит в свой айпад. – Это пятнадцатилетняя девочка. Но это она, похоже, за главного сейчас в этом доме.

Клаудия тихонько толкает Крэйга локтем, и он смотрит вперед через лобовое стекло. По улице бежит худенькая девушка с темными волосами, собранными в небрежный хвост, и с болтающимся за спиной рюкзаком.

– Она не выглядит на пятнадцать, – произносит Крэйг. – На ней нет школьной формы. И посмотрите, какой у нее макияж.

– Именно такой макияж будет делать пятнадцатилетняя девочка, лишившаяся своей мамы. – Клаудия снова берет свою сумку. – Ну что ж, похоже, глава семейства на месте.

Пока девочка роется в кармане в поисках ключей, Клаудия поспешно выходит из машины и окликает ее:

– Элли? Элли Ормерод?

Девочка оборачивается, с подозрением и страхом в глазах. Она могла бы выглядеть весьма привлекательно, если бы рядом с ней был кто-то, способный помочь ей советом.

– Вы кто? – спрашивает Элли. – Чего вы хотите? В постановлении о выселении было сказано, что…

Клаудия поднимает руки, чтобы успокоить ее.

– Я здесь вовсе не по этому поводу. Я просто хочу поговорить.

Пока Элли возится с ключами, дверь открывается, и на пороге появляется Глэдис.

– Ее зовут Клаудия. Они друзья с майором Томом.

Элли смотрит на Клаудию, недоверчиво прищурив глаза. Потом переводит взгляд на «Ауди» и сидящего в ней Крэйга, который машет ей рукой.

– Вы из БриСпА?

Клаудия кивает.

– Могу показать вам свою Ай-Ди-карту, если хотите.

Элли вздыхает.

– Пойдемте лучше в дом. – Она кивает в сторону «Ауди». – Он тоже пойдет?

– Нет, пусть лучше посидит в машине, – говорит Клаудия, следуя за старушкой и девочкой в их дом под номером 19 по Сантус-стрит. – Между нами говоря, он немного побаивается северян.

47

Исправление ситуации

Пока Глэдис готовит чай, Клаудия сидит на диване, оглядывая гостиную: буфет, стол у окна, фотографии, должно быть, родителей Элли, телевизор, кресло Глэдис. Она чувствует, что Элли смотрит на нее.

– Вы, наверное, думаете, что мы тут, на севере, живем очень странно.

– У вас чудесный дом. И он раза в два просторнее, чем то место, где я живу в Лондоне.

– Я хотела бы жить в Лондоне, – говорит Элли, усаживаясь рядом с Клаудией. – В собственной квартире.

– В этом есть свои плюсы.

Глэдис появляется из кухни с подносом, на котором стоит чайник, накрытый коричневым вязаным чехлом, и три чашки.

– Но у меня не квартира, а всего лишь комната, – продолжает Клаудия. – И когда так живешь, иногда бывает очень одиноко. А тебе ведь всего пятнадцать. Тебе еще рано жить самостоятельно.

Элли прищуривает глаза.

– Я смотрю, вы много про меня знаете.

Клаудия кивает и оглядывается на фотографии. Прекрасная деталь. Надо это запомнить. Ей всегда хорошо удавалось то, что издатели называли «колоритом» – в те времена, когда она работала для журналов, до ее перехода на «темную сторону» пиара. Мысленно сочиняя первый параграф статьи, Клаудия говорит:

– Да, знаю. Ты Элли, и тебе пятнадцать. Твоему брату Джеймсу десять, и он у вас маленький ученый. Глэдис будет семьдесят один в следующий день рождения. И все вы сейчас попали в одну неприятную ситуацию.

Глэдис сияет от удовольствия, разливая чай.

– Похоже, майор Том все разболтал, – говорит Элли. – А ведь он обещал никому ничего не говорить.

– О, он ничего и не говорил. Но у нас есть записи всех телефонных разговоров, которые он с вами вел. Удивительно, что это никому из вас не пришло в голову. Ведь мы же все-таки Британское космическое агентство.

– Вы здесь, чтобы помочь нам, дорогая? – спрашивает Глэдис, устраиваясь в своем кресле.

– Полагаю, да.

– Нам нужно пять тысяч фунтов, – быстро говорит Элли. – Если это будет чек, то, пожалуйста, на имя Глэдис Ормерод.

Клаудия тихонько смеется и отпивает свой чай. Глэдис положила туда сахару от души, так что ей придется провести дополнительное время в спортзале, когда она вернется к цивилизации.

– О, если бы только у меня были эти пять тысяч! Увы, работа в пиаре не приносит такого большого дохода.

– Но БриСпА ведь может дать эти деньги.

– Наверное, – пожимает плечами Клаудия. – Но почему бы оно было в этом заинтересовано?

Она замечает, как Элли и Глэдис обмениваются взглядами, после чего девочка говорит:

– Тогда зачем вы сюда приехали?

Клаудия ставит свою чашку на журнальный столик.

– Ну, мне кажется, что майор Том совершил прекрасный поступок, помогая Джеймсу с его экспериментом для конкурса. Замечательный, чудесный, прекрасный поступок. Как раз то, что нам нужно в качестве хорошей новости.

Элли встряхивает головой – она ничего не понимает из того, что Клаудия говорит.

– Хорошей новости?

– Что ж, если говорить откровенно, то майор Том не совсем оправдывает наши ожидания, после того как мы представили его в качестве астронавта, летящего на Марс. Он… понимаете, у него весьма вздорный характер. И пресса приняла его не так, как нам бы хотелось. Особенно после того инцидента с девочкой-школьницей…

– Он довел ее до слез, – кивает Глэдис. – Я высказывала ему за это.

– Именно. Он довел ребенка до слез. А это плохой пиар. Поэтому нам нужно как-то исправить ситуацию. Улучшить его имидж. Постараться все изменить.

Элли поднимает брови. Наконец-то все прояснилось.

– Так, значит, мы нужны для того, чтобы… улучшить его имидж?

Клаудия тепло улыбается.

– Я рада, что мы с вами пришли к полному взаимопониманию. – Она взмахивает в воздухе рукой, открывая воображаемый заголовок: – «Майор Том помогает бедной семье сохранить свой дом». «Дейли Мейл» это понравится. А для «Гардиан», наверное, можно будет написать что-нибудь о трудностях ситуации в современной Британии, когда один из родителей умирает, а другой оказывается в тюрьме. Думаю, «Би-би-си» тоже захочет сделать большой репортаж. Или мы могли бы договориться об эксклюзивном интервью для какого-нибудь женского журнала. – Клаудия повышает голос, обращаясь к Глэдис: – Как вам такая идея, миссис Ормерод? Вы только представьте: ваша замечательная семья в одном из этих чудесных журналов!

Элли смотрит на нее в упор.

– Но если вы слушали запись наших разговоров, то вы не могли не понять, что… никто не должен знать, какая у нас ситуация. Если об этом станет известно, они решат, что бабушка не может больше быть нашим опекуном. Ее отправят в дом престарелых, а нас с Джеймсом – в приют. Нас всех разлучат.

– Я уверена, что до этого не дойдет. Зато, как только ваша история появится в прессе, вы будете купаться в пожертвованиях от благотворителей. Думаю, мы можем также рассчитывать на приличный гонорар от тех, кому предоставим эксклюзивные права.

– Да это не имеет значения! – вскакивая, кричит Элли. – Деньги тут ни при чем! После всего этого обязательно объявятся социальные службы, и они уже не дадут нам спокойно жить.

Клаудия задумывается.

– Что ж, ну, возможно. Но это же только на то время, пока ваш отец не освободится из тюрьмы? Всего на несколько месяцев, верно?

Элли в ярости сжимает кулаки. Клаудия вспоминает слова Крэйга о непредсказуемости северян и думает, не стоит ли его позвать.

– Мы не собираемся ни в чем подобном участвовать. Это совершенно исключено. Мы не животные в зоопарке, которых можно выставить на всеобщее обозрение, чтобы все тыкали в нас пальцами и говорили «о, как это ужасно!». Вы не имеете на это права! Мы вам не принадлежим!

– Но нам принадлежит майор Том. А через него, боюсь, и вы тоже. Или, по крайней мере, ваше общение с майором Томом. У меня ведь есть записи ваших телефонных разговоров. – Клаудия поднимается. – Я не заставляю вас давать свое согласие прямо сейчас. Подумайте об этом. Я позвоню вам перед выходными. Но вы же понимаете, что в этой ситуации есть только один выход.

– Ну вы и тварь! – кричит Элли. – Убирайтесь отсюда!

– Что ж, мне пора. – Клаудия улыбается Глэдис: – Спасибо за чай.

Томас сидит молча несколько секунд, глядя на зернистое изображение Клаудии на мониторе.

– Знаете, она права. Вы действительно тварь.

Клаудия пожимает плечами.

– Я просто выполняю свою работу.

Томас едва удерживается от того, чтобы не изобразить ей нацистское приветствие.

– Они не звонили мне весь день. Это из-за вас?

– Я сказала им, чтобы они не вступали больше с вами в контакт, пока мы не уладим с ними этот вопрос. Я предупредила, что если они сделают это, то я отправлюсь тогда прямиком к журналистам.

Томас сжимает голову руками.

– Почему? Ну почему вы такая невыносимая? А ведь я уже почти начал думать, что вы не совсем безнадежны…

– Это не моя работа – всем нравиться, – сухо говорит Клаудия.

– «Нравиться» тут ни при чем, никто и не собирался заходить так далеко, – бормочет Томас и снова поднимает на нее глаза. – Ну… и что теперь? Вы, похоже, хотите сделать по-своему во что бы то ни стало. Даже зная, какие последствия все это может иметь для семьи. Что ж, в любом случае я не буду давать никаких интервью.

– В этом нет необходимости. У нас есть записи всех ваших телефонных разговоров. Мы можем опубликовать некоторые наиболее увлекательные отрывки из них. Но… – Клаудия закусывает губу. – Может быть, мне вовсе и не придется к этому прибегать.

Томас хмурится.

– Что вы имеете в виду?

– Может быть, у вас есть история и поинтереснее, – задумчиво произносит Клаудия. – Если вы предложите мне что-то более лакомое, то, возможно, меня это вполне устроит. Люди сейчас жадны до трагедий, Томас. На это есть спрос. Так и вижу это в каком-нибудь женском журнале или крупной газете: «Сердечная драма самого одинокого астронавта Британии».

– Да уж, специфический вы человек.

– Не до такой степени, как вы, Томас. Судя по вашему личному делу, у вас в жизни было немало печалей. И я хочу узнать, какие истории стоят за всем этим. Мы можем начать прямо сейчас.

Томас испускает вздох.

– По истории каждую ночь, ради спасения семьи Ормерод? Да вы настоящий Шахрияр, вам не кажется?

Клаудия делает невинное лицо.

– Это кто? Он играет за «Челси»?

Томас задумывается, после чего угрюмо говорит:

– Ладно. Что вы хотите узнать?

Клаудия откидывается на спинку стула.

– Что ж… может быть, начать с чего-нибудь наиболее простого? Почему вы расстались с Дженет, например?

Томас потирает подбородок и затем кивает.

– Хорошо.

Клаудия улыбается.

– Пришло время твоих рассказов, Шахерезада.

С невольным удовлетворением отметив, что Клаудия все же поняла его намек на «Тысячу и одну ночь», Томас некоторое время собирается с мыслями и наконец начинает.

48

Письма Лоры

Прежде чем говорить, как все закончилось, Томас должен сначала рассказать, как все начиналось – как он, к своему удивлению, все же решается позвонить по номеру, указанному на визитке Дженет Изон, и приглашает ее в не слишком дорогой итальянский ресторан. Там он узнает, что она на три года моложе него, родом из пригорода Йорка, увлекается йогой, хотела бы завести кошку, но арендный договор ее съемной квартиры запрещает это, кроме того, она обожает романы сестер Бронте, терпеть не может людей, громко прихлебывающих чай, и любит слушать музыку «мотаун».

Дженет Изон также удивляет его тем, что сама платит за ужин (во время которого Томас старательно следит за тем, чтобы ничего не прихлебывать), а потом, когда они садятся в такси, она говорит, что они едут к ней, и называет таксисту свой адрес.

Но еще более удивительное открытие ждет его потом, когда она приводит его в спальню и Томас, по ее указанию, снимает одежду сначала с нее, а потом с себя: он обнаруживает, что не так уж он и плох в постели, и Дженет Изон, как кажется, остается весьма довольна.

Дальнейшее развитие событий кажется вполне естественным: после года таких не-слишком-дорогих ужинов, неплохого секса и неожиданно приятного времяпрепровождения в компании друг друга Дженет спрашивает Томаса, что он думает по поводу их совместного будущего, ведь ей уже скоро тридцать и она не молодеет, и если он предложит ей выйти за него замуж, то она, скорее всего, согласится. После этого Томас делает ей предложение. И она говорит «да».

Они планируют пожениться через год после предложения, но за три месяца до назначенной свадьбы мать Томаса разбивает инсульт. Получив это известие, он не может избавиться от ощущения, что это ее последняя отчаянная попытка удержать его рядом с собой – не потерять его, как она потеряла своего мужа и младшего сына. В такси, по дороге в больницу, Томас мысленно готовит речь для разговора с матерью. Да, он женится, но не умирает же, так что у него всегда будет возможность быть рядом и навещать ее так часто, как она захочет. Томас знает, что Дженет и слышать не захочет о том, чтобы его мать жила с ними, даже если бы они смогли купить дом, где всем бы хватило места, так что он и не пытался заводить с ней этот разговор. Он собирается сказать матери, что после его свадьбы ничего не изменится и они по-прежнему будут постоянно видеться, как и прежде.

Однако, войдя в больничную палату, Томас забывает свою приготовленную речь. Все оказалось гораздо хуже, чем он ожидал. Его мать лежит в кровати сморщенная, с потухшими глазами, с обвисшей половиной лица и скрюченной рукой на впалой груди. Томас принес ей цветы и виноград. Она смотрит на все это стеклянными глазами, он целует ее в сухой, как бумага, лоб и отправляется разговаривать с врачом, который ставит его перед неутешительным фактом: надежды на восстановление нет.

Томас сидит рядом с ее кроватью, не зная, что делать. Мать знаком просит наклониться к ней поближе, и тонкая струйка слюны сочится из ее перекошенного рта. Ему очень хотелось бы, чтобы Дженет была сейчас рядом с ним. Но она занята на работе, разбираясь с важным делом. Томас говорит матери, что Дженет тоже хотела прийти, но не смогла. Тереза смотрит на него тусклыми глазами; у нее никогда не было особой симпатии к Дженет.

– Дома, – шепчет она.

– Да! – делано бодрым голосом говорит Томас. – Мы отвезем тебя домой, очень-очень скоро!

Мать качает головой.

– Дома.

Томас изо всех сил старается удержать на своем лице улыбку. Он не должен говорить ей, что она никогда уже не вернется домой.

– Нужно, чтобы ты встала на ноги к моей свадьбе.

От одного слова «свадьба» Томасу делается как-то не по себе. И не только потому, что там ему придется быть в центре внимания. Его тревожит сама мысль о женитьбе. Хотя он безумно любит Дженет, его не покидает ощущение странности происходящего. Он чувствует себя словно шахматной фигурой, которую гроссмейстер передвигает по своему усмотрению.

Тереза показывает скрюченной рукой на свою сумочку, лежащую на прикроватном столике. Томас подает ее матери, и она неловко роется там, в конце концов доставая маленький латунный ключик.

– Дома, – шепчет она. – Ящик.

Потом Томас идет домой к матери, чтобы принести ей свежее ночное белье. В ее спальне он вытаскивает из комода белье и пижамы, хоть и знает, что она едва ли переживет эту неделю. В правой верхней части комода он обнаруживает запертый маленький ящик и достает из кармана латунный ключ. Тот, разумеется, подходит, и, открыв ящик, Томас находит там небольшую пачку конвертов, перетянутых резинкой.

Все они адресованы ему. Он снимает резинку. Все конверты распечатаны. Томас достает первое письмо, уже узнав почерк на конверте.

Это письма от Лоры.

Их всего девять, и Томас, сидя на кровати своей матери, читает их, одно за другим. Первое из них было написано всего спустя неделю после того, как Лора уехала.

Привет Том. Просто хотела тебе сообщить, что я уже устроилась на месте – адрес указан наверху в этом письме. Здесь живут еще четыре девушки, и все они, по-моему, очень милые. Телефона у нас нет, а ближайшая телефонная будка всегда в жутком состоянии, поэтому я решила, что будет лучше написать тебе. Как было бы здорово, если бы ты тоже приехал на учебу в этом году, но ладно, пусть будет в следующем – к тому времени я уже буду знать все лучшие пабы, куда мы сможем пойти! Я тут подумала, может быть, ты приедешь сюда – например, на выходных через неделю? Я могла бы показать тебе достопримечательности Лидса, только захвати с собой зонтик, ха-ха. Напиши мне ответ, ладно? Наша последняя встреча показалась мне какой-то странной, и меня все это очень расстроило. Извини, что я немного вспылила из-за того, что ты предложил мне отложить учебу – я знаю, ты хотел как лучше. Просто для меня это было так неожиданно. Безумно по тебе скучаю. Люблю, Л.

Томас бережно кладет письмо на кровать и берет следующее, датированное неделей позже.

Привет, Том! Я не уверена, получил ли ты мое письмо – может, и получил, но слишком занят, ведь у тебя теперь столько времени без меня, ха-ха. Но, наверное, оно все-таки потерялось на почте. В любом случае, я просто хотела сообщить тебе, что устроилась в Лидсе отлично. Здесь жизнь кипит – думаю, тебе бы здесь понравилось. Можно ходить на концерты и в пабы. Мой адрес написан на конверте. Жилье, конечно, далеко не дворец, и Сузи (одна из моих соседок по квартире, очень милая девушка!) увидела на днях таракана на кухне. Она так кричала, что чуть потолок не обрушился! А Бет (она лесбиянка) прибила таракана моим ботинком – о, спасибо ей! Но в целом квартирка симпатичная и недалеко добираться до центра города. Я надеялась, что ты мог бы приехать и остаться на выходные – заодно поубивал бы для нас тараканов, ха-ха, – но, наверное, в эти выходные уже не получится, потому что я обещала девчонкам пойти на концерт «Happy Mondays». Как насчет следующих? Даже если не сможешь приехать, напиши мне письмо, чтобы я знала, как ты там. Как поживает твоя мама? Люблю, Л.

В третьем письме Лора высказывает предположение, что, возможно, Томас уехал куда-то на лето.

В четвертом письме она пишет, что если он не хочет больше с ней общаться, то мог бы из вежливости хотя бы коротко сообщить ей об этом.

В пятом письме Лора сообщает, что дважды звонила ему домой из провонявшей мочой телефонной будки и разговаривала с его матерью, которая была очень дружелюбна, спрашивала, как у нее дела, и пообещала заставить Томаса написать ей.

В шестом письме она пишет: ну и ладно, пошел ты!

В седьмом письме Лора пишет, что понимает обиду Томаса, но если он решил поставить точку, то почему бы им не встретиться хотя бы, чтобы просто поговорить за чашечкой кофе?

В восьмом письме Лора на четырех страницах в ужасных подробностях описывает свой секс со студентом-медиком, игроком команды регби. Эти слова, как яркие вспышки, жгут глаза Томаса, особенно строчка о том, что после любовных утех с этим парнем, не обделенным достоинством, она вынуждена была ходить «походкой Джона Уйэна».

Девятое и последнее письмо, написанное два месяца спустя после начала учебы в университете, было следующее:

Томас. Во-первых, я должна извиниться за свое предыдущее письмо. Я была пьяна, когда писала и когда отправляла его. И я была так зла! Очень зла на тебя. Сейчас я уже не злюсь. Я писала, я звонила, я делала все, что могла – разве что не села в поезд и не приехала к тебе. Но знаешь что? Я этого не сделаю. Ты, очевидно, решил двигаться дальше, и я сделаю то же самое. Жизнь слишком коротка, чтобы поступать иначе, и я хочу наслаждаться этим временем в Лидсе. Я надеялась, что нам удастся вернуть наши отношения или, по крайней мере, остаться друзьями, но, похоже, все это уже невозможно. Конечно, я не могу заставить тебя не приезжать в Лидс на учебу в следующем году, но не думаю, что это будет хорошо для нас – постоянно здесь сталкиваться. Не сейчас. И еще, наверное, довольно долго. Это все очень грустно, и сердце просто разрывается. Я любила тебя, ты знаешь. И я надеялась, что и в конце ты мог бы показать себя тем Томасом Мейджором, в которого я когда-то влюбилась. Ладно, на этом все, прощай. Будь счастлив, Томас. Лора.

Каждое письмо словно молотком бьет по его сердцу, каждое слово – как будто удар ниже пояса, и от прощальных строчек его глаза заволакивает пеленой. Томасу кажется, что он потеряет сознание, однако продолжает все так же сидеть на кровати, глядя на письма остановившимся взглядом. Перед лицом всего открывшегося его приближающаяся свадьба кажется чем-то еще более неясным и странным. Он чувствует себя так, словно к нему явился давно забытый призрак, решивший закончить когда-то незавершенное дело. В конце концов Томас собирает письма и, стянув их резинкой, убирает в карман своей куртки, после чего складывает в пакет одежду, хотя бо́льшая часть всего этого его матери уже вряд ли понадобится.

49

Живите долго и процветайте

Тереза Мейджор стала выглядеть еще более высохшей и изможденной, чем в предыдущий приход Томаса. Ему хотелось бы испытывать к ней ту же ненависть, что и к отцу, но он лишь берет муслиновую салфетку с прикроватного столика и аккуратно вытирает слюну с ее подбородка. Мать смотрит на него такими глазами, что он не уверен, видит ли она его на самом деле.

– Я нашел письма, – безучастно говорит Томас.

И его мать выдыхает так, словно этот груз копился в ее груди, как отравляющий газ, все четырнадцать лет. Она открывает рот, и Томас наклоняется к ней, приближая к ее губам свое ухо.

– Прости. – Ее голос звучит слабо, едва слышно – эфемерный, как белая голова одуванчика.

– Но почему?

– Я не хотела… терять… тебя.

Но она потеряла многое другое, думает Томас. Ему хочется закричать изо всех сил, швырнуть в нее все письма, как конфетти, которыми она никогда уже не сможет осы́пать его на свадьбе. Однако он ничего этого не делает, а молча сидит рядом на жестком пластиковом стуле, держа мать за руку, не скрюченную инсультом, и еще раз перечитывает про себя все письма. Почему она это сделала? Почему сейчас? Может быть, это своего рода последний залп, чтобы расстроить его свадьбу с Дженет? В какой-то момент Томаса одолевает дремота, и он просыпается от того, что медсестра трогает его за плечо. За окном уже темно, и его мать спит.

Нет, не спит.

– Все кончено, – тихо говорит медсестра. – Мне очень жаль.

– Да, все кончено. – Но Томас смотрит не на мать, а на письма. – Это ужасно.

Томас потратил на поиски значительную часть времени в течение двух месяцев, но при помощи «Yahoo», «AltaVista», «MySpace» и «Friends Reunited» ему в конце концов удалось напасть на след Лоры. Оказалось, что она живет в Северо-Восточной Англии, где работает в аналитическом отделе Лейбористской партии. В результате Томас решает устроить в Ньюкасле свой мальчишник, от которого, к его огромному сожалению, ему не удается отвертеться. Единственными его приглашенными оказываются трое коллег из лаборатории ГМО-исследований – те, кого он мог назвать друзьями по той причине, что ему доводилось перекинуться с ними больше, чем парой слов; помимо них присутствует еще брат Дженет, Роберт, явившийся, очевидно, по ее настоянию и всем своим видом показывающий, что предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте, раз никто в этой компании не желает поддерживать с ним разговор о футболе.

Однако в довершение всего Кевину, которому предстоит быть шафером на свадьбе Томаса, по причине их тесного дружеского общения, иногда выходящего за рамки нескольких фраз, пришло в голову, что их вечеринка должна быть тематической.

Роберт держит в руках красную футболку с длинным рукавом и черной горловиной: Кевин торжественно достал ее из своей дорожной сумки, когда они устроились впятером в номере гостиницы «Трэвелодж».

– «Звездные войны»? Ты смеешься? – говорит Роберт.

– «Звездный путь», – поправляет Кевин: он худощавый, с залысинами на лбу и глазами навыкате, и у него странная манера хихикать, как девчонка, что он и делает в этот момент. – Это очень в тему. Томас однажды рассказывал мне, что, когда у него была работа, где он занимался рытьем траншей, там все называли его Споком.

– К тому же, – произносит Радждип, глядя поверх своих очков с толстыми стеклами, – Спок говорит: «Живите долго и процветайте». Это тоже очень хорошо подходит для свадьбы.

Кевин отдает голубую футболку Томасу и огромную, как балахон, угольно-серую – Джереми.

– «Академия звездного флота». Это единственное, что мне удалось найти в размере XXL.

Джереми благодушно кивает и продолжает поедать своей донер-кебаб.

– Подожди-ка, – хмурится Роберт. – Ведь парней в красном все время убивает тот лупоглазый монстр, разве не так? А у тебя самого какая футболка?

– Желтая.

– Это капитан Кирк, верно? Давай меняться!

– Нет! – восклицает Кевин, несколько обескураженный.

– На твоем месте я бы ему уступил, – шепчет Радждип.

Роберт выхватывает у Кевина желтую футболку и сует ему красную.

– Капитан Кирк ведь там главный мачо? Так что эта футболка тебе вообще ни к чему. – Потом он кивает Томасу: – Ладно, доктор Спок, пошли переоденемся. Эти три амиго пусть остаются тут, а мы поселимся вместе во второй комнате – уж я-то присмотрю за тобой! Чтобы ты не пустился во все тяжкие перед свадьбой с моей старшей сестричкой, ха-ха-ха!

Томас вздыхает и, взяв свою сумку, следует за Робертом в другую комнату, в то время как Кевин жалобно произносит:

– Не доктор, а мистер Спок.

Томас предполагал, что его мальчишник ограничится тем, что они посидят допоздна в каком-нибудь тихом пабе, болтая более непринужденно, чем на работе, однако у Роберта оказалось другое мнение на этот счет. Он знал Ньюкасл, поскольку вырос в Йорке, поэтому устроил им целую экскурсию по всем пабам и барам Бигг-Маркета, последним пунктом которой был ночной клуб на списанном круизном судне, стоящем у причала на реке Тайн. Вечер проходит как в тумане от выпитого пива и виски, и Роберт демонстрирует невероятный талант замечать компании девушек в мини-юбках и следовать за ними в очередной бар.

– Готовим фазеры к бою! – ухмыляется он. – Эй, барышни, хотите взглянуть на мою звуковую отвертку?

– Нет, вы это слышали? – шипит Кевин с едва сдерживаемым негодованием. – Звуковая отвертка! Парень, похоже, вообще не в теме.

Радждип пьет столько, что все время пребывает практически в коматозном состоянии, если не считать одного часа, когда он, обливаясь слезами, рассказывает о девушке, которую когда-то знал в Дели. Джереми умудряется в каждом заведении что-то жевать и не говорит ни слова, а у Роберта и Кевина под конец вечеринки доходит до драки. Томас настолько пьян, что его даже не волнует происходящее, но, как кажется, все разгорелось из-за того, что Роберт требовал раздеть Томаса и привязать к фонарному столбу, в лучших традициях мальчишников, но Кевин был против этого.

Сама драка состояла в том, что Кевин шлепал своими руками по широкой груди Роберта, а тот толкал его в лужу.

– Вы, кучка придурков, – кипятится Роберт. – Дайте я, по крайней мере, нарисую ему настоящие брови доктора Спока.

Последнее, что помнит Томас, как Роберт тянется к нему с черным маркером, а Кевин громко возмущается, что нужно говорить «мистер Спок», а не «доктор», пока Радждипа не выворачивает прямо ему на колени.

На следующее утро Томас просыпается рано и с трудом открывает глаза: гремучая алкогольная смесь все еще гуляет в его организме и в голове как будто работает отбойный молоток. Наспех ополоснувшись, он отправляется в путь на трамвае, поезде и автобусе, чтобы попасть в небольшой – некогда шахтерский – поселок, в пятнадцати милях от Ньюкасла. Это красивое местечко со множеством зелени, утиным прудом и просторными садами перед коттеджами. Томас никогда не подумал бы, что Лора – с ее полосатыми колготками, ботинками «Доктор Мартинс» и розовыми волосами – могла бы поселиться в подобном месте. Адрес записан у него на бумажке. Томас трижды обходит вокруг утиного пруда и решает отправиться обратно в Ньюкасл, где его ждут снова выпивка и неизбежная стычка с братом Дженет, однако в конце концов он все же решается и находит нужный коттедж. Над низкими садовыми воротами сделана арка, покрытая белыми и голубыми цветками душистого горошка. С бешено бьющимся сердцем Томас открывает калитку и идет по выложенной камнем дорожке к крыльцу с небольшой шиферной крышей. Даже постучав в дверь, он уверен, что это неправильный адрес.

Пока она не открывает дверь. Волосы у нее теперь светлые, а не розовые, и на ней укороченные черные легинсы, белая майка и биркенштоки. Томас впивается в нее взглядом. Это она.

– Лора.

Она озадаченно смотрит на него лишь какое-то мгновение и говорит:

– Томас.

Он чувствует себя совершенно растерянным и не знает, что ей сказать.

– Хм, – произносит Лора. – Что ты здесь делаешь?

Томас лезет в карман и достает оттуда пачку конвертов.

– Я получил твои письма.

Лора поднимает бровь.

– Ну да, разумеется. Я достаточно их тебе написала.

– Нет, – поясняет Томас. – Дело в том, что я получил твои письма только что. Всего два месяца назад. Моя мама… в общем, она их от меня прятала.

Лора поднимает вторую бровь.

– О… Как она там?

– Умерла.

– Понятно, – кивает Лора и, помолчав, добавляет: – Сочувствую. Мне очень жаль.

Потом она бросает на него прищуренный взгляд.

– Слушай, Томас. Твое лицо…

– Ах, да. – Он вспоминает Роберта с его маркером и, послюнявив палец, трет бровь. – Вчера вечером было черт знает что. Под видом тематической вечеринки «Звездный путь».

Лора улыбается, и Томас чувствует, что его сердце переполняется до такой степени, словно вот-вот разорвется. Дрогнувшим голосом он говорит:

– Я должен был поехать тогда с тобой. В Лидс.

Улыбка исчезает с ее лица.

– Томас. Это было давным-давно.

Он кивает и, чувствуя, что губы у него дрожат, не решается снова заговорить. Лора смотрит на него с любопытством.

– И ты приехал сюда только для того, чтобы сказать мне это?

Томас опять кивает.

– Ну, просто я сейчас был в Ньюкасле. Тут у меня мальчишник. Но я решил устроить его в Ньюкасле, узнав, что ты живешь здесь.

Лора моргает.

– Мальчишник? Так ты женишься?

– Через три недели, – говорит Томас. – Но…

И это «но» повисает в воздухе между ними, качаясь на волнах пьянящего аромата цветов в саду, вплетаясь в ленивый полет жужжащих пчел, цепляясь за тонкую, колеблющуюся на ветру паутину.

Дверь за спиной Лоры открывается, и оттуда появляется мужчина с коротко остриженными волосами, в шортах и футболке, вытирающий руки кухонным полотенцем. Бросив взгляд на Томаса, он хмурится и спрашивает:

– Всё в порядке, дорогая?

Он валлиец, и на секунду Томас задумывается – не тот ли он самый студент-медик и игрок в регби, чье невероятное достоинство Лора так воспевала в своем письме много лет назад? Только сейчас он замечает обручальное кольцо на ее пальце.

– Да, все хорошо, – отвечает Лора. – Этот человек продает страховки. Я сказала ему, что у нас всё есть.

– У нас всё есть, – кивает мужчина – муж Лоры – и кладет руку ей на плечо, с любопытством глядя на Томаса: – В любом случае спасибо за предложение.

– Да, – произносит Томас, в то время как муж Лоры увлекает ее обратно в дом. – Понимаю. У вас все есть.

Прежде чем закрыть дверь, Лора в последний раз смотрит на него и говорит:

– Ты ведь знаешь, что у тебя на лбу нарисован маркером пенис?

– Черт возьми! – восклицает Клаудия. – А что бы вы сделали, если бы она была не замужем? И как же Дженет? Так из-за этого вы все-таки с ней расстались? Вы встречались с Лорой опять? У вас был с ней роман?

– Думаю, на сегодня достаточно. – Томас сдерживает зевоту. – Остальное будет в следующий день. Вы обещаете, что не сделаете ничего во вред семье Ормерод?

– Обещаю, – говорит Клаудия под аккомпанемент шипения из-за плохой связи. – Очень хочется услышать окончание истории. Я позвоню вам завтра, Шахерезада.

– Но я все равно продолжаю считать, что вы тварь, Клаудия.

Возникает натянутая пауза.

– Томас? Кстати, «Эта замечательная жизнь» – мой любимый фильм тоже.

Соединение прерывается, и Томас некоторое время слушает тишину, размышляя об этих последних словах, а затем отправляется к своему спальному месту, задержавшись лишь для того, чтобы взглянуть в иллюминатор на далекую Землю размером с футбольный мяч.

50

Зеленый свет

Элли созывает семейный совет и обрисовывает сложившуюся ситуацию. Джеймс выглядит так, как будто вот-вот расплачется. Глэдис же с довольным видом напевает себе под нос «Jesus Wants Me for a Sunbeam».

– Но почему мы не можем позвонить майору Тому? – спрашивает Джеймс, и его нижняя губа дрожит.

– Потому что, – терпеливо объясняет Элли, – если мы это сделаем, та женщина, Клаудия, будет слушать наш разговор. Она хочет втянуть нас в шоу уродов для прессы. А если это произойдет…

Они оба смотрят на Глэдис.

– Бабушка, ты не могла бы не петь хотя бы минутку? У нас серьезный разговор.

Лицо Глэдис расплывается в широкой улыбке.

– Ой, да, прости, детка. Так и лезет все время в голову воскресная школа. Это с тех пор как майор Том задал мне свой вопрос из кроссворда. Надо бы позвонить ему и попросить, чтобы он мне напомнил его.

– Нет. – Элли сильно сжимает пальцами переносицу. – Нет. Мы не можем больше звонить майору Тому. Пока нет.

– Но мой эксперимент… – бормочет Джеймс. – Я же не справлюсь без него.

Элли поворачивается на диване лицом к брату и кладет обе руки на его худенькие плечи.

– Ты справишься. Ты справишься сам. Ты же смог придумать идею эксперимента. Теперь тебе остается только все это осуществить, верно? Я ходила на встречу с твоим директором. Тебе нужно быть в школе рано утром в субботу. Они заберут тебя оттуда, и вы поедете на поезде в Лондон. Это же будет здорово, правда? Я приготовлю тебе с собой ланч.

– А почему ты не можешь поехать со мной?

– Потому что меня туда никто не приглашал. Да и не могу же я оставить тут бабушку одну…

– Мы усаживались в большой круг, поджав ноги, – говорит Глэдис. – А мистер Тримбл читал нам что-нибудь из Священного Писания. Притчи. Да, да, ту самую я как раз помню. – Она делает паузу и насвистывает мелодию «Jesus Wants Me for a Sunbeam». – Так вот почему мне все время вспоминалась воскресная школа. Что-то там, что-то там… разрывает сердце… что-то там… мудрость. Вот оно. Вот он, ключ. Мудрость. Притчи.

Элли качает головой.

– Ну и как твои успехи с экспериментом?

– Все почти готово. – Джеймс вытирает нос рукавом своей школьной рубашки. – Хочешь посмотреть?

Джеймс полностью расчистил стол в своей комнате, сложив все на полу, чтобы освободить место для картонной коробки, которую Элли принесла домой из отдела свежих продуктов. Только вместо капусты она заполнена теперь картонными перегородками, превратившими коробку в модель их дома на Сантус-стрит: левая сторона представляет первый этаж, а правая – второй. Элли с удивлением отмечает, что Джеймс действительно постарался на славу, раскрасив наружную часть коробки «под кирпич», а внутри воссоздав потускневшую от старости отделку каждой комнаты. Он даже смастерил из кусочков картона и раскрасил мебель – диван, кровати в спальнях и всю обстановку в их крошечной гостиной.

Элли отдает Джеймсу пакетик с принесенными Дэлилом светодиодами и берет в руки вылепленную из пластилина фигурку улыбающегося мужчины в джинсах и футболке. Она смотрит на брата.

– Папа?

Джеймс кивает и выставляет перед ней еще три фигурки.

– Ты. Я. Бабушка.

Элли поочередно рассматривает каждую из них.

– Ух ты… это вообще! Как здорово у тебя все получилось, Джеймс!

– Я покажу тебе, как это работает, – говорит Джеймс, забирая фигурки обратно и помещая бабушку на кровать, Элли – на диван, а самого себя – в свою комнату. – И еще представь, что на наружной стене, рядом с дверью, приделаны светодиоды. В реальности они, конечно, должны быть не там, а где-нибудь в полицейском участке. Но пока так – чтобы продемонстрировать работу судьям на конкурсе.

– Хорошо, и что дальше?

– Так вот. Представь, что отцу надели специальное устройство – так называемый браслет. Электронный браслет. Он позволяет узнавать, делает ли он что-то хорошее или плохое. Если папа делает что-то плохое, ему не будут уменьшать время наказания. Скорее наоборот, могут даже добавить. Но если он делает что-то хорошее, срок его наказания будут сокращать, чтобы он смог освободиться быстрее. И все это может проходить прямо дома, а не в тюрьме.

– Такое возможно?

Джеймс кивает.

– Да, я узнавал. Это называется домашний арест. Человека могут выпустить из тюрьмы с электронным браслетом, если он отсидел четверть своего срока.

Элли кивает.

– Ладно, показывай. Представим, что лампочки уже установлены.

Джеймс усаживает фигурку Даррена Ормерода в кресло Глэдис.

– Итак, допустим, тебе нужно сделать домашнее задание, и ты попросила папу помочь тебе, но он просто сидит и смотрит футбол или что-то в этом роде. Загорается красная лампочка. Это плохой поступок. – Он кладет фигурку Даррена в кровать. – Или, например, сейчас субботнее утро, он обещал приготовить для нас завтрак, но вместо этого весь день валяется в постели.

– Понятно, это красная лампочка. Но ты помнишь, как ужасны были папины завтраки, а, Джеймс?

Джеймс берет фигурки Даррена и Глэдис и помещает их на кухню.

– А здесь папа разговаривает с бабушкой о старых временах, и ей от этого очень хорошо. Зеленая лампочка.

– О, да, это он умеет. Бабушка всегда так смеется с ним. – Элли чувствует, что к глазам у нее подступают слезы.

– А здесь он сидит на диване с тобой, смотрит твое домашнее задание и говорит, что ты в тысячу раз умнее его и, наверное, пошла этим в маму. И он говорит нам, что очень сильно скучает по маме, но у нас все будет хорошо, мы справимся.

Джеймс сопит и опять вытирает нос рукавом рубашки. Элли чувствует, как по ее щекам медленно текут слезы.

– Да, это он тоже умел. Говорить нам, что все будет хорошо.

Джеймс кладет фигурку самого себя в кровать в своей спальне, а Даррена помещает рядом.

– А здесь, – сквозь подавленный всхлип произносит Джеймс, – здесь папа читает мне сказку на ночь. – Он делает долгий, судорожный вдох. – Он читает мне сказку – книжку про маленького кролика, который очень любит своего папу – сильно-сильно, аж до луны, а тот говорит, что тоже его очень-очень любит – аж до луны и обратно. И главное, что папа-кролик никогда не оставит своего крошку-кролика и этот малыш никогда не будет сидеть один и плакать, оттого что никто не может почитать ему сказку на ночь.

Лицо Джеймса сморщивается.

– Зеленая лампочка.

– Тысячу раз зеленая лампочка, – говорит Элли, крепко обнимая Джеймса, и они сидят вместе перед его столом, тихонько покачиваясь и словно убаюкивая друг друга.

51

Зажечь напоследок

Чем ближе пятница, тем сильнее начинает нервничать Элли, хотя она старается не показывать этого Джеймсу. А вдруг у него ничего не получится? Что тогда? Что, если Джеймса действительно отправили на этот конкурс только из жалости, просто чтобы заполнить квоту для социально ущемленных детей? После конкурса у них будет всего неделя на то, чтобы оплатить все задолженности, иначе они будут выселены. Элли вдруг осознает, что у них нет даже никакого запасного плана – они полностью положились на то, что Джеймс непременно выиграет. Это из-за разговоров с майором Томом они как-то утратили связь с реальностью, и все стало видеться им в более радужном свете. Однако после визита к ним Клаудии реальность снова навалилась на них всей своей тяжестью. Без звонков майора Тома вся эта история с ним стала казаться глупым сном, от которого, похоже, начала просыпаться пока только Элли.

Отец, как всегда, звонит раз в неделю, чтобы поговорить с ними, услышать их голоса, и Элли наказывает бабушке и Джеймсу ни в коем случае ни о чем не проболтаться.

– По-моему, у вас там что-то происходит – может, расскажете? – спрашивает он, и его голос отдается эхом в металлической пустоте тюрьмы.

– Всё как обычно, – заверяет его Элли. – Ждем не дождемся, когда наконец увидим тебя. Мы тебя очень любим.

Джеймс, разумеется, желает знать, почему они не могут все рассказать отцу.

– Потому что он будет переживать, но сделать все равно ничего не может, – говорит Элли. – Нам меньше всего нужно, чтобы он сейчас нервничал. Мы сами со всем справимся. Обязательно справимся.

Однако для подстраховки она берет сейчас максимальное количество часов на всех своих работах, стараясь подкопить как можно больше денег в качестве подушки безопасности. Элли находится в польском магазине, вытаскивая из большой проволочной тележки банки с красной фасолью и выставляя их на полки, когда слышит, как кто-то покашливает за ее спиной. Наверное, опять кто-то из покупателей, желающих узнать, где можно найти подгузники, или сахар, или туалетную бумагу. Где найти алкоголь, почему-то никто никогда не спрашивает. Элли оборачивается и видит перед собой улыбающегося Дэлила.

– Мне тут нельзя болтать, – шепотом произносит она, продолжая вытаскивать банки из тележки. – Не хочу, чтобы меня вышвырнули и с этой работы.

– Всё в порядке, – шепчет в ответ Дэлил. – Я притворюсь покупателем. – Затем он громко говорит: – Прошу прощения, мисс, вы не могли бы проконсультировать меня относительно того, насколько соответствует действительности информация о свойстве красной фасоли повышать сексуальную активность? Я прочел в Интернете интересную статью по этому поводу.

– Заткнись, – шипит Элли, хотя и с трудом удерживается от смеха. – Что тебе здесь нужно?

– Я вообще-то пришел по делу. Моя мама собирается приготовить макаронный пирог, и я должен купить рожки. Не подскажешь, где их тут можно найти?

Элли прищуривает глаза.

– А зачем было идти в такую даль? У вас там полно магазинов и поближе.

Дэлил пожимает плечами.

– Я знал, что ты сегодня работаешь, и подумал: почему бы не зайти и не поздороваться? Кстати, как там те лампочки, которые я утащил из школы – с ними все нормально?

Элли кивает.

– Да, Джеймс трудился не покладая рук. Вчера допоздна их приделывал. Он должен принести свою работу завтра, а потом он поедет в Лондон в субботу утром.

Дэлил скрещивает пальцы.

– Он прорвется, я уверен.

– Будем надеяться. – В конце прохода между стеллажами появляется супервайзер, и Элли принимается усердно выставлять банки на полку, а Дэлил тем временем делает вид, будто изучает надписи на упаковке кускуса. Когда супервайзер проходит, Элли добавляет: – Это наш последний шанс.

Дэлил ставит кускус обратно.

– Может быть, расскажешь уже, почему для вас это имеет такое значение?

Элли упрямо качает головой, но потом чувствует, что к глазам у нее подступают слезы. Глупые, глупые слезы. Похоже, в последнее время она только и делает, что плачет.

– Эй, ну что ты, – говорит Дэлил, кладя руку ей на плечо.

– Нас вышвырнут из нашего дома, – наконец произносит Элли. – Если Джеймс не победит на конкурсе, нас выселят. На следующей неделе.

Дэлил прикрывает рот ладонью.

– Вот дерьмо.

Элли кивает.

– Да уж.

– Но как вообще так получилось?

– Долгая история, – говорит Элли. – Знаешь, тебе все-таки лучше уже уйти, чтобы у меня не было проблем.

– Слушай, а почему бы тебе не прийти к нам на вечеринку завтра вечером? Не обязательно надолго. Хоть немного развеешься.

Элли снова качает головой.

– Нет, это невозможно. Даже если бы я могла оставить Джеймса и бабушку одних, мне все равно нужно вставать в субботу чуть свет, чтобы проводить его в школу. Так что я правда не могу, извини.

– Ну ладно. Увидимся тогда завтра в школе.

Элли кивает и снова принимается за выкладывание банок. Пару минут спустя она чувствует легкое постукивание по своему плечу. Это опять Дэлил.

– Э-э-э, а где у вас тут все-таки рожки?

– Ты уверен, что сможешь донести это до школы, не поломав? – с сомнением спрашивает Элли у Джеймса в пятницу утром. Изготовленная им модель дома стоит на комоде, упакованная в черный мешок для мусора. – Ты не уронишь это и не помнешь в автобусе?

– Ничего я не уроню, – откликается из кухни Джеймс, доставая из холодильника свои бутерброды.

– Может быть, стоило вызвать тебе такси.

– Все будет нормально, – заверяет Джеймс. – Мы ведь поедем на такси в школу завтра утром. Два раза будет слишком накладно.

Он выходит из кухни и оглядывается в поисках своего рюкзака.

– Бабушка, – говорит Элли, – с тобой всё будет в порядке сегодня?

Глэдис сидит в своем кресле и с безучастным видом смотрит утренние новости. Джеймс понимает, почему Элли обеспокоена: бабушка слишком тихо ведет себя этим утром.

– Не беспокойся за меня, – вздыхает Глэдис. – Со мной всё в порядке. Просто живот немного побаливает. Я так и знала, что не нужно было есть тот рыбный сэндвич вчера вечером. Но это все Билл. Он так любит перехватить рыбный сэндвич по дороге домой из паба.

Джеймс и Элли переглядываются.

– Наверное, я все-таки заскочу домой в обеденный перерыв, чтобы узнать, как ты тут.

– Ладно, мне пора, – говорит Джеймс, закидывая рюкзак на плечо и беря свою модель обеими руками. – Элли, открой нам, пожалуйста, дверь.

– Осторожнее там! – кричит она ему вслед с порога.

– Обязательно!

Джеймс находит в автобусе отдельное место и садится, поставив модель дома на колени. С лампочками все получилось отлично: одна загорается красным светом, другая – зеленым. Он нервничает, но в то же время с нетерпением ждет завтрашнего дня. Он никогда еще не был в Лондоне. Распечатка его предстоящей речи на конкурсе – об эксперименте и почему он так важен – уже лежит в школе. Миссис Бриттон сказала, что он может репетировать хоть весь день: она соберет несколько учителей, чтобы он мог потренироваться говорить перед аудиторией. Джеймс пытается представить себе, как все будет на конкурсе. В его воображении рисуются сцена и серьезные лица жюри в первом ряду. Самое главное, чтобы он там не слишком разволновался. При одной мысли об этом его ладони становятся влажными, и Джеймс начинает глубоко дышать, чтобы успокоиться. Впереди еще целый день и вся ночь, а потом поездка в Лондон, так что у него еще есть время, чтобы как следует подготовиться.

Когда автобус делает разворот перед школой, Джеймс ждет, пока все выйдут, и лишь после этого бережно несет свою модель к выходу и осторожно спускается по ступенькам. Миссис Бриттон сказала, что он может оставить свою работу в ее кабинете, который она запрет на ночь. Впрочем, вряд ли кому-то взбредет в голову проникнуть в школу, чтобы похитить его модель.

И вдруг Джеймс видит Оскара Шеррингтона.

Тот стоит вместе с кучкой своих приятелей у металлических ограждений неподалеку от остановки автобуса. Джеймс опускает голову и направляется через дорогу в сторону школьных ворот, но мальчишки быстро бросаются ему наперерез, чтобы перехватить его. Джеймс не сталкивался с ними уже целую неделю. Почему они решили привязаться к нему именно сегодня, когда руки у него заняты макетом?

– Эй, деревня, – окликает его Оскар. – Есть разговор.

– Мне нужно идти, – говорит Джеймс предательски дрогнувшим голосом.

– Что это ты несешь?

– Может, он испек торт для Бриттон? – произносит один из дружков Оскара. – Ведь он ее любимчик и все такое.

Оскар перегораживает ему дорогу, и Джеймс озирается вокруг, ища глазами кого-нибудь из учителей. Он замечает у школьных ворот одну учительницу в светоотражающем жилете, но она, судя по всему, ведет в школу девочку, которая упала и разбила коленку. В следующее мгновение у Джеймса перехватывает дыхание от того, что Оскар вырывает у него из рук коробку и злобно трясет ее.

– Э, не похоже, что тут торт. Ну-ка, давайте посмотрим, что там.

Мальчишки срывают черный мусорный мешок и обнаруживают под ним макет.

– Ха, – ухмыляется Оскар. – Кукольный домик.

– Это моя работа для конкурса, – говорит Джеймс.

– Смотрите, да это же его семейка! – выкрикивает один из мальчишек, хватая пластилиновые фигурки. – Вот это явно его папаша-уголовник.

– А вот его сестра, – говорит другой. – Я слышал, она та еще оторва.

– О, а это, похоже, Супер-Бабуля, – произносит Оскар, держа коробку одной рукой, а другой поднимая фигурку Глэдис. Потом он наклоняется и заглядывает Джеймсу прямо в лицо: – Эта старая карга выставила меня идиотом перед моим отцом. А со мной так нельзя, ты понял?

Джеймс кивает.

– Пожалуйста, отдай мне коробку, Оскар.

– Что? Эту ерунду? – с этими словами он роняет ее на асфальт. – Упс!

Джеймс растерянно смотрит на коробку, лежащую на земле. Но с макетом все в порядке. Он цел.

– Упс, – снова говорит Оскар и изо всех сил наступает на коробку ногой.

Затем к нему присоединяются и его дружки, которые принимаются с остервенением пинать и топтать макет, пока он не превращается лишь в груду изорванного и искореженного картона. Оскар берет фигурку бабушки и медленно сминает ее в руке перед лицом Джеймса – так, что от нее остается разноцветная пластилиновая масса. В конце концов он швыряет ее на остатки истерзанного в клочья макета.

– Хорошая новость в том, что теперь мы квиты, деревня, – со злобной ухмылкой говорит Оскар. – Не путайся больше у нас под ногами.

Они с хохотом уходят в сторону школьных ворот, оставив Джеймса стоять в оцепенении над останками их последней надежды спасти семью.

– Что? Что они сделали? – произносит Элли со спокойствием, совершенно не вяжущимся с ее едва сдерживаемой яростью.

– Они бросили мой макет на землю. А потом топтали, пока от него ничего не осталось.

Элли закрывает глаза и мысленно считает до десяти, но, когда она снова их открывает, Джеймс все так же сидит перед ней с залитым слезами лицом. Катастрофа никуда не исчезла.

– Ты рассказал все учительнице? Миссис Бриттон?

Джеймс качает головой.

– Она разве не спросила тебя, где твоя работа для конкурса?

– Я пообещал ей, что принесу все завтра. Сказал, что просто забыл макет дома. Она была не очень довольна.

У Элли вырывается прерывистый вздох.

– И… что теперь? Ты сможешь сделать все заново за сегодняшний вечер?

Лицо Джеймса морщится, и он качает головой.

– Нет, я не успею. И я уже не хочу ничего делать. Я хочу просто забыть это.

– Джеймс. – Голос Элли едва не срывается на крик. – Джеймс! Ты понимаешь, что это наш единственный шанс?

Он грустно кивает. Глэдис откашливается. Они оба смотрят на бабушку, и она произносит:

– Свет праведных весело горит, светильник же нечестивых угасает.

– Что? – хмурится Элли. – О чем ты говоришь, бабушка? – Потом она снова поворачивается к Джеймсу: – Ты должен это сделать. Ты должен попытаться. Я могу помочь тебе…

– От высокомерия происходит раздор, – продолжает Глэдис, – а у советующихся – мудрость.

– Ничего не получится! – кричит Джеймс. – У меня нет ни красок, ни пластилина, ни светодиодов! У нас нет даже коробки! И мы не можем ничего купить, потому что у нас и так нет ни на что денег! Ничего нельзя уже сделать.

– Богатство от суетности истощается, а собирающий трудами умножает его.

– Замолчи! – кричит Элли, вскакивая с дивана. – Замолчи, замолчи, замолчи!

– Не кричи на нее! – вопит Джеймс. – Она ни в чем не виновата!

Элли стискивает руками голову.

И у нее вырывается пронзительный крик.

Все умолкают.

– Я сыта по горло! – кричит Элли, стуча себя ладонью по лбу. – Да, черт возьми, сыта по горло! Всеми вами! Я бьюсь изо всех сил, чтобы как-то удержать нашу дурацкую семью на плаву, а вам хоть бы что. Ты умудрился, чтобы тебя травили в школе, а она окончательно уже выживает из ума. Все. Хватит. С меня достаточно.

– Элли, – говорит Джеймс с широко раскрытыми глазами. – Ты меня пугаешь.

– И правильно, тебе пора уже пугаться! – вопит она. – Нас выселят из дома и разлучат, бабушку отправят в дом престарелых, а мы попадем в какой-нибудь жуткий, убогий приют, и если ты думаешь, что та кучка богатеньких сопляков – это хулиганы, то ты еще не видел настоящих хулиганов, Джеймс. В общем, для нас все кончено. Все кончено.

Элли оглядывается в поисках своего рюкзака и, порывшись в нем, достает телефон.

– Что ты собираешься сделать? Ты хочешь позвонить майору Тому?

– Нет, конечно. – Элли тыкает пальцами в клавиатуру. – Это из-за него у нас все запуталось еще хуже. Нам не надо было его слушать. Нужно было решать все как-то более благоразумно.

– Тогда кому ты звонишь?

– Вот оно, разгадка где-то близко, – говорит Глэдис. – Притчи. Конечно же, никаких сомнений.

– Элли, кому ты звонишь?

Она игнорирует Джеймса и, дозвонившись, произносит в трубку:

– Дэлил? Это я. Давай встретимся, только скажи где. Часов около восьми. Я хочу пойти на твою вечеринку.

Потом Элли слушает, не отводя глаз от Джеймса, и говорит:

– Что изменилось? Всё. И в то же время ничего. Я просто решила, раз уж и вправду всему конец и уже ничего не поделаешь, то я хочу, по крайней мере… как это говорят? Зажечь напоследок, а не распускать сопли.

52

Из тех, кто женится

– Знаете, на самом деле я с трудом представляю вас женатым. Вы кажетесь не таким человеком.

Клаудия и Томас разговаривают по телефону «Иридиум», но в трубке все время трещит и шипит и раздается какое-то слабое эхо, кажущееся голосами летающих в космосе призраков. В то утро директор Бауман связался с ним, чтобы сообщить, что связь между его компьютерным терминалом и Центром управления скоро будет потеряна и ее вряд ли удастся восстановить. Так что ни Интернета, ни Скайпа больше не будет. Единственная возможность все наладить – совершить выход в открытый космос и отрегулировать антенну.

– Но у нас ведь есть еще телефон «Иридиум», – говорит Томас.

– Это ненадолго, – отвечает директор Бауман. – Так что вам, в любом случае, придется совершить выход в открытый космос. Причем в самое ближайшее время. Мы не можем потерять с вами связь. Это будет катастрофа для всего проекта. Это будет катастрофа для БриСпА. И это может стать катастрофой для вас. Думаю, в глубине души вы, конечно же, все понимаете. Так что вам придется просто принять, что вы должны в конце концов совершить этот выход, чтобы наладить антенну.

– Я подумаю об этом.

Бауман сдвигает брови, отчего они становятся похожи на двух молей, занимающихся любовью.

– Это не обсуждается, Мейджор. Вы просто должны это сделать. Точка.

– Вы понятия не имеете о том, какой я человек, – говорит Томас позже в разговоре с Клаудией.

– О, думаю, сейчас я уже довольно неплохо себе это представляю. – Возникает пауза, и отчетливо слышится, как Клаудия что-то отпивает.

– Вы пьете вино? – спрашивает Томас.

– Ну разумеется. Сейчас десять часов вечера.

– Итак, что вы хотите услышать сегодня?

В течение недели он рассказал ей все – про Питера, про смерть его отца, про инцидент в кинотеатре. И Томас с удивлением обнаруживает, что от этого внутри него происходит как будто катарсис – когда события его жизни обретают в его рассказах вид историй, имеющих начало и конец, а не выглядят той бесформенной, непонятной массой, какой они казались ему тогда, когда все это происходило с ним на самом деле.

– Вернитесь к тому, на чем вы остановились в первую ночь, Шахерезада. Не думайте, что я забыла про это. Расскажите, почему ваш брак распался.

Если говорить честно, то и сам Томас не мог представить себя женатым, пока это не оказалось свершившимся фактом. И весь этот процесс происходит как будто не под его контролем – от решения Дженет, что им пора пожениться, до организации свадьбы и планирования медового месяца. Все, что от Томаса требуется – одеться в подобающий случаю костюм и явиться в назначенное место и время, – и он лишь выполняет это. Их свадьба проходит в Йоркском соборе, что действует на Томаса несколько устрашающе. Семья Дженет тоже пугает его: ее отец далеко не последний человек в Йорке, благодаря чему их свадьба и была устроена в соборе. Мать Дженет смотрит на Томаса, всем своим видом выражая смирение с тем, что его дочь вступает в такой мезальянс. Роберт, брат Дженет, участвовавший в мальчишнике, глядит на него с презрением. Стоя перед алтарем, Томас чувствует себя карликом под высокими сводами и уходящими ввысь контрфорсами самого большого готического собора в Европе, и ему становится трудно дышать от наваливающейся на него тяжести вековых традиций и всего того, что должно произойти с ним в этот день. Одна половина скамеек в соборе занята родственниками и друзьями Дженет, приятелями отца по гольфу и его бизнес-партнерами и, конечно же, подругами матери – состоятельными дамочками и гарпиями из книжного клуба. У Томаса нет родственников, нет настоящих друзей, лишь горстка едва знакомых ему коллег, которые сидят, как горгульи, на скамейке в первом ряду, а Кевин, все еще снедаемый чувством вины из-за инцидента с маркером на мальчишнике, стоит позади него в роли шафера.

Свадьба проходит в основном так, как и ожидал Томас, и после медового месяца в Юго-Восточной Азии, где слишком жарко и многолюдно и весьма некомфортно, они начинают свою семейную жизнь, поселившись в квартире Дженет, поскольку она просторнее, презентабельнее и вообще уютнее. Томас перевозит туда свое имущество. Дженет поднимает бровь при виде гор виниловых пластинок, и высказывает кощунственное предложение убрать их куда-нибудь подальше на хранение, если он еще не созрел для того, чтобы продать все это.

От них ожидается, что праздничные даты – Рождество, Пасху, дни рождения – они будут проводить в доме семьи Изон – громоздком особняке из красного кирпича в красивом поселке в пригороде Йорка. В первый год после рождественского обеда Томас просматривает коллекцию дисков у родителей Дженет – Дэниэл О’Доннел и бесчисленные Си-Ди с военными оркестрами, – и ее отец зовет его отправиться в местный паб, пока «девочки» уберут со стола. За несколькими пинтами густого пива он начинает расспрашивать Томаса о планах на будущее.

– Я могу прозондировать почву на этот счет, – заявляет отец Дженет. – Было бы здорово, если бы вы с Джен жили в Йорке. В твоей сфере полно возможностей… да, кстати, напомни, чем ты там занимаешься?

– Он ученая крыса, – говорит брат Дженет, сильно ударяя Томаса кулаком в плечо, чтобы показать, что он просто шутит.

– Ученый… – кивает отец Дженет. – Что ж, ученые везде нужны, верно? Думаю, ты и здесь сможешь найти много вариантов.

– Но нас вполне устраивает жизнь в Лондоне, – произносит Томас.

Отец Дженет хмыкает в свою кружку с пивом.

– Да, это все, конечно, хорошо, пока вы молодые. Но растить там детей – нет, не годится.

В следующем году Томасу исполняется тридцать три. Дженет достигает вехи тридцатилетия, и это событие, конечно же, помпезно отмечается в кругу семьи Изон. После роскошного обеда в столовой, выходящей на широкие, ровные поля перед домом, мать Дженет говорит:

– Все спрашивают меня, когда я наконец уже стану бабушкой…

– Судя по тому, что я видел на своем мальчишнике, думаю, Роберт уже преуспел в этом и где-нибудь в ваших краях уже бегают маленькие Изоны, – пытается пошутить Томас. Шутка выходит чрезвычайно плоской, и ее неуместность была бы ему очевидна заранее, если бы он хоть немного подумал, прежде чем давать волю своему развязавшемуся от вина языку.

– Мамочка, – отвечает Дженет. – Пока мы наслаждаемся нашей жизнью в Лондоне. – Она смотрит через стол на Томаса: – Но, думаю, в ближайшем будущем мы этим займемся.

Томас рад, что свеча перед ним дает лишь тусклый свет и благодаря этому, скорее всего, остается незамеченным, как его лицо делается вдруг таким же белым, как кусочки курицы на его тарелке. У них с Дженет ни разу еще не было разговора о детях. Ему никогда не приходило в голову заговорить об этом.

53

Годы семейной жизни (2003–2011 гг.)

В конце 2003 года Дженет получила весьма существенное продвижение в своей адвокатской карьере, тогда как Томас остался без работы. Эксперимент с гавайской папайей дал отличные результаты, но компания, придя к выводу, что генно-модифицированная папайя едва ли будет пользоваться большим спросом, решила закрыть исследовательский центр.

– Не знаю, может быть, было бы здорово попробовать написать роман, – говорит Томас, размышляя о своей вновь обретенной свободе. – Или, например, научиться играть на гитаре.

Дженет смеется и вручает ему «Ивнинг Стандарт», развернутую на разделе вакансий.

Два месяца спустя он ездит на свою новую работу: это одноэтажное здание на объездной дороге Ньюбери, и его главная обязанность заключается в том, чтобы попытаться вывести цыплят с четырьмя ногами. Адвокатская практика занимает у Дженет все больше и больше времени, и ей приходится долгие часы проводить за подготовкой своих выступлений в суде. Томас начинает потихоньку доставать пластинки из своей коллекции винила, сложенной, по настоянию Дженет, в кладовке.

– Ага, – говорит Клаудия.

– Что «ага»?

– Она закрутила роман, ведь так? Значит, вот как было дело? Она встретила какого-то неотразимого, амбициозного молодого адвоката, и он увел ее у вас?

– Ничего подобного не было! – с негодованием восклицает Томас. – Дженет никогда бы так не поступила. Несмотря на все ее минусы, она была верной. На этот счет ее уж точно нельзя упрекнуть.

– Ее минусы? – спрашивает Клаудия. – А какие у нее были минусы?

Томас на минуту умолкает.

– Что ж, на самом деле минус был всего один. Ее совершенно безосновательное ожидание, что я когда-нибудь стану для нее более или менее таким мужем, какого она заслуживала.

В следующем году Томас занимается сексом раза в три больше, чем за всю свою жизнь до этого. Дженет проявляет необыкновенную ненасытность, набрасываясь на него вечером, будя по утрам поцелуями и увлекая в постель, едва он возвращается домой с работы. Томас совершенно измотан и спит в поезде каждый день по пути на работу и с работы. У него не остается сил даже на то, чтобы выходить на пробежку. Однажды вечером, когда Томас возвращается домой, собираясь рассказать историю – то ли смешную, то ли ужасающую – о трехногом цыпленке, который мог бегать только кругами, Дженет встречает его у дверей их квартиры. В руках у нее маленькая белая полоска. Она стоит, закусив губу, пока он молча смотрит на тест, а затем вскрикивает и бросается ему на шею.

Похоже, у них будет ребенок.

Почти сразу после этого они прекращают заниматься сексом. Томас отчасти даже рад этому. Теперь у него снова есть время и силы для того, чтобы бегать – припечатывать ногами тротуар, лихорадочно размышляя о том, что же все это для него означает. Ребенок. Крошечный человечек. Их крошечный человечек. Его опыт с детьми – должен признать Томас – сводится практически к нулю. В действительности единственным ребенком, с которым ему когда-либо доводилось иметь дело, был его брат Питер, родившийся, когда Томасу было почти девять.

Все эти мысли погружают Томаса в настоящую пучину. Внезапно к нему приходит шокирующее осознание того, что иметь ребенка означает стать отцом.

Семейство Изон, конечно же, чрезвычайно воодушевлено. В какой-то момент оказывается решенным, что это самое подходящее время для Дженет и Томаса перебраться жить в Йорк. Отец Дженет устроил, чтобы Томаса пригласили на собеседование в мультинациональную медицинскую корпорацию «Смит энд Нефью», имеющую исследовательский центр неподалеку от города. Нужно быть полным идиотом, смеется отец Дженет, чтобы умудриться не получить эту работу.

Они проводят в Йорке почти все выходные. Томаса таскают по магазинам, продающим детскую одежду и возмутительно дорогие коляски, дизайн которых, похоже, разрабатывался теми же самыми людьми, которые проектируют машины «Формулы-1». Брат Дженет, Роберт, толкает его кулаком в плечо и говорит: «А я не думал, что ты на такое способен, Спок». И все смеются. Каждый раз, когда они приезжают в Йорк, мать Дженет поглаживает ее по животу и спрашивает:

– Как там ведет себя мой маленький внук?

– Мамочка, – снисходительно отвечает Дженет. – У меня еще даже ничего незаметно. Он пока размером с грецкий орех.

В ту ночь на хрустящих безупречных простынях в гостевой комнате Томасу снится зомби-апокалипсис, во время которого восставшие из мертвых, со сморщенными лицами, похожими на грецкий орех, преследуют его, загоняя в йоркский магазин для беременных и детей, где он должен пересидеть конец света.

Каждый раз в доме семьи Изон их ждет также целая пачка предложений от местных агентов по недвижимости.

– Вам нужно что-нибудь поближе к нам, разумеется, – говорит мать Дженет. – Так мы сможем заходить к вам в любое время.

– Да, это очень удобно, чтобы было кому присмотреть за ребенком, – кивает Дженет Томасу.

Отец Дженет фыркает.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что собираешься продолжать работать?

– Мне бы не хотелось бросать свою карьеру, – мягко возражает Дженет. – Я планировала устроиться в какую-нибудь адвокатскую контору в Йорке.

– Чушь, – говорит отец. – Ты теперь прежде всего жена и мать. Посмотри на свою маму – разве ей было плохо от такой жизни?

Томас бросает взгляд на мать Дженет: она как раз получила с «Амазон» двенадцать копий «Кода да Винчи» и весьма нелепо перевязывает их розовыми и голубыми ленточками – в подарок членам своего книжного клуба, прерывая свое занятие лишь для того, чтобы налить себе бренди.

Дженет улыбается.

– Да, ты прав. Лучшего и желать не приходится.

Томас извиняется, чтобы выйти в туалет и глубоко подышать, размышляя над тем, что стало с той женщиной, которая чуть не сбила его на своей машине в первый день нового тысячелетия. Ему начинает казаться, что, возможно, было бы лучше, если бы она его все-таки сбила.

На День святого Валентина Томас берет выходной и, купив в супермаркете продукты, готовит ужин к возвращению Дженет с работы. Ближе к вечеру раздается телефонный звонок от нее. Она в больнице. Томас мчится туда на такси и находит Дженет в отделении для женщин на ранних сроках беременности: она сидит на кровати, натянув одеяло до подбородка, и ее лицо покрыто темными полосами растекшейся туши.

– Томас, – безучастно произносит она. – Я потеряла ребенка.

Томас старается делать и говорить все, что необходимо в такой ситуации – по крайней мере, в его представлении. Когда Дженет выписывают из больницы, она целую неделю лежит в постели. Томас приносит ей поесть, обнимает ее и плачет вместе с ней. Он потихоньку собирает все детские вещи, книжки и одеяльца и относит их в благотворительный магазин, освобождая квартиру от всего того, что может напомнить Дженет о ее потере… об их потере. В день, когда Дженет решает, что готова вернуться на работу, Томас берет выходной – на тот случай, если она не справится и ей нужна будет его помощь. Однако она прекрасно справляется. Томас в тот день моет посуду на кухне и вдруг видит в окно мужчину, идущего с маленьким ребенком, лет двух, не больше: он держит малыша за руку, а тот делает неловкие, неуверенные шаги по улице. Совершенно неожиданно Томас разражается сухими, безутешными воплями.

Следующий год, вопреки всем ожиданиям Томаса, оказывается весьма приятным. Дженет, как кажется, решает оставить свою беременность в прошлом, словно этого никогда и не было, и с головой уходит в работу и развлечения. Они с Томасом дважды берут отпуск, она решает, что ему нужно отказаться от предложения о работе в «Смит энд Нэфью», и они прекращают поиски дома в Йорке. Они тратят деньги на ремонт своей квартиры, и Томаса приглашают в комитет жильцов их многоквартирного дома. Он с удовольствием принимается за исполнение своей новой роли, наклеивая стикеры на лобовые стекла автомобилей, чьи владельцы не вписываются в разметку, паркуясь на и без того скудном парковочном пространстве; он обходит квартиры жильцов, напоминая им о том, что в выбрасываемых в баки пакетах с мусором не должно быть пищевых отходов во избежание привлечения животных. Томас становится активистом кампании за установку автобусной остановки ближе к их дому. Они с Дженет проводят больше времени вместе, раз в месяц бывают в театре, а летними вечерами пьют вино у реки; она даже соглашается, чтобы он попытался открыть ей дверь в мир настоящей музыки. К его некоторому шоку, она совершенно не воспринимает Дэвида Боуи, но с этим небольшим ее недостатком он все же готов смириться. Они снова начинают заниматься сексом, но уже не так безумно и без той одержимости результатом, как прежде. Томас каждое утро выходит на пробежку: он в прекрасной форме и замечательно себя чувствует, наслаждаясь отсутствием какой-либо ответственности, кроме той, чтобы делать Дженет счастливой.

Если бы Томас не чувствовал такое облегчение от того, что их жизнь, казалось бы, вернулась в прежнее русло, он, возможно, увидел бы, что для Дженет на самом деле это было лишь способом отрицания случившегося, попыткой убежать от всего этого.

В канун Нового года они, как всегда, приехали на праздники в дом семьи Изон. Родители Дженет устроили небольшую вечеринку, где помимо членов семьи присутствовали лишь пара друзей и соседей. О потерянном ребенке не говорили ни слова, словно это несчастье было напрочь вычеркнуто из их недавнего прошлого. Когда из телевизора начинает доноситься бой часов Биг-Бена, Дженет обвивает руки вокруг шеи Томаса и запечатлевает на его губах долгий, пьяный поцелуй.

– Совершенно не жаль этого уходящего года, если честно.

– Что ж… да… в этом году было много всего, – говорит он. – Но если не считать того, что… ну, ты понимаешь… то, может быть, все было не так уж и плохо…

Дженет покусывает его ухо, что Томасу весьма приятно. А потом она шепчет:

– Я готова попробовать снова.

На какое-то безумное мгновение ему приходит в голову, что она имеет в виду Дэвида Боуи. Но потом Дженет добавляет:

– Я про ребенка. Я готова попробовать снова.

– Ну, думаю, с этим не стоит спешить, – рассудительно произносит Томас.

– Я хочу завести ребенка. – Дженет прижимается к нему всем телом.

У Томаса вырывается нервный смешок.

– Что, прямо здесь, в гостиной у твоих родителей?

Дженет отступает на шаг назад, держа его на расстоянии вытянутой руки и заглядывая ему в глаза.

– Так ты хочешь попробовать снова или нет?

Томас не знает, что сказать, но, пока он подбирает слова, становится слишком поздно. Дженет начинает кричать, швыряет свой стакан о стену, и все в комнате останавливаются и смотрят на них. Томас не может разобрать и половины из того, что она выкрикивает, но суть ему ясна. Он никогда не хотел детей. Он даже не расстроился, когда она потеряла ребенка. Он эмоционально недоразвитый, инфантильный мужчина, который думает, что можно идти по жизни вот так – выполняя свою дурацкую, бессмысленную работу Франкенштейна, слушая свою дурацкую, бессмысленную музыку, выходя на свои дурацкие, бессмысленные пробежки и печатая протоколы своего дурацкого, бессмысленного комитета жильцов.

Его дурацкая, бессмысленная жизнь, говорит Дженет, совершенно, совершенно бесполезна.

Ее, рыдающую, уводят на кухню мать с подругами. Отец Дженет собирает осколки разбитого стакана и свирепо смотрит на Томаса.

– Новый год испорчен, – говорит он, и Томас остается стоять посреди комнаты, в то время как все остальные делают вид, будто не обсуждают произошедшее. Больше всего в этот момент ему хочется взорваться и покончить со всем этим, разбив Си-Ди-проигрыватель с бесконечно несущимся из него слащаво-радостным рождественским альбомом Дэниэла О’Доннела, словно кувалдой бьющего его по голове.

Томас понятия не имеет, каким образом и для чего они продержались вместе последующие годы, и у него нет ни малейшего желания делиться с Клаудией душераздирающими подробностями постепенного умирания их брака, когда они в конце концов превратились лишь в двух соседей по квартире, едва разговаривающих и проходящих мимо друг друга, как совершенно чужие люди: он уже давно спал в отдельной спальне, превратившейся в его комнату, с проигрывателем и горами пластинок до потолка. Однажды Дженет вздыхает и произносит то, что уже давно было им обоим известно. Все кончено.

– У тебя появился кто-то другой? – спрашивает он, поскольку именно это, как ему кажется, следует говорить в такой ситуации.

– Нет, – отвечает она. – И пока мы вместе, ничего такого не будет. Но в будущем кто знает? Мне тридцать восемь. Для меня еще не все потеряно. Я все еще могу найти свое счастье. И ты тоже.

– Я счастлив, – произносит Томас, и его глаза наполняются слезами.

– Если ты счастлив, то это вопреки, а не благодаря мне, – говорит Дженет. – Я взяла на работе отпуск на неделю. Поеду к родителям. Было бы хорошо, если бы ты переехал к тому времени, когда я вернусь.

– Мы можем остаться друзьями? – спрашивает Томас, зная, что это звучит как фраза из дешевой мелодрамы.

Дженет смотрит на него, и он с горечью размышляет о том, куда делся блеск ее зеленых глаз, так очаровавший его в их первую встречу, когда она потеряла это сияние и почему он никогда не замечал, что его больше нет?

– Разве мы когда-то были друзьями?

54

Все в меру

Элли встречается с Дэлилом в бургерной, где она работает, и он уже ждет ее за столиком у двери, накупив еды.

– Я взял для тебя куриный бургер, картошку фри и шоколадный молочный коктейль. – Дэлил поднимается, когда она подходит, и галантным взмахом руки приглашает ее присесть на пластиковый стул, словно они пришли пообедать в дорогой ресторан. Потом, увидев выражение ее лица, он спрашивает: – Ты не любишь куриные бургеры?

– Почему нет? – Элли усаживается на стул. – Просто не люблю, когда люди решают за меня.

Дэлил садится и критически ее оглядывает.

– Отлично выглядишь, – выносит он свой вердикт.

– Я не знала, что надеть. – Элли смущенно похлопывает по своим джинсам и черной майке под толстовкой.

– Все отлично. Замечательно. – Он склоняет голову набок. – Ты выглядишь как-то по-другому, когда волосы собраны наверх. И ты умеешь краситься. А большинство девчонок в школе накрашены так, как будто собираются выступать в цирке. Или сниматься в «Оно» Стивена Кинга. Или в рекламе, как клоун на вон том плакате.

– Ладно, а где вообще эта вечеринка?

– Это одно местечко в промзоне, ну, знаешь, где проходит автотрасса. Туда нужно ехать на автобусе. Взять тебе еще чего-нибудь поесть?

– Нет, этого достаточно, – вздыхает Элли, окидывая взглядом зал бургерной, стараясь избегать зеркал, чтобы не видеть в них свое лицо, кажущееся еще более бледным и изможденным в холодном белом свете. Она замечает кого-то из знакомых, освобождающих корзины для мусора, и кивает им. Друзей у нее тут нет – так же как и на других ее работах. Так же как и в школе. Элли смотрит на Дэлила: он одет в белую рубашку с широким воротом и коричневым узорным принтом, вероятно, позаимствованную из шкафа его отца. Как бы то ни было, она ему идет. Дэлил протирает запотевшие очки и, моргая, смотрит на нее. Внезапно Элли потрясенно осознает, что, возможно, Дэлил – ее единственный друг на всем свете.

– А тебе вообще нравится грайм? – Он снова надевает свои очки. – Лично я к нему как-то ровно дышу. Хотя нечто более политическое мне нравится. Вот, например, Скепта. «Shutdown». Помнишь эту песню, года два назад? «Me and my Gs ain’t scared of police, we don’t listen to no politician»[13]. Но в общем-то я не так увлечен всем этим, как мой брат Ферди. Он просто жить без этого не может. А знаешь, что мне нравится? Много всего. «Carpenters», например. «Calling Occupants of Interplanetary Craft»[14]. Вот это классная песня. Ха, это напомнило мне, как твой маленький братец сказал, будто говорил по телефону с майором Томом. Ну и насмешил! А этого астронавта, кстати, показывали в новостях. Вернее, не показывали, а говорили о нем. Что-то насчет того, что ему нужно совершить выход в открытый космос, чтобы наладить неработающую антенну или что-то типа того.

Пока Дэлил болтает, Элли ест, с удивлением и завистью думая о том, с какой спонтанностью и непринужденностью он разговаривает о чем угодно, легко перескакивая с одной темы на другую, как пчела с цветка на цветок в поисках пыльцы. Элли пытается вспомнить, каково это – быть таким беззаботным и не думать о взрослых проблемах, как приходится ей. Потом она вдруг замечает, что Дэлил перестал говорить и выжидающе на нее смотрит.

– Я уже наскучил тебе?

– Извини. – Элли отпивает свой молочный коктейль. – Ты что-то сказал?

– Я спросил, какая музыка тебе нравится.

Элли пожимает плечами.

– Ну, то, что крутят на «Радио 1», наверное.

– «Радио 1» – это так себе. Оно такое… филистерское.

– Что это значит? – Элли собирает последнюю щепотку картошки фри и отправляет ее в рот, после чего облизывает соленые пальцы.

– Не знаю. Я прочитал это в «Гардиан». Думаю, это вряд ли что-то хорошее. Скорее всего, это означает «скучное» или что-то в этом роде. Но мне нравится это словечко. Наверное, это теперь мое новое любимое слово. А у тебя есть любимое слово?

В автобусе Дэлил платит за обоих и, пройдя до середины, останавливается и жестом предлагает Элли устроиться у окна. Она хихикает.

– Моя карета подана.

– Да, сегодня ты будешь Золушкой, а я – прекрасным принцем, – говорит Дэлил.

Элли протирает рукавом стекло и смотрит через него на оранжевые уличные фонари.

– Только моя фея-крестная куда-то запропастилась, – бормочет она.

– Может быть, все-таки расскажешь из-за чего у вас возникла такая проблема с домом? – мягко спрашивает Дэлил.

Элли решает все ему рассказать, и это повествование занимает всю их дорогу на автобусе. В конце концов Дэлил нажимает кнопку звонка, и они поднимаются. Когда они выходят из автобуса на шоссе, с тянущимися вдоль него заброшенными фабриками и бизнес-центрами, с дорожным покрытием, блестящим от дождя в свете высоких фонарей, Дэлил говорит:

– Над этим можно было бы даже посмеяться, если бы все не зашло так далеко. Знаешь, вам нужно обратиться в полицию. Это же мошенничество. Они могли бы вычислить этого лжепринца и вернуть ваши деньги.

– Но все равно это было бы слишком поздно. И если бы мы обратились в полицию, тогда стало бы известно, что бабушка не в состоянии быть нашим опекуном. – Элли уже надоело в который раз объяснять одно и то же.

– Но что вы собираетесь делать? – настаивает Дэлил. – У вас ведь остается всего неделя. Я знаю, что твой брат – маленький гений и все такое, но что, если он не победит в конкурсе?

– Уже и так понятно, что он не победит. – Элли чувствует, как на кончик ее носа упала капля дождя. – Помнишь тех хулиганов, которые его обижали? Так вот они опять на него напали. Он был прав, бабушка все сделала только хуже своей выходкой.

Дэлил щелкает пальцами.

– Постой-ка. Тот ниндзя в маске, о котором ты разговаривала с директором в школе Джеймса? Так это была ваша бабушка? – Он присвистывает. – Вот это номер!

– Если честно, я не хочу думать об этом, я хочу забыть обо всем, хотя бы на одну ночь, – вдыхает Элли. – Ладно, где это ваше место? А то сейчас, похоже, польет как из ведра.

– Вон оно, там, – Дэлил указывает на подъездную дорогу, ведущую к нескольким одноэтажным строениям, укрывшимся в темноте. – А ты разве не слышишь?

В то время как дождь начинает расходиться, они мчатся в сторону здания, откуда доносится басовое «бум-бум-бум».

– А это вообще легально? – спрашивает Элли, когда они ныряют в теплое нутро одного из строений посреди промзоны и трое здоровенных мужчин в черных бомберах пропускают их, увидев Дэлила. Внутри так темно, что невозможно понять, насколько большое это помещение; вспышки стробоскопов пестро расцвечивают танцующую толпу перед подмостками, с которых трое парней в черных джинсах, белых майках и бейсболках оглашают все вокруг своим отрывистым рэпом.

– Сильно сомневаюсь! – весело кричит в ответ Дэлил. – Скорее всего, копы нагрянут и прикроют нашу тусу еще до рассвета.

– Копы? – улыбается Элли. – Ты вдруг стал выражаться как уличные ребята.

– Ну мы же тусим с корешами, верно? – говорит Дэлил.

– А это твой брат? – спрашивает Элли, указывая на сцену. В помещении ужасно жарко, и она, сняв свою толстовку, повязывает ее на талии.

– Не. Ферди появится, самое раннее, к полуночи. Пойдем, я покажу тебе, где тут сортир и все такое.

– Здесь есть туалеты? Это впечатляет.

– Это место принадлежит моему двоюродному брату Роджу, – кричит Дэлил. Он берет ее за руку и ведет через толпу танцующих, и Элли не возражает. – У него здесь вообще-то автомастерская – ремонтируют машины. А раз в несколько недель устраивают вечеринки.

Возле туалетов стоят два раскладных стола с большими разноцветными резиновыми ведрами, наполненными уже подтаявшим от жары льдом и бутылками пива и безалкогольных напитков.

– Угощайся, – кричит Дэлил. – Напитки включены в стоимость билета. А для нас вход бесплатно, так что можешь отрываться.

Дэлил и Элли одновременно тянутся к одному и тому же ведру. Он вытаскивает банку кока-колы, а она – бутылку «Ред Страйп». Они обмениваются взглядами.

– Ты пьешь пиво?

– А ты не пьешь пиво?

– Ну, я этим особо не увлекаюсь, – говорит Дэлил. – Может, выпью немного чуть попозже. Всё в меру, как говорится. А ты знаешь, что во Франции нет минимального возрастного порога для употребления алкоголя? Они там знают в этом толк. Но у них нет такой проблемы пьянства, как у нас. Когда напиваются вдрабадан и все такое. Еще и блюют потом повсюду. Фу. Нет, это не для меня.

Элли смотрит на свое пиво. Дэлил берет открывашку, привязанную веревкой к одному из столов, и открывает ее бутылку.

– Ты уверена, что тебе будет нормально после этого?

Элли еще ни разу в жизни не пробовала алкоголь. Она подносит бутылку к губам и, сделав небольшой глоток, поражается сначала тому, какое оно ледяное, а потом какой у него щиплюще-горький вкус.

– Все отлично, – говорит она, вытирая губы ладонью, чтобы скрыть свою невольную гримасу. – Я выпью только одну-две бутылки. Я, как и ты, – тоже этим особо не увлекаюсь. Все в меру.

Дэлил кивает и открывает свою банку колы.

– Тогда порядок. Как насчет потанцевать?

55

Вызываю обитателей межпланетного корабля

Дэлил танцует именно так, как и ожидала Элли – по-птичьи взмахивая руками, беспорядочно двигая ногами в разные стороны и сияя, как маяк, своей ослепительной улыбкой. Однако он делает все так естественно и самозабвенно, что выглядит действительно неотразимым. И самое главное, видно, что все это доставляет ему настоящее удовольствие.

– Давай! – кричит он. – Ты хочешь славы? Ее нужно заработать. А для этого придется попотеть!

Элли вскрикивает, когда Дэлил хватает ее за руку и увлекает в самую гущу извивающихся в танце тел.

– Ты чего? – кричит она ему.

Он запрокидывает голову и взмахивает руками.

– Слава! Я буду жить вечно! Я научусь летать!

Приложив к губам свою бутылку пива и внезапно обнаружив ее пустой, Элли думает, что не удивилась бы, если бы Дэлил действительно научился летать.

После второй бутылки пива Элли чувствует, что ей очень сильно нужно в туалет. Выйдя оттуда, она не может найти Дэлила и поэтому остается стоять возле столов, открыв еще одну бутылку. В общем-то пиво не такое уж и противное на вкус, если к нему привыкнуть. И, глядя на танцующих людей, Элли думает о том, что быть взрослым, наверное, не так уж и плохо. В этом тоже есть свои плюсы. Просто все, что она делала до этого – заботилась о брате, о бабушке, готовила еду, следила за тем, чтобы все шло как надо, – было скучной частью взрослой жизни. Она занималась только скучными делами, тогда как развлечения были ей недоступны. Элли вдруг понимает, что ей снова нужно в туалет, и начинает беспокоиться, не инфекция ли это какая-нибудь. Поставив пустую бутылку на стол, она нетвердой походкой направляется в сторону туалета.

Когда Элли выходит, Дэлил ждет ее у стола, открывая новую банку колы. Элли повисает на его руке и кричит:

– Хватит быть таким скучным! Выпей пива!

Он поднимает бровь.

– Выпью, потом. Хочешь еще потанцевать?

На танцполе Элли помахивает своей наполовину выпитой бутылкой. Какая это по счету – вторая? Третья? Четвертая?

– Кто считает?

– Что? – переспрашивает Дэлил, пытаясь перекричать гудящие басы и голоса рэперов.

– Кто считает? – тоже кричит Элли.

– Что считает? – выкрикивает он.

– Бутылки пива!

Дэлил смотрит на свою пустую банку колы и сминает ее в руке.

– Ладно, выпью с тобой пива. Пойдем. А то мои очки тут уже слишком запотевают.

– Это все из-за тех девушек на танцполе, – говорит Элли, качаясь на руке Дэлила, в то время как он пытается открыть две бутылки. – Это из-за них твои очки запотевают. Некоторые из них просто сногсшибательные. Как модели.

Дэлил пожимает плечами.

– Никто из них не симпатичнее тебя.

Элли громко хохочет. Дэлил протягивает ей покрытую конденсатом бутылку пива. Их пальцы соприкасаются, и она смотрит в его глаза или, по крайней мере, в запотевшие стекла очков. Ее сердце бьется быстрее, чем когда-либо. Потом – Элли сама не понимает, как и почему это происходит, – она прижимается к нему всем телом.

– Давай поцелуемся, – говорит она.

Дэлил ставит свою бутылку на стол и берет Элли за локти, а потом, засмеявшись, мягко отстраняет ее от себя.

Она чувствует, что на глаза у нее вот-вот навернутся слезы.

– Разве я тебе не нравлюсь?

– У меня есть принцип – не идти на поводу у девушек, когда они пьяны, – кричит он.

Элли поднимает брови и начинает отгибать пальцы.

– Во-первых, Дэлил Аллейне, я вовсе не пьяна. Я выпила всего две бутылки. Или три. А во‐вторых… ты так часто уже бывал в таких ситуациях, что выработал принцип?

– У каждого джентльмена должны быть принципы, – заявляет Дэлил. – Но, если честно, это первый раз, когда мне довелось применить мой принцип на практике.

Через какой-то – как кажется Элли, довольно долгий – промежуток времени она сидит на бетонном полу, прижавшись спиной к шлакоблочной стене, и плачет, сама не зная, почему.

– Ты можешь одолжить мне пять тысяч фунтов? – спрашивает Элли.

– Я бы одолжил их тебе, если бы они у меня были.

– А твои родители? Может быть, они могут занять мне деньги?

Дэлил смеется.

– Мой отец работает водителем автобуса, а мама – уборщицей. Нам хватает денег на жизнь, но едва-едва. Мне очень жаль, Элли.

– Если твой отец – водитель автобуса, а мама – уборщица, почему ты сам такой чудак-гений?

Он пожимает плечами.

– Мы обречены повторять прошлое, если не научимся извлекать из него уроки. Я прочел это…

– Знаю, знаю, в «Гардиан».

– В любом случае, это правда. Но я вовсе не считаю, что мои родители живут как-то неправильно. Они замечательные. И все мы в нашей семье странные по-своему, непохожие на других. Это как сказано в начале «Анны Карениной». Только на самом деле это касается не только несчастливых семей. Мы очень многого не знаем о других людях. Вот мой брат, например, безумно увлечен рэпом, а отец пишет картины с потрясающими видами Барбадоса, где он никогда не был. Просто по фотографиям. А моя мама поет как ангел. Все мы замечательны по-своему. Как и любая другая семья. Так же как и ваша.

– В нашей семье нет ничего замечательного. Всё у нас как-то не так.

– Вовсе нет, – мягко говорит Дэлил. – И даже если у вас что-то пошло не так, это не будет длиться вечно. Я прочитал, что Эйнштейн однажды сказал: «Учись на вчерашнем дне, живи сегодняшним, надейся на завтрашний. Самое главное – не прекращай задавать вопросы». Вот, для меня это в самую точку. Надейся на завтра. Именно поэтому я собираюсь стать писателем, или журналистом, или детективом. Или ими всеми одновременно. Ты не можешь перестать надеяться на завтра – это все равно что быть уже мертвым.

– Но для меня проблема в том, как жить сегодня, – говорит Элли. – Я не хочу быть ответственной за всю нашу семью. Я хочу просто быть ребенком.

Дэлил забирает у нее пустую бутылку.

– Дети не нагружаются пивом по самые брови.

– Еще как нагружаются, во Франции. – В кармане у нее начинает вибрировать телефон. – Так что я перееду во Францию, меня удочерит французская семья, и мы будем сидеть на балконе нашей квартиры в Париже, а я буду пить вино и читать «Анну Каренину». – Элли пытается выудить свой телефон из кармана джинсов, но безуспешно. – Кстати, сколько сейчас времени?

Дэлил смотрит на свои наручные часы – конечно же, старые электронные.

– Почти час.

Раздается радостный гул толпы на танцполе, и Дэлил поднимает голову.

– О, это Ферди вышел на сцену.

Внезапно Элли чувствует, что ее желудок сжимается, у нее выходит жидкая отрыжка, и она смотрит на Дэлила широко раскрытыми, полными слез глазами.

– Кажется, меня сейчас вырвет.

В туалетной кабинке со стенками из профнастила Элли стоит на коленях, держась за унитаз и безостановочно извергая содержимое своего желудка. Кто-то ломится в деревянную дверь, вопя, что ему срочно нужно отлить. Дэлил держит ее волосы, чтобы на них не попадал бесконечный поток рвоты.

– Извини, извини, извини, – тяжело дыша, бормочет Элли между приступами рвоты и всхлипываниями.

– Это моя вина, нельзя было позволять тебе столько пить, – говорит Дэлил, поглаживая ее по спине. Элли не может понять, успокаивает ее это или раздражает.

– Да, это ты виноват, – говорит она, снова наклоняясь над унитазом. – Ты не должен был давать мне пить столько пива. Почему у тебя нет такого принципа?

Элли бросает в холодный пот, и ее желудок продолжает болезненно сокращаться, давая все новые приступы рвоты. Вот и закончилось все веселье. А ведь они пришли сюда только для того, чтобы…

– О боже! – Элли принимается всхлипывать. – Мы же пропустили выступление твоего брата. О боже. Извини, извини…

– Да ладно, всё в порядке, – мягко говорит Дэлил. – Чего я там не видел.

Элли опять склоняется над унитазом. В ее желудке, как кажется, уже ничего не осталось, но он все равно как будто желает вывернуться наизнанку. Она садится на корточки, пытаясь успокоить эти безудержные сокращения, и в этот момент что-то выпадает у нее из кармана и со стуком падает на пол. Телефон.

Дэлил поднимает его.

– Хм. Элли, у тебя тринадцать пропущенных вызовов.

Она вытирает со лба капельки пота. Кажется, приступы рвоты окончательно отступили.

– От кого?

– Двенадцать от бабушки, и один от…

Внезапно телефон оживает в его руке.

– От кого еще один? И кто сейчас звонит?

Дэлил смотрит на телефон, словно не веря своим глазам, и протягивает его Элли.

– Там написано «Майор Том».

Элли садится, прижавшись спиной к металлической стенке кабинки, и берет телефон. Ее охватывает беспокойство из-за того, что бабушка пыталась дозвониться до нее целых двенадцать раз. О боже. Что там произошло? И почему…

– Здравствуйте! – говорит она в трубку.

– Элли, – слышится голос майора Тома.

– Нам нельзя с вами разговаривать, – бормочет она, вытирая рот, перепачканный слюной и рвотой.

– Глэдис пыталась дозвониться до тебя весь последний час, – говорит Томас. Его голос звучит неясно и далеко, сопровождаемый шипением и потрескиванием.

– Но это же не тот самый, правда?.. – произносит Дэлил.

– Что случилось? – спрашивает Элли, и туман в ее голове рассеивается. – Что-то с бабушкой? Ей плохо?

– Нет, это из-за Джеймса, – доносится издалека голос майора Тома. – Тебе нужно срочно вернуться домой. Твоя бабушка была просто сама не своя, когда мне звонила. Джеймс убежал из дома.

56

Держаться вместе

Лишь около двух часов ночи Дэлилу удается вызвать такси, водитель которого соглашается приехать за ними в промзону и отвезти на Сантус-стрит, где Глэдис все это время расхаживает взад и вперед по коврику перед камином в своем длинном халате и тапочках.

– Наконец-то! – восклицает она, когда Элли и Дэлил появляются в дверях. – Я полночи не могла тебя найти!

– Мы приехали сразу же, как смогли, миссис Ормерод, – говорит Дэлил. – Дело в том, что Элли пропустила ваши звонки…

Элли поднимает руки, прося тишины, и все умолкают.

– Так. Бабушка, что произошло?

– Я отправила Джеймса спать около девяти, а потом смотрела по телевизору эту передачу, где люди все время говорят – что-то типа «Паркинсона», только там больше крику…

– Бабушка, – останавливает ее Элли. – Давай это пропустим. Когда ты заметила, что Джеймса нет дома?

Глэдис глубоко вздыхает.

– Я встала, чтобы сходить в туалет и выпить стакан воды – наверное, это было где-то чуть за полночь. Я увидела свет под дверью комнаты Джеймса и подумала, что он уснул с включенной лампой, и вошла, чтобы ее выключить. Лампа действительно горела, но его самого в комнате не было. Постель была застелена. И я нашла вот эту записку.

Элли берет листочек из рук Глэдис и изучает его. Записка очень короткая. Она передает ее Дэлилу, и тот зачитывает ее вслух:

Дорогие Элли и бабушка!

У нас все пошло наперекосяк, и это я во всем виноват. Я должен был всех спасти, но только все испортил. Я поехал искать папу и буду просить, чтобы его выпустили из тюрьмы. Но если его не отпустят, я устрою ему побег, как в фильмах. Не беспокойтесь за меня. У меня есть несколько сырных сэндвичей и «Люкозейд»[15] и еще я взял 20 фунтов из твоего ящика с бельем, Элли (ты не знала, что я знаю о них). Надеюсь, ты на меня не сильно обидишься.

Джеймс

Дэлил переводит взгляд с Элли на Глэдис и обратно.

– А где эта тюрьма?

– В Оксфордшире. – Элли трет ладонями лицо. – Черт знает сколько миль отсюда.

– Это возле городка с таким названием… – если не знаешь, то прочитаешь его как «Байсестер», – говорит Глэдис. – Но на самом деле он Бистер. И произносят его даже как «Бисто». – Она шумно вдыхает носом. – Вот, Бистер-Бисто.

Дэлил смотрит на свои часы.

– Так… он опережает нас как минимум часа на два. Но он ведь всего лишь десятилетний ребенок. Он не мог уйти далеко. Ему вряд ли удалось бы сесть на поезд в такое время – тем более за двадцать фунтов.

– Но он мог сесть в автобус. Или поехать автостопом. – На глаза Элли наворачиваются слезы, и она прижимает ладонь ко рту. – О боже, с ним могло случиться все что угодно.

Она вытаскивает свой телефон и, тыкая в кнопки, спрашивает у Глэдис:

– А ты не пыталась ему позвонить?

– Конечно же, пыталась, – оскорбленно отвечает Глэдис. – Думаешь, я совсем ничего не соображаю? Он не отвечал на звонки – так же, как и ты. Поэтому я позвонила майору Тому.

Элли слушает гудки в трубке и, когда включается автоответчик, кричит:

– Джеймс! Возьми трубку! Перезвони мне! Мы все тут с ума сходим! С тобой всё в порядке?

Отсоединившись, она говорит Дэлилу:

– Я придушу маленького гаденыша, как только доберусь до него.

– Элли, я знаю, что тебе такой вариант не очень нравится, но… думаю, тебе нужно все-таки обратиться в полицию.

Элли кивает и, закрыв лицо руками, тяжело опускается на диван.

– Нет, у меня просто в голове не укладывается. После всего того, что я делала, чтобы спасти нашу семью, все обрушивается вот так, в последний момент. Даже если я не обращусь в полицию, Джеймс все равно рано или поздно попадет в руки государственных служб, так что мы в любом случае обречены. Но что если… – Она не может договорить, борясь с подступающими рыданиями. – Что, если он попадется какому-нибудь уроду?

Телефон Элли внезапно начинает звонить и едва не вываливается у нее из рук. Она смотрит на экран и упавшим голосом произносит: «майор Том».

– Алло! – говорит она в трубку, откуда доносятся треск и шипение. – Мне вас почти не слышно.

– Да, знаю. Я… выхожу из зоны покрытия… – отвечает Томас. – Вам удалось… найти?..

– Нет. А вам?

– …пытался, но не мог дозвониться. Но вот две минуты назад… звонил мне… связь прервалась.

– Что? – кричит Элли. – Что? Он пытался вам позвонить?

– Думаю… это был он. Но связь… очень плохая, потом совсем пропала… – говорит майор Том. Раздается шипение, и вдруг становится хорошо слышно. – Связь то появляется, то пропадает. Скоро я окажусь за пределами зоны покрытия, но у меня есть еще пара часов. Думаю, с ним все в порядке. Мне нужно просто снова до него дозвониться.

– Я отправлю ему сообщение! – кричит Элли. – Напишу, что, если он не хочет говорить со мной, пусть поговорит тогда с вами. От этого уж он не откажется.

– Правильно, – соглашается Томас. – Буду ему звонить. А вы сидите пока дома. Я вам перезвоню.

Элли принимается неистово строчить сообщение и смотрит на Дэлила.

– С ума можно сойти, пока мы будем здесь сидеть. Но, надеюсь, майору Тому удастся все-таки до него дозвониться.

– Помнится, недавно в новостях рассказывали, – сообщает Дэлил. – На «Арес-1» возникла проблема со связью. Так что именно поэтому сигнал очень плохой. Говорили, что майору Тому нужно совершить выход в открытый космос, чтобы что-то там наладить.

– Было бы лучше, если бы мы могли что-то предпринимать. Мы должны искать Джеймса сами.

– Мы можем, – говорит Глэдис.

Дэлил смотрит в свой телефон.

– Если он поехал автостопом или на автобусе, он должен двигаться в южном направлении. Тогда мы тоже могли бы выдвинуться по М6, если бы у нас была машина.

– У нас есть, – заявляет Глэдис.

Элли вздыхает.

– Но толку-то? Нам всего пятнадцать. Так что, даже если у нас есть машина, все равно никто не может ее вести.

– Нет, может, – отвечает Глэдис.

– Бабушка. Тебе, наверное, лучше уже пойти спать.

– Подождите! – машет руками Дэлил. – Что вы сказали, миссис Ормерод?

– Мы можем отправиться искать Джеймса. У нас есть машина. И ее есть кому вести, – произносит Глэдис.

Элли смотрит на Дэлила.

– Нет, нет. Все это глупости.

Глэдис отправляется на кухню и выходит оттуда со связкой ключей.

– Перед домом у нас стоит фургон Даррена. А я могу сесть за руль.

Элли изумленно уставляется на нее.

– Но ты же не умеешь водить.

Глэдис снимает свою сумочку с подлокотника кресла, роется в ее кармашках и заявляет:

– Нет, умею. Смотри. Вот мои водительские права. Я получила их в 1966-м.

Элли на секунду замирает с открытым ртом.

– Но ты же… ну, ты понимаешь.

– Все в порядке, – сердито говорит Глэдис. – Слушай, Элли, я же не идиотка. Я прекрасно понимаю, что со мной не так. Но вы же будете мне помогать, правда? Вы с Дэлилом. Правда, ты, похоже, пьяна, он – парень с приветом, а у меня уже не хватает винтиков в голове, но если мы будем держаться вместе, то всё будет в порядке. Именно это делает людей сильными, верно? Когда они держатся вместе. Так мы и жили здесь всегда. Каждые несколько лет этому придумывают новые и новые модные наименования – что-то вроде «дух коллективизма», или «большое общество», или еще что-нибудь в этом же роде (и кому-то еще и деньги платят за то, что он все это сочиняет), но на самом деле ничему этому не нужен ярлык. Вся суть лишь в том, что люди просто поддерживают друг друга. Вот как все устроено. И так у нас было всегда.

– Естественный социализм в действии! – с восторгом восклицает Дэлил.

Глэдис наставляет на него палец.

– Эй. Слушай. Я же сказала: никаких ярлыков и модных названий, понятно?

– Но чего же мы ждем? – говорит Элли. – Пойдемте скорее!

Глэдис хмурится.

– Мне сначала нужно переодеться. Может быть, с головой у меня уже и не очень в порядке, но я не собираюсь ехать в Бисто в ночнушке.

– Думаешь, она правда сможет вести машину, учитывая ее… состояние? – шепчет Дэлил, когда Глэдис уходит наверх.

Элли пожимает плечами.

– Не думаю, что это будет так просто. Но мы же будем рядом и сможем все контролировать: будем ее глазами и ушами… – Вдруг Элли, словно опомнившись, прижимает пальцы к губам. – О, но ты-то не должен ехать с нами. Тебе, наверное, нужно уже домой.

– Ты шутишь? Я знал, что ты темная лошадка, Элли Ормерод, но, оказывается, с тобой вообще не соскучишься: стоит выйти с тобой на вечеринку, как тут же проваливаешься в кроличью нору. Так что даже не пытайся меня остановить.

Элли снова прикладывает телефон к уху и бормочет:

– Ну, давай, давай, Джеймс, ответь. Где тебя черти носят?

57

Направляясь на юг

Решение отправиться на поиски отца в тюрьме Баллингдон было принято Джеймсом через час после того, как он ушел спать и лежал в темноте без сна, слушая храп бабушки, доносящийся из ее спальни. Он не был уверен в том, что это было правильное решение, но ему не приходило в голову ничего другого. Все было потеряно, и им грозило выселение из дома; так что отец, по крайней мере, должен был узнать об этом. Джеймс поднимается, одевается и потихоньку пробирается вниз на кухню, чтобы приготовить несколько сэндвичей и собрать рюкзак. Он заходит также в комнату Элли, чтобы позаимствовать двадцать фунтов, которые, как ему известно, она хранит на экстренные расходы в своем ящике с бельем; потом, вырвав листок из школьной тетради, он пишет записку и оставляет ее на своей подушке. Около половины двенадцатого Джеймс выходит из дома и, ориентируясь по компасу в своем телефоне, направляется на запад в сторону автотрассы, которая, как он уверен, должна привести его на юг, где находится тюрьма.

Целый час Джеймс идет вдоль широкой дороги на Ормскирк, опуская голову и быстро прошмыгивая мимо пабов, откуда вываливаются пьяные шумные компании; потом он добирается наконец до моста над М6, с активным двусторонним движением. Трасса М58 уходит дальше на запад, но ему туда точно не нужно. Джеймс проходит по мостам над узлом ответвляющихся и соединительных дорог и, оказавшись на автостоянке перед дешевой гостиницей, размышляет о том, что делать дальше. На стоянке находится пара грузовиков, и Джеймс видит человека, идущего от гостиницы к одному из них, с названием шотландской транспортной компании на боку. Он спешит за водителем и успевает догнать его как раз в тот момент, когда он забирается в свою кабину.

– Здравствуйте, мистер, – говорит Джеймс. – Вы не педофил?

Мужчина поднимает одну бровь и произносит с сильным шотландским акцентом:

– Нет, парень, я не педофил. А ты что – ищешь их тут?

– Нет, наоборот – стараюсь на них не нарваться. А вы едете на юг?

Мужчина поднимает другую бровь.

– Ну да. А что?

– Вы не могли бы меня подвезти? – спрашивает Джеймс.

Водитель окончательно забирается в кабину и смотрит оттуда на Джеймса.

– Тебя как зовут?

– Джеймс Ормерод, – произносит Джеймс и лишь потом осознает, что нужно было сказать что-то другое.

– И сколько же тебе лет, Джеймс Ормерод?

– Восемнадцать, – отвечает Джеймс, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ниже.

– А, ну разумеется, – говорит водитель. – Просто ты как-то мелковат для своего возраста. Слишком уж мелковат. Сбежал из дома, чтобы искать приключений?

– Так вы подвезете меня или нет? У меня есть немного денег, я могу заплатить.

Мужчина потирает свой щетинистый подбородок.

– Ладно, так и быть, подвезу тебя, парень. – Он протягивает руку. – Рэб Коллинз.

Джеймс осторожно ее берет.

– А вы точно не педофил?

– Точно, – говорит Рэб. – Давай, залезай в кабину. Едем на юг.

Элли кричит в телефонную трубку, стараясь прорваться сквозь шипение и помехи.

– Мы собираемся ехать. На нашем фургоне. Поедем по М6 на юг. Сообщите нам сразу же, как только дозвонитесь до Джеймса.

– До сих пор не верится, что вы действительно разговаривали с майором Томом все это время, – говорит Дэлил, помогая Элли забраться в фургон. Глэдис уже сидит там в своих коричневых нейлоновых брюках, ботинках с меховой оторочкой и в своей лучшей кофте. – Джеймс пытался рассказать мне об этом, но я ему не поверил.

– Бабушка, ты уверена, что справишься?

Глэдис прищуривает один глаз и высовывает кончик языка, стараясь вставить ключ в замок зажигания.

– Это как с ездой на велосипеде: если научился, то уже не разучишься. – Она поднимает голову. – Хотя я не уверена, что помню, как ездить на велосипеде.

Дэлил закрывает дверь, и Глэдис объявляет:

– Поехали!

В фургоне пахнет затхлостью и цементом. За сиденьями свалены кучи инструментов и деревянных досок. Глэдис поворачивает ключ в замке зажигания.

Ничего не происходит.

Она пробует снова. Слышатся какое-то пощелкивание и жужжание, но результата нет.

– Машина слишком долго стояла, – говорит Элли. – Может, сел аккумулятор или что-то такое.

Глэдис выжимает ногой сцепление.

– Еще разок, вдруг повезет?

Она поворачивает ключ в замке зажигания, и двигатель кашляет, умолкает и в конце концов оживает. Глэдис нажимает педаль газа, пока двигатель не отвечает рычанием, затем включает нейтральную передачу и ждет, чтобы прогрелся мотор и заработал обогреватель, который начинает обдувать спертым воздухом лобовое стекло.

– Порядок! – говорит Дэлил.

Глэдис сует руку в карман своего пальто, достает темные очки и нацепляет их на себя.

– Бабушка, что ты делаешь? – удивляется Элли.

Глэдис включает магнитолу и вталкивает внутрь кассету, торчавшую оттуда, как высунутый пластиковый язык. Сирены кричат, и пожары воют. «Bat Out of Hell» Мит Лоуф.

– У папы всегда был кошмарный вкус в музыке.

Глэдис смотрит на Элли и Дэлила поверх своих темных очков.

– Сто шесть миль до Чикаго, у нас полный бак бензина, полпачки сигарет, темно… и мы в темных очках.

– Что? – сердито переспрашивает Элли.

Дэлил весело хохочет и кричит:

– Вперед!

Глэдис включает первую передачу и с торжествующим возгласом отпускает сцепление.

Когда спустя пять минут они доезжают до конца Сантус-стрит, Дэлил говорит:

– Эм-м-м, миссис Ормерод. Если позволите, я выскажу одно предложение… мы, наверное, быстрее доберемся, куда нам надо, если вы переключитесь с первой передачи…

Тревор Кэлдербэнк уже слишком стар, чтобы тянуть ночные смены. Но от этого никуда не деться, если ты всю жизнь с удовольствием прослужил констеблем и никогда не беспокоился о том, чтобы добиться повышения. Но ему нравится его работа, нравится быть местным стражем порядка. Эта работа дает ему возможность узнавать многих людей, видеть вокруг знакомые лица, знать, кто злоумышленник, а кто жертва. У него есть то, что называют «местным знанием».

У него остается всего час до окончания смены, когда он получает оповещение о том, что в промзоне на Оруэлл-роуд проходит нелегальная вечеринка. Очевидно, те же ребята, что и всегда, раз в пару месяцев. Кэлдербэнк для порядка отправляется по вызову, хотя знает, что туда уже выехали два других патруля. Когда он оказывается на месте, прибывшие до него полицейские уже навели порядок, и участники вечеринки вполне миролюбиво расходятся. Помощь констебля Кэлдербэнка там не нужна. Он садится обратно в свою машину и смотрит на часы. Возвращаться в участок уже не имеет смысла. Кэлдербэнк решает, что сделает еще пару кругов по своей территории, чтобы убедиться, что все плохие парни остались в эту ночь сладко спать в своих кроватях. Он притормаживает на выезде из промзоны, дожидаясь, пока проедет грязно-белый фургон, направляющийся в сторону автотрассы, после чего начинает выруливать на основную дорогу.

Однако почти сразу же Тревор Кэлдербэнк останавливается у обочины. Это был фургон Даррена Ормерода? На боку машины было написано это имя – Кэлдербэнк в этом почти уверен. Даррен Ормерод – тот, который загремел в тюрьму за грабеж. И к матери которого он, Кэлдербэнк, наведывался в связи с заявлением о нападении на школьников, поколоченных скалкой. Парни в их участке наверняка хохотали бы над этой историей, но Тревор никому ее не рассказывал. Он даже не стал ничего оформлять. С Глэдис Ормерод было что-то не то: он бы даже сказал, что она была с очень большими странностями. Да и вообще со всей семьей было что-то не то…

Тревор Кэлдербэнк колеблется, не зная, стоит ли ему следовать за фургоном или нет. Что, если он ошибся? Ведь он видел его лишь краем глаза. И фургон ехал совершенно нормально – не превышая скорости и не вихляя.

В конце концов Кэлдербэнк решает заехать на Сантус-стрит. Если фургон стоит на своем месте, перед домом номер 19 – значит, он ошибся. Если же нет – нужно будет действовать.

В кабине грузовика тепло и уютно, и Джеймс чувствует, что у него слипаются глаза. Рэб Коллинз почти все время молчит и просто слушает какое-то радио, где люди звонят и треплются о политике. Стараясь не засыпать, Джеймс смотрит в окно, но темный пейзаж, тянущийся за окном вдоль обочины, не слишком прибавляет бодрости. Он клюет носом и дважды просыпается, а в третий раз его будит громкое тиканье поворотников.

– Что мы делаем? – сонно спрашивает Джеймс.

– Заезжаем на заправку, – говорит Рэб. – Нужно купить кое-что в магазине. На завтрак хотя бы.

Он паркует свой грузовик на отведенном для большегрузов месте и глушит содрогающийся двигатель. За окном кромешная тьма, и на парковке стоят еще лишь два-три других грузовика. Рэб поворачивается к Джеймсу. Лампочки на приборной панели придают его лицу болезненный зеленовато-желтый цвет.

– Тебе нужно в туалет или еще что-нибудь?

– Нет, всё в порядке.

Джеймс уже жалеет, что сел в этот грузовик. И ведь никто не знает, где он находится. Его телефон все это время был выключен, потому что Элли, вернувшись со своей вечеринки и обнаружив его отсутствие, конечно же, принялась бы ему звонить. Теперь Джеймс чувствует, что он совсем один, далеко-далеко от всех.

– Ладно. Пойду в магазин. И отлить тоже. А ты веди себя хорошо и жди здесь, пока я не вернусь, договорились? Никуда не уходи. Хорошо?

Джеймс кивает, и Рэб, выбравшись из кабины, спрыгивает на землю, после чего направляется по дорожке через кусты в сторону низкого здания автозаправки. Прежде чем скрыться из виду, он оборачивается и, словно мимоходом, нажимает кнопку на своем брелоке с ключами, блокируя двери кабины.

Джеймс окончательно пугается, и ему больше всего хочется быть дома, в своей постели. Он вытаскивает телефон, включает его и, обнаружив пропущенные вызовы от Элли и бабушки, чувствует, как в животе у него что-то обрывается. Потом Джеймс видит пропущенный звонок от майора Тома и трясущимися руками набирает вызов.

– …еймс? – неясно, сквозь треск, слышится голос майора Тома. – Джеймс… это ты? Ты в порядке?

– Майор Том! – кричит Джеймс. – Я в грузовике, но он запер меня, и мне страшно!

Но в трубке раздается только шипение, и связь прерывается. Джеймс пытается перезвонить, но, подняв голову, видит в свете фонарей на основной парковке автозаправки силуэт Рэба Коллинза, возвращающегося к своему грузовику.

Глаза Джеймса расширяются, а сердце уходит в пятки, когда он обнаруживает, что водитель идет не один. По обе стороны от него шагают еще две фигуры. Эта остановка – якобы за едой, якобы в туалет – все это было просто уловкой. На самом деле Рэб со своими дружками… Они сговорились, чтобы завезти его сюда, и теперь он в ловушке, и кто знает, что они собираются с ним сделать. «О боже!» – думает Джеймс и, прижав к себе свой рюкзак, начинает плакать.

58

Действовать как настоящие Ормероды

Констебль Кэлдербэнк стоит под дождем у дома номер 19 по Сантус-стрит, на том месте, где в течение многих месяцев находился фургон Даррена Ормерода. Если его угнали, то, учитывая его состояние, совершенно непонятно зачем – разве что из-за лежавших в кузове инструментов. В доме совершенно темно, что, впрочем, неудивительно для этого времени. Кэлдербэнк подходит к окну и заглядывает внутрь через щель между занавесками, а потом в третий раз громко колотит в дверь. В доме по соседству загорается свет в одной из спален, но у Ормеродов по-прежнему тихо. Значит, их нет дома. И более того, рассуждает Кэлдербэнк, если их нет и нет фургона, значит, они уехали на фургоне. Но дети, очевидно, еще не могут водить машину, а если за рулем Глэдис Ормерод… что ж, очень сомнительно, что это может закончиться чем-то хорошим. Кэлдербэнк решает позвонить диспетчеру.

– Сью, – говорит он в трубку. – Мне нужно, чтобы ты дала мне информацию по одной машине, «Форд-Транзит». Его номер должен быть в компьютере. Он зарегистрирован на фамилию Ормерод, Даррен, Сантус-стрит, 19.

– Сделаю, – отвечает Сью. – О, ты сказал «Ормерод»? Интересно.

– Что такое?

– Только что сообщили кое-что из Чешира. Отделение на трассе, возле автозаправки у Натсфорда. Обнаружен сбежавший из дома ребенок, именно с этой фамилией.

– А как его имя? – спрашивает констебль Кэлдербэнк. – Он сейчас в полиции?

– Имя, вероятно, Джеймс. Но нет, он от них сбежал. Впрочем, он должен быть где-то в окрестностях, как они полагают.

Хотя его смена уже закончилась, констебль Кэлдербэнк решает все же заехать обратно в отделение.

Рэб Коллинз смотрит на часы. Ему уже давно пора быть в дороге. Его грузовик не доберется сам до Бристоля.

– Мы почти закончили, сэр, – говорит полицейский, перелистывая свои записи. Его коллега в это время сидит в стороне, разговаривая по телефону с полицейским участком в Уигане. – Итак, давайте подведем итог… вы подобрали этого мальчика на Перекрестке-27 возле Уигана, и он собщил вам только то, что направляется «на юг». Учитывая его возраст – на ваш взгляд, от девяти до двенадцати – и ночное время, вы предположили, что он убежал из дома.

– Да, – подтверждает Рэб. – Я побоялся, что спугну его, если буду задавать слишком много вопросов, а мне не хотелось оставлять его там посреди ночи. Вот я и решил заехать сюда, потому что знал, что тут, у Натсфорда, у вас есть отделение. Я заблокировал двери кабины, но он, видать, выбрался через окно.

Второй полицейский подходит к ним, засовывая свой телефон в чехол-кобуру, надетую поверх светоотражающего жилета.

– В Уигане никто не обращался в полицию по поводу сбежавшего ребенка. Но местный констебль говорит, что знает этого паренька. Они скажут ему, чтобы он связался со мной.

– Так я могу уже идти? – спрашивает Рэб.

Полицейский кивает.

– Да, сэр, вы сможете продолжить свой путь, как только мы осмотрим ваш грузовик.

– Думаете, я связал его и спрятал в кузове? – возмущается Рэб. – Я же вам не Ганнибал Лектер, черт побери.

Осмотр грузовика занимает еще пятнадцать минут, после чего Рэба наконец отпускают восвояси. Качая головой, он выруливает с боковой дороги на трассу. Ох уж эти чертовы дети.

Из своего укрытия в зарослях кустов возле выезда на трассу М6 Джеймс наблюдает, как грузовик Рэба набирает скорость и исчезает из виду. Потом он снова смотрит на парковку, где стоят двое полицейских. Теперь все пропало. Они будут его искать. А потом они отвезут его домой и явятся социальные службы, и тогда уже точно будет конец – и все по его вине. И, может быть, завтра ему уже придется ночевать в каком-нибудь ужасном детском приюте.

В рюкзаке у него начинает щебетать телефон, и Джеймс, утерев слезы, лезет за ним. Наверняка это Элли. И ему придется сейчас все ей рассказать. Джеймс чувствует, как у него начинают трястись поджилки.

Но это не Элли и не бабушка.

– Майор Том! – задыхаясь, произносит Джеймс в трубку.

Слышатся какой-то неясный шум и помехи, а затем раздается голос майора Тома:

– Сколько раз я тебе говорил не называть меня так?

Джеймс снова ударяется в слезы.

– Я думал, нам запрещено с вами разговаривать. Та женщина…

– Забудь про нее. Джеймс, где ты сейчас? Элли и Глэдис места себе находят.

– Мне вас почти не слышно, – говорит Джеймс. – Ваш голос звучит как-то очень далеко-далеко.

– Это потому, что я лечу – черт побери – на Марс! – восклицает Томас. – Но где все-таки ты?

– Я возле автозаправки, – сопит Джеймс. – Кажется, это вроде бы Натсфорд. Но я не знаю, где это.

– Что, черт возьми, ты там делаешь? Разве ты не должен быть в это время в своей постели? И разве тебе не нужно через несколько часов ехать в Лондон?

– Я никуда не еду.

– Но как же конкурс?

– Я никуда не еду! Эти придурки сломали мою модель. Все полетело ко всем чертям. Элли сказала, что она больше так не может, и отправилась на вечеринку, а бабушка весь вечер пела песни из воскресной школы, а потом легла спать, и я решил, что нужно поехать и найти папу.

– Твоего отца? – спрашивает Томас сквозь шипение в трубке. – Но он же в тюрьме.

Джеймс поеживается в кустах, чувствуя постукивание капель дождя на своей макушке.

– Я знаю! Я же не идиот! Я сглупил только тогда, когда послушался вас!

– Что ты имеешь в виду? – после паузы произносит Томас.

– Вы мне внушили, будто у меня все получится, но у меня ничего не получилось, ведь я всего лишь ребенок, и я ничего-ничего не могу… а они ведь так надеялись на меня… и вот теперь меня ищет полиция.

– Где именно ты находишься? – спрашивает Томас.

– Прячусь в кустах. Где-то у дороги, которая ведет обратно на шоссе.

– Так, значит, боковой съезд. Хорошо. Жди там. Никуда не уходи. Скоро я тебе перезвоню.

Дворники непрерывно ходят туда-сюда по лобовому стеклу, а Глэдис, вцепившись в руль, не отрываясь, смотрит на дорогу.

– Здесь все время прямо, – говорит Дэлил, – и там как раз будет М6. Потом поедем на юг.

– Нет, это все как-то глупо, – говорит Элли, сидящая посередине. – Мы понятия не имеем, где сейчас Джеймс. Может быть, он даже никуда и не уехал из Уигана. Может, нам просто нужно было обратиться в полицию.

– Нет, – решительно отвечает Глэдис. – Мы будем действовать как настоящие Ормероды.

Элли косится на бабушку.

– Ты имеешь в виду бросимся вперед очертя голову, не имея абсолютно никакого плана и даже не подумав о том, чем все это может закончиться?

– Да! – говорит Глэдис. – Именно так!

Телефон Элли начинает звонить.

– Это майор Том! Да! Да! Вы нашли его?

Она вцепляется в руку Дэлила и разражается слезами.

– О боже! О боже, он нашел его! Он дозвонился до Джеймса! – Потом Элли, внимательно слушая, кивает. – Да, хорошо. Спасибо. Я позвоню вам, когда мы туда доберемся.

– Где он? – спрашивает Дэлил.

– На заправке у Натсфорда. Это, похоже, как раз на М6.

Дэлил смотрит в свой телефон.

– Это недалеко отсюда. Может быть, полчаса езды? Или минут сорок? – Он бросает взгляд на Глэдис, а потом на спидометр. – Наверное, час. Миссис Ормерод, я надеюсь, вы не обидитесь, но, думаю, у этого фургона имеется четвертая передача?..

59

Марсианский закат

– Джеймс!

– Майор Том!

– Слушай, – говорит Томас. – Я поговорил с Элли. Они уже едут. Тебе нужно просто оставаться на месте, хорошо? Они позвонят мне, когда доберутся до Натсфорда.

– Хорошо. А вы можете пока поговорить со мной? Здесь так темно, и мне страшно, и я не хочу, чтобы меня поймала полиция.

– Ладно, – помолчав, отвечает Томас. – Но вот что. Слышишь этот треск на линии? Проблема в том, что мой телефон выходит из зоны покрытия. Связь может оборваться в любой момент.

– Значит, мы с вами разговариваем в последний раз? – спрашивает Джеймс.

– Да, возможно. – Томас умолкает и смотрит в иллюминатор на удаляющуюся Землю. – Если я не совершу выход в открытый космос, это будет мой последний разговор с кем бы то ни было.

– Если бы я был там, у вас, я бы вышел в открытый космос, – говорит Джеймс.

– Если бы ты был здесь, я бы с удовольствием предоставил тебе такую возможность. – Некоторое время Томас слышит лишь шипение в трубке. – Не могу поверить, что ты не едешь на конкурс. И это после всех усилий, которые ты приложил.

– Я все равно бы не победил, – произносит Джеймс. – Это была глупая идея.

– Это была отличная идея. Не могу поверить, что ты так легко опустил руки. Этот конкурс мог бы оказаться для тебя настоящим шансом. Он мог бы открыть для тебя новые горизонты. Ты смог бы стать тем, кем мечтаешь.

– Я никогда не стану никем. Я просто Джеймс Ормерод из Уигана. Я не как вы. Мне никогда не полететь на Марс.

Томас некоторое время молчит.

– Нет. Ты не как я, Джеймс. И у тебя на самом деле может быть успешная жизнь. Счастливая жизнь.

– Но вы же будете первым человеком на Марсе! Вы станете самым знаменитым человеком в мире. Как вы можете не быть счастливым?

– Джеймс, – тихо произносит Томас. – Как ты думаешь, почему я здесь? Я полетел в космос, потому что мне было невыносимо уже находиться на Земле, я не мог больше видеть того кошмара, в который я превратил свою жизнь. С самого детства все у меня шло наперекосяк. Я был плохим сыном, я был плохим мужем, я был неудачником во всем. И вовсе не я должен был стать первым человеком на Марсе. У меня не было для этого никаких заслуг. Я получил эту возможность совершенно случайно, потому что тот человек упал замертво прямо передо мной.

Джеймс хихикает.

– Это правда! – восклицает Томас. – И в этом нет ничего смешного. – Он размышляет несколько секунд. – Хотя, может быть, в этом и есть что-то смешное. Если ты, конечно, любитель черного юмора. В общем, дело в том, Джеймс, что я всегда портил жизнь людям, которые были рядом со мной. Я не хотел этого делать, но так получалось. Так что если бы меня не существовало, то всем от этого было бы только лучше.

Молчание длится так долго, что у Томаса уже мелькает мысль, не оборвалась ли связь, но Джеймс наконец произносит:

– Но для нас не было бы лучше, если бы вас не существовало. Для меня не было бы лучше.

– Да что я для вас сделал хорошего? Только дал ложную надежду.

– Это лучше, чем вообще никакой надежды, – тихо говорит Джеймс. – И я не думаю, что все действительно было так, как вы говорите. Наверняка есть люди, которых вы делали счастливыми.

– Ничего подобного. На самом деле я бы даже сказал, что в свое время сыграл просто омерзительную роль в жизни некоторых людей. Мой отец умер, когда я был еще совсем юным, и я не проявил к нему тогда ни малейшего сострадания. У меня была девушка, которую я действительно любил, но наши отношения оказались разрушены по моей вине. А мой брат… ведь я мог его спасти. Именно так все думали. Я мог его спасти. Но я не сделал этого. – Томас на мгновение умолкает. – И когда-то я был женат, и все, что нужно было сделать для ее счастья, – дать ей возможность иметь детей, но я не позаботился даже об этом.

Раздаются треск и гудение, и потом Джеймс говорит:

– Вы были бы хорошим отцом, это точно.

Томас с трудом верит своим ушам.

– Я был бы ужасным отцом! – выкрикивает он. – Как я мог стать хорошим отцом, если у меня был перед глазами такой пример? Ты знаешь, что сделал мой отец, Джеймс? Он повел меня смотреть «Звездные войны» в качестве подарка на день рождения и оставил меня там, а сам отправился на свидание с любовницей. – Томас останавливается, чтобы перевести дух. – И, клянусь Богом, если ты спросишь меня, что такое «Звездные войны», я выйду в открытый космос прямо сейчас и без скафандра.

– Но он по крайней мере не угодил в тюрьму.

– Твой отец попал в тюрьму, потому что он хотел сделать как лучше для вас, каким бы неправильным ни был его поступок, – говорит Томас. – А мой просто не желал отказывать себе в определенных жизненных удовольствиях. Я не смог спасти своего брата, когда он тонул, хотя это все происходило практически на моих глазах, Джеймс. И как с таким багажом за плечами я мог стать хоть сколько-нибудь нормальным отцом?

– Так, значит, поэтому вы решили нам помогать?

– Что? – переспрашивает Томас, хотя он прекрасно все слышал.

– Потому что ваш брат погиб. Потому что у вас никогда не было семьи. Потому что вы никого не смогли сделать счастливым. Именно поэтому вы захотели помочь нам? Чтобы вам стало лучше?

Действительно, не поэтому ли? Томас потирает ладонью рот. Что это – попытка искупить всю свою вину, хоть и слишком поздно? И всё ради этого? Просто для того, чтобы… что? Чтобы ему стало лучше – как незамысловато сформулировал это Джеймс? Он смотрит на уменьшающуюся вдалеке Землю, и внезапно его потрясает пришедшая ему в голову мысль. Джеймс находится там, внизу, где-то там, в темноте. И Джеймс, и Элли, и Глэдис, и Лора, и Дженет, и все те люди, с которыми их жизни когда-то пересекались. Все те люди. И Клаудия. А здесь, наверху… никого, кроме Томаса. И ни одного живого человека рядом. На Земле их шесть миллиардов, и он не смог найти среди них ни одного друга? Внезапно невесомая пустота, окружающая его, начинает давить на него со всех сторон.

И в первый раз с тех пор, как его посадили внутрь этой огромной советской махины и запустили в космос, Томас чувствует себя ужасно одиноким.

– Я думал, что смогу выжить в вакууме, – шепчет он. – Но я ошибался.

– Вы сейчас живете в вакууме, – замечает Джеймс.

– Я говорю метафорически. Вас разве ничему не учат в школе? Я имею в виду, мне казалось, что я смогу жить без других людей. Но я ошибался. Нам нужны другие люди. Нам всем нужны другие люди.

– Мне не хотелось бы этого говорить, – произносит Джеймс, – но не поздно ли уже делать такие открытия?

– Для меня, наверное, да, но для тебя – нет. Ты должен прожить хорошую жизнь, Джеймс. Ты должен быть лучше, чем я. Лучше к другим людям и лучше к самому себе.

Повисает молчание.

– Джеймс. Я скажу тебе сейчас кое-что, о чем еще никому не говорил и не планировал никому рассказывать. Ты слышал что-нибудь про мой корабль «Арес-1»? Я везу на нем жилые модули и различное оборудование. Я должен выполнить на Марсе определенное задание.

– Я знаю. Вам нужно подготовить базу для первых поселенцев.

– Да, – говорит Томас. – Кроме того, я должен постараться выжить до их прибытия. В этом и заключается вся прелесть моего путешествия. Именно поэтому я решил полететь на Марс. Чтобы наконец остаться одному.

– И в чем же ваш большой секрет?

Томас медлит.

– Я не намеревался особо упорствовать. В том, чтобы выжить. Я собирался установить жилые модули, вырыть оросительные каналы, подготовить все для прибытия следующей экспедиции. А потом…

– Что потом? Что вы имеете в виду?

– Я не знаю. Особо ничего не планировал. Могу сказать только то, что я даже не подумал прочесть три толстых руководства о том, как выращивать картофель и поддерживать циркуляцию воздуха, пригодного для дыхания. Есть только смутная идея уйти в марсианский закат, вот и все.

– О боже! – выдыхает Джеймс. – Вы полетели туда, чтобы умереть?

– Только потому, что у меня нет ничего, ради чего стоило бы жить, – отвечает Томас. – В отличие от тебя. Понимаешь? – В трубке раздаются резкое пищание и треск. Томас говорит: – Подожди, мне звонят. Наверное, это Элли.

– Не отключайтесь! – кричит Джеймс, но связь уже прервалась. Он продолжает держать телефон в руках, накинув на голову капюшон от дождя, и смотрит на редко проезжающие по дороге машины. Пять минут спустя телефон снова звонит.

– Майор Том!

– Хватит… этим именем! – произносит Томас. – … бабушка и Элли… здесь. Я им сказал, где… Скоро связь оборвется… Слушай внимательно. Мы разговариваем с тобой в последний раз.

– Майор Том! – отчаянно кричит Джеймс. – Подождите! Не исчезайте!

– …очень жаль. Скоро не будет… покрытия. А сейчас помолчи… и послушай.

Джеймс кивает, чувствуя, как слезы катятся по его щекам, смешиваясь с каплями дождя. Он очень внимательно слушает, что говорит ему Томас, и не задает ни одного вопроса, потому что на это уже нет времени. Джеймс даже не уверен, что Томас договорил до конца, когда в трубке раздается долгое шипение и повисает тишина, но становится ясно, что связи больше нет. Он поднимается во весь рост в кустах, когда перед ним мелькает свет фар и ему удается разглядеть в темноте очертания фургона. Кажется, он понял все, что говорил ему майор Том, но в одном он точно уверен. Майор Том мог бы стать замечательным отцом, что бы там ни говорил этот несносный ворчун.

60

У майора Тома есть план

Конечно же, подобные сцены были излюбленным клише в тысячах фильмов и телевизионных шоу, но Элли едва ли задумывается об этом, когда, выпрыгнув из фургона, заключает в свои объятия Джеймса, стоящего, как маленький промокший терьер, у обочины дороги. Потом она начинает трясти его за плечи, крича:

– Ты, маленький паршивец! Как ты только до этого додумался? Мы же из-за тебя чуть с ума не сошли!

Джеймс, всхлипывая, просит прощения и смотрит на фургон – отцовский фургон. Потом он с изумлением смотрит на бабушку, сидящую за рулем, и Дэлил приветственно машет ему рукой. Джеймс вытирает лицо и говорит:

– Я просто хотел увидеть папу.

Элли вздыхает и снова стискивает его в объятиях.

– Папа не может нам помочь. Никто не может нам помочь.

– Нет, неправда! – горячо возражает Джеймс, в то время как Элли подсаживает его в фургон. – Майор Том может нам помочь! Я разговаривал с ним. Он говорит, что мы должны поехать на конкурс.

Элли смотрит на свой телефон.

– Но уже четвертый час утра. А нужно добраться до Лондона. – Она втискивается в кабину последней, прижав Дэлила и Джеймса к Глэдис. – Бабушке вообще не стоило бы вести машину. Наверное, нам лучше вернуться в Уиган. Там нас должны ждать учителя Джеймса.

– Я не хочу ехать с миссис Бриттон, – говорит Джеймс. – Почему мы не можем поехать сами? Что если она уже сдала билеты на поезд?

– Я могу отвезти вас в Лондон, – произносит Глэдис. – Я неплохо вздремнула сегодня днем. Так что со мной все в порядке. А кстати, сколько туда вообще ехать?

Дэлил изучает Гугл-карты на своем телефоне.

– Около двухсот миль. Мы можем добраться часа за три, за четыре. В зависимости от того, какое движение будет на М40, а потом в Лондоне.

– У нас еще куча времени, – заявляет Глэдис и заводит машину. – Все устроились? Мы можем петь песни, чтобы не заснуть.

– Но я не понимаю, – говорит Элли. – Тебе же нечего представить на конкурсе. Какой смысл туда ехать?

– Я не знаю. Но у майора Тома есть какой-то план. Я так и не узнал, в чем он состоит, потому что телефон отключился. Но майор Том сказал, что мы просто должны поехать в Лондон и там все станет ясно. Да, и еще нам нужен телевизор. Это очень важно. Нам нужен телевизор с включенным «Би-би-си Ньюс».

– Может быть, он сделал версию твоего эксперимента у себя на корабле, – предполагает Дэлил. – Это было бы круто.

Джеймс смотрит на Элли.

– Знаешь, он очень-очень несчастный человек. Поэтому он такой сварливый. У него в жизни было много всего ужасного. И он отправился на Марс, чтобы убежать от всего этого. Он летит туда, чтобы… в общем, чтобы умереть. Но, по-моему, сейчас он чувствует, что совершил ошибку. Он понял, что вовсе не все люди такие плохие и ненавидят его.

Элли покусывает губу. Разумнее всего, конечно, вернуться домой. Но, раз уж есть шанс им всем спастись… Простит ли она себе когда-нибудь, если они не воспользуются им?

– Ты сможешь это сделать, бабушка? Путь неблизкий.

– Я приняла свои витамины.

– Слушайте, – предлагает Дэлил. – Пока мы ехали всего час. Что, если миссис Ормерод поведет еще полчаса, а потом я сяду за руль?

– Тебе всего пятнадцать, – возражает Элли.

– Но я умею водить. Это один из множества моих талантов. Меня научил Ферди. И, думаю, мы уже пересекли черту, когда еще можно было переживать, что мы делаем что-то незаконное.

– Ты учился водить на пляже в Саутпорте, как и я? – спрашивает Глэдис.

– Ага! – сияет своей улыбкой Дэлил.

Элли задумывается. Как она сама тогда сказала? Лучше зажечь напоследок, а не распускать сопли.

– Поехали, – командует она бабушке.

С радостным возгласом Глэдис трогается с места. Двигатель жалобно скулит и воет, набирая скорость, и в конце концов фургон выезжает на шоссе.

– Вторая передача, – бормочет Дэлил.

Глэдис переключает передачу и начинает петь:

– «Она носила! Она носила! Она носила вишневую ленту! Она носила вишневую ленту в славном месяце мае! И когда! Я спросил! Почему она носит эту ленту! Она сказала, что это за Уиган и мы едем в Уэм-бер-ли!»[16]

Разумеется, двум полицейским из Чеширского дорожного подразделения меньше всего хотелось бы в три часа ночи в субботу искать сбежавшего из дома десятилетнего мальчика. Обойдя все помещения автозаправки, они стоят в бледном свете фонарей у дороги, ведущей на шоссе.

– Гэри, нам нужно позвонить и сказать, чтобы нам сюда прислали еще кого-нибудь.

Гэри кивает.

– А что говорят в Уигане?

Второй полицейский, которого зовут Адам, смотрит в свою записную книжку.

– С заявлением о пропаже ребенка никто не обращался, но известно, что у них там действительно имеется семья Ормерод, в которой есть мальчик по имени Джеймс, подходящий под описание. Констебль Кэлдербэнк заезжал к ним домой, но там никого не оказалось и к тому же исчез фургон, принадлежащий отцу семейства. Этот отец, кстати, находится сейчас в тюрьме Баллингдон.

Гэри снова кивает, словно соглашаясь с тем, что раз уж отец преступник, то ничего удивительного в том, что его сын сбегает из дома среди ночи и путешествует автостопом. Адам продолжает:

– Кэлдербэнк считает, что семья отправилась на поиски мальчика. Он также подозревает, что за рулем фургона пенсионерка, у которой, похоже, с головой не совсем в порядке – ну, ты понимаешь, о чем я.

К заправочной колонке рядом с полицейскими подъезжает автомобиль, и оттуда выходит водитель с сонными глазами. Гэри – скорее для порядку, чем действительно на что-то рассчитывая, – спрашивает:

– Извините, сэр. Может быть, вы заметили по дороге белый фургон с… – он смотрит на Адама.

– С надписью «Даррен Ормерод, строительные услуги»? – продолжает Адам. – «Форд-Транзит», номер 99.

– За рулем, возможно, пожилая женщина, – добавляет Гэри.

Водитель, открывая крышку бензобака, кивает в сторону подъездной дороги.

– Вы имеете в виду тот?

Гэри вглядывается сквозь дождь в темноту. Вдалеке действительно виднеются очертания белого фургона, отъезжающего от обочины дороги и направляющегося в сторону выезда на М6.

– Я за руль, – говорит Адам. – Поехали.

Спустя всего пять минут после того, как они отъехали от Натсфорда, происходит катастрофа. Глэдис распевает свою песню, и это дает ей ощущение, будто Билл сейчас находится рядом с ней. Он очень любил эту песню – всегда ее пел, когда ходил на регби. Там была еще пара пикантных строчек. Глэдис не уверена, что детям стоит такое слышать.

– Миссис Ормерод, – пытается что-то сказать Дэлил.

– О, ты не беспокойся, – говорит Глэдис. – Я знаю, что теперь матчи регби уже не проходят в «Уэмбли» в мае. Но август как-то не очень подходит для этой песни…

– Миссис Ормерод, – выпаливает Дэлил, глядя на мигающие синие огни, отражающиеся в боковом зеркале со стороны водителя. – Дело не в песне. Дело в полиции.

61

Еще один звонок

Томас провел двадцать минут, перебирая завернутые в фольгу сушеные продукты в своей кладовой. Он выбирает те, где есть фасоль и бобы, различная капуста, молочные продукты и злаки, и складывает всё в пакет, держа его плотно закрытым, чтобы все это не разлетелось. Затем Томас убирает все ненужное, подплывает к своему столу и, закрепив пакет на стене, открывает одну из упаковок. Эту еду необходимо смешивать с водой и разогревать в микроволновке, но он принимается есть просто так, запивая. Потом он берет телефон и закрывает глаза. Он не то чтобы молится (Томас никогда не верил ни во что подобное), но пытается поймать блуждающую во Вселенной нить удачи, чего ему никогда прежде не удавалось.

– Пожалуйста, – шепчет он. – Еще только один звонок. Это все, что мне нужно. Всего один звонок.

Томас набирает номер и ждет, пока идут гудки – один, второй, третий. Снова и снова. Он бросает взгляд на часы на стене: уже поздно. Или, наоборот, слишком рано – это как посмотреть. В трубке по-прежнему идут гудки. И в конце концов там отвечают.

– Алло. Что такое? Алло! – сонным голосом произносит Клаудия.

– Это я. Томас, – говорит он. Из-за помех не слышно, что она отвечает, и он продолжает: – У меня совсем мало времени. Буквально секунды.

– Вы… знаете… который час? – возмущается Клаудия.

– Послушайте меня внимательно, пожалуйста, мне нужна ваша помощь. Позвоните Бауману. Прямо сейчас. Скажите ему, что я собираюсь совершить выход. Выход в открытый космос. В ближайшие полчаса. Необходимо, чтобы в Центре управления в это время была команда.

С Клаудии слетают остатки сна.

– Что? Вы собираетесь выйти в открытый космос сейчас? Но для этого необходима… подготовка…

– Нет времени, – отвечает Томас. – И мне нужно, чтобы вы сделали еще кое-что для меня. Меня должны показать на канале «Би-би-си Ньюс» в одиннадцать часов.

– Завтра? – спрашивает Клаудия. – То есть я имею в виду сегодня? В одиннадцать часов утра? Но зачем?

– Просто сделайте это, пожалуйста, – говорит Томас. – Знаете, я вас уже почти не слышу.

– Но я не могу… это же… «Би-би-си» – произносит Клаудия.

– Вы можете. Я знаю, что вы можете. Я верю в вас. В одиннадцать часов. Ровно в одиннадцать.

Слышится долгое шипение, и кажется, что связи уже нет. Но потом голос Клаудии прорывается еще на несколько секунд.

– Будьте осторожны, – говорит она, и телефон умолкает.

Томас отбрасывает пустую упаковочную фольгу, которая уплывает куда-то в сторону, и достает из пакета новую упаковку. Потом он берет книги в толстых переплетах с полки, где они долгое время удобно стояли, непотревоженные, и принимается листать их в поисках инструкций по выходу в открытый космос. Найдя нужный раздел, Томас садится и принимается читать, одновременно поглощая плавленый сыр. Он останавливается лишь однажды, вспомнив то, что сказал ему Джеймс.

«Вы были бы хорошим отцом, это точно».

За три недели до своей последней поездки в Звездный городок Томас отправляется повидаться с Дженет. Он расторг договор на аренду своей квартиры и попрощался с теми немногими людьми, которые были для него чуть более чем незнакомцами. Ему предстоит провести еще некоторое время в Звездном городке, чтобы пройти последний этап подготовки, а потом его отправят на космодром Байконур в Казахстане, откуда и будет произведен запуск их космического корабля. Это место было выбрано как наиболее подходящее для старта по двум причинам: во‐первых, погодные условия там весьма спокойные и стабильные, что избавляло от риска задержки запуска. А во‐вторых, это место такое отдаленное, что, если советская рухлядь, из которой был состряпан «Арес-1», вздумает взорваться и рухнуть на Землю огненными обломками, то никто из-за этого не погибнет. Кроме, конечно, самого Томаса.

Разумеется, ничего этого он не говорит Дженет. Томас был очень удивлен, когда пару недель назад получил от нее письмо: она писала, что видела его во всех новостях, и приглашала – если у него есть желание – приехать к ней попрощаться и рассказать, как его вообще угораздило попасть в астронавты.

Она по-прежнему живет в Лондоне, в красивом таунхаусе с просторным садом перед домом. Все это во многом напоминает его последнюю встречу с Лорой много лет назад, вплоть до его волнения, когда он идет по садовой дорожке, но, конечно же, ничего этого Томас тоже не говорит Дженет. Он даже не знает, что собирается сказать ей – до тех пор, пока она не открывает ему входную дверь.

– О, – произносит Томас. – Ты беременна.

– Да. – Дженет не слишком изменилась с тех пор, когда он видел ее в последний раз. Она все такая же стройная, бледная и рыжеволосая, и в руках у нее чайное полотенце с надписью «Скарборо». – Ты угадал, но вообще-то женщинам не стоит говорить об этом вот так прямо, Томас, если ты не знаешь этого наверняка. Может быть, я просто набрала вес. Так что могла бы получиться большая неловкость.

Дженет проводит его в прихожую с высокими потолками и деревянной отполированной лестницей, а потом открывает перед ним белую дверь, ведущую в гостиную.

Там Томас видит мужчину.

Тот сидит в кресле, читая «Телеграф». Он высокий и темноволосый. Очень презентабельный, отмечает Томас. На нем джинсы, сидящие так, как никогда не сидели бы на Томасе, а его рубашка поло открывает накачанные руки. Он складывает свою газету и поднимается.

– Здравствуйте. Вы, должно быть, Томас.

Они обмениваются рукопожатиями, и Томас устраивается на краешке дивана.

– Это Нед, – произносит Дженет.

– Отец? – вырывается у Томаса, прежде чем он успевает подумать.

– Я надеюсь, – со смехом говорит тот.

Дженет закатывает глаза и кидает в него кухонное полотенце.

– Иди лучше приготовь чай.

Нед исчезает на кухне. Томас сидит и смотрит на свои руки. Потом наконец произносит:

– Для меня было неожиданностью, что ты мне написала.

– Для меня тоже, – говорит Дженет. – Это была идея Неда. Он сказал, что, может быть, нам есть о чем поговорить, прежде чем ты… прежде чем ты улетишь. – Она качает головой. – Марс. Подумать только! Я не могу поверить, что ты летишь на Марс.

– Ты всегда говорила, что я должен быть более активным, что-то делать, шевелиться, – замечает Томас.

Дженет смеется.

– Я имела в виду, что ты мог бы складывать свои носки в корзину для грязного белья и, может быть, повесить пару полочек. А не лететь на Марс.

Томас указывает на ее живот.

– Ты тоже, я вижу… преуспела.

Дженет кладет руки на свой живот.

– Да. Где-то четыре месяца назад.

– Я… – Томас пытается подыскать правильные слова. – Э-э-э. Поздравляю.

– Спасибо, – говорит она. – Сейчас еще срок не такой большой, а мне уже за сорок, так что пока все очень неясно. Мы понимаем, что есть риски и я могу не… ну, в общем, всякое может случиться. Учитывая мой предыдущий опыт и все такое.

– Прости, мне очень жаль.

– Да уж, конечно.

Томас чувствует, как внутри у него все напрягается.

– Я пришел сюда не для того, чтобы спорить. – Он не уверен, выражает ли она таким образом свою агрессию, но решает не выяснять этого, а лишь говорит: – Я был бы ужасным отцом.

Дженет пожимает плечами.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что мой отец был дерьмом, – отвечает Томас. – Потому что я не смог ни о ком позаботиться. Ни о матери, ни о брате. Я никогда ни о ком не думал. Ты сама не раз говорила, что я как большой ребенок. Так что я просто не мог быть нормальным отцом.

Дженет смотрит на него долгим взглядом.

– Мне кажется, ты ошибаешься.

Томас поднимает брови.

– Что?

– Мне кажется, ты ошибаешься, – повторяет она. – Все эти причины, которые ты перечисляешь, скорее говорят в пользу того, что ты стал бы хорошим отцом. Ошибки – наши или других людей – не держат нас в своих сетях вечно, Томас. Мы учимся на этих ошибках. Все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Как-то так.

Томас не знает, что ответить, и, вероятно, среагировав на тишину, Нед появляется в гостиной с чаем на подносе. Он ставит его на журнальный столик и говорит:

– Я буду на кухне…

– Нет, нет, всё в порядке. Думаю, мы уже сказали друг другу все, что должны были сказать наедине. Уф. А сейчас я прошу прощения, но мне нужно в туалет.

Дженет поднимается по лестнице, скрипя ступеньками, а Томас и Нед некоторое время настороженно друг на друга смотрят. Нед разливает чай и говорит:

– Должен поблагодарить вас за то, что вы согласились оформить развод без каких-либо проблем.

Томас пожимает плечами.

– Я не видел никакого смысла в том, чтобы устраивать волокиту. И если честно, если бы я в тот день не получил документы на развод, то не летел бы сейчас на Марс. Так что все сложилось как раз удачно.

Нед смотрит на него с любопытством.

– А вы действительно всему этому рады? Вам правда нравится идея полететь на Марс вот так, в полном одиночестве, с перспективой не увидеть ни одной живой души в течение ближайших лет двадцати?

Томас улыбается.

– Это просто замечательно. Мне надоела Земля. Мне надоели люди. В моем случае трудно придумать что-нибудь более подходящее.

Лицо Неда искажается гримасой.

– Нет, для меня это точно не подошло бы.

– Ну, разумеется – особенно учитывая, что у вас скоро должен родиться ребенок. Мои поздравления.

– Спасибо, – говорит Нед. – Хотя, конечно же, есть свои плюсы в том, чтобы избавиться от необходимости видеть некоторых людей… – Он поднимает бровь, ожидая ответа.

Томас принимает подачу.

– Да уж, нелегко все-таки проводить каждое Рождество и день рождения в Йорке?

– Настоящий кошмар, – соглашается Нед, и они оба смеются. Услышав шаги Дженет по лестнице, Нед поспешно меняет тему: – Ну, так что, какие у «Челси» шансы в этом сезоне?..

Прощаясь в дверях, Дженет по-дружески целует Томаса в щеку.

– Я рада, что мы с тобой встретились и поговорили. Чтобы не оставалось между нами никакой недосказанности. Но я до сих пор не могу поверить в то, что ты летишь на Марс.

– Да я сам иногда в это не верю, – говорит Томас.

Они оба смотрят на небо, пытаясь представить, каково это – находиться там. Дженет встряхивает головой:

– Боже. Кто бы мог подумать. На Марс!

Томас подыскивает нужные слова и в конце концов останавливается на:

– Я рад, что ты теперь счастлива.

Дженет улыбается.

– Я действительно счастлива, Томас. Счастливее, чем была когда-либо прежде. Надеюсь, это не прозвучит для тебя слишком обидно.

– Немного, – признает он. – Но зато честно.

– Я думаю, ничто в жизни не случается просто так. Как бы ужасно это ни звучало, но, наверное, все же к лучшему то, что я потеряла ребенка и потом поставила крест на этом. Мы были бы несчастливы с тобой.

– Возможно, мы были бы несчастливы, но наш ребенок… боже… он был бы уже почти подростком. – Томас делает паузу. – Мы можем с тобой еще раз поговорить? Может быть, перед моим отъездом?

Дженет слегка качает головой.

– Не думаю, что это хорошая идея. – Неожиданно для Томаса ее глаза наполняются слезами, и она быстро целует его еще раз. – Береги себя. И если у тебя будет возможность все-таки передумать, пока не поздно… что ж, ведь мир вовсе не так плох, как тебе кажется, понимаешь? Ты тоже можешь быть счастлив, если позволишь себе.

Томас печально улыбается.

– Я не уверен, что вообще умею быть счастливым, – говорит он и уходит прочь, не оглядываясь.

Поглощая очередной сухой продукт, Томас осознает, что все это время вспоминал свою последнюю встречу с Дженет, вместо того чтобы изучать инструкции по выходу в открытый космос. Он до сих пор не понимает, почему решил тогда позвонить по ее номеру, в результате чего попал к Глэдис Ормерод. Ведь они с Дженет уже окончательно попрощались. Все осталось в прошлом, и им уже не о чем было говорить. Поразмыслив некоторое время, Томас приходит к выводу: он хотел ей сказать, что понял, как это – быть счастливым, и что для него это значило оставить Землю, оставить их всех позади – и только в этом для него было настоящее счастье.

Но теперь он рад, что не дозвонился тогда до Дженет, а судьба вместо этого свела его с Ормеродами. Потому что иначе как бы он узнал? Как бы он узнал, что был не прав? Что он горячо и отчаянно, всем своим сердцем желал бы никуда не улетать.

62

Братья

В Центре управления сотрудники работают, конечно же, и ночью, но главным образом – особенно с тех пор, как на «Арес-1» возникли неполадки со связью – это лишь дежурная команда. Однако через полчаса после звонка Томаса Клаудии помещение наполняется техническими сотрудниками и менеджерами БриСпА. Бауман кричит на кого-то, требуя принести ему еще кофе, и таращит глаза на экраны. Поскольку камеры, дающие картинку самого корабля, недоступны, всё, что там есть, – это множество диагностических диаграмм, нечеткие изображения со спутников на орбитах Земли и Марса и стена какой-то серой ряби. Очевидно, именно тут должна быть прямая связь с «Арес-1», так что если Мейджор выполнит свое обещание, то скоро на этом экране появится малоприятная физиономия астронавта.

– Что именно он вам сказал? – недовольно спрашивает Бауман. – Вы уверены, что вам все это не приснилось?

Клаудия игнорирует второй вопрос и пересказывает слова Томаса. Бауман поглаживает свой небритый подбородок.

– Но он не может просто вот так взять, надеть скафандр и выйти в открытый космос, – говорит он. – Это не то же самое, что натянуть на себя комбинезон и выскочить из дома, чтобы полить цветочки в подвесных горшках.

– А что для этого нужно? – спрашивает Клаудия.

Бауман бросает на нее свирепый взгляд.

– Для начала ему нужно пройти адаптацию в течение… в общем, в течение многих часов. Он должен сидеть в скафандре и дышать чистым кислородом. Если он этого не сделает, из организма у него не выйдет азот.

– А что будет, если из организма у него не выйдет азот? – спрашивает Клаудия. Она уже начинает жалеть, что не отговорила Томаса от этого шага.

– У него может возникнуть декомпрессионная болезнь.

– Как у водолазов?

– Именно так. В крови образуются пузырьки газов. Это может вызвать весьма неприятные последствия.

– От этого можно… от этого можно погибнуть?

«Туда ему и дорога», – думает Бауман. Он понимает, что как рациональный человек не должен так думать. Однако он не может не признать в глубине души, что такое развитие событий вполне его устроило бы. Конечно, миллиарды фунтов, потраченные на оборудование, и сам проект – все это полетело бы к чертям, но… В воображении Баумана на мгновение рисуется, как Томас Мейджор в страшной агонии медленно умирает на большом экране. Клаудия, конечно же, всплакнет, но потом прижмется к Бауману, шепча: «Я думала, что мне нравится Мейджор, но на самом деле я проецировала на него свои подавленные чувства к вам». Бауман хмурится: могла бы Клаудия произнести нечто подобное? Что ж, об этом нужно будет поразмыслить на досуге.

Бауман поворачивается, чтобы взять чашку кофе у нависшего над ним помощника.

– Хотел бы я знать, с какой стати ему приспичило выходить в открытый космос прямо посреди ночи.

Клаудия замечает, что рядом с ней стоит Крэйг: он единственный из сотрудников в Центре управления, кто не выглядит только что вскочившим с постели.

– У меня есть некоторые соображения, – тихо произносит он. – Давайте отойдем.

Они отходят в сторону, чтобы Бауман их не слышал, и Крэйг говорит:

– Я просматривал расшифровки его телефонных разговоров. Тот мальчик, которому он помогал… его школьный научный конкурс должен состояться сегодня. В «Олимпии», в Лондоне.

Клаудия смотрит на Крэйга.

– Думаете, все связано именно с этим? Но зачем ему нужен прямой эфир на «Би-би-си» в одиннадцать?

Крэйг пожимает плечами.

– А вам удалось это устроить?

– Я этим занимаюсь, – уверенно отвечает Клаудия. Потом она откашливается и говорит Бауману: – Я пойду к себе в кабинет. Мне нужно поработать над некоторыми сообщениями для прессы. Звоните мне на мобильный, если будут новости.

Бауман кивает, не глядя на нее.

– Будем надеяться, что вам не придется выпускать пресс-релиз с сообщением, что этот несчастный кретин летит куда-нибудь на Венеру, только уже без корабля. – Он качает головой. – Я знал, что Томас Мейджор нам все испортит. Я знал это. Но разве кто-нибудь меня слушал?

Разумеется, Томасу прекрасно известно, что он должен провести добрых четыре часа, дыша чистым кислородом, прежде чем предпринять выход в открытый космос. Воздушная смесь на «Арес-1» содержит двадцать процентов кислорода и восемьдесят – азота, а давление поддерживается приблизительно такое же, как на уровне моря на Земле. Если Томас облачится в свой костюм для выхода в открытый космос – или скафандр, как ему больше нравится его называть, – при этом давлении, то он просто превратится в мишленовского Бибендума. Так что давление должно быть существенно уменьшено, для чего следует увеличить концентрацию кислорода практически до ста процентов.

Так сказано в инструкции, в которой также говорится о том, что, готовясь к выходу в открытый космос, необходимо дышать кислородом через респиратор в течение четырех часов. Томас рассчитывает, что требующееся время можно сократить вдвое, если вместе с этим активно заниматься на беговой дорожке. В итоге он выделяет на эту процедуру лишь шестьдесят минут, но все равно времени остается в обрез, чтобы все успеть – выйти в открытый космос, отрегулировать антенну, вернуться, восстановить нормальное давление и обеспечить к одиннадцати часам видеосвязь.

Томас понимает, что перед ним стоит невероятно сложная задача.

Тем более что там, куда ему предстоит выйти, все окутано мраком неизвестности.

Поэтому пока он просто занимается на беговой дорожке, глубоко дыша через респиратор, соединенный с кислородными баллонами у него на спине, и вспоминает.

Гидролаборатория в Звездном городке представляет собой большой круглый бассейн глубиной двенадцать метров. Последние пять часов Томас сидит в скафандре «Орлан» приятного бежевого «советского» цвета, в то время как трое врачей в белых халатах следят за его сердечным ритмом и другими физиологическими показателями, регистрируемыми с помощью закрепленных на его теле электродов. Заключенный в костюм и шлем, Томас может разговаривать с докторами и своим старым другом Миркатом только с помощью коротковолновой радиосвязи.

Миркат, раздетый до пояса, с гордо открытой широкой и волосатой грудью, во весь рот улыбается Томасу.

– Еще минут двадцать, и начнем.

В бассейн погружен орбитальный модуль «Союз-ТМ», больше всего похожий на гибридный «Арес-1». Гидролаборатория служит для того, чтобы имитировать состояние невесомости, позволяя тренировать космонавтов для работы в открытом космосе.

Томас кивает. Он не уверен, вызвано ли это постоянным притоком кислорода, насыщающего его организм, но он чувствует себя весьма необычно.

Один из врачей что-то говорит Миркату, и тот, нажав кнопку на своем радиотелефоне, весело говорит:

– У тебя сердце стучит, как дверь сортира на сибирском ветру. В чем дело?

– Просто мне что-то все это не нравится, – отвечает Томас, слыша свой звенящий голос, отдающийся эхом в шлеме. Я думал, что у нас фильм «Путешествие в космос», а не «Путешествие на дно моря».

– Империалистическая американская чушь! – заявляет Миркат, но Томас решает не уточнять, что «Путешествие в космос» вообще-то радиопередача «Би-би-си». – То ли дело у нас – «Броненосец «Потемкин»! Это про храбрых русских матросов, поднявшихся на революционную борьбу!

– Что-то не улавливаю связи.

Один из врачей кивает Миркату, и тот говорит в радиотелефон:

– С сердечным ритмом порядок. Начинай погружение.

Томас смотрит на трос от лебедки, который Миркат собирается пристегнуть к его скафандру.

– Я не уверен, что смогу это сделать.

– Глупости! – говорит Миркат, сильно хлопая Томаса по плечу, что хорошо чувствуется даже через толстый костюм. – Мне вот однажды довелось переплыть Топозеро… в январе! В чем проблема, Томас? Ты что, не умеешь плавать?

Лебедка поднимает его, и он оказывается над голубой поверхностью бассейна, глупо болтаясь в воздухе, пока его не начинают опускать в воду, навстречу мерцающему в глубине «Союзу».

– Представь себе, что выходишь в космос! – слышит он голос Мирката. – Кругом пустота и бесконечность!

Пит не вынырнул!

Томас погружен в воду уже по пояс.

– Бесконечная красота космоса! – кричит Миркат.

Пит в пруду!

– И ничего! Ничего вокруг! Вечность и бесконечность!

Он утонул! Он утонул!

Вода плещет уже в забрало его шлема. Томас изо всех сил зажмуривает глаза.

Он должен войти в воду!

– Питер! – срывающимся голосом кричит Томас.

– Что? – спрашивает Миркат. – Кто такой Питер?

Томас чувствует, как все глубже погружается в воду, и «Союз» уже более отчетливо вырисовывается перед его глазами. Он чувствует головокружение и слабость.

Почему он ничего не делает?

Он мог броситься на помощь. Он слишком долго мешкал. Он мог броситься в воду, но не решался. Ему было страшно. Страшно нырнуть в пруд. Он так боялся, что не смог спасти своего брата. Страх победил его и забрал Питера.

Он должен вытащить его.

Страх раздавил Томаса. Из-за его страха Питер погиб буквально у него на глазах, а его мать стала ходячим трупом.

Томас пари́т в синей глубине, и тяжелый камень на его душе вдруг становится невесомым. Он больше не тянет его на дно. Этот груз как будто на какое-то время перестает существовать.

– Питер! – шепчет Томас. – Прости. Прости меня.

Потом он слышит гудение динамика радиосвязи в шлеме, и ощущение невероятной легкости разрушается. Его поднимают с помощью лебедки из воды, и яркий свет Гидролаборатории бьет ему в глаза. Миркат, сидящий у бортика бассейна, говорит ему через радиотелефон:

– Томас, Томас, всё, мы тебя поднимаем.

Потом Миркат решает угостить его водкой в баре Звездного городка.

– Никаких тренировок неделю, – говорит он, ведя Томаса в едва освещенный закуток с темным кожаным диваном, изгибающимся вокруг круглого стола. – Только расслабляться. Томас, что это там вообще было?

– Призраки прошлого, – отвечает Томас.

Миркат кивает.

– В России полно призраков. Чаще всего приходят за алиментами. – Он оглушительно хохочет и хлопает Томаса по плечу.

– Мой брат погиб, – тихо произносит Томас. – Он утонул. Я мог его спасти. Но не сделал этого. Он погиб по моей вине.

Миркат со стуком ставит бутылку водки на стол, пододвигается к Томасу и, взяв его голову своими большими мясистыми руками, запечатлевает на его лбу поцелуй.

– Я тоже потерял своего брата, – говорит Миркат. – Он умер от алкогольного отравления. И это тоже была моя вина. Это я наливал ему, пока он не свалился.

Миркат разливает по стопкам водку.

– Так что мы с тобой братья, Томас. А знаешь, что должны делать братья?

– Пить вместе, пока не свалятся? – высказывает свое предположение Томас.

Лицо Мирката расплывается в широкой улыбке.

– Simples! – произносит он, опрокидывая в себя стопку.

63

Страх улететь

Томас облачился в свой костюм для выхода в открытый космос и как следует все проверил. Потом второй раз проверил, и третий – для верности. И еще раз проверил. Со скафандром всё в полном порядке. Все, что ему остается сделать, – переместиться в переходную камеру в передней части его «Конурника-1», а оттуда выйти в открытый космос.

Simples!

Томас медленно и осторожно направляется в переходную камеру. Он все еще не уверен, что сможет это сделать. Добравшись до люка, посередине которого расположено колесо запирающего механизма, Томас на некоторое время останавливается. Потом он отпирает люк и входит внутрь отсека размером с большой платяной шкаф. Заперев люк изнутри, он дергает его, словно желая убедиться, что он действительно заперт.

Повернувшись, Томас оказывается уже перед наружным люком, и это единственное, что отделяет его теперь от безграничного пространства космоса. Он в десятый раз проверяет кислородный датчик на рукаве своего скафандра и нажимает кнопку на стене, чтобы сравнять давление в переходной камере с наружным. Томас смотрит на выключатель, где сначала мигает красный свет, а потом загорается зеленый. У стены камеры рядом с наружным люком, открываемым кнопкой, закреплен трос, один конец которого Томас пристегивает к поясу своего костюма, где, кроме того, уже болтается целый набор инструментов, предназначенных для ремонта антенны. Трос намотан вокруг вделанного в пол металлического столбика – и это единственная спасительная нить, которая будет связывать его с кораблем во время работы в открытом космосе.

Теперь ему остается лишь нажать на кнопку, открывающую люк. И выйти наружу.

Томас закрывает глаза и делает глоток воды через трубочку в его шлеме. Все еще зажмурившись, он подается вперед и нажимает кнопку.

Когда он наконец открывает глаза, перед его взглядом простирается бесконечность.

«О боже!» – говорит Томас. К этому он точно не был готов. Сначала у него возникает ощущение, будто все вокруг затянуто бескрайним, безупречным, великолепным бархатом. Потом он замечает звезды – крошечные огоньки, разгорающиеся прямо на его глазах, сверкающие солнца, находящиеся на расстоянии миллиардов световых лет – некоторые настолько далекие, что, хотя они уже давно погасли, их свет продолжает, как призрак, путешествовать через Вселенную. Томас подходит к самому краю, упираясь обеими руками в стороны люка. Он вовсе не чувствует – как боялся – головокружения. Это нечто намного, намного хуже. Это не страх упасть, потому что там некуда падать, это страх улететь – улететь в пустоту и лететь, лететь бесконечно, не имея возможности когда-либо остановиться. Это страх перед чем-то грандиозным, трепет перед необъятным, сокрушительное ощущение своей ничтожности перед лицом всей этой пустоты.

Однако, конечно же, эта пустота не совсем пустота. В этой черной ночи таятся призраки прошлого. Темнота космоса расступается, и появляются трое, выплывающие, как бледные рыбы, из черных глубин, где они дожидались Томаса все это время.

Его брат Питер, мальчик, который умер.

Их с Дженет нерожденный ребенок – только сейчас Томас его увидел: это мальчик – мальчик, которому не довелось жить.

И, наконец, еще один маленький мальчик, растерянно оглядывающийся в темноте, в то время как звезды превращаются в тускло освещенные лица зрителей в кинотеатре, а он думает только об одном: куда ушел отец?

Томас Мейджор, мальчик, который не умер, но и не жил по-настоящему.

Томас смотрит на себя восьмилетнего. «В этом не было твоей вины, – шепчет он. – Ты ни в чем не был виноват. Я ни в чем не виноват. Я не мог спасти никого из вас. И я понял это только сейчас. Но есть один маленький мальчик – там, внизу, на Земле, – которому я могу помочь. Маленький мальчик и его семья. Я могу их спасти. Этого достаточно?»

Томас закрывает глаза. Когда он их открывает, призраков уже нет перед ним. Да. Этого достаточно.

Он делает глубокий, долгий вдох из кислородного баллона и выходит в бесконечность.

Томас никогда еще не видел «Арес-1» во всем его великолепии. Он находился в главной капсуле, заключенной в передней части довольно большой ракеты, стартовавшей с космодрома в Казахстане и едва не заставившей его скончаться от перегрузки, когда они вырывались из гравитационных объятий Земли. Ступени ракеты отделились одна за другой ко времени выхода на орбиту, и корабль приобрел свой окончательный вид, как вышедшее из куколки насекомое. Томасу становится стыдно, что он называл его «Конурником».

Корабль выглядит потрясающе.

Он похож на стрекозу, с его расправленными крыльями со встроенными солнечными батареями, поглощающими энергию никогда не заходящего солнца. Другие три модуля, содержащие всё, что потребуется ему и последующим поселенцам на Марсе, соединены последовательно с главной секцией, заканчивающейся блоком двигателя, который неустанно трудится над тем, чтобы вывести корабль к красной планете.

Томасу вспоминается другая стрекоза, лениво порхающая над поверхностью пруда.

Он слышит свое шумное дыхание в шлеме. «Арес-1» порхает над всей Вселенной – над всем тем, что было, есть и будет. Томас чувствует себя просто ничтожной песчинкой.

Один человек против бесконечности. Возможно, год назад это испугало бы его.

Один человек против бесконечности. Теперь это наполняет его силой и гордостью.

Потому что этот человек – он сам.

Он, майор Том.

И у него есть работа, которую он должен выполнить. Антенна расположена на внешней части второго модуля, и Томас с закрепленным на поясе страховочным тросом перемещается вдоль корабля по специальным поручням.

Он преодолевает соединение между первым и вторым модулями, когда вдруг, оступившись, срывается с поручней. Запаниковав, Томас взмахивает руками, но в конце концов ему снова удается ухватиться за поручни. Он чувствует, что его страховочный трос слишком натянут. Может быть, он зацепился за что-нибудь на поверхности корабля или кто-то из сотрудников БриСпА решил сэкономить на его длине? Томас дергает трос несколько раз, пока его натяжение не ослабевает. Затем он продолжает свой путь ко второму модулю, но вдруг, обернувшись, замечает, что конец троса, вместо того чтобы быть зафиксированным внутри корабля, просто болтается снаружи, как слишком рано перерезанная пуповина.

«Вот черт», – произносит Томас. Можно, конечно, вернуться обратно в шлюз и использовать другой трос. Томас смотрит на кислородный датчик и часы на своей руке. Нет, у него нет времени. Он должен все сделать. Просто нужно быть аккуратнее.

Томас осторожно карабкается на верх модуля, хотя он, конечно же, знает, что в космосе нет ни верха, ни низа. Антенна оказывается намного больше, чем он ожидал – семь или восемь метров в диаметре. Проблема сразу становится очевидной: микрометеоритный дождь повредил тарелку, пробив в ней множество мелких отверстий. Более того, антенна оказалась практически сорвана и держалась лишь на нескольких кабелях, связывавших ее с электронным оборудованием «Арес-1». Томас мысленно составляет план действий. Первое: закрепить тарелку на корпусе корабля. Второе: починить и заново подсоединить поврежденные кабели. Третье: вернуться, черт побери, внутрь.

Пристегнувшись к перекладинам возле антенны, Томас достает инструменты, закрепленные у него на поясе, и приступает к работе.

Часа три спустя все, как кажется, завершено. Тарелка подключена ко всем кабелям и зафиксирована. Однако, чтобы понять, удалось ли все наладить, нужно вернуться обратно в кабину. Томас снова закрепляет все инструменты у себя на поясе, в последний раз окидывает взглядом антенну и начинает медленно продвигаться в сторону главного отсека.

Он не успевает понять, что произошло, но при переходе со второго модуля на главный его руки вдруг срываются с поручней, его подбрасывает и переворачивает, и он на мгновение теряет ориентацию. Томас видит вихрь звезд и сияние солнца, и вот уже от «Арес-1» его отделяют десять футов, пятнадцать, двадцать.

Томаса охватывает паника, и на рукаве у него загорается лампочка. Кислород заканчивается. Ему нужно вернуться внутрь корабля, и как можно скорее. Думай. Думай. Томас старается успокоиться. Уже тридцать футов от «Арес-1», и он продолжает удаляться. Однако для такой ситуации решение также предусмотрено. На его кислородном баллоне закреплен «Safer»[17] – устройство для экстренного спасения во время «И-Ви-Эй» (в космической отрасли очень уж любят всякие сокращения). На его другом рукаве находится небольшой щиток, под которым расположены рычажок управления и кнопка зажигания. Короткие контролируемые толчки двигателя должны вернуть его к кораблю. Томас поворачивается в космическом пространстве лицом к «Арес-1» (на расстоянии сорок пять – уже сорок пять! – футов) и нажимает кнопку зажигания.

Ничего не происходит.

Солнце уныло поднимается над Слау, и директор Бауман заглядывает на дно кофейника, как вдруг от рядов технических сотрудников слышится радостный гул. Он моргает и поднимает глаза на главный экран, на котором быстро что-то мелькает, а потом появляется довольно четкое изображение внутренней части основного модуля «Арес-1».

– Черт возьми! – несколько разочарованно восклицает Бауман. – Он это сделал!

За его плечом появляется один из технических сотрудников с сообщением:

– Все системы связи снова работают, сэр!

Бауман смотрит на экран, показывающий внутреннюю камеру корабля. Ему до сих пор не верится, что у Мейджора оказалось достаточно мужества, чтобы выйти в открытый космос, и что ему вообще удалось наладить антенну. Бауман с крайней неохотой начинает подозревать, что, возможно, он недооценил этого человека.

– Но где он вообще? – спрашивает Бауман, оглядывая пустую кабину.

Вдруг в поле зрения вырисовывается что-то, парящее в воздухе. Бауман выдыхает и хмурится:

– Подождите. Это что еще такое?

Стоящий рядом с ним сотрудник вглядывается в экран, по которому с неспешной грациозностью проплывает некий предмет.

– Э-э-э, кажется, это сборник кроссвордов, сэр.

64

Итак?

Дэлил толкает локтем только что задремавшую Элли и указывает на синие огни, отражающиеся в боковом зеркале. Она со стоном сжимает голову руками. Глэдис опускает стекло, впуская в кабину дождь и рев ветра, и кричит:

– Живой вы меня не возьмете, легавые!

– Бабушка, – упавшим голосом произносит Элли. – Останавливайся. Уже ничего не поделаешь. Я знала, что это была глупая затея.

Джеймс, проснувшийся от тиканья индикатора, озирается вокруг своими красными глазами.

– Мы что, уже приехали?

Глэдис паркует фургон у обочины, и Элли говорит:

– Это полиция, Джеймс. Мы попались. Похоже, для нас все кончено.

Джеймс принимается колотить себя кулаками по коленям.

– Нет! Нет, нет, нет! Ведь у нас уже почти все получилось! Это нечестно.

Дэлил смотрит в зеркало на двух полицейских, вышедших из машины и направляющихся к ним.

– Давайте я буду говорить.

– Нет, – возражает Элли. – Я сама.

Полицейский заглядывает к ним в кабину через открытое окно и поочередно оглядывает их всех.

– Доброе утро. Куда путь держите?

– В Лондон! – сообщает Глэдис. – В «Олимпию». Знаете такое?

Полицейский смотрит в свою записную книжку, потом оглядывается через плечо.

– Адам! Ты дозвонился до Уигана? Что там? – Потом он снова говорит в кабину фургона: – Вы, я полагаю, Глэдис, Джеймс и Элли Ормерод?

Они смотрит друг на друга и кивают.

– А вы, молодой человек? – продолжает Гэри.

Дэлил подается вперед через сидящую рядом Глэдис и протягивает свою руку.

– Мистер Дэлил Аллейне, юрист. Представляю интересы семьи Ормерод. Они не будут вам ничего говорить, пока нет никаких оснований для официального ареста.

Гэри поднимает бровь и вздыхает.

– Мы получили информацию о том, что Джеймс Ормерод пропал из дома. Это ты, сынок?

Джеймс кивает с глазами, полными слез.

– И куда же вы направляетесь?

– На Национальный научный конкурс школьников, – быстро отвечает Джеймс. – Если мы не доберемся туда до одиннадцати, я не смогу победить, а если я не смогу победить, мы потеряем наш дом.

– Понятно, – произносит Гэри. – Миссис Ормерод, я могу взглянуть на ваше водительское удостоверение?

– Конечно, конечно, – говорит Глэдис и роется в своей сумочке. Гэри осторожно разворачивает протянутую ему бумагу.

– Миссис Ормерод, а вы знаете, что срок действия ваших прав истек еще в 1996-м?

– Правда? Ну надо же!

– О боже! – вздыхает Элли.

Появляется Адам и шепчет что-то на ухо Гэри. Тот берет у него телефон.

– Я на минутку. Мне нужно поговорить с коллегой из Уигана.

– Нас обложили со всех сторон, – шипит Глэдис.

Вскоре Гэри возвращается и говорит:

– Миссис Ормерод, не могли бы вы отдать свои ключи от машины? Боюсь, мы не можем позволить вам ехать дальше. Мой коллега поведет ваш фургон обратно до Уигана.

Джеймс опять принимается колотить себя по коленям.

– Нет! Нет! Мы не можем вернуться! Только не сейчас!

На обочине дует холодный ветер, они смотрят, как Адам отъезжает на их фургоне, чтобы развернуться на ближайшем круговом перекрестке, и Элли притягивает Джеймса к себе.

– Мы сделали все, что могли, – мягко произносит она.

– Но все равно недостаточно! Все время получается недостаточно. Кажется, вот-вот все получится, но потом все рушится!

Элли кладет руку ему на плечо и спрашивает полицейского:

– А что теперь?

– Ну, для начала садитесь в машину. Не нужно стоять на дороге.

Дэлил, Глэдис и Элли забираются на заднее сиденье, и Гэри делает Джеймсу знак, чтобы он садился вперед.

– Не думайте, что я безумно счастлив прокатиться в полицейской машине, – говорит Джеймс. – Я же не маленький ребенок.

Гэри вздыхает.

– Я только что разговаривал с констеблем Кэлдербэнком из вашего города. Он в общих чертах обрисовал мне вашу ситуацию.

– И что теперь? – спрашивает Элли. – Вы отвезете нас обратно в Уиган? А что дальше? Нас уже ждут социальные службы?

– Ничего подобного, – говорит Гэри. – Не знаю, с чем это связано, но вам нужно благодарить за заботу констебля Кэлдербэнка. Похоже, мне придется потратить весь остаток своей смены на то, чтобы срочно отвезти вас в Лондон.

Элли смотрит на Джеймса и Дэлила, и все они издают ликующий возглас. Глэдис вскидывает руки вверх и радостно запевает: «Один человек пошел косить, пошел косить луг!»

– Ну вот, приехали, – объявляет Гэри, останавливая полицейский автомобиль перед зданием из красного кирпича, со стеклянным куполообразным верхом – выставочным центром «Олимпия». Дэлил, Элли и Глэдис дремали в это время на заднем сиденье, а Джеймс широко раскрытыми глазами смотрел на Лондон, впервые открывавшийся его взгляду из окна машины.

Элли моргает и, зевнув, произносит:

– Спасибо. Спасибо вам огромное. А сколько времени?

Гэри оборачивается, облокотившись о спинку своего сиденья.

– Почти половина одиннадцатого. Как раз вовремя. А как вы планируете добираться обратно?

– Еще не думали об этом, – говорит Элли. – Как-нибудь доберемся.

Полицейский пожимает плечами.

– Мне все равно нужно будет возвращаться на север. Так что я мог бы пока задержаться и посмотреть этот ваш конкурс. Джеймс мне сейчас о нем все рассказывал.

Элли сердито смотрит на Джеймса. Даже если они победят на конкурсе, все равно им нельзя рисковать, чтобы кто-то оказался в курсе их ситуации. Дэлил дышит на стекла своих очков, чтобы протереть их, и говорит:

– Фу. Ну и запах.

– Отлично, – говорит Элли полицейскому и толкает локтем Глэдис: – Бабушка! Бабушка, мы приехали. – Она умолкает и снова повторяет: – Бабушка?

Джеймс заглядывает назад со своего сиденья.

– С ней всё в порядке? Она выглядит как-то…

– Я просто прикрыла глаза, чтобы они отдохнули, – ворчит Глэдис. – И вовсе я не спала.

– Оставим машину здесь, – говорит Гэри, когда они выбираются из машины и потягиваются. – Иногда можно воспользоваться своим служебным положением, – улыбается он.

Внутри «Олимпия» представляет собой просторное помещение, похожее на авиационный ангар. В главном зале расположены сцена и еще несколько более низких платформ – по краям этого огромного пространства. Со стеклянного сводчатого потолка свисают плакаты, сообщающие о проведении Национального научного конкурса школьников, и балкон второго этажа заполнен людьми. Люди толпятся повсюду.

– Ничего себе! – восклицает Джеймс. Элли бросает на него беспокойный взгляд: только бы он не испугался всего этого в последний момент – тем более что он пока сам не знает, что собирается представлять на конкурсе.

В глубине зала расположен длинный стол регистрации, и они подходят туда, чтобы сообщить о появлении Джеймса.

– Джеймс Ормерод, начальная школа Святого Матфея, Уиган, – говорит Элли.

Женщина просматривает свой список и недовольно хмурится:

– Ваш учитель предупредила, что вы не приедете. Она позвонила нам сегодня утром и сказала, что не может вас нигде найти.

– Мы решили добираться самостоятельно, – объясняет Элли.

Женщина критически оглядывает их с головы до ног.

– Вы, похоже, спали в машине?

Глэдис смотрит на нее с вызовом. Женщина бросает взгляд на свои часы.

– Мы не стали снимать вас с конкурса, потому что ваши учителя попросили этого не делать – на тот случай, если вы все-таки объявитесь. Но, боюсь, сейчас мы уже не можем допустить вас к участию. Ваши учителя обязательно должны были присутствовать, и вам нужно было зарегистрироваться, как положено, до девяти часов.

Плечи Джеймса поникают.

– Я говорил вам. Каждый раз, когда мы подходим уже совсем близко, что-нибудь отбрасывает нас на десять шагов назад.

– Пожалуйста, – произносит Элли. – Вы не представляете, через что нам пришлось пройти, чтобы добраться сюда.

– Предоставь это мне. – Глэдис оттесняет Элли в сторону: – Послушайте, милая, этот малыш сделал все возможное и невозможное, чтобы сюда попасть. Я вела фургон по М6, я шестнадцать раз спела «Она носила вишневую ленту», а потом нас остановила полиция! Мне стукнет семьдесят один в следующий день рождения, так что лучше уж не выводите меня из себя!

Женщина постукивает кончиком ручки по своему столу.

– Что ж, ладно, раз уж вы все-таки объявились.

Она указывает на главную сцену, перед которой выстроены бесконечные ряды стульев – и все они заполнены.

– Выступление Джеймса через десять минут. На большой сцене. Удачи.

Они идут по проходу между рядами. На сцене за длинным столом восседают четверо членов жюри. Элли смутно узнает одну из сидящих там женщин – ведущую какой-то научной программы. За спинами жюри расположен огромный экран, показывающий крупным планом все, что происходит на сцене. В этот момент там, перед маленьким столом, стоит девочка в белом лабораторном халате и защитных очках. Она что-то делает, после чего раздается громкий хлопок и появляется струйка зеленого дыма. Все ахают, а потом смеются и аплодируют.

– Эх, нужно было прихватить с собой калий, – бормочет Джеймс.

– Впечатляюще! – произносит один из членов жюри – молодой мужчина с всклокоченной шевелюрой. – Аплодисменты для Кейли Хэррисон-Батлер из Бристоля! – Он смотрит в свой планшет. – А сейчас перед нами выступит… Джеймс Ормерод из Уигана!

– Иди, – говорит Элли, подталкивая его вперед. Она находит свободное место в конце ряда и указывает Дэлилу и Глэдис на два стула позади себя.

– Удачи, родной, – говорит Глэдис.

Дэлил подмигивает Джеймсу и легонько бьет его кулаком в плечо:

– Давай, иди, порви их!

Лицо Джеймса становится мертвенно-бледным.

– Элли, мне страшно.

– Мне тоже, – говорит она. – Но ты придаешь мне сил. Ты никогда не сдаешься. Даже тогда, когда все казалось хуже некуда, ты отправился искать папу. Я верю в тебя, Джеймс.

Мужчина на сцене произносит в свой микрофон:

– Итак, Джеймс Ормерод? Джеймс здесь?

Джеймс поднимает руку и тонким голоском отзывается:

– Здесь, сэр.

Элли целует его в макушку.

– Постарайся сделать все возможное. Что тут еще скажешь!

Джеймс направляется по длинному проходу между креслами к ступенькам, ведущим на сцену.

– Перед вами следующий участник конкурса, Джеймс Ормерод! – объявляет мужчина. – Поприветствуем его. – Раздаются жидкие аплодисменты. – Итак, из какой ты школы, Джеймс?

– Святого Матфея, – бормочет в микрофон Джеймс.

– Отлично, – произносит ведущий и оглядывается по сторонам. – А где твой эксперимент, который ты собираешься представить жюри?..

Джеймс нервно сглатывает.

– Сколько сейчас времени?

Мужчина моргает и смотрит на свои часы.

– Почти одиннадцать. А что, ты куда-то торопишься?

Зрители смеются. Джеймс указывает на большой экран и спрашивает:

– Вы можете вывести туда телетрансляцию?

Ведущий поднимает бровь и смотрит за кулисы, после чего говорит:

– Что ж, очевидно, можем. Это часть эксперимента?

Джеймс кивает.

– И пожалуйста, поставьте канал «Би-би-си Ньюс».

Возникает небольшая пауза, и Элли закрывает лицо рукой. Что, если это не сработает? И как вообще все должно сработать? Ее сердце разрывается при мысли о том, что сейчас ничего не произойдет и Джеймс будет стоять перед всеми на сцене в полной растерянности, понятия не имея, что делать дальше.

С большого экрана пропадает изображение Джеймса и ведущего, и появляется Клайв Мири в студии «Би-би-си Ньюс». Часы в уголке показывают 11 часов утра. Ведущий новостей рассказывает об оползне в Перу.

Мужчина на сцене наклоняется к Джеймсу и сует свой микрофон ему под нос.

– Итак?

65

Срочная новость

– Слава богу! – восклицает директор Бауман, а технические сотрудники снова издают радостный гул, когда Томас появляется в поле зрения камеры перед монитором. Он периодически прикладывает к лицу кислородную маску, вдыхая то кислород, то воздушную смесь внутри кабины. Ему нужно снова адаптироваться к внутренней среде корабля.

– «Конурник-1» вызывает Центр управления, – говорит Томас, прерываясь, чтобы сделать очередной вдох. – Как связь?

– Имеем удовольствие снова вас видеть, Томас, – произносит Бауман. – Никогда не думал, что когда-нибудь это скажу.

Один из сотрудников протягивает ему телефон со словами «Это Клаудия Таллерман».

Бауман отмахивается от него.

– Что ж, связь восстановлена. Отличная работа. Не было никаких проблем?

– Если не считать того, что страховочный трос оторвался, а «Safer» сработал только с восьмой попытки, все остальное прошло как по маслу, – говорит Томас. – Я уж думал, что дальше мне придется лететь самому по себе. Это ваше устройство заработало только тогда, когда я был уже в ста метрах от корабля.

– Она говорит, что это срочно, – сообщает сотрудник. Бауман бросает на него недовольный взгляд и берет трубку.

Томас тем временем смотрит на часы на своем экране.

– Боже мой. Уже одиннадцать! Соедините меня скорее!

– С кем? – спрашивает Бауман.

– С «Би-би-си», черт возьми. Скорее! Я договорился обо всем с Клаудией.

Бауман смотрит на телефон в своей руке и прикладывает его к уху.

– Клаудия? Где вас черти носят?

– Я в Оксфордшире, – отвечает она.

– Да вы с ума сошли? Что вы там делаете? Поехали за покупками?

– Помолчите, Боб. Вы должны соединить Томаса с «Би-би-си». По стандартному протоколу, который имеется у нас в системе, разумеется. И сделать это нужно прямо сейчас.

Бауман смотрит на телефонную трубку, потом на Томаса на экране.

– Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит?

Томас сгибается пополам, и его лицо искажает болезненная гримаса.

– Декомпрессионная болезнь! У вас приступ! – кричит Бауман, с трудом сдерживая торжество в голосе.

– Ничего подобного, – трясет головой Томас. – Просто я десять часов налегал на капусту. И сейчас меня уже всего распирает. Соедините меня с «Би-би-си», срочно!

Один из технических сотрудников машет Бауману рукой и кричит:

– Связь установлена, его можно выводить в эфир, когда вы будете готовы.

Бауман мотает головой.

– Нет!

В «Олимпии» висит напряженная тишина, и все глаза обращены на Джеймса. Сам он сосредоточенно смотрит на экран, кусая губы. Судьи тоже поглядывают на экран, время от времени переводя вопросительный взгляд на Джеймса. Клайв Мири делает паузу, смотрит куда-то в сторону, а потом говорит:

– Прошу прощения, я думал, у нас будет срочное включение. Но… что ж, вернемся к Камбрии, откуда мы получили наш подробный репортаж о том, как выход из Евросоюза может сказаться на фермерах, занимающихся овцеводством.

Члены жюри переглядываются между собой и смотрят на экран, где появляется журналистка, стоящая посреди поля, с развевающимися на ветру и падающими на лицо волосами. Джеймс смотрит на Элли с широко раскрытыми глазами. Та в ответ делает недоуменную гримасу: она тоже не имеет ни малейшего понятия, что происходит.

Кроме того, что все это не имеет никакого отношения к майору Тому.

– Твой эксперимент касается овец? – подбадривающим тоном спрашивает одна из членов жюри.

Джеймс открывает рот, чтобы что-то сказать, но вдруг репортаж с открытого поля прерывается, и на экране снова появляется Клайв Мири.

– Мы все же вынуждены прервать этот репортаж… мы вернемся в Камбрию чуть позже… а сейчас… нас ждет прямой эфир с… – Клайм хмурится. – А, к сожалению, нет. Итак… мы возвращаемся к репортажу из Камбрии.

Джеймс смотрит на Элли, и та молча качает головой.

– Да, – говорит Томас.

– Нет.

– Клянусь Богом, – произносит Томас, – если вы сейчас же не соедините меня с «Би-би-си», я снова выйду в открытый космос и разобью эту чертову тарелку молотком.

Брови Баумана, кажется, начинают увеличиваться и достигают угрожающих размеров.

– Мейджор. Вам нужно понять наконец одну простую вещь. Даже если ваше имя сейчас у всех на устах и вы считаете себя каким-то исключительным, то вынужден вас расстроить: вы имеете не большее значение, чем любое другое оборудование на «Арес-1». На самом деле вы даже менее значимы. Вы знаете, что мы можем осуществить этот проект абсолютно без вашего участия? Человек на борту этого корабля нужен не более чем для пиара!

Томас смотрит на него.

– Что вы хотите сказать? Что я здесь вовсе не нужен?

Бауман противно смеется.

– Все может быть автоматизировано. У нас есть роботы, которые могут вас заменить, тем более что вы, вместо того чтобы выполнять распоряжения, отлыниваете от своих обязанностей и занимаетесь разгадыванием каких-то дурацких кроссвордов. Я вообще был против пилотируемого полета. Я говорил, что человек на борту может только все испортить. Но меня, конечно же, никто не послушал. Ведь это такая честь для Великобритании – отправить первого человека на Марс! С миссией, для которой в общем-то и не нужен человек – тем более такой человек, как вы.

Томас некоторое время молчит.

– Бауман… Директор. Боб. Дайте мне выйти в эфир. Пожалуйста.

Бауман пожимает плечами.

– С какой стати я буду это делать?

– Потому что раз уж я нужен исключительно для пиара, то я обеспечу вам сейчас такой пиар, какой вам даже не снился.

– Ладно, – говорит Бауман. – Так и быть. Раз уж я тут директор, черт побери. – Он поворачивается к ждущим распоряжения техническим сотрудникам. – Делайте.

Джеймс стоит на сцене в «Олимпии» – такой маленький, напуганный и одинокий – и беспомощно смотрит на овец, показываемых на большом экране. Потом внезапно снова появляется Клайв Мири.

– Еще раз прошу прощения за прерываемый репортаж, но… – Он широко улыбается: – Сейчас у нас состоится незапланированное прямое включение с космического корабля «Арес-1», на котором в настоящее время британский астронавт Томас Мейджор совершает первый пилотируемый полет на Марс.

Повисает уже не выжидательная, а ошеломленная тишина. Лицо Джеймса озаряет улыбка, когда на экране появляется майор Том, нависающий перед камерой.

– Надеюсь, вы там меня слышите, – произносит Томас. – Это майор Том с «Арес-1». Приветствую Национальный научный конкурс школьников!

После секундного изумления публика принимается кричать и аплодировать. Подпись внизу экрана сообщает: «СРОЧНО: Прямой эфир с астронавтом Томасом Мейджором».

– Вы, наверное, удивлены, – продолжает Томас, – почему я решил сделать это неожиданное обращение. Что ж, надеюсь, если все получилось по плану, то перед вами должен стоять сейчас Джеймс Ормерод… Я не могу вас видеть, так что если его там нет, то вам остается просто представить, будто он там. – Томас машет рукой в камеру: – Привет, Джеймс!

Джеймс машет в ответ и кричит:

– Здравствуйте, майор Том! – хотя понимает, что тот не может его ни видеть, ни слышать.

– Хорошо, – говорит Томас. – А теперь к делу. Вы наверняка задаетесь вопросом: где же эксперимент Джеймса Ормерода? И какое отношение ко всему этому имеет Томас Мейджор? Так вот, дело в том, что работа, подготовленная Джеймсом для конкурса, была уничтожена вчера школьными хулиганами. – Давая публике время потрясенно вздохнуть, он подается вперед, строго глядя в камеру, а потом снова отодвигается назад. – Итак. Какое я имею к этому отношение? Что ж, поскольку Джеймс – подающий надежды молодой ученый, мы вели с ним беседы на протяжении последних двух недель. И в качестве запасного варианта мы придумали еще один эксперимент.

– Разве? – удивленно бормочет себе под нос Джеймс.

– Вот так, – кивает Томас. – А теперь, Джеймс, расскажи всем про flatus ignition.

Джеймс открывает и закрывает рот, его глаза расширяются. Потом рот опять открывается. В голову приходит только одна мысль: «О боже!» Он делает глубокий вдох и откашливается. Ведущий передает ему микрофон, и Джеймс становится вполоборота к жюри и зрителям.

– Flatus ignition, – начинает он, – это научное название для поджигания, э-э-э… кишечных газов.

В зале слышится смех, и Джеймс расплывается в улыбке.

– Кишечные газы образуются в результате того, что пища в нашем кишечнике подвергается действию бактерий. Большинство продуктов, которые мы едим, представляют собой сложные вещества, а в процессе пищеварения они распадаются до простых. Из кишечника выделяется смесь, состоящая в основном из шести газов. – Джеймс принимается разгибать пальцы. – Это углекислый газ, водород, сероводород, метан, азот и кислород. А знаете, что у каждого человека кишечные газы не такие, как у других? Это зависит от индивидуальной биохимии и от того, что человек ест. Вот, например, у меня они громкие, но не слишком пахнут, а у моей бабушки тихие, но запах получается тот еще. Бесшумные, но убойные, мы это называем.

Смех становится еще сильнее, и Джеймс видит, как Глэдис машет рукой всем вокруг. Джеймс хмурится.

– Но хоть и так, я совсем не хочу, чтобы ее забрали в дом престарелых. А это случится, если нас выселят из нашего дома. Нас всех разлучат. Мы очень любим нашу бабушку, хотя она у нас уже немного того. Но наш папа сейчас в тюрьме, и Элли приходится тащить все на себе. Это моя сестра. Она очень, очень хорошая.

Повисает тишина, и Джеймс ловит изумленный взгляд Элли. Он откашливается и продолжает:

– Flatus ignition возникает тогда, когда человек выпускает газы на открытое пламя. Водород, сероводород и метан – вот что может гореть. Обычно в кишечных газах больше всего водорода, и он дает желтое пламя. Но если у вас много метана, то получится голубое пламя. Мне пока еще ни разу не удалось этого добиться. Это редкое явление. Называется «голубой ангел».

Томас покашливает и снова начинает говорить:

– Что ж, я не знаю, как долго «Би-би-си» будет держать меня в эфире, поэтому мне придется слегка ускориться. Возможно, вам уже несколько надоело слушать про кишечные газы, но прошу вас потерпеть еще немного. – Томас складывает пальцы домиком под подбородком. – Так вот. У меня был младший брат, который все время пытался проделать этот трюк с поджиганием газов. Эти мальчишки… они же бывают просто несносными, не правда ли?

Зрители снова смеются. Томас опускает голову.

– Он умер, мой брат, когда ему было столько же, сколько сейчас Джеймсу, – в зале повисает тишина. – Я всегда винил себя в его гибели и только сейчас перестал. И если бы я мог вернуться в прошлое и сделать что-нибудь для своего брата, я помог бы ему устроить этот трюк с газами. – Томас качает головой. – Когда я разговаривал с Джеймсом, он задал мне один вопрос: что будет, если поджечь кишечные газы на космическом корабле? Ты помнишь это, Джеймс?

Джеймс кивает:

– Да, это было во время первого нашего разговора.

Томас продолжает:

– Тогда я подумал, что это совершенно глупый и нелепый вопрос. Никто ведь никогда не проделывал ничего подобного. Никто даже не задумывался об этом. И кажется, с какой бы стати?

Он подается вперед. «Но ведь именно в этом и состоит наука, не так ли? Задавать вопросы, никому прежде не приходившие в голову. Спрашивать о том, о чем все боялись спросить или привыкли считать глупым спрашивать».

Томас откидывается назад и кладет сначала одну, а потом другую ногу на стол перед собой, раскинув их в стороны. Все изумленно выдыхают, обнаружив, что под красной фирменной футболкой БриСпА на нем нет ничего, кроме трусов-боксеров «Звездный путь» с красующейся впереди надписью «To Boldly Go»[18].

– О, прошу прощения за такой наряд, – говорит майор Том. – Это мои счастливые трусы, а я подумал, что удача нам сегодня, пожалуй, понадобится. Это подарок. От моего шафера на свадьбе.

После некоторой паузы Томас произносит:

– Итак. Что произойдет, если поджечь кишечные газы на космическом корабле? – Он подается в сторону и достает дешевую одноразовую зажигалку. – Во имя науки давайте найдем ответ на этот вопрос!

66

Худшее, что может произойти

– О боже милосердный! – стонет директор Бауман и закрывает лицо руками. – Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что я сплю.

Никто не дает ему этого утешения, и Бауман выглядывает сквозь пальцы.

– Разве я не говорил, что произойдет нечто подобное? Разве я не говорил «нет»? Надеюсь, вы вспомните об этом, когда все полетит к чертям.

Он делает глубокий вздох и щелкает пальцами в сторону технических сотрудников.

– Так. Кто-нибудь. Быстро. Дайте мне прогноз относительно потенциального негативного исхода в этой ситуации.

– Вы имеете в виду, что самое плохое может случиться? – уточняет один из сотрудников.

– Да, именно так, – раздраженно говорит Бауман.

Сотрудник задумывается.

– Например, воспламенится весь кислород на борту, и корабль будет разнесен на мелкие кусочки.

– А самый оптимистичный сценарий?

Сотрудник пожимает плечами.

– Может быть, если зажигалка окажется нерабочей?

Бауман чувствует, что в груди у него становится тесно.

– Должен же быть и какой-то промежуточный вариант.

Он смотрит на Мейджора на экране, сидящего с раскинутыми ногами и свисающим задом.

Другой сотрудник нерешительно поднимает руку.

– НАСА проводило контролируемые эксперименты с огнем на космических кораблях, чтобы посмотреть, что может произойти. Все они прошли без каких-либо инцидентов.

Бауман смотрит на него с негодованием.

– А вы можете назвать это контролируемым экспериментом?

Он сжимает голову руками. Но вот опять – кто-то трогает его за локоть.

– Директор Бауман? Тут звонят из «Гардиан». И из «Мейл». И из «Сан». Да вообще отовсюду на самом деле. Где Клаудия?

– Я бы сам хотел это знать, – рычит Бауман, тыча пальцем в свой телефон: – Клаудия? Где вы пропадаете, черт возьми? Все еще в Оксфордшире?

– Вхожу в «Олимпию», – сообщает она.

– Что там еще? Вы собираетесь вообще браться за дело, мисс? Здесь творится просто черт знает что!

– Вы грубиян, хам и сексист и не видите ничего дальше своего носа! – выкрикивает Клаудия.

– А вы видели? Вы видели это? Думаете, Теренс Брэдли стал бы… поджигать свои кишечные газы, летя на Марс? А?

– А вы думаете, Теренс Брэдли был бы сейчас в прямом эфире новостных телеканалов по всему миру? – кричит в ответ Клаудия. – Он тоже был грубияном, сексистом и хамом. Неудивительно, что он вам так полюбился!

Бауман чувствует, что ему становится нехорошо. В голове у него стучит. Сердце колотится. Пальцы немеют.

– Да он же взорвет сейчас «Арес-1»! В прямом эфире! На глазах у всех этих людей… – На мгновение он умолкает, но потом его глаза расширяются, и он смеется: – Да о чем я говорю? Никто этого не увидит! – Бауман кричит техническим сотрудникам: – Отключайте связь!

– Нет! – выкрикивает Клаудия. – Не делайте этого! Не сейчас!

– Отключайте связь! – вопит Бауман. Технические сотрудники неуверенно переглядываются. – Отключайте эту чертову связь! Не будет никакого шоу! Не на моих глазах!

– Не надо ничего трогать, – вдруг гремит голос.

Бауман оборачивается в изумлении и видит нависающего над ним Крэйга.

– Вам еще чего, черт побери?

Крэйг указывает в сторону технических сотрудников.

– Пусть все остается как есть, о’кей? Подумайте о парнишке.

– Здесь я директор! – вопит Бауман, швыряя телефон на пол. – Вы мне не указ!

– Директор Бауман, я временно снимаю с вас ваши полномочия, – говорит Крэйг. – В настоящий момент вы не в состоянии принимать адекватные решения. На вас подействовали стресс и переутомление после бессонной ночи.

Бауман презрительно усмехается.

– Вы что думаете, мы с вами в детском саду? Вы не можете снять с меня мои полномочия! – Он придвигается к Крэйгу лицом к лицу. – Я скорее оторву вам ваши финтифлюшки, голубок!

Крэйг улыбается.

– За свои слова надо бы и отвечать, – произносит он и наносит Бауману короткий, сильный апперкот в живот.

Директор, пошатнувшись, оседает на пол. Он растерянно смотрит снизу на возвышающегося над ним Крэйга, а потом пожимает плечами и усаживается, скрестив ноги.

– Ну и прекрасно. Прекрасно. Будет вам «Аполлон-13». А мне больше нет до этого дела. И вообще мне никогда не нравилась эта работа. – Он хихикает. – Я всегда хотел быть… лесорубом.

Крэйг оставляет Баумана сидящим на полу и что-то насвистывающим и поднимает брошенный им телефон.

– Клаудия? Это Крэйг. Всё в порядке, прямой эфир продолжается. – Он смотрит на экран. – И, похоже, там дело близится к развязке. Думаю, у нашего парня все получится.

– Я весь день ел сушеную капусту, – говорит Томас. – Так что вам очень повезло, что вы сейчас не рядом со мной. Упс. Кажется, сейчас кое-что произойдет. Ну как, вы готовы?

Зная, что он не может их слышать, зрители все равно кричат: «Да!»

Томас улыбается.

В животе у него урчит.

Он заводит руку с зажигалкой под себя, а другой рукой показывает поднятый вверх большой палец.

– Как насчет старого доброго обратного отсчета, в лучших космических традициях? – говорит Томас. – Итак… Десять! Девять! Восемь!

– Джеймс, – произносит дама из научного шоу. – Ты можешь прокомментировать этот эксперимент?»

Зрители присоединяются к счету: «Семь! Шесть! Пять!»

Не отрывая взгляд от экрана, Джеймс начинает говорить в микрофон:

– Когда мы зажигаем что-нибудь на Земле – например, свечу, – то пламя имеет форму капли именно благодаря гравитации. Дело в том, что горячий воздух идет вверх, а за ним поднимается холодный – именно поэтому пламя располагается вертикально и мерцает.

«Четыре! Три!»

– Но на космическом корабле… нет той гравитации, как на Земле. Там наблюдается микрогравитация. Поэтому пламя не может стоять вертикально. Оно должно вести себя как-то по-другому. Учитывая отсутствие силы тяжести, пламя не будет иметь форму капли.

«Два! Один…»

– Пуск!» – кричит майор Том и все присутствующие в «Олимпии».

Затем раздается тихий треск, перерастающий вскоре в настоящий громовой раскат.

Крошечное пламя от зажигалки вдруг разрастается, как масляное пятно, но очень быстро превращается в нечто, похожее на огненный шар, висящий в воздухе, как какое-то фантастическое светило.

Все потрясенно выдыхают, наблюдая, как этот пузырек пламени размером с мячик для крикета медленно поднимается между ног майора Тома, а сам он, оттолкнувшись от стола, отплывает в сторону. Шар светится голубым снаружи и горит розовым пламенем внутри.

Зрелище действительно впечатляющее.

– Огонь не распространяется так, как на Земле, – медленно произносит Джеймс. – Нет достаточного притока кислорода… Очевидно… – Он смотрит на женщину, и та ободряюще ему кивает, – очевидно, используется только тот кислород, который имеется поблизости.

Томас сидит, глядя, как завороженный, на огненный шар, покачивающийся перед ним и бросающий на его лицо голубое свечение. Этот шар парит в воздухе, как нечто потустороннее и сверхъестественное, имеющее совершенно внеземное происхождение. У него цвет моря, цвет неба, цвет далеких горизонтов.

– Он сделал это, – шепчет Джеймс. – Голубой ангел. Он сделал это!

Публика заходится от восторга.

Томас подается вперед к камере, не отрывая глаз от мерцающего голубым светом шара.

– Итак, мы установили, что произойдет при поджигании кишечных газов на космическом корабле, – произносит он. – А сейчас я, пожалуй, воспользуюсь огнетушителем, чтобы погасить это чудо, прежде чем оно попадет в вентиляцию и устроит мне настоящие проблемы, – затем Томас смотрит в камеру:

– Теперь вы можете вернуться к своему запланированному вещанию. Желаю всем удачи… Да, Джеймс… э-э-э… – Должно быть, он пытается придумать, что полезного сказать ему на прощание. – Учись хорошо. – Томас делает паузу и подается еще ближе к монитору. – И не вздумай принимать наркотики.

Затем все на мгновение пропадает, и на экране снова появляется Клайв Мири с немного растерянным лицом, а внизу загорается надпись: «СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: Британский астронавт стал первым человеком, поджегшим кишечные газы в космосе».

На большом экране на сцене «Олимпии» снова вырисовывается логотип Национального научного конкурса школьников, и мужчина с микрофоном машет руками, прося тишины.

– Что ж. Замечательно. На сегодня это был наш последний участник, и сейчас члены жюри удалятся на несколько минут, чтобы все обсудить. Очень скоро они к нам вернутся.

67

Неужели все закончилось?

Джеймс сбегает по ступенькам со сцены и мчится по проходу между креслами – люди стоят и аплодируют, похлопывают его по спине – и сразу же бросается в объятия Элли.

– Я так горжусь тобой, – говорит она, крепко обнимая Джеймса.

Дэлил опять слегка толкает его кулаком в плечо.

– Вот это порядок, парень!

– С бабушкой все нормально? – спрашивает Джеймс. Глэдис сидит неподвижно, с закрытыми глазами.

– Я думаю, она просто устала, – говорит Элли. – Она жаловалась на головную боль.

Джеймс смотрит на сестру с любопытством.

– Элли, а ты что, плакала?

Она вытирает лицо рукой.

– Ничего подобного, глупыш.

– Нет, скажи, – настаивает он.

Элли делает глубокий вдох.

– Просто… когда ты там говорил… – Она покусывает губу. – Ты рассказал им все, Джеймс. Про нас. Про бабушку. Про то, что наш папа в тюрьме. Ты все им рассказал. Вот так, перед всеми.

Джеймс закрывает рот ладонью и начинает заливаться слезами.

– Значит, я опять все испортил? Даже если мне присудят победу, нас все равно разлучат?

– Тихо, – говорит Элли, снова стискивая его в объятиях. – Тихо. Ты ни в чем не виноват. Смотри. Жюри возвращается.

Члены жюри, прошествовав по сцене, останавливаются перед своим столом.

– Вам удалось принять решение? – спрашивает ведущий.

Женщина из научного телешоу берет микрофон и говорит:

– Да, удалось. В первую очередь нам бы хотелось поздравить всех наших финалистов. Мы увидели на этом конкурсе замечательные работы, так что можно с уверенностью сказать, что будущее нашей науки в надежных руках.

Раздаются аплодисменты. Глэдис открывает глаза и бормочет:

– Да ладно вам болтать!

– Мне бы хотелось сказать, что решение было нелегким, – говорит женщина и делает паузу. – Мне бы хотелось так сказать, но, если честно, на этот раз у нас был неоспоримый победитель. Есть такой научный и философский принцип, как «бритва Оккама», согласно которому, не стоит усложнять выбор, если есть простое решение. Что касается оригинальности, понимания научных принципов, новизны и практической реализации, то… Что тут скажешь? Все это нам убедительно продемонстрировал Джеймс Ормерод. Давайте поприветствуем его.

Раздаются оглушительные аплодисменты, и женщина зовет Джеймса подняться на сцену.

– Выходи вместе с семьей.

Держась за руки, Элли, Джеймс, Дэлил и Глэдис поднимаются по ступенькам и становятся рядом. Джеймс моргает от вспышек, когда их фотографируют. Женщина торжественно вручает ему кубок победителя и конверт.

– Твоя школа также получит поощрение, – говорит она, – но эта награда – лично для тебя. Пять тысяч фунтов! Как ты планируешь их потратить, Джеймс? Это внушительная сумма.

– Может быть, оплачу наш счет за телефон, – произносит Джеймс. – Он, наверное, уже астрономический.

Все смеются, но вдруг в глубине зала происходит какое-то движение, и Элли замечает группу людей, шагающих по проходу. Многие из них несут фотоаппараты и записные книжки. Элли сразу же узнаёт женщину, идущую во главе всей этой толпы. Это Клаудия, которая приезжала к ним домой. Вот оно что. Она решила все-таки устроить на них свой пиар. И теперь они должны будут рассказывать свою историю для газет и телевидения.

– Так вот, значит, как? – кричит Элли Клаудии. – Пришли урвать свой кусок?

Глэдис, прищурившись, смотрит на Клаудию.

– О, это та женщина, из космического агентства. Но посмотри-ка, кто с ней!

Клаудия останавливается чуть в стороне, журналисты расступаются, и между ними проходят двое охранников, сопровождающих темноволосого мужчину в синей рубашке и черных брюках. Он улыбается Элли. У нее начинают дрожать колени, и ей кажется, что она вот-вот упадет в обморок.

– Это же наш Даррен! – объявляет Глэдис.

– Папочка! – кричит Джеймс. Он роняет конверт и кубок, который Дэлил едва успевает подхватить. Джеймс бросается вперед, кубарем скатывается по ступенькам и, промчавшись по проходу, оказывается в объятиях Даррена Ормерода.

Элли закрывает глаза.

Неужели все закончилось?

Потом они все оказываются в отдельной комнате где-то на верхнем этаже – Клаудия, Ормероды, охранники и Дэлил. Джеймс не выпускает Даррена из своих объятий; Элли смотрит на отца несколько напряженно.

– Это вы все устроили? – спрашивает она Клаудию.

Клаудия улыбается.

– После нашей встречи с вами я сразу же обратилась в пробационную службу. Я обрисовала им ситуацию, и поскольку ваш отец был образцовым заключенным, его согласились выпустить условно-досрочно, учитывая, что он отсидел уже достаточно времени. Оставшуюся часть срока ему все же нужно будет отбыть, но он сможет находиться теперь уже не в тюрьме, а дома. С вами. Если он будет вести себя хорошо, ему не придется больше возвращаться в тюрьму.

Даррен, освободившись наконец из объятий Джеймса, смотрит на свою дочь.

– Элли, ты разве не хочешь меня обнять?

Элли отворачивается.

– Я не простила тебя за то, что ты сделал.

– Вы должны были мне все рассказать, – говорит он. – Я имею в виду эту ужасную ситуацию, в которой вы оказались. Я мог что-нибудь сделать, чтобы помочь вам.

– Ты ничего не мог сделать, – говорит Элли. – Уж точно не в тюрьме. Мы не могли приехать навестить тебя, потому что у бабушки с головой становилось все хуже, а когда ты звонил… ну, я не хотела зря тебя волновать. Ты бы начал что-то предпринимать, поднимать шум, и тогда нас бы точно сразу же разлучили. – Элли скрещивает руки на груди и смотрит себе под ноги. – И вообще я справлялась со всем сама. Наверное, мы вполне могли бы уже обходиться и без тебя.

Лицо Даррена морщится, как от боли.

– Не говори так. Я знаю, что ты сердишься на меня, но не нужно так говорить. Я снова с вами. Мы сможем преодолеть все трудности. Но мы должны делать это все вместе.

Элли чувствует, как слеза катится по ее щеке и падает ей на руку. Она смотрит на отца и бросается к нему, обвивая руки вокруг его шеи. Он стискивает ее в своих объятиях, и Элли чувствует себя снова ребенком, и плачет, как ребенок, и обнимает отца. И в этот момент она позволяет себе поверить в то, что все будет хорошо.

Глэдис подходит к Клаудии, которая тоже плачет, как ребенок, и спрашивает:

– Можно мне поговорить с майором Томом?

Клаудия поспешно утирает слезы.

– Что, миссис Ормерод? Прямо сейчас?

Глэдис кивает.

– Да, это важно. Я думаю, очень важно. Вы можете позвонить ему?

Клаудия пожимает плечами и набирает номер на своем телефоне.

– Центр управления? Крэйг! А где Бауман? Что? Свистит? Ладно. Ты можешь попросить, чтобы кто-нибудь из техников переключил этот звонок на Томаса? Это возможно? Да, хорошо, я жду.

У Глэдис болит голова, и она чувствует, что ей стоило бы пойти прилечь. Клаудия смотрит на нее и хмурится.

– Миссис Ормерод, с вами всё в порядке? Вы выглядите какой-то бледной… О, подождите. – Она протягивает ей телефон. – Вас соединили с «Арес-1».

Томас сидит перед монитором компьютера, через который было установлено соединение.

– Глэдис! – говорит он. – Очень рад вас слышать! Как все прошло?

– Джеймс победил, конечно же, – отвечает Глэдис. – Но, знаете ли, выпускать газы в прямом эфире… Ох, куда катится этот мир! Впрочем, я вовсе не об этом хотела с вами поговорить. Я немного отдыхала, прикрыв глаза, до того как началось выступление Джеймса, и мне в какой-то момент приснился мистер Тримбл.

– Тримбл? – в недоумении переспрашивает Томас. Он уже почти забыл, какими бывают разговоры с Глэдис.

– Да, – сердито произносит Глэдис. – Мистер Тримбл. Он был одним из наших учителей в воскресной школе. Так вот. У меня из головы никак не выходила воскресная школа – с тех пор как вы задали мне эту свою загадку из кроссворда. И думаю, я ее разгадала.

Томас молчит несколько секунд и наконец говорит:

– Черт возьми. Правда?

Он оглядывается в поисках своего сборника кроссвордов и карандаша и обнаруживает их парящими возле иллюминатора.

– Подождите немного. Так, готово. 18 по вертикали: То, что долго бредет позади, может разрывать сердце, как гласит мудрость (7). Семь букв. Это последняя головоломка. Но я в абсолютном тупике.

– Итак, – начинает Глэдис. – «Может разрывать сердце». Это как болезнь, верно? То, что свело в могилу моего Билла. «Бредет позади» – значит, не становится настоящим, не сбывается. Так?

Томас старательно таращит глаза на решетку кроссворда.

– Но все равно ничего не приходит в голову.

– Подсказка здесь в слове «мудрость». Мудрость. Притчи. Книга Притчей Соломоновых, из Библии. Глава тринадцатая, стих двенадцатый.

– Вам придется просветить меня на этот счет, – говорит Томас. – Я никогда не посещал воскресную школу.

Глэдис вздыхает.

– «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, – произносит она, – а исполнившееся желание – как древо жизни». Надежда, которая долго бредет позади, может разрывать сердце. Понимаете?

Еще бы, конечно, он понимает. Томас вписывает карандашом буквы в последние пустые клеточки своего кроссворда.

– Н-а-д-е-ж-д-а, – говорит он. – Значит, это надежда. Вот чего мне тут не хватало.

Глэдис смотрит на Даррена, держащего Элли в своих объятиях, на Джеймса, стоящего за ними и обнимающего их обоих. Дэлил и Клаудия стоят вместе и тоже плачут.

– Нам всем этого не хватало, майор Том, – улыбается Глэдис. – Но теперь у нас у всех есть надежда.

68

11 февраля 2017 г

– Земля вызывает майора Тома! Майор Том, мы вас ждем!

Томас устраивается перед компьютером и улыбается в камеру. Перед ним появляется Клаудия, стоящая в зале Центра управления.

– Это «Арес-1», слышу вас отлично и четко, – говорит он.

– Уже не «Конурник-1»? – подняв бровь, спрашивает Клаудия.

Томас пожимает плечами.

– После того как я увидел всю эту махину целиком, я подумал, что она заслуживает более уважительного отношения. – Он похлопывает ладонью по столу. – Ведь она везет меня на Марс. – После некоторой паузы Томас спрашивает: – А где Бауман?

– Ну… директор Бауман сейчас на больничном, – говорит Клаудия. – Его не будет некоторое время – возможно, довольно долго. Так что у нас сейчас новый временный директор.

– Вы? – спрашивает Томас.

Клаудия смеется.

– Конечно же, нет, Томас. Я не согласилась бы на эту работу даже за все туфли Джимми Чу. – Она смотрит в сторону и подзывает кого-то кивком. – Руководство БриСпА решило, что для дальнейшего управления вашим полетом на этой должности будет очень кстати человек, имеющий опыт в сфере космоса.

В поле видимости камеры появляется новый временный директор, с широкой улыбкой на лице.

– Привет, Томас! – произносит он.

Томас с изумлением смотрит на экран.

– Миркат!

– Можешь называть меня просто Сергей, – говорит Миркат. – Или директор. Как тебе больше нравится.

– Миркат, – отвечает Томас. – Я привык называть тебя так.

Миркат подмигивает ему.

– Simples!

– И с вами еще кое-кто хочет увидеться, – сообщает Клаудия.

– Если это опять тот ужасный тип насчет записи «Space Oddity», то я не изменил своего мнения, – говорит Томас, но Клаудия тем временем подводит к камере троих человек – высокого темноволосого мужчину в футболке и джинсах, девочку-подростка и маленького мальчика со взъерошенными волосами.

– Это Элли и Джеймс, как, думаю, вы догадались, – произносит Клаудия. – А это их отец, Даррен.

Томас подается вперед и улыбается.

– А вы совсем не такие, какими я вас себе представлял.

– Кого вы ожидали увидеть? – спрашивает Элли.

Томас пожимает плечами.

– Наверное, Симпсонов. – Он окидывает взглядом Центр управления. – А где Глэдис?

Элли смотрит в сторону и шипит:

– Бабушка!

Перед камерой появляется маленькая седая женщина, с любопытством глядящая на экран.

– О, а по телефону он казался мне не таким большим.

– Это просто экран большой, – объясняет Клаудия.

– Глэдис, наконец-то мы с вами увиделись! – говорит Томас.

– Майор Том! Вас слышно так, как будто вы говорите из соседней комнаты! Ну что, вы закончили свой кроссворд?

– Да, благодаря вам. Это было блестяще.

– Нет ничего хуже, чем неразгаданные кроссворды, – произносит Глэдис.

На мгновение возникает пауза, и Джеймс говорит:

– А у Элли появился парень.

Она тыкает его кулаком в плечо.

– Ничего подобного! Мы просто друзья! Вот еще придумал!

– Ага-ага, – продолжает Джеймс. – Парень. Его зовут Дэлил. Он со странностями, но классный. И еще Элли придется остаться на второй год в школе, потому что она слишком много пропустила, заботясь о нас.

– Хорошо, – говорит Томас. – Ты умная девочка, Элли. А своим способностям нужно обязательно давать шанс. Это касается и тебя, Джеймс. Что ты собираешься делать дальше, после своего успеха на научном конкурсе?

– Помните, о чем мы с вами разговаривали однажды? – произносит Джеймс. – Там, на заправке у автотрассы? Вы говорили… об установке жилых модулей. И о марсианском закате…

– Да, я помню, – отвечает Томас.

Джеймс улыбается.

– Так вот, вы не можете сделать этого. Потому что я к вам туда прилечу. Я собираюсь стать астронавтом. Мистер Миркат говорит, что это возможно.

Клаудия улыбается.

– Мы взяли на себя обязательство оплатить обучение Джеймса в университете, если он будет демонстрировать хорошую успеваемость в естественных науках, а затем мы можем гарантировать ему место в нашем учебном центре. Конечно, он сейчас еще очень молод, и к тому времени он может и передумать…

– Я не передумаю! – с жаром выкрикивает Джеймс.

– …но, – продолжает Клаудия, – вполне вероятно, что он и в самом деле прилетит к вам через десять или пятнадцать лет.

Томас трет глаз, как будто что-то туда попало, и тихо произносит:

– Я буду ждать.

– Это правда? – спрашивает Джеймс.

– Правда, – говорит Томас и, к своему удивлению, осознает, что это действительно так.

– Э-э-э, мистер Мейджор, – вступает в разговор Даррен. – Я просто хочу поблагодарить вас за всё, что вы сделали. Наша семья по моей вине оказалась в ужасной ситуации, и вы помогли им, когда я сам ничего не мог для них сделать.

– Они все сделали сами, – говорит Томас. – Элли заботилась о семье, а Джеймс бился изо всех сил, чтобы победить в конкурсе. А вы просто совершили ошибку. Все мы совершаем ошибки. И мне самому следовало бы понять это раньше.

– Да, это правда, – соглашается Даррен, с гордостью глядя на своих детей. – Но все равно, если бы не вы… В общем, я просто хотел поблагодарить вас, мистер Мейджор.

– Только не называйте меня мистером Мейджором, – говорит Томас. – А то у меня возникает ощущение, как будто обращаются к моему отцу. – Он улыбается. – Зовите меня майором Томом.

После ужина – с избеганием чего-либо капустного – Томас час тренируется на беговой дорожке, а потом берется за новый кроссворд. В конце концов, до выхода на орбиту Марса остается еще месяц. Однако спустя некоторое время он все же откладывает кроссворд и достает руководства по организации жизнеобеспечения на Марсе. Ему нужно как следует их изучить, если он всерьез собирается устанавливать там гидропонные системы для выращивания продуктов.

Если он собирается выжить на Марсе.

А Томас – что все еще продолжает его удивлять – действительно собирается там выжить.

Он смотрит на календарь, на дни, уже отмеченные как прошедшие. И вдруг замечает дату. 11 февраля. Уже 11 февраля. Порывшись в своей коллекции записей, Томас включает воспроизведение.

Он с головой погружен в изучение хитроумного процесса выращивания корнеплодов, когда раздается звонок и на мониторе появляется лицо Клаудии. Она звонит по спутниковой связи из своего офиса.

– Заработались допоздна? – спрашивает он.

Клаудия пожимает плечами.

– Просто хотела вам позвонить. – Она делает паузу и склоняет голову набок: – А что это за жуткие звуки?

– Это саундтрек из «Звездных войн» в исполнении Лондонского филармонического оркестра, – произносит Томас.

– У меня сложилось впечатление, что вы весьма неплохо разбираетесь в музыке, – говорит Клаудия.

– Что ж, возможно, – говорит Томас. – Этот саундтрек я ставлю каждый год в одну и ту же дату. Это тот самый день, когда мой отец повел меня в кино и оставил меня там.

Клаудия задумчиво кивает.

– Вы ненавидите его?

– Ненавидел, – признает Томас. – Когда-то мне казалось, что я ненавижу всех. Абсолютно всех людей на Земле. В том числе и себя самого. Именно поэтому я оказался здесь.

– Не такие уж мы все и плохие, – говорит Клаудия.

– Вовсе нет. Но – как бы ни было смешно – мне потребовалось оставить все позади, прежде чем я смог понять это. – Томас ненадолго умолкает. – Дело в том, что я помнил всегда только плохое. Я вычеркивал все хорошее, как будто этого никогда не было в моей жизни. Но хорошее было во всем. Во всех. Я просто не умел замечать этого.

– Даже в тот день в кинотеатре? – спрашивает Клаудия.

«Еще день, но небо уже темно-синего цвета, и полная луна висит низко над горизонтом поверх черных крыш.

– Как монетка в десять пенсов, – говорит отец.

Томас закрывает один глаз и заключает диск луны между большим и указательным пальцем.

– Я поймал ее, папа! Я поймал луну!

– Положи ее себе в карман, сынок, – говорит отец. – Никогда не знаешь, когда это может тебе понадобиться. Пойдем, пойдем, наконец-то можно зайти внутрь».

– Да, – говорит Томас. – Даже в тот день в кинотеатре.

Они сидят молча некоторое время, отводя глаза, когда их взгляды встречаются. В конце концов Томас спрашивает:

– А какая музыка вам вообще нравится?

Клаудия пожимает плечами.

– Ну, всякая. То, что играет на радио. Честно говоря, я не очень разбираюсь в музыке. – Она делает паузу и добавляет: – Почему бы вам не просветить меня в этом?

Томас кивает.

– Хорошая идея. – Он выключает саундтрек из «Звездных войн» и принимается прокручивать свою музыкальную библиотеку. – Как насчет того, чтобы начать с Боуи?

Когда начинает звучать музыка, Томас смотрит в иллюминатор на Землю, ставшую теперь размером с десятипенсовую монетку. Он закрывает один глаз и, заключив ее между большим и указательным пальцем, словно забирает ее из темноты.

– Что вы делаете? – озадаченно спрашивает Клаудия, улыбаясь.

– Я взял с собой Землю и всех, кто на ней, – мягко говорит Томас.

Он кладет эту воображаемую Землю в свой нагрудный карман, поближе к сердцу.

– Никогда не знаешь, когда это может тебе понадобиться.

– Вы такой смешной, Томас. На самом деле я скучаю по вам. Хотя даже не знала вас толком, пока вы не улетели.

Томас ничего не говорит, а, закрыв глаза, просто слушает музыку. Потом он начинает подпевать, в то время как «Арес-1» медленно, но неумолимо движется сквозь пустоту, как красивая стрекоза, совершая свой полет в один конец.

И где-то там, в небе…

Там, в небе, ждет звездный человек.

КОНЕЦ

Выражение признательности

Как обнаруживает в этом романе Томас, ни один человек на самом деле не может существовать в вакууме, и это касается в том числе и писателей. Писательский труд может казаться одиноким и интроспективным, однако книга не может претвориться в жизнь без огромных усилий большого числа людей.

Действительно, эта книга никогда бы не появилась, если бы не Сэм Идз, экстраординарный редактор и неутомимый труженик, много сделавший для появления не только этого романа, но и всех других книг, выпускаемых в серии «Трапеция», в которой мне выпала честь принять участие. У Сэм, как кажется, в сутках больше часов, чем у других людей; или же она умеет использовать свое время более искусно, чем кто-либо из нас. Ее идеи, вклад, ободрение и ценные советы сделали эту книгу тем, чем она стала.

Также я очень благодарен своему агенту Джону Джеррольду за его непоколебимую поддержку моей работы в течение более чем десяти лет, даже – и тем более – когда она завела нас в совершенно неожиданные для нас области.

Книга «Земля вызывает майора Тома», конечно же, представляет собой художественное произведение, поэтому моей целью было прежде всего реализовать литературный замысел, а не гнаться за безукоризненной достоверностью. Возможно, я должен в чем-то извиниться перед каким-нибудь ученым или даже астронавтом, прочитавшим эту книгу; надеюсь, что не дал вам слишком много поводов кипеть от негодования – я старался привлекать весь свой журналистский опыт для того, чтобы грамотно оперировать фактами, не позволяя им портить мое повествование.

Британское космическое агентство, разумеется, является исключительно плодом моего воображения, и, если мы придем к тому моменту, когда Британия действительно будет организовывать, финансировать и отправлять пилотируемые миссии на другие планеты, я уверен, что это будет сделано не так беспорядочно, как описано на предшествующих страницах. Я почти уверен в этом. Хотя мы не можем знать наверняка…

Значительная часть книги «Земля вызывает майора Тома» написана для того, чтобы вызвать у читателя улыбку. Меня неоднократно спрашивали о том, где я черпал вдохновение для развития комической линии семьи Ормерод; могу сказать лишь то, что сам я вырос в простой семье в Уигане. Как говорил очень мудрый человек по имени Тед Бовис: «Первое правило комедии, Спайк, это реальность».

Однако есть и другие аспекты жизни семьи Ормерод, над которыми вовсе не до смеха. Глэдис, как можно заключить, страдает от одной из форм деменции. Это ужасные болезни, отнимающие людей у их близких еще при жизни. Если – как говорят в конце особенно душераздирающей серии «Жителей Ист-Энда» – что-то из этого в книге вас чрезвычайно затронуло, вам можно обратиться к сайтам alzheimers.org.uk и alzheimersresearchuk.org для получения самой обширной информации и поддержки.

То же самое касается ситуации, в которой оказывается Элли, вынужденная в силу сложившихся обстоятельств сама заботиться о своей семье: как это ни печально, подобные истории не являются художественным вымыслом. Согласно опросу, проведенному «Би-би-си» пару лет назад, около 700 000 молодых людей несут на себе заботу о других членах своей семьи, зачастую вообще без чьей-либо поддержки. В данном случае сайты carersuk.org и childrenssociety.org.uk могут также оказаться полезными.

И, наконец, эта книга посвящена моей жене Клэр и нашим детям, Чарли и Элис. Если мне удалось что-либо понять в жизни, то это, возможно, именно благодаря им.

И напоследок я хотел бы поблагодарить тех из вас, кто дочитал до этого места (если вы не из тех, кто читает сначала Послесловие – в этом случае осторожно: СПОЙЛЕРЫ! Ах, да, думаю, уже слишком поздно…). Надеюсь, вам понравилась книга «Земля вызывает майора Тома». В этом случае вы можете найти меня прокрастинирующим в «Твиттере» по адресу @davidmbarnett. Даже если вам не понравилась книга, вы можете найти меня там же. Правда, негодующих астронавтов и ученых я могу в конце концов заблокировать – хоть бы и для того, чтобы избавить себя от необходимости лишний раз краснеть…

Дэвид Барнетт Где-то на Земле, 2017 г.

Примечания

1

«Странный случай в космосе» (англ.) – песня Дэвида Боуи. (Примеч. ред.)

2

Уимпи – котлета в обжаренной булочке. Такие котлеты продаются в одноименных закусочных «Уимпи». (Примеч. ред.)

3

От англ. chew – жевать. (Примеч. ред.)

4

Отношение (англ.). (Примеч. ред.)

5

Цитата из стихотворения Джона Бетчемана «Слау». (Примеч. перев.).

6

Прозвище шотландского комика Билли Коннолли, «Здоровенный» (шотл. диалект). (Прим. перев.)

7

От англ. Royal Society for the Prevention of Аccidents – благотворительное общество по предотвращению несчастных случаев. (Примеч. ред.)

8

Hooters – сеть американских ресторанов, где работают полуобнаженные официантки. (Примеч. ред.)

9

Ни за что, дохлый номер! (англ.)

10

От англ. simple – простой. Коронное выражение культового рекламного персонажа-суриката Александра Орлова, популярного в Великобритании. (Примеч. перев.)

11

Woodbines (англ.) – марка сигарет. (Примеч. ред.)

12

Цитаты из песни группы «Queen»:

Мы чемпионы, мой друг,

И мы будем продолжать бороться до самого конца,

Это время победителей,

Ведь мы – чемпионы мира!

13

«Я и мои друзья не боимся полиции, мы не слушаем никаких политиков» (англ.).

14

«Вызываю обитателей межпланетного корабля» (англ.).

15

Британский энергетический напиток. (Примеч. ред.)

16

Песня болельщиков регби-клуба Уигана. (Примеч. перев.)

17

От англ. safe – безопасный. (Премеч. ред.)

18

Смело идти (англ.).

Content

Дэвид М. Барнетт
Земля вызывает майора Тома

Часть I

1 11 февраля 1978 г

2 Конура на высоте 22 000 миль

3 134 фута над уровнем моря

4 Как там, в космосе?

5 Совет нации от Глэдис Ормерод

6 11 января 2016 г. Умер Дэвид Боуи

7 Снайперская винтовка правды

8 Телефонный звонок

9 #ВызываюмайораТома

10 Вновь 11 февраля 1978 г

11 Крестьянское восстание

12 Здесь жила Глэдис Ормерод

13 1800 градусов по Фаренгейту

14 Письмо

15 Это Глэдис!

16 Все будет хорошо

17 П-О-Д-М-О-Г-А

18 Застой

19 Шесть миллиардов «да» и одно «нет»

20 Вот что могло быть твоим

21 Экстремальная, крайне стрессовая ситуация

22 Мы будем богаты!

Часть II

23 Лето 1988 г. Пруд

24 Пять тысяч фунтов

25 Выход в открытый космос

26 Бьющееся сердце мультикультурного Уигана

27 Здесь больше никого нет

28 Не могу спать ночами

29 Слау, у нас проблема

30 Главная задача

31 Лето 1988 г

32 Решиться и остаться

33 Звонок в дверь

34 Куда ушла Джули Ормерод

35 В поисках голубого ангела

36 По сути, хороший человек

37 Свободное падение

38 Может быть, ты будешь первым человеком на Марсе

39 В два раза сильнее как минимум

40 Неизвестное лицо

41 Спасибо Господу за дождь

Часть III

42 Томас Мейджор сделан из очень тонкой материи

43 Новый 2000 год

44 Безумная жажда спастись

45 Игра во взрослых

46 Я была в Уигане

47 Исправление ситуации

48 Письма Лоры

49 Живите долго и процветайте

50 Зеленый свет

51 Зажечь напоследок

52 Из тех, кто женится

53 Годы семейной жизни (2003–2011 гг.)

54 Все в меру

55 Вызываю обитателей межпланетного корабля

56 Держаться вместе

57 Направляясь на юг

58 Действовать как настоящие Ормероды

59 Марсианский закат

60 У майора Тома есть план

61 Еще один звонок

62 Братья

63 Страх улететь

64 Итак?

65 Срочная новость

66 Худшее, что может произойти

67 Неужели все закончилось?

68 11 февраля 2017 г

Выражение признательности

Примечания